Read the book: «Ученики без имени»

© Бэйланд А., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Действующие лица

Педагогический состав университета

Цю Вэй – преподаватель естественнонаучных дисциплин, брат-близнец Цю Вэня

Цю Вэнь – лаборант, брат-близнец Цю Вэя

Гун Шань – глава отделения светлых заклинателей и преподаватель спецкурса

Цзи Цюань – преподаватель психологии и смежных дисциплин

Мянь Шэнь – ректор университета

Цин-лаоши – декан экономического факультета

Студенты

303-я комната

Бин Чуань – первокурсник факультета иностранных языков

Гань Юэ – студент, который учился на факультете управления персоналом, ныне первокурсник химического факультета

Ши Дин – второкурсник факультета искусствоведения

205-я комната

Хунь Лан – четверокурсник исторического факультета, друг Гань Юэ

Фэй Чжао – второкурсник механико-математического факультета, болтун

Лю Лэй – второкурсник экономического факультета, сводный брат Фэй Чжао

210-я комната

Лю Лянь – пятикурсница экономического факультета, сестра Лю Лэя и Фэй Чжао

Гэ Лю – четверокурсница факультета журналистики

206-я комната

Цзюэ Мэй – второкурсник юридического факультета, сосед Фэй Чжао по блоку в общежитии

Цзюэ Мин – четверокурсник филологического факультета, брат Цзюэ Мэя

305 комната

Цзюй Си – пятикурсник физического факультета

Лай Чжи – пятикурсник факультета дизайна

103 комната

Хэй Янь – четверокурсник социологического факультета

Цин Е – четверокурсник экономического факультета, сын декана

109-я комната

Хо Нуань – первокурсник медицинского факультета

Бао Фэн – третьекурсник химического факультета, жених Лю Лянь

112-я комната

Хо Ан – пятикурсник юридического факультета

Прочие лица

Хо Чжэнь – частный врач, заклинательница

Цан Юань – бывший студент медицинского факультета, ныне отбывает наказание в тюрьме

Профессор Мо – бывший преподаватель и научный руководитель близнецов Цю

Предисловие

Уважаемые читатели!

Добро пожаловать в продолжение истории о студентах и преподавателях университета Сяньчэна! Вам наконец представится возможность получить ответы на те вопросы, которые еще остались неразрешенными.

Часть сносок, исключая перевод на русский язык имен и названий, была продублирована, чтобы вам не пришлось возвращаться к первой части, если вдруг вы что-то успели забыть.

Приятного чтения!

Глава 1

Фэй Чжао из больницы выписывают шестнадцатого ноября, аккурат за день до того, как Лю Лэй с сестрой возвращаются с практики.

Их автобус приезжает позже всех: они задерживаются на железнодорожном переезде, где светофор начинает перемигиваться красным ровно в тот момент, когда остальные два автобуса, идущие чуть впереди, уже пересекают пути. Ждать приходится долго, пропуская сначала один поезд, а потом и другой, который не просто едет – ползет так, что улитка по сравнению с ним покажется супербыстрой.

Цю Вэй снова сел в их автобус – и, видимо, напрочь лишил его удачи. «И почему каждый раз этот самодовольный индюк оказывается там же, где я? – обреченно думает Лю Лэй. – Почему не… там, где Хунь Лан, к примеру?»

Время одиннадцать утра, когда они с сестрой входят в холл общежития с сумками и рюкзаками. Фэй Чжао уже сидит там и залипает в телефон, с ногами забравшись в кресло рядом с огромным цветком в напольном горшке. На руке у него, видимо, там, где был укус ядовитой твари, полустершаяся переводная татуировка в виде змеи. Он поднимает голову на звук шагов по кафельной плитке, и лицо его тут же озаряется улыбкой.

Как же Лю Лэй скучал по этой улыбке.

Фэй Чжао вскакивает на ноги и быстро запихивает телефон в карман шорт – если он в такой легкой одежде сидел внизу на сквозняке дольше часа, Лю Лэй его убьет, – а потом налетает вихрем и обнимает Лю Лэя, едва не сбив с ног. Сестру неаккуратно обнять он бы не посмел, так что следующее объятие, которое как раз достается ей, – мягкое и бережное.

Лю Лянь смеется и ерошит Фэй Чжао волосы, как маленькому ребенку. Он ластится к ней огромным котом, наклоняясь, и Лю Лэй фыркает. Они с Фэй Чжао оба выше сестры на голову, и этот взрослый лоб ведет себя как пятилетка.

– Вы не представляете, как в больнице скучно, – жалуется Фэй Чжао. – И почему заклинателей кладут в одиночные палаты? Первые дни вообще был просто кошмар, встать не можешь, в коридор выйти тоже, а даже поговорить не с кем. Ну, кроме янфу¹, когда он навещал. Но это всего час! А больше никого не было! Ну, так, пара одногруппников пришла однажды. Потом, как получше стало, я мог хоть в палату к Мэй-гэ² ходить.

– Не с кем ему было поговорить, ага, – язвит Лю Лэй. – То-то, я смотрю, ты мне с а-Лянь³ написывал по сто сообщений в минуту.

– Так много я не умею, не ври. И это не то! – весело парирует Фэй Чжао. – Как практика? Цю Вэй многих на пересдачу отправил?

– Почему не спрашиваешь, отправил ли нас?

– Потому что ты бы тогда уже разразился конструкцией из мата этажностью с небоскреб, я тебя знаю. К тому же вы у меня лучшие. Вас бы в любом случае он не отправил.

Смеясь, Фэй Чжао обнимает их обоих сразу, и Лю Лэй привычно толкает его кулаком в бок. Фэй Чжао дергается, но, впрочем, начинает хохотать только сильнее. Лю Лэй сегодня пал жертвой утреннего, пробирающего до костей воздуха, в котором, кажется, того и гляди закружится первый снег, но сейчас он ощущает тепло.

С Цзюэ Мином было комфортно, и Лю Лэй ни на минуту не пожалел, что предложил жить вместе, но все же «это не то», как скажет Фэй Чжао.

Потому что Цзюэ Мин не дом. А этот балбес, рванувший спасать человека, который каждый раз гоняет его, как назойливую муху, и умудрившийся нарваться на укус какой-то ядовитой твари, серьезность которого Лю Лэй узнал только от него самого, потому что Цю Вэй такие подробности сообщить не соизволил, – дом.

– Вот они. Вернулись и даже с матерью не поздоровались, – раздается вдруг недовольный голос позади. – Какие молодцы.

Фэй Чжао мгновенно отлипает от них и с тихим: «Я, пожалуй, пойду, у меня там дело одно закончить надо!» – поспешно ретируется в сторону турникетов. Лю Лэй, несмотря на то что тон явно ничего хорошего не предвещает, вместе с сестрой разворачивается и склоняется почтительно перед выходящей в холл матерью. Она, не изменяя своему стилю, в ярко-малиновом костюме, с тщательно уложенной прической и на каблуках.

Ни «здравствуйте», ни «как дела». Как всегда.

Иногда Лю Лэю кажется, что она забывает, когда разговаривает со своими детьми, а когда – с остальными студентами в заклинательском общежитии.

– Мама, мы… – начинает Лю Лянь.

– Сколько баллов за практику вы получили? – спрашивает мать, перебивая ее. – Про этого бездельника я уже в курсе. Мы с ним обсудили все, что надо. Что там говорил ваш отец, когда приходил к нему в больницу, я не интересовалась.

Ну конечно же, Фэй Чжао навещал только папа. Чего и следовало ожидать. Она бы и к родным детям наверняка не пришла.

Лю Лэй подозревает, что именно мать обсуждала с Фэй Чжао, и ничуть не удивляется, что он предпочел ни секунды больше не задерживаться в холле. Ласковых слов точно не было. Учитывая пунктик матери на результатах, она явно не осталась довольна тем фактом, что Фэй Чжао будет сдавать зачет по практике согласно индивидуальному заданию, которое Цю Вэй должен выслать сегодня после обеда.

Вообще-то, индивидуальное задание, по рассказам Ши Дина, пропустившего прошлую апрельскую практику по болезни, – задница полная, потому что там надо писать, писать и еще раз писать. Даже с точки зрения такой ходячей лени, как Ши Дин, легче поскакать по лесу и поубивать несколько тварей, чем заполнять настолько огромное количество документов и учить настолько огромное количество теории за неделю.

Хотя, как подозревает Лю Лэй, Фэй Чжао просто заболтает Цю Вэя до смерти, как он обычно делает со всеми преподавателями.

Но мать это не устраивает – ведь какой из заклинателя заклинатель, если он не поскакал, собственно, по лесу? А уж если поскакал и плохо – так вообще конец света.

– Девяносто четыре, – отвечает Лю Лянь. Мать сощуривается, но кивает одобрительно.

– Девяносто, – сквозь зубы говорит Лю Лэй.

Он всю дорогу старался не думать, как будет говорить матери о таком результате, но рано или поздно этот момент должен был наступить. Вообще-то, девяносто – это весьма высокий балл, но только не для нее. Нужно получать как минимум девяносто пять, чтобы быть достойным похвалы. Мать даже слушать не станет про то, что заработать у Цю Вэя девяносто – достижение, а баллы он скинул за то, что ловил Лю Лэя с сигаретами. А за сигареты еще и достанется, как обычно.

– Почему так мало? – ожидаемо негодует мать. – В прошлом году было девяносто шесть и девяносто два, в этот раз девяносто. Ты что, на понижение идешь? И сколько же будет под конец пятого курса, изволь узнать? Семьдесят? У старшего Цзюэ девяносто семь, а у тебя почему даже сестра больше получила?

– Что значит «даже сестра»? – вскидывается Лю Лэй. – Ты принижаешь способности а-Лянь?

Лю Лянь осторожно кладет руку ему на плечо и чуть сжимает пальцы. Ее ладошка маленькая и легкая, но Лю Лэй, взвившийся было, немного успокаивается.

– А-Лянь девушка, – невозмутимо объясняет мать. – Ей позволительно не так хорошо владеть заклинательским искусством. А ты наследник семьи, но этот негодник всегда получает больше тебя. Сейчас его там не было, но уверена – тоже получил бы.

Как в голове матери уживаются гендерные стереотипы и тот факт, что она – одна из сильнейших заклинательниц своего поколения, Лю Лэй не понимает. С какой стати девушка должна быть хуже в искусстве владения мечом и техниках управления ци⁴, не понимает тоже. А еще невольно радуется, что Фэй Чжао ретировался наверх, не рискнув, очевидно, оставаться в одном замкнутом пространстве с приемной матерью после того, как она намылила ему шею.

Для него подобные сравнения каждый раз болезненны, и был период, когда он специально пытался учиться плохо, чтобы не сравнивали с Лю Лэем. Пока тот по голове не надавал за такие выкрутасы. Лю Лэй представления не имеет, откуда в мыслях Фэй Чжао взялось желание вечно перетягивать гнев на себя, отводя от других.

– Почему а-Чжао не может получать больше? – спрашивает Лю Лэй, вскинув взгляд на мать.

– Потому что мой родной сын – ты, а не он! – резко выпаливает она. – Я что, должна выслушивать, что у моего приемного ребенка результаты лучше, чем у того, которого я сама вынашивала и рожала? Ты так заботишься о репутации семьи?

«Я вообще о ней не забочусь», – хочется возразить Лю Лэю. Но он не может сказать подобного, не вызвав у матери еще бо́льшую вспышку гнева, и вместо этого произносит иные слова:

– А-Чжао тоже часть нашей семьи.

– Я знаю. Но повтори то же самое в лицо другим людям, и услышишь, что они по этому поводу думают, – усмехается мать. – Он даже фамилию не сменил, остался Фэй.

– Вы были не против, – напоминает Лю Лэй – и тут же прикусывает язык, вспомнив, что должен был промолчать, чтобы не развивать спор дальше.

– Ваш отец был не против, – привычно поправляет мать. – Не надо делать меня соучастницей этого решения. Я всегда настаивала на том, чтобы он взял фамилию Лю.

Лю Лэй опускает голову, все еще чувствуя ладонь сестры на своем плече, дающую безмолвную поддержку, и сжимает руку в кулак. Неужели мать хочет, чтобы их семейные разборки услышало все общежитие?

У нее уже почти пятнадцать лет пунктик насчет того, чтобы сравнивать результаты Лю Лэя с результатами Фэй Чжао. И непременно припоминать, что тот – приемный ребенок и не положено отставать от него. Как будто они не братья, а спортсмены на соревнованиях. Из-за этого Лю Лэя бесит, когда Фэй Чжао без особых усилий получает более высокие оценки или когда при вроде бы одинаковых условиях ему дают больше баллов. Но Лю Лэй одергивает себя, понимая, что такая реакция рождена материнским поведением.

Да, в чем-то Фэй Чжао лучше: в умении забалтывать преподавателей и сдавать экзамены и зачеты, не прочитав ни единого слова из лекций, в навыках начертания талисманов⁵, в умении изобретать штуки, до которых никто, кроме него, никогда в жизни не додумался бы. А в чем-то лучше Лю Лэй: в готовке, в том, чтобы не превращать комнату в мусоросборник, в ведении записей, во владении мечом.

И Лю Лэй не виноват, что получает по университетским предметам оценки хуже Фэй Чжао, если учесть, что экономический – не тот факультет, куда он хотел поступить, но, как родного ребенка, его практически заставили ради продолжения династии по линии отца, и профессиональной, и заклинательской. А Фэй Чжао отпустили на все четыре стороны и позволили выбрать. Разумеется, он справляется с тем, что ему нравится.

Лю Лэй виноват только в том, что никак не бросит курить и из-за этого нарывается на штрафные баллы, получая вместо заработанных девяносто пяти – тех самых, которые так нужны матери! – девяносто, потому что Цю Вэй катастрофически принципиален.

За все эти годы Лю Лэй так и не понял отношения матери к Фэй Чжао. Отношение папы – понял, потому что оно примерно одинаковое к обоим сыновьям. А вот мать… Она вроде как принимает Фэй Чжао и придирается не больше, чем к тому же Лю Лэю. Попади он сам в ловушку и нарвись на индивидуальное задание вместо нормальной практики – получил бы головомойку в точно таком же объеме, которая, очевидно, досталась Фэй Чжао. А может, даже и в большем.

Но при этом мать не упускает ни единого случая припомнить, откуда в их семье появился еще один ребенок. То, что Фэй Чжао решил оставить фамилию родных родителей в память о них, только подливает масла в огонь.

Лю Лэй медленно выдыхает и сжимает кулак еще сильнее, чувствуя, как ногти, которые немного отросли за неделю практики, болезненно врезаются в кожу. Он должен быть умнее. Закончить спор, сказав то, что мать хочет услышать, ведь то, что она слышать не хочет, заставит ее говорить еще громче, и тогда точно все общежитие будет в курсе их семейных разногласий.

Им повезло, что в холл больше никто не зашел, пока они выясняли отношения. Но еще есть охранник у турникетов, и у него вообще-то имеются уши.

– Я понял, мам, – тихо говорит Лю Лэй.

– Что ты там понял? – вскидывает брови мать.

– Что мне нужно стараться еще больше.

Она скрещивает руки на груди и сощуривается, вздернув подбородок, но больше ничего не говорит.

Почувствовав промежуток между двумя раскатами грома, Лю Лэй накрывает руку сестры – ту, которую она все еще держит на его плече, – чтобы осторожно обхватить тонкое запястье и потянуть к турникетам. Охранник провожает их обоих странным, крайне заинтересованным взглядом, но Лю Лэю уже плевать, он просто хочет оказаться как можно дальше от холла общежития. Потому взлетает по лестнице и останавливается, чувствуя, как грудь что-то сдавило, только на лестничной клетке второго этажа.

– А-Лэй… – начинает Лю Лянь, слегка коснувшись его руки.

– Все в порядке, – отмахивается Лю Лэй. – Я не злюсь.

О, нет. Он злится.

И сестра далеко не дурочка, чтобы поверить в мимолетную ложь.

Лю Лэй любит мать. Любит, несмотря на ее характер. И он рад, что она приняла Фэй Чжао, как и папа, который первым поддержал идею взять в семью ребенка из детского дома. Несмотря на то что произошло это буквально по капризу Лю Лэя, притащившего его на порог почти за шкирку, как щенка, и заявившего чуть ли не с истерикой, что он хочет брата, а не сестру, потому что с сестрой скучно.

Каким образом его, пятилетнего дурака, вообще послушали и всерьез занялись усыновлением, Лю Лэй не представляет до сих пор. В каком шоке был Фэй Чжао, которого после небольшой драки и вполне удачной попытки извалять Лю Лэя в грязи притащили на порог чужого дома, он тоже не представляет.

Но без этого взбалмошного придурка Лю Лэй уже попросту не может вообразить своей жизни. Фэй Чжао словно всегда был в ней ярким ходячим фейерверком, который непонятно где и как в следующее мгновение выстрелит. Но иногда стремление матери к поддержанию какого-то там авторитета начинает отзываться ноющей болью в костях, жаром в груди и желанием послать этот авторитет прямиком в Диюй.

Он не выбирал, в какой семье родиться. Не знал, что это будет династия заклинателей – одна из немногих, берущих начало еще с тех времен, когда тварей на свете было намного больше и обычным людям они досаждали сильнее. И, конечно, быть Лю он предпочитает больше, чем, например, Цзюэ или Бао, но…

Какая разница, что подумают люди, если его должно интересовать только то, что думает он сам? Зачем тогда родители согласились подарить ему возможность иметь брата, если на Фэй Чжао все время сыплются напоминания, откуда он взялся?

Когда-нибудь Лю Лэй поймет.

Наверное, когда солнце поднимется на западе.

Лю Лянь быстро относит рюкзак в свою комнату – хорошо, что она живет на том же этаже, только в другом блоке, – и сразу возвращается к Лю Лэю, потому что хочет пойти с ним и еще немного порасспрашивать Фэй Чжао о пребывании в больнице. Когда они заходят в комнату, там уже сидит Хунь Лан, успевший разложить вещи и теперь преспокойно рисующий в скетчбуке. Их у него, кажется, миллион.

– А где а-Чжао? – спрашивает сестра, бегло оглядев комнату.

Лю Лэй, нахмурившись, смотрит на Хунь Лана. Тот, оторвавшись от рисунка, заправляет за ухо упавшую на лицо челку, потягивается и лениво бросает:

– Он ушел в кухню. Готовит нам всем в честь возвращения с практики какой-то сюрприз, о котором мне, впрочем, почему-то сообщил.

– А, ну хоро… – хмыкнув, начинает Лю Лэй и тут, резко распахнув глаза, подскакивает как ужаленный. – Что ты сказал?!

– Он ушел в кухню, – медленно повторяет Хунь Лан, снова что-то тщательно выводя карандашом на бумаге. – Готовит нам…

– Ты издеваешься? – восклицает Лю Лэй. – Почему ты его туда отпустил?!

– А что не так? – невозмутимо интересуется Хунь Лан. Он прерывается на мгновение, критическим взглядом окидывает рисунок и, цокнув языком, тянется за этим его специальным художественным ластиком, который может менять форму.

– Как будто ты не знаешь, что его «творения» может есть только он сам! – распаляется Лю Лэй.

Хунь Лан пожимает плечами, аккуратно поправляя одному ему известную линию:

– Меня вполне устраивает.

– Ты!..

Снова чуть приподняв голову, Хунь Лан вопросительно изгибает одну бровь, мол, «что я?». Его глаза настолько черные, что в них совершенно не видно зрачков, они всегда выглядят почти одинаково, и это немного жутко, если не привыкнуть. Лю Лэй, не став не то что договаривать, даже додумывать мысль, направленную на Хунь Лана, стремительно вылетает из комнаты и убегает в кухню.

Фэй Чжао обожает экспериментировать с продуктами, смешивать несмешиваемое и использовать странные сочетания специй. У него, такое чувство, попросту атрофировано восприятие вкуса, а в желудке – железная прослойка. Его еду брать в рот опасно для жизни, а кухня после готовки превращается каждый раз в руины.

Фэй Чжао, как выясняется, готовит жареную лапшу с курицей и овощами. И жутко оскорбляется, когда Лю Лэй, едва успев затормозить, оказывается в дверном проеме, наверняка похожий на потревоженную темную тварь, и первой же фразой выдает: «Что за биологическое оружие ты уже успел туда закинуть?»

– Эй! Никакого биологического оружия, я не стал бы добавлять ничего странного в еду для янцзе!⁶ – вскидывается Фэй Чжао, не отрываясь от помешивания содержимого сковородки.

Не то чтобы Лю Лэй ему поверил. Но полуготовая лапша, которую он агрессивно пробует, отодвинув Фэй Чжао в сторону, действительно съедобна. Лю Лэй уже забыл, когда последний раз пытался рискнуть с едой Фэй Чжао и не начинал корчиться сразу же, стоило ей попасть на язык.

– Вот видишь! Я же говорил! – смеется довольный Фэй Чжао, решительно отталкивая его от плиты.

Вид этого балбеса, немного взъерошенного, улыбающегося во все тридцать два, в сбившейся на одно плечо футболке, с дурацкой переводной татуировкой на предплечье, снова заставляет Лю Лэя… почувствовать себя дома. И, выдохнув, отпустить скопившуюся в груди злость.

У его матери такой нрав. Он не может ее изменить. Она контролирует папу, за которого вышла уже будучи беременной, контролирует Лю Лэя, ведь он обязан быть лучшим наследником семьи, контролирует Фэй Чжао, потому что он должен их «не опозорить», даже Лю Лянь контролирует, хоть и в меньшей степени. Лю Лэю вообще давно стоило бы научиться просто не обращать внимания и делать то, что мать хочет.

Но Лю Лэй темпераментом пошел в нее. И молчать не может.

Однако, даже если он чувствует себя ничего не значащим из-за слов матери и недостаточно хорошим, чтобы хоть раз заслужить настоящую похвалу и соответствовать каким-то там придуманным критериям… у него все еще есть сестра и брат. И для них он быть идеальным, к счастью, не обязан.

Лю Лэй устраивается на стуле, опираясь руками и подбородком на спинку, и Фэй Чжао расспрашивает его о практике. Заливается хохотом в ответ на рассказ о том, как Лю Лэй в последний день убивал одну жутко увертливую тварь, а потом жалуется, что Цю Вэй буквально минут пять назад прислал индивидуальное задание и там кошмар полный. Лю Лэй ехидно злорадствует, мол, нечего было бросаться за всякими Цзюэ Мэями, на что получает крайне оскорбленный взгляд. И сам смеется.

Закончив готовить, Фэй Чжао припрягает Лю Лэя к тому, чтобы разложить порции по тарелкам: «Раз сюрприза все равно не вышло, ты должен мне помочь, диди»⁷, – получает по макушке за «диди» и ретируется к раковине мыть сковородку. Так как в комнату они идут, держа по тарелке в каждой руке, Фэй Чжао совершенно беззастенчиво стучит по двери носком обуви с требовательным: «Лан-гэ, открой своим драгоценным соседям».

Хунь Лан убирает скетчбук, быстро смахивает со стола пыль, скопившуюся за неделю, и раскладывает палочки. За их большим сборным столом вполне хватает места, а проблема стула решается как обычно – перемещением Фэй Чжао на кровать. Покрывало на ней все так же похоже на что-то, что может поглотить его и даже не подавиться. Конечно же, он не убрался перед отъездом.

Не то чтобы ему было до того, чтобы убираться, но он же вообще никогда не разгребает этот бардак. Даже спать ложится, кажется просто заворачивая все в покрывало на ночь, а потом утром разворачивая обратно.

– А-Чжао, а-Лэй, – говорит сестра, прежде чем приступить к еде. – Надеюсь, вы не будете против, если я приглашу Лан-ди⁸ на помолвку? Его не было в предварительном списке, но я подумала…

Лю Лэй от слов о помолвке давится лапшой. Фэй Чжао не давится, но демонстративно набивает рот, раздувая щеки.

Про факт существования такого явления, как помолвка, особенно с Бао Фэном, они предпочитают не вспоминать вообще. Но сестра за какие-то неведомые качества любит эту придурочную птицу, которая только и умеет, что посильнее распушать перья.

Характер у Бао Фэна – боги упасите, человека более высокомерного найти проблематично. Разве что Хо Ан, вот только он и переплюнет. Бао – одна из наиболее известных заклинательских семей, у их отца есть бизнес, связанный с ювелирными украшениями, поэтому денег, ожидаемо, горы. И сыночек, который младше Лю Лянь на целых два года, ведет себя соответственно.

Однако, удивительное дело, не по отношению к ней. Никогда. Ни разу. Они всегда довольно дружелюбно общались, если случалось пересекаться, а однажды, где-то в начале второго курса, Фэй Чжао вдруг влетел в комнату с огромными глазами и, захлебываясь словами от шока, доложил, что Бао Фэн, когда разговаривал с Лю Лянь, покраснел. И пригласил ее на свидание. И потом на этом свидании подарил цветы.

Они начали встречаться, отчего Лю Лэй и Фэй Чжао испытывали чувство, что находятся во сне. Предположительно, кошмарном. Их собственная личная жизнь – вернее, ее полное отсутствие – так не интересовала, как увлекательнейший психологический триллер, приправленный розовыми соплями, который разворачивался прямо на глазах. С завязкой, развитием сюжета и кульминацией, все как положено.

И у них обоих чуть не случилось искажение⁹, когда в начале ноября сестра заявила, что Бао Фэн сделал ей предложение. Вообще-то, насколько знает Лю Лэй, мать сама довольно прозрачно намекала папе, что неплохо было бы породниться с семьей Бао, но что-то там не срослось еще на стадии обсуждения. А теперь…

– Лянь-цзе¹⁰, – усмехается Хунь Лан, – они будут скорее против самой помолвки, чем против моего там присутствия. Все уши мне прожужжали про то, какой твой жених ужасный.

Лю Лянь неловко улыбается и бросает на обоих братьев внимательный взгляд. Они утыкаются в тарелки.

– И что же они говорили?

– Что он птица недоощипанная, – не дав Хунь Лану и рта раскрыть, вклинивается Фэй Чжао – не выдерживает, буквально за мгновение проглотив все, что было у него во рту. – Хвост красивый, а под хвостом голая задница.

Лю Лэй смеется, теперь уже точно подавившись лапшой. И бульон, которым он захлебывается до кашля, едва не выливается через нос. Более точного определения, чем то, которое придумал Фэй Чжао, он бы никогда в жизни не нашел. Хунь Лан издает короткий фыркающий звук. Настоящего нормального смеха от него не дождешься.

– Я слышала, что вы подрались с ним на прошлой неделе, – мягко замечает Лю Лянь.

– Мы не подрались, – поправляет Лю Лэй. – Мы доступно объяснили, как себя стоит с тобой вести и что с ним будет, если он себя так вести не соизволит.

– Да-да, – встревает Фэй Чжао. – Нет, я рад, что он любит тебя и все такое. Но себя он любит не меньше. Так что его дальнейшая судьба целиком и полностью зависит от поведения.

– Он сам-то в курсе? – сощуривается Хунь Лан.

– О, он более чем в курсе, – сердито отзывается Фэй Чжао. – Я ему такой фингал оставил, что он, наверное, всю практику его тоналкой замазывал.

Лю Лянь коротко, неловко смеется. Лю Лэй тоналки, конечно, не видел, да и не факт, что она была, потому что фингал вполне можно быстро залечить с помощью ци. Но Бао Фэн его всю практику упорно избегал, хотя около сестры крутился.

После столь знаменательного события, как известие о сделанном предложении, эта птица спустя пару дней действительно выдержала серьезный разговор, в результате чего они пришли к выводу, что пусть живет и пусть женится. Каким чудом этот разговор удалось скрыть от матери, учитывая, что проходил он шумно и в коридоре общежития, куда чуть ли не со всех блоков зрители явились, Лю Лэй до сих пор понять не может.

Но по их души, по крайней мере, мать не пришла.

– Могу я спросить, когда и где помолвка? – невозмутимо интересуется Хунь Лан, отправляя в рот очередной кусочек курицы.

Если бы Лю Лэя попросили назвать самого спокойного человека в мире, он бы долго думал, кому отдать первое место: сестре или Хунь Лану. Просто проявления у них разные. В случае Лю Лянь – оставаться милой и приветливой в любой ситуации. В случае Хунь Лана – сжимать удавку на шее наглых троюродных братьев Бао Фэна, не дрогнув ни единым мускулом на лице, так же легко, как водить кисточкой или карандашом по бумаге.

– Ой, я не сказала? Четвертого декабря в особняке семьи Бао. Мы хотели назначить дату пораньше, но еще так мало всего готово…

– Вы планируете организовать официальное торжество?

– Сначала да. И на нем будут присутствовать также наши родители, – кивает Лю Лянь. – Но потом гости смогут остаться на неофициальную часть. Что-то вроде вечеринки.

У нее так светятся глаза, когда она говорит об этом, что Лю Лэй на одно-единственное мгновение позволяет себе думать о не такой уж несносности Бао Фэна.

Лю Лэй не в восторге от предварительного списка гостей. Наличие там фамилии Хо, например, его крайне напрягает. И он не в восторге от того, сколько денег собираются потратить на помолвку. Хоть профдеформации от ненавистного экономического факультета до сих пор не случилось, он все же может представить, как много будет выброшено на ветер только ради «красоты», чтобы выпендриться перед другими.

Фэй Чжао все еще похож на сердитого надутого хомяка, пока доедает свою лапшу, а Хунь Лан с Лю Лянь ведут чуть ли не возвышенную светскую беседу. Вот их бы двоих свести – Лю Лэй бы даже не возражал ни разу. Он вообще не понимает, что Лю Лянь нашла в Бао Фэне.

Но если так она будет счастлива… Наверное, они смогут немного потерпеть.

Глава 2

Бин Чуань уже успел усвоить, что ни одна сплетня не способна пройти мимо Ши Дина незамеченной. Если в каком-либо уголке университета что-то происходило, происходит или будет происходить, он непременно окажется в курсе одним из первых. И поспешит поделиться новостями со всеми вокруг, распространяя их еще дальше.

Просьбу рассказать подробнее о Цю Вэе Ши Дин воспринимает как нечто непомерно странное, изумленно вытаращив глаза и посмотрев на Бин Чуаня как на сумасшедшего. Но это действительно важно, ведь для Бин Чуаня конец практики ознаменовывается не только довольно высоким баллом, но и скребущим грудь чувством тревоги.

Бин Чуань прежде никогда не боялся Цю Вэя. Ну, почти никогда, если не считать того случая во второй день практики. Но и это был страх не перед человеком, а перед возможным наказанием. Для него Цю-лаоши¹¹ – прекрасный преподаватель и заклинатель, образец того, к какому будущему образу он должен стремиться. Если, конечно, исключить характер.

Однако Бин Чуаня никогда не пугало и это. Он с самого начала понял, что бояться Цю Вэя должны те, кто учиться не хочет и как следует вникать в его предмет не собирается. И думал именно то, что говорил тогда в пещере: строгий – не значит плохой. Не все преподаватели должны быть такими, как, например, Гун Шань: спокойными, без излишней мягкости и поддерживающими дисциплину исключительно за счет этого спокойствия. Было бы здорово, но… невозможно.

И, несмотря на множество резких фраз, Цю Вэй ведь помог Бин Чуаню. Всю неделю учил управлять потоками ци. Поставил семьдесят девять баллов из ста возможных за практику, что с навыками Бин Чуаня просто заоблачный результат. Другим студентам никогда не говорили грубых слов? У них никогда не спрашивали досконально материал? Они жили в сказке, где все разговаривают друг с другом на изысканно-вежливом языке?

Истинная суть Цю Вэя не во фразах, а в действиях. Какая разница, сколько яда срывается с его губ, если он беспокоится о попавших в ловушку студентах настолько, что не спит всю ночь? Если незаметно подсказывает, как можно справиться с заданием? Если теряет настороженность, закрывает глаза, чуть опускает плечи и расслабляет мышцы спины, когда Бин Чуань передает ему ци? Если никого не отправляет на пересдачу, принимая зачет по практике?

Бин Чуаня пугали, что Цю Вэй изверг и садист, но тот оказался совсем не таким.

Однако теперь… неужели Бин Чуань влез туда, куда не следовало? Позволил себе слишком много, когда вывалил все те фразы на Цю Вэя, поддавшись накопившимся эмоциям и устав слушать гадости от других студентов? Они были недовольны количеством вопросов и внимательным просматриванием записей. Конечно, Бин Чуань разозлился и расстроился. Конечно, он не сдержался.

Но Цю Вэю, похоже, совсем не понравилось. После окончания занятия он молча встал и занялся своими делами, словно Бин Чуаня не существовало вовсе. Не сказал привычного «иди», не сделал замечаний. Не повернулся, когда Бин Чуань выходил из пещеры, судорожно прижимая к груди дневник практики.

И теперь Бин Чуань не знает, как снова подступиться к нему, какими словами и действиями загладить свою вину. Его в самом деле беспокоит отношение Цю Вэя, и испытывать непривычный страх перед этим человеком – совершенно не то, чего Бин Чуаню хотелось бы.

Он слышал, что все и обо всем знает Хунь Лан, с которым дружит Гань Юэ, но связываться с ним сам или даже через кого-то Бин Чуань не рискнул бы, особенно после той ситуации с удавкой из темной ци. А из других возможных кандидатур, что могут помочь узнать о Цю Вэе, остается только Ши Дин.

Тот, какое-то время попричитав, что Бин Чуань совсем странный, рассказывает сначала, как жутко у них проходило естествознание в прошлом году, и добавляет, что, по долетавшим до него разговорам нынешних первокурсников, сейчас Цю Вэй уже не так сильно зверствует. Как будто крыша у него то ли на место встала, то ли слетела окончательно. Ничего нового, впрочем, эта информация Бин Чуаню не дает.

Потом Ши Дин делится слухами о пластической операции, сделанной Цю Вэем в прошлом году. И показывает фотографию, выкопанную в интернете, – Бин Чуань поражается тому, что раньше черты лица Цю Вэя выглядели еще более правильными и утонченными, и искренне не понимает, зачем он сделал операцию.

Бин Чуань знает, что у Цю Вэя есть брат-близнец по имени Цю Вэнь, так как встречал в интернете объявления о помощи с написанием статей или постов от его имени и слышал от самого Цю Вэя о закрепленном за кабинетом лаборанте. Но почему-то никогда этого самого лаборанта не видел. Ши Дин рассказывает, что Цю Вэнь пропал около месяца назад – как раз тогда, когда пары по естествознанию у группы Бин Чуаня только начались. И, если верить официальным источникам – да и неофициальным тоже, – его похитили.

Сразу вслед за этим фактом Ши Дин сообщает, что года полтора-два назад произошла неприятная и довольно громкая история, которую он, разумеется, не застал, но о которой знает со слов своего старшего брата, преподавателя физкультуры в университете. Какой-то богатенький студент с лечебного дела собирался дать Цю Вэю взятку за зачет, да только неудачно, и загремел в тюрьму. А недавно вышел условно досрочно, и вроде как в похищении обвиняют именно его.

Вдобавок ходит слух, что именно с моментом пропажи близнеца совпадает тот самый переход Цю Вэя к состоянию то ли вставшей на место, то ли окончательно слетевшей крыши. О брате при нем даже не заикаются, потому что реакция совершенно непредсказуема. К Цю Вэню у него было какое-то особенное отношение, которому все искренне поражались.

Ши Дин добавляет к своему рассказу еще некоторые мелочи. Про то, что Цю Вэй занимается исследованиями поведенческих реакций у крыс. Про то, что на экзамены ему иногда дарят зеленый чай, а за что-то другое он может загрызть почти не метафорически. Про то, что в его кабинете невозможно открыть окна даже в самую сильную жару, ибо «сквозняк». Бин Чуань сразу вспоминает, что на практике куртка Цю Вэя, довольно плотная, всегда была застегнута до самого подбородка и он довольно низко натягивал рукава.

Бин Чуань узнает много и получает некоторую пищу для размышлений, но к ответу на вопрос о том, как исправиться теперь перед Цю Вэем, не приближается ни капли.

Заклинатели, закончив практику, снова приступают к учебе и продолжают заниматься в обычном ритме, не пропустив ни единой пары, ведь группам, в которых они учатся, устраивали небольшие каникулы. Бин Чуань даже рад, что на этой неделе у них пока больше нет естествознания и оно возобновится только со следующей, потому что не может спокойно смотреть Цю Вэю в глаза.

Ши Дин все еще воспринимает Бин Чуаня как ненормального, но тот на его взгляды не обращает внимания, закапываясь в конспекты или исчезая в кухне за готовкой, по которой даже успел немного соскучиться. А еще, наверное, выглядит как шпион, боящийся разоблачения, потому что по коридорам университета теперь ходит осторожно, опасаясь наткнуться на Цю Вэя.

Однако это не помогает.

Тот находит его сам. Спустя пару дней после возвращения с практики каким-то образом вылавливает в коридоре по окончании четвертой пары, хотя это даже не его этаж. Окликает ровным холодным «Бин Чуань», заставляя обернуться раньше, чем сознание успевает обработать, чей это голос. А сам стоит у окна, скрестив руки на груди, в привычно идеально выглаженных рубашке и пиджаке, с аккуратной булавкой на галстуке и с убранными в безупречный высокий хвост волосами.

В мыслях проносится не вполне цензурное английское слово. То, что на букву f.

Бин Чуань опускает голову, сгибается в поклоне, не смея поднять взгляд. Пространство вокруг них стремительно пустеет, студенты избегают находиться рядом с Цю Вэем, даже если его внимание направлено не на них. Бин Чуань чувствует, как сердце поднимается в горло, застывает там комом, и теряет ритм пульса, не слыша его.

– Бин Чуань, – произносит Цю Вэй. – Ты испытываешь мое терпение? Или твоя память настолько короткая?

– Цю-лаоши… – растерянно произносит Бин Чуань – и чуть приподнимает голову, но все еще избегает смотреть в лицо. Произносит следующую фразу максимально формально: – Простите, но этот студент не понимает, о чем вы.

– Я не говорил, что наши занятия окончены, – раздраженно поясняет Цю Вэй. – И ждал твоего появления в моем кабинете еще вчера, но так и не дождался. Как это понимать?

Тук-тук.

Сердце бьется часто и торопливо. Бин Чуань наконец выпрямляется, смотрит на Цю Вэя, ощущая, как что-то внутри становится слишком ослепительным, ярким и горячим.

Цю Вэй не злится? Цю Вэй все еще ждет его на занятия по отработке контроля ци?

– Этот студент просит прощения за свою память, Цю-лаоши, – произносит Бин Чуань, а на лице, вразрез со словами, сама собой появляется улыбка. – Если вы свободны сейчас, я готов приступить!

Внимательно на него посмотрев, Цю Вэй вдруг издает короткий звук, похожий на… усмешку? И Бин Чуаню на мгновение чудится, что уголки тонких губ чуть-чуть приподнимаются. Он застывает, как будто увидел черный снег или белую сажу, как будто во всех языках мира перестали существовать правила грамматики и синтаксиса, над которыми ему приходится каждый раз страдать во время выполнения домашнего задания.

Кому рассказать, что видел, как Цю Вэй улыбается, – не поверят никогда в жизни. А Ши Дин наверняка решит, что он окончательно умом тронулся.

– Подожди меня здесь, – велит Цю Вэй. – У меня есть кое-какие дела. Потом пойдем в мой кабинет.

Бин Чуань радостно кивает. Наверное, даже слишком радостно, но он действительно чувствует облегчение оттого, что Цю Вэй больше не игнорирует его и собирается продолжать их занятия. Конечно, Бин Чуаню до ужаса стыдно, что в этих занятиях вообще есть необходимость, что он, каким-то чудом сдавший вступительные испытания, на самом деле почти ничего не смыслит в заклинательстве.

То есть немного смыслит. Теоретически.

На вступительных в основном требуется демонстрировать именно теорию, во многом это его и спасло, потому что за практические навыки сильно сняли баллы. Бин Чуань молился всем известным богам, чтобы перешагнуть черту, за которой начинались бюджетные места, и в итоге оказался первым с конца. От еще одного студента, оказавшегося за пределами порога, его отделял всего один балл.

Это было рискованно, ведь платную учебу он бы вряд ли потянул. Как ее тянет тот же Гань Юэ, даже представить сложно.

Бин Чуань чувствует себя счастливым щенком, который машет хвостом в предвкушении. Цю Вэй, дернув плечом, разворачивается, заходит в один из кабинетов и достаточно громко захлопывает за собой дверь. «Кабинет психологии», – читает Бин Чуань на табличке и прислоняется спиной к стене рядом с косяком, натягивая края свитера на пальцы. В коридоре как всегда холодно, и он не знает, сколько придется ждать.

У них еще не было психологии, хотя Бин Чуань мельком видел преподавателя. Цзи Цюань, кажется. Он сам похож на студента: с небрежным маленьким пучком на затылке, заколотым тонкой деревянной шпилькой, в джинсах, плотной клетчатой рубашке и кроссовках. По сравнению с Цю Вэем, который всегда выглядит так, что его впору фотографировать и помещать на обложку модного журнала, Цзи Цюань кажется вышедшим на прогулку по городу подростком.

– О, ты явился, – слышит Бин Чуань. Незнакомый голос – и странный, высокий, словно не до конца сломавшийся. Наверное, это и есть Цзи Цюань.

– Ты хоть раз можешь просто приступить к делу без этих своих комментариев? – А вот это уже Цю Вэй. Привычные нотки раздражения.

Но Бин Чуань ведь… не должен слышать. Голоса доносятся глухо, смутно, но он вполне может различить слова. Преподаватели, похоже, не задумываются о том, что их…

«Ах, вот оно что!» – вдруг понимает Бин Чуань. Дверь не захлопнулась. Она вошла в контур косяка, стукнула о него, но замок сработал не вовремя, заставив ее приоткрыться снова. Подслушивать нехорошо. Но если Бин Чуань попытается закрыть дверь, это заметят. Если попытается уйти, Цю-лаоши будет недоволен. Поэтому Бин Чуань еще больше вжимается в стену спиной, поводя плечами от холода, просачивающегося сквозь свитер, и собирается достать из сумки наушники, чтобы не внимать важным разговорам.

– Этот твой мальчик вчера так и не вливал тебе ци? – снова Цзи Цюань.

– Он вчера не пришел, – отвечает Цю Вэй странным, бесцветным тоном. – Судя по всему, подумал, что уроки касались только времени пребывания на практике.

Бин Чуань доставать наушники резко передумывает. Замирает, только-только начав расстегивать карман на спинке рюкзака, куда всегда кладет их, и медленно-медленно опускает руку. Весь обращается в слух.

«Что скажет про меня Цю-лаоши? – ждет нетерпеливо. – Похвалит или обругает последними словами?»

– Надеюсь, ты его сегодня поймал и напомнил? – насмешливо спрашивает Цзи Цюань. Бин Чуаню не нравится его тон, но в то же время он шокирован: кто-то в самом деле может так разговаривать с Цю-лаоши?

– Только что, – вполне спокойно отзывается Цю Вэй. – У него неплохо получается, и мне просто интересно, что из этого выйдет.

Бин Чуань тихонько выдыхает, радуясь, что в коридоре пусто, ведь улыбается он наверняка как идиот. Цю Вэй его похвалил! В это тоже кому расскажешь – не поверят.

– Ага, я заметил, – говорит Цзи Цюань. – Не знаю, что такого особенного в его ци, но вкупе с моей она тебя довольно хорошо стабилизирует. Я никогда не думал, что можно использовать комбинированную подпитку, но в данном случае она дает потрясающий результат. – Пауза. – Когда ты пропустил день, вот здесь образовался небольшой очаг гниения. Не смертельно и чувствовать его ты вряд ли будешь, но рубашку перед посторонними лучше не снимать. Видно немного.

– Я в курсе, я умею смотреться в зеркало. – Снова раздраженные нотки. – Ты ничего не можешь с этим сделать?

– А-Вэнь, – короткий смешок, – я не всесильный. И я тебя предупреждал, что пропускать нежелательно. Могу немножко подлатать, но не уберу. Давай, поворачивайся.

В наступившей тишине Бин Чуань слишком отчетливо слышит, как его дыхание рвано, тяжело срывается с губ, растворяясь в холодном, вымороженном погодой коридоре. Он подносит ладони ко рту, зажимает его, думая, что хотя бы так будет не слишком громко. Горячий воздух обжигает успевшие замерзнуть пальцы.

Он услышал что-то не то.

Что-то, явно для него не предназначавшееся, и это очень-очень плохо. Лучше бы в самом деле надел наушники и просто стоял под дверью, дожидаясь, пока Цю-лаоши выйдет.

Но уже поздно. И это что-то теперь прожигает изнутри, тлеющими горячими углями оседает в груди. А в голове крутится столько вопросов, что, кажется, еще немного, они надавят на черепную коробку, и она просто лопнет, разойдется по швам, как старая заношенная вещь. Бин Чуань зажмуривается.

Цю Вэй поражен какой-то болезнью? Он нуждается в том, чтобы ему каждый день вливали ци, поэтому и чувствовал себя так плохо во второй день практики? И он затеял это все, не только чтобы научить Бин Чуаня, но и чтобы получать от него ци? Почему Цзи Цюань сказал про гниение? Болезнь настолько серьезна? Это какое-то проклятие? Кто мог проклясть Цю-лаоши?

«Да кто угодно, – думает Бин Чуань мгновением позже. – Его же ненавидят в университете».

И почему Цзи Цюань так легко разговаривает с ним, даже не нарываясь на резкие фразы? Почему назвал «а-Вэнь», почему употребил это фамильярное обращение, неужели Цю Вэй кому-то в принципе позволяет…

Стоп.

«А-Вэнь»?

Бин Чуань ведь просто ослышался? Просто перепутал «Вэнь» и «Вэй»… Он зажмуривается еще сильнее, так, что под веками вспыхивают цветные круги, и сдавливает виски ладонями, будто хочет утрамбовать мысли, засунуть их поглубже. Не получается.

Он вспоминает вчерашние рассказы Ши Дина. Почти небрежное: «О, говорят, его похитили!» – в ответ на вопрос о брате-лаборанте. Упоминание про непонятно зачем нужную пластическую операцию. Сегодняшние слова Цзи Цюаня про гниение. Мысли кружатся, кружатся, кружатся, никак не желая собираться воедино, и Бин Чуань не знает, за какую хвататься сперва.

Во что он влез?

– Бин Чуань? Тебе плохо? – раздается сбоку.

От неожиданности Бин Чуань подскакивает и почти отпрыгивает в сторону. Он настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как дверь открылась и Цю-лаоши вышел обратно в коридор. Бин Чуань опускает ладони и заводит их за спину, выпрямляясь, как полагается прилежному ученику. Игнорирует тугой пульсирующий обруч, сомкнувшийся вокруг висков.

– Н-нет, Цю-лаоши, – произносит, не сдержав вначале дрогнувший голос. – Просто голова заболела. Я в порядке. Это не помешает нашему занятию, честно.

И он даже не врет. Только недоговаривает. Цю Вэй – или Цю Вэнь? – недоверчиво сощуривается, но потом, коротко моргнув, идет в сторону лестницы.

И Бин Чуань следует за ним. Голова ощущается набитой опилками. Он боится даже представить, что его смутные догадки, на которых останавливаться страшно, могут оказаться правдой. Что человек, который уверенно шагает впереди, на самом деле носит другое имя. Что он не тот, кем Бин Чуань восхищался и авторитет в чьих глазах старался заслужить.

А что, если именно поэтому все недоумевают над изменившимся характером Цю Вэя? Потому что на самом деле это никакой не Цю Вэй?

Бин Чуань почти яростно мотает головой, пытаясь отогнать мысли хотя бы так. Хорошо, что Цю-лаоши не видит. Бин Чуань не будет лезть не в свое дело, не будет, не будет, не будет. Если что-то происходит, значит, так нужно. Кем бы ни был на самом деле этот человек, Бин Чуаню все равно. К тому же вдруг он на самом деле просто понял неправильно и все перевернул с ног на голову.

А вот информацию о том, что у Цю-лаоши есть таинственная болезнь – и это объясняет, почему на нем не было ни следа темной ци во время того приступа! – надо бы принять к сведению. Если ци Бин Чуаня способна облегчить состояние Цю Вэя… он станет учиться еще усерднее, чтобы быть в силах помочь.

И все.

Большего ему, первокурснику с никудышными навыками в заклинательстве, понимать не надо.

Глава 3

Сегодня Гань Юэ выходит из здания университета значительно раньше, чем стоило бы: с последней пары их отпустили, потому что вел ее молодой аспирант, которому, кажется, это было не особенно нужно. Гань Юэ помнит фамилию Гэ, но второй иероглиф забыл.

Такая же фамилия у девушки в медицинской маске, которая дежурила на практике с Хунь Ланом. Гань Юэ потом узнал от Ши Дина, что она закрывает лицо из-за постоянной аллергии, живет в одной комнате с Лю Лянь, заведует сейчас университетской газетой, а еще пишет и выкладывает на каком-то сайте нечто вроде мини-новелл. Больше с этой тихой и неприметной девушкой Гань Юэ не сталкивался, но пару выпусков газеты даже пролистал. Они оказались довольно неплохими.

До времени, которое они обговорили с Хунь Ланом, чтобы встретиться и прогуляться вместе, еще полчаса, поэтому Гань Юэ решает посидеть на лавочке перед входом и почитать материал к завтрашнему семинару по неорганической химии.

Теперь он не совсем понимает, как вести себя с Хунь Ланом. Ведь это тот самый юноша, что когда-то сбил его на лестнице. Тот самый отчаянный, что приехал за ним в Лянси, не испугался, когда Гань Юэ был в приступе искажения, и каким-то чудом уговорил Хо Чжэнь позаботиться о нем. Тот самый человек, что смог снова сблизиться с Гань Юэ сейчас, в отличие от Цзюй Си и Лай Чжи.

Гань Юэ не знает, куда ранил двух своих бывших друзей, но у Хунь Лана шрам на таком видном месте, и он ведь… давно мог свести его с помощью ци. Но не сделал этого. Лишь закрывает банданами, которые казались частью образа. И никому не позволяет видеть. Никому, кроме Гань Юэ. Чем же удалось заслужить подобную честь?

Как бы Гань Юэ ни хотел, но чувство вины сворачивается теперь внутри ядовитым червем и не дает покоя. Именно поэтому он и не хотел контактировать ни с кем из «прошлой жизни». Хотя между ним и Хунь Ланом как будто бы ничего не изменилось после раскрытия всех карт – но все равно тот стал… чуть более осторожным в действиях? Как будто Гань Юэ способен рассыпаться от любого лишнего жеста в свою сторону.

Однако он не рассыпался за эти годы. Разбился, раскололся, потерял пару кусочков, но собрался и склеился заново. Гань Юэ пережил искажение такой силы, что оно должно было закончиться смертью. В обычных условиях ци – удобный инструмент, но, взбунтовавшись, она неумолимо разрушает и тело, и разум вплоть до летального исхода. Ему крайне повезло, что из всех последствий – только покалеченные меридианы¹² и ядро¹³ и незаживающие раны на запястьях.

Он мог остаться инвалидом, как несчастные в тех документальных обучающих фильмах, что показывают на занятиях еще в школе. Или идиотом на всю оставшуюся жизнь, как один из его однокурсников на прошлой специальности, пытавшийся экспериментировать с техниками смешения ци, хотя ряд меридианов у него был всего один.

Гань Юэ уже почти ничего не страшно. И к нему точно не надо относиться как к хрустальной вазе.

Наверное, читать перед встречей все же не очень хорошая идея. В целом учебник по неорганике для химического факультета, вероятно, мало чем отличается от учебников любых других профилей, в том числе управления персоналом, где Гань Юэ учился – пытался учиться, – но все же в нем чуть более углубленный материал, и от попыток вникнуть в орбитали и гибридизацию¹⁴ начинает болеть голова.

В конце концов Гань Юэ откладывает телефон в сторону и закрывает глаза. Черные по белому строки с мелким-мелким шрифтом еще какое-то время стоят перед внутренним взором, как отпечатанные. Пальцы немного успели занеметь, пока он листал учебник, поэтому Гань Юэ засовывает руки в карманы куртки, сжимая в кулаки, чтобы быстрее согрелись, и откидывается на спинку скамейки, подставляя лицо по-осеннему морозному ветру.

Сегодня, кажется, должен пойти первый снег.

Гань Юэ уже давно не нравится снег.

– А-Юэ, – слышится голос тихий и мягкий, как бархат.

Гань Юэ тут же распахивает глаза и поворачивает голову. Хунь Лан с полуулыбкой на губах присаживается рядом, расслабленно закидывает ногу на ногу и одну из ладоней укладывает на колено, чтобы начать медленно-медленно перестукивать пальцами.

– Сегодня ты пришел раньше, – замечает он.

– Звучит так, будто я вечно опаздываю, – неловко улыбается Гань Юэ.

– Заметь, я такого не говорил. Это твои слова.

Гань Юэ смеется.

Хунь Лан сегодня в длинном, до колен, кожаном пальто, его талия подчеркнута туго обтягивающим поясом. Еще на нем черные джинсы, облегающие, с кожаными вставками и со множеством металлических клепок, и сапоги тоже черные, высокие, на плотной шнуровке. А бандана на этот раз красная с тонкими темными линиями, в которых, если присмотреться, можно распознать цветочный узор.

Он действительно катастрофически изменился. В этом человеке, полном дикого, хищного изящества и холодной уверенности в себе, невозможно узнать прежнего Хунь Лана.

Около университета простирается кленовая аллея. Деревья здесь сбрасывают листву позже, благодаря тому что вбирают в себя ци. Разноцветными листьями сейчас усыпана вся «взлетка» – так называют площадку перед входом, потому что она длинная, широкая и в самом деле похожа немного на взлетную полосу. Говорят, раньше, когда заклинатели более активно использовали мечи, тут было удобно тренироваться на них летать. Гань Юэ, поддавшись порыву, поднимает лист, показавшийся наиболее красным, и сощуривает один глаз, разглядывая его.

– А-Юэ, что ты делаешь? – с мягкой усмешкой интересуется Хунь Лан.

Вопрос застает врасплох. На мгновение Гань Юэ тушуется – он же ведет себя как маленький ребенок – и, не зная, куда теперь деть лист, чтобы не выкидывать просто так под ноги, протягивает Хунь Лану. Тот смеется, аккуратно берет двумя пальцами за черешок, чуть задев руку Гань Юэ, и крутит туда-сюда, как игрушку-вертолетик.

– У тебя холодные руки, – замечает Хунь Лан. – Не хочешь сходить сначала в общежитие за другой курткой? Или хотя бы за перчатками?

Гань Юэ, проигнорировав вопрос, снимает блокировку с телефона и открывает скриншот карты в галерее. Хунь Лан смотрит на него внимательно, даже слишком; его пальцы, лежащие на колене, останавливают движение, и листок в другой руке замирает. Гань Юэ видит краем глаза.

– Я нашел на набережной красивое место, – торопливо говорит он. – Я был там раньше несколько раз, вечером зажигают много фонарей, они отражаются в реке, и…

Он прерывается, чувствуя короткий укол между ребрами от промелькнувшей перед глазами картинки: поздний вечер, город обволакивает мягкая вкрадчивая темнота с проступающими редкими звездами, еще не наступил комендантский час, но до него уже недалеко. Вокруг огни, много огней, они опрокинуты горящим сияющим колесом в воду и вспыхивают намного ярче любых звезд. Рядом с ним стоят Цзюй Си и Лай Чжи, у всех троих в руках большая танхулу¹⁵, и карамель золотится в пылающих красно-оранжевых бликах.

Как давно это было.

Давно и будто бы уже не взаправду.

– До темноты еще пара часов, – произносит Хунь Лан чуть напряженным тоном. – Куда ты хотел бы до этого?

– Ну… мы можем просто погулять по набережной? – неуверенно предлагает Гань Юэ.

– А ты обедал сегодня? – вдруг интересуется Хунь Лан. – Я снова не видел тебя в буфете на большой перемене.

– О, я попросил Дин-ди купить мне что-нибудь, – быстро отвечает Гань Юэ. Наверное, даже слишком быстро.

– А вот Ши Дина видел, – кивает Хунь Лан. – Только он ничего, кроме салата для себя, не взял.

Вздрогнув, Гань Юэ неловко улыбается. Красный лист, выпущенный из разомкнувшихся пальцев и подхваченный слабым ветром, медленно-медленно опускается на плитку «взлетки», останавливаясь аккурат у подошвы сапога Хунь Лана. Гань Юэ убирает телефон и сжимает пальцы в замок – то ли нервно, то ли пытаясь хоть немного согреть.

Сегодня и правда холодно. Почему Хунь Лан в этом кожаном пальто, предназначенном явно скорее для красоты, чем для тепла, совсем не выглядит замерзшим? Разве что лицо его, обычно бледное, сейчас слегка тронуто румянцем.

Гань Юэ представления не имеет, зачем Хунь Лан завел этот разговор, но что-то засевшее внутри не позволяет сказать: да, он не обедал. И не завтракал, впрочем, тоже – потому что убежал из общежития раньше, чем попробовал приготовленный Бин Чуанем омлет, – и надеялся только на ужин, в котором все равно принимает гораздо меньше материального участия, чем, скажем, Ши Дин. А непосредственного участия не принимает вовсе, потому что рискует спалить и кухню, и себя, и еду.

Питаться лапшой быстрого приготовления было даже немного проще. Она хотя бы дешевая. Почти все деньги, которые есть у Гань Юэ, – это ежемесячные социальные выплаты для заклинателей и остатки той суммы, которую он получил после службы в армии. Этого с трудом хватает на что-то, кроме оплаты общежития и обучения. Он никак не может найти нормальную подработку, потому что руки растут не из того места.

Гань Юэ девятнадцать лет ни в чем не нуждался, он просто не умеет ничего делать. Разве что периодически сдавать пластик и бумагу на переработку и вещи – еще оставшиеся – в секонд-хенд и хотя бы с этого иметь крошечный доход. У него даже с фрилансом и попытками в репетиторство ничего не сложилось, потому что никто не обратился, а рекламировать себя… Он лучше умрет, чем еще хоть раз займется такой вещью, как самореклама.

– Ты следишь за мной и за моими соседями по комнате? – спрашивает Гань Юэ, ссутулив плечи.

– Вовсе нет. Я просто наблюдателен, – отзывается Хунь Лан. – И в любом случае я предпочел бы зайти с тобой в какое-нибудь кафе.

Гань Юэ хочется спрятаться и исчезнуть. Хунь Лан в курсе, что он учится на платном, и, вероятно, в курсе его финансовых проблем. Если они пойдут в кафе, то платить, конечно же, будет Хунь Лан. Гань Юэ только недавно, буквально в начале ноября, уже пришлось взять немного своих сбережений, чтобы купить новый свитер: старый окончательно порвался и починке больше не подлежал. Он не может позволить себе еще траты.

Но нельзя, чтобы платил только Хунь Лан, потому что Гань Юэ знает, сколько стоит еда в кафе.

– А-Лан, не нуж…

– А еще я предпочел бы, – прерывает его Хунь Лан, – чтобы ты все же надел другую куртку. Мне бы не хотелось, чтобы ты простудился.

Гань Юэ обреченно вздыхает, качая головой. Его куртка – то, что обозначают словом «демисезонная». Но, видимо, за несколько лет она немного утратила свои качества. У него, разумеется, была зимняя, но она осталась дома, как и остальные вещи, – а потому, скорее всего, давно была сожжена или передана общественными организациями бездомным. Гань Юэ же вроде как почти целый год был мертв.

Его первая зима без этой куртки попала на период, когда он безвылазно жил у Хо Чжэнь. Вторую и третью зиму Гань Юэ провел в армии, где ему выдали форму. И вот теперь, на подходе четвертой, когда ледяное дыхание уже отчетливо ощущается в воздухе, он так и не приобрел ничего на замену.

Гань Юэ привык к холоду. То, что его одежда плохо сохраняет тепло при нынешней погоде, не очень страшно. То, что он не может согреться с помощью ци, потому что это больно, – тоже. Можно походить и так.

– А-Лан, у меня нет другой куртки. Все в порядке, я не простужусь, – заставляя себя улыбнуться, произносит Гань Юэ. – Я скорее бы побеспокоился о тебе: это пальто очень красивое, но, честно говоря, совсем не выглядит теплым. Разве ты сам не замерзнешь?

– Только выглядит, – тут же парирует Хунь Лан, чуть сжимая пальцы на колене. – Не волнуйся.

– И будет лучше, – осторожно добавляет Гань Юэ, – если мы просто погуляем, правда. Я не очень люблю кафе, и я не голоден.

«И еще мне придется продать часть своих органов, чтобы там поесть», – заканчивает он мысленно.

Хунь Лан, вместо того чтобы успокоиться, отчего-то хмурится. В линии его спины и плеч появляется едва уловимое напряжение. Гань Юэ подобная реакция совсем не нравится, но он не понимает, что сказал не так. Это ведь была попытка успокоить, так почему сработало в совершенно противоположную сторону?

– Хорошо. Как скажешь, – наконец произносит Хунь Лан.

Глаза у него грустные, похожие на два непроницаемо-черных омута, когда он поднимается и протягивает руку, чтобы помочь встать. Оказавшись на ногах, Гань Юэ поправляет куртку, одергивает подол и засовывает руки в карманы. И первым делает шаг по «взлетке», пытаясь не обращать внимания на чувство, будто опять не оправдал чьи-то ожидания. На этот раз – Хунь Лана.

От университета до набережной недалеко, пятнадцать-двадцать минут ходьбы, так что они идут пешком – это быстрее, чем ждать на остановке общественный транспорт.

Вначале Гань Юэ думал, что вести будет сам, но в конечном итоге они как-то неуловимо меняются ролями и провожатым выступает Хунь Лан. Практически про каждый дом, мимо которого они проходят, у него находится история о том, кем, когда и с какими подробностями тот был построен. Кажется, самый скучный рассказ из уст Хунь Лана способен превратиться в увлекательное повествование, которое заставляет кинематографичные образы мелькать перед глазами.

Гань Юэ заслушивается. Идет следом, не задумываясь, и только где-то посередине понимает, что его стараются вести закрытыми улочками, на которых слабее чувствуется ветер – здесь как раз больше всего исторических зданий, потому что новые районы слишком распахнутые и просторные. Холод все равно пробирается под куртку, и пальцы мерзнут даже в карманах, но Гань Юэ… благодарен.

В том числе за то, что Хунь Лан не демонстрирует своей заботы открыто.

В какой-то момент Хунь Лан перестает говорить, шаги его чуть замирают, а потом ускоряются: он торопится к углу улицы, проскальзывает по тротуару черным пятном на фоне выкрашенного в светло-серый кирпича. А потом останавливается и, улыбнувшись, указывает на ярко-синюю вывеску маленькой неприметной кафешки в нескольких метрах впереди. «Домик доброго дядюшки», небрежным росчерком, будто мелком по доске.

Гань Юэ первый раз слышит это название, но он совершенно точно догадывается, что сейчас будет.

– А-Юэ, – зовет Хунь Лан, – давай зайдем сюда.

– А-Лан, – произносит Гань Юэ, останавливаясь рядом, – я же говорил, что не голоден.

Однако Хунь Лан мягко, но настойчиво обхватывает его запястье, тянет руку из кармана на ледяной воздух. Его всегда немного прохладные пальцы сейчас кажутся теплыми. По крайней мере, уж точно теплее, чем у Гань Юэ.

– Зато голоден я, – заявляет Хунь Лан. – Просто не представляешь как. Ты ведь не бросишь этого недостойного?

Гань Юэ обреченно вздыхает. На скулах Хунь Лана по-прежнему чуть розовое, а губы, наоборот, бледные, бледнее обычного. Неужели все-таки замерз? Хунь Лан застывает едва ли не статуей, смотрит выжидающе, почти не сжимая пальцы, – если захотеть, можно легко вырвать руку. И Гань Юэ, не выдержав, сдается.

– Я не буду ничего заказывать, – говорит он вместо согласия.

– Мне будет достаточно, если ты просто посидишь со мной, – заверяет Хунь Лан и решительно втягивает его в дверь кафешки.

Внутри тепло и царит мягкий полумрак. Окна почти полностью закрыты шторами, на темно-синие стены, на мягкие, чуть потертые кресла и диванчики того же цвета, на деревянный пол, деревянные столы и полочки ложится подрагивающий свет от ламп – само собой, они электрические, но стилизованы под старинные масляные. Стоящие на полочках маленькие стеклянные пузырьки – видимо, часть декора – играют смутными, неровными мелкими бликами.

Посетителей мало: милая пожилая пара – за одним столиком и тихо щебечущие о чем-то девушки – за другим. Официанта в зале не видно. Хунь Лан, быстро осмотревшись, выбирает место в самом углу: полукруглый диванчик выглядит достаточно уютно. Ослабив пояс и расстегнув до половины пальто, он плюхается на сиденье, словно у себя дома в кухне, и, что-то быстро напечатав в телефоне, принимается изучать лежащее на столе меню.

Гань Юэ неловко пристраивается с краю – не потому, что не хватает места, а потому, что не чувствует себя вправе находиться здесь. Он незаметно под столом трет ладони друг о друга, разминая заледеневшие пальцы, и пытается игнорировать сосущее чувство в желудке, появившееся от запахов еды. Остается надеяться, что этот самый желудок не решит выдать, что в нем со вчерашнего ужина ничего не было.

Не стоило сюда заходить.

Но не мог же Гань Юэ, в самом деле, остаться стоять на улице. То есть мог, но Хунь Лана явно бы это не устроило. И не позволить ему зайти сюда тоже было бы неправильно. Сам Гань Юэ в силах перетерпеть, он даже в лучшие годы жизни, не поев, в обмороки не падал. А вот Хунь Лан… Заставлять его оставаться голодным было бы жестоко.

– Какие люди в наших краях. День добрый, – раздается сбоку. Гань Юэ поворачивает голову – и с удивлением видит Хэй Яня в серо-синей форменной рубашке. – Да, я здесь работаю, и этот, между прочим, в курсе, не нужно на меня так смотреть. Уже выбрали?

Голос у него монотонный и уставший, хотя, когда он говорит про Хунь Лана, проскальзывает мимолетный сарказм. Гань Юэ чувствует себя еще более неловко, сжимая подол куртки. Хунь Лан же, водя пальцем по меню, преспокойно заказывает себе салат, порцию жареной лапши и чай. Хэй Янь быстро записывает все в маленький блокнотик.

– А ты?

Гань Юэ, сосредоточенно рассматривающий яркий абстрактный рисунок на салфетках, которые стоят в подставке на столе, не сразу понимает, что обращаются к нему. Вернее, понимает только после того, как Хунь Лан легонько касается его плеча и чуть толкает, возвращая в реальность.

– А? Что? – Опомнившись, он вскидывает взгляд на Хэй Яня.

– Ты выбрал, что будешь заказывать? – спрашивает тот.

– О, я… просто посижу за компанию. Мне ничего не нужно.

– Уверен? – Хэй Янь смотрит на Гань Юэ, потом – очень быстро, будто обжегшись, – на Хунь Лана, потом снова на Гань Юэ. Коротко пролистывает блокнотик и чуть тише, чем до этого, сообщает: – Вообще-то, один из вас сегодня юбилейный пятидесятый посетитель. Если присвою этот статус тебе, абсолютно все, что ты закажешь… будет за счет заведения.

И снова почему-то бросает взгляд на Хунь Лана.

Впрочем, Гань Юэ почти не замечает. Он растерянно моргает, не вполне осознавая, что́ ему только что сказали, как будто слова миновали мозг, даже не успев дойти до него. Хунь Лан вдруг мягко смеется и накрывает его плечо ладонью.

– Похоже, а-Юэ сегодня повезло.

Ему? Повезло? Такое вообще бывает?

Хэй Янь смотрит выжидающе и немного раздраженно, тихо щелкая ручкой. Гань Юэ судорожно сглатывает, кладет ладони на стол и осторожно интересуется:

– А есть какие-то… ограничения?

– Нет. Сумма чека любая, – отвечает Хэй Янь.

– Ох, тогда… – Гань Юэ медлит, – тогда просто повтори заказ.

Лицо почему-то горит. Хэй Янь монотонно повторяет пункты, пока Хунь Лан неторопливо постукивает пальцами по плечу Гань Юэ, и уходит в сторону кухни. Гань Юэ вдруг с запозданием думает: так странно и необычно видеть Хэй Яня в другом цвете, кроме черного, и с открытыми волосами. Как будто… он становится более заметным.

– Ты так не хотел заходить, но сразу же поймал удачу за хвост, – замечает Хунь Лан.

– Скорее позаимствовал немного у тебя, – улыбается Гань Юэ, повернувшись к нему.

Рука Хунь Лана вспархивает с плеча – он убирает ее, закидывая на спинку диванчика. Гань Юэ прикладывает ладони к горящим щекам в наивной попытке хоть немного охладить пылающую изнутри кожу. И чувствует странное волнение: будто происходит нечто важное, чего не получается осознать. Хунь Лан смеется, сощуривая блестящие глаза:

– Тогда ты, пожалуй, единственный в мире должник, которому не нужно ничего возвращать.

Они ждут заказ, сидя в уютной, хоть и неловкой тишине, и Гань Юэ занимает себя разглядыванием бликов в стеклянных пузырьках. Еду приносят быстро. Появившийся из кухни Хэй Янь приближается с подносом, лавируя между столиками, потом отточенными, пусть и немного вялыми движениями расставляет тарелки и раскладывает палочки. Снова странно переглядывается с Хунь Ланом – и тот просит вместе с чаем принести сразу счет и терминал для оплаты.

Исчезнув буквально на минуту, Хэй Янь возникает рядом снова, уже со всем обозначенным. Тонкие, бледные руки мелькают над столом, расставляя чашки, передавая Хунь Лану счет и протягивая терминал – как только смог принести за один раз? Гань Юэ крайне сосредоточенно принимается ковырять палочками салат. Разобравшись с карточкой Хунь Лана, Хэй Янь ловко подхватывает счет, желает приятного аппетита – и растворяется подобно призраку.

Салат, который заказал Хунь Лан, оказывается с курицей и обжаренными кусочками овощей, а еще с большим количеством специй. Гань Юэ, до сих пор не привыкший к острому, ест медленно и понемногу, в отличие от Хунь Лана, поглощающего свою порцию с невообразимой скоростью. На языке и в горле накапливается горячее, пощипывающее жжение, под конец даже уходящее в нос. Но вместе с тем, обволакивая жаром, еда распространяет по телу тепло, которого Гань Юэ как раз не хватает.

В лапше специй меньше, но она горячая, видимо, только что приготовленная, и ее так много, что в конечном итоге Гань Юэ наедается, кажется, на всю оставшуюся жизнь. А о чашку с чаем долго греет руки – кончики пальцев все еще остались холодными. Впрочем, осенью и зимой они всегда остаются холодными.

Хунь Лан, вроде бы занятый едой, время от времени бросает на него внимательные взгляды. Гань Юэ, перехватив один из них, улыбается и почти одними губами произносит тихое «спасибо». Лицо Хунь Лана светлеет, словно солнце вышло вдруг из-за туч. Среди мягкого синего цвета его черное кожаное пальто должно казаться неуместной кляксой, но для Хунь Лана, кажется, не существует такой обстановки, в которую он умудрился бы не вписаться.

Они оставляют тарелки и чашки на столе: Хунь Лан – так, как и было, когда он закончил есть, Гань Юэ же предпринимает попытку составить все аккуратно, чтобы Хэй Яню не пришлось тратить время на это самому. Хунь Лан, глядя на его импровизированную башенку, лишь коротко хмыкает.

– Итак, тебе понравилось? – интересуется он, когда они выходят из кафе. – Все было вкусно?

После уютного тепла помещения холод ощущается особенно резко и остро. На улицы уже успела опуститься полупрозрачная вечерняя темнота, температура упала. Гань Юэ вздрагивает, передернув плечами, и плотнее кутается в куртку, пытаясь сохранить жар, накопившийся во время еды. Наверное, хотя бы ненадолго должно помочь.

– А-Лан, скажи честно, – с мягкой-мягкой улыбкой произносит Гань Юэ, – на самом деле в этом кафе не существует такой традиции, верно?

Хунь Лан замирает на мгновение, а потом усмехается:

– Воистину, нет на свете человека проницательнее тебя.

Гань Юэ, привычно пряча ладони в карманы, укоризненно смотрит на него. Он догадался. Начал догадываться еще по этим странным гляделкам между Хунь Ланом и Хэй Янем, а окончательно убедился, когда увидел украдкой, боковым зрением, что счет не разделен пополам, как, наверное, стоило бы сделать в такой ситуации, и напротив наименований блюд просто стоит «× 2». Хунь Лан оплатил полную сумму. И скрыл это.

А Гань Юэ наелся за чужой счет, да еще и тайком. Он не озвучивал свои соображения, пока ел, и старался гнать неприятные мысли, чтобы не расстраивать Хунь Лана и не расстраиваться, ведь были потрачены и время, и продукты, и деньги. Он не успел остановить заранее, а отказаться от уже готовой еды неправильно. Тогда ее придется просто выкинуть.

Но теперь, когда они уже вышли, можно задать мучающий вопрос:

– Зачем ты сделал это?

– Ответ «захотелось покормить своего лучшего друга» подойдет? Мне печально видеть, как ты всегда пытаешься избегать моего беспокойства о тебе, поэтому, каюсь, я решил сделать так, – грустно улыбается Хунь Лан.

– Не обманывай меня больше, хорошо? – просит Гань Юэ.

– А ты обещаешь не отказываться, если я захочу что-то купить тебе? – упрямо настаивает Хунь Лан. – А-Юэ, все в порядке. Я получаю повышенную стипендию, и мои заказчики хорошо платят. У меня достаточно денег, чтобы я мог сводить тебя в кафе и не обеднеть от этого.

– Что же такое ты рисуешь для своих заказчиков, что они так щедры с тобой? – пытается пошутить Гань Юэ.

– Это большая-большая тайна, – улыбается в ответ Хунь Лан – и тут же снова становится серьезным: – В общем, не стоит стесняться, что у тебя нет на что-то денег. Как я уже сказал, ты единственный в мире должник, которому не нужно ничего возвращать.

– А если я вдруг захочу личную луну на подставке в качестве светильника?

– Я непременно найду способ купить тебе луну и не потребую ни монетки.

Гань Юэ вскидывает на него изумленный взгляд. Он же в самом деле просто пошутил! Это так странно. И не только сейчас, но и в целом: почему Хунь Лан не винит Гань Юэ за то, что на его лбу теперь шрам, который нужно прятать за банданами, почему беспокоится о том, чтобы тот не был голоден, не замерз, не поранился, и совершенно ничего не требует взамен?

Даже Цзюй Си или Лай Чжи никогда так ярко не проявляли заботу. Хотя они ведь дружили до того, как Гань Юэ сам оборвал все связи. Он видит, как Цзюй Си пытается подступиться к нему теперь, но не дает этого сделать, потому что не готов. Он не сможет вернуться к тому, как было прежде, потому что уже давно другой.

Но Хунь Лан… Гань Юэ даже ничего толком не сделал для него. Скорее принес множество проблем. И если бы с самого начала узнал, то тоже не рискнул бы сблизиться, но когда все выяснилось, поворачивать назад было уже поздно – ведь иначе он мог причинить Хунь Лану боль.

– Чем я заслужил такую честь, а-Лан? – тихо спрашивает Гань Юэ.

В выражении лица Хунь Лана мелькает что-то уязвимое, раненое, словно на мгновение он вновь становится тем испуганным парнишкой с подготовительных курсов. И опускает голову, прячась за челкой, разом растеряв всю свою хищную уверенность.

– Тем, что когда-то отнесся ко мне как к обычному человеку, – отвечает сдавленно, будто через силу.

– И… все? – растерянно выдыхает Гань Юэ.

– А не нужно было чего-то большего.

Его плечи напряжены – как тогда, в пещере. Он выглядит таким беззащитным, таким… открытым, и Гань Юэ, поддавшись порыву, аккуратно поправляет воротник его пальто, чтобы хоть как-то выразить участие и поддержку.

– Я обещаю, – тихо говорит Гань Юэ.

– Обещаешь?.. – непонимающе отзывается Хунь Лан.

– Позволять тебе заботиться обо мне. Это будет трудно, но я… обещаю.

Глаза Хунь Лана сияют.

До набережной от этого места всего метров триста – четыреста, и доходят они быстро. Людей много, несмотря на довольно позднее время; разноцветные куртки и пальто тонут в огнях, которые отражаются в стеклах ларьков с уличной едой, окутанных клубами теплого пара, в металле поручней и украшений на скамейках, в тонком-тонком узорном слое льда, покрывшем реку – как в хрупком зеркале.

Гань Юэ погружается в шум и свет, ныряет с головой. Они медленно идут вдоль ограждения, и в какой-то момент Гань Юэ, остановившись, опирается на него, глядя на россыпь огней, и кружится голова, и заходится сердце от слишком большого, слишком ослепительного, заполнившего грудь, словно там кто-то тоже зажег яркий-яркий фонарь. И почти выступают слезы.

Он так давно не был здесь.

Он так давно не был счастлив.

Воздух вырывается изо рта паром. Металл обжигает ладони, но Гань Юэ замечает не сразу, а когда замечает, то пытается растереть замерзшие, немного онемевшие руки. Озноб мурашками стекает по спине: тело успело растерять тепло, накопленное в кафе, к тому же вместе с темнотой опускается все больше стылости. Похоже, эта куртка и правда не подходит для длительных прогулок в такую погоду в это время года.

– А-Юэ? – обеспокоенно зовет Хунь Лан. – Замерз? Ты дрожишь.

О? Да, он действительно немного дрожит. Но это уже привычно. Вместе с утратой большей части духовных сил он потерял и способность поддерживать тепло, а в армии зимняя форма была такой тонкой, что дрожь в холодное время года стала естественным явлением. Гань Юэ умеет сосуществовать с ней и относительно сдерживать, чтобы, когда она усиливается, челюсть не отплясывала чечетку.

Ему слишком хорошо сейчас, чтобы его беспокоил холод.

– Слегка замерз, да, – признается Гань Юэ. – А ты сам?

Если Хунь Лан – в одном лишь кожаном пальто, под которым стопроцентно обычная рубашка, – ни капли не замерз, у Гань Юэ точно возникнут вопросы, можно ли считать его человеком.

– Немного, – нехотя произносит Хунь Лан, зябко поведя плечами. – Я сожалею, что не надел сегодня шарф, – добавляет с виноватым видом. – Можно было бы поделиться с тобой.

– О, нет-нет, все в порядке, правда. Ничего страшного.

Гань Юэ сжимает и разжимает пальцы, пытаясь разогнать кровь и поймать остатки ускользающего тепла. Он собирается привычно засунуть руки в карманы, когда Хунь Лан, нахмурившись, вдруг перехватывает его ладони. Прикосновение обжигает контрастом температур.

– А-Лан?

Хунь Лан, с порозовевшими от морозного воздуха скулами и кончиком носа, с побелевшими на холоде губами, складывает его пальцы лодочкой. Гань Юэ застывает. А Хунь Лан, серьезный и сосредоточенный, словно выполняет какую-то важную-важную миссию, наклоняется и медленно выдыхает теплый воздух. А потом еще раз. И еще. Гань Юэ кажется, что его ладони поднесли к маленькому обогревателю.

Ему вдруг приземляется на нос что-то влажное и холодное, и он невольно вздрагивает. Вскидывает взгляд вверх почти одновременно с Хунь Ланом, чтобы над головами людей, над облетевшими деревьями, над светом сотен огней увидеть темное-темное небо и мелкую-мелкую белоснежную крупу, плавно падающую на землю.

– А-Юэ, – тихо произносит Хунь Лан, настолько тихо, что его едва слышно в окружающем шуме. – Первый снег.

Гань Юэ, глупо улыбаясь, думает, что ему, похоже, снова нравится снег.

Ведь это предвестник тепла.

Глава 4

Фэй Чжао, в принципе, не удивлен, когда Хунь Лан спрашивает, можно ли ему прихватить с собой на помолвку еще и Гань Юэ. Фэй Чжао вообще не против Гань Юэ – и Лю Лянь не против тоже, поэтому список гостей довольно легко пополняется еще одним именем.

Список в целом не такой уж длинный. Во-первых, в него входит семья Цзюэ. Здесь играет роль дружба Лю Лэя с Цзюэ Мином. Тот сразу сказал, что их отца не будет, так как он никогда не посещает подобные мероприятия, считая их бесполезной тратой времени. Чудо, что сыновей все-таки отпустил.

Во-вторых, в списке числится семья Хо, потому что с ней довольно хорошие отношения у семьи Бао – даже, можно сказать, почти приятельские. По крайней мере, между отцами, ибо они учились в одном классе, насколько Фэй Чжао известно. Приглашены Хо Ан, его отец и кто-то из двоюродных братьев. Хо Нуаня, к печали Фэй Чжао, старшая сестра отпускать одного отказалась, так как будет занята постоянным пациентом.

И, в-третьих, существует еще так называемый свободный список друзей, состоящий из Ши Дина – потому что ни одна пьянка не проходит без него, – Хунь Лана, который прихватил с собой Гань Юэ, – потому что не пригласить Хунь Лана было бы преступлением против братства соседей по комнате, – а еще пары одногруппников Бао Фэна и трех подруг Лю Лянь, которых Фэй Чжао толком не знает, кроме, наверное, ее соседки по комнате, Гэ Лю.

Когда, взглянув на предварительные записи, Лю Лэй пошутил, не пригласить ли им заодно половину преподавательского состава вместе с ректором, Фэй Чжао смеялся минуты две или даже три. Но на самом деле по сравнению с Хо Аном он был бы рад и ректору.

У семьи Хо тоже, можно сказать, юридическая династия – как у Цзюэ. Только если те поголовно, кроме Цзюэ Мина, решившего отличиться со своим филфаком, идут в прокуратуру, то Хо работают в полиции. Кроме Хо Чжэнь и Хо Нуаня – но эти двое вообще история отдельная. Немногие заклинатели решают избрать путь целительства, потому что там совершенно особенные техники, с которых потом вряд ли переучишься.

Хо Ан прекрасно осознает, кто его отец, поэтому, похоже, вообразил себе статус неприкасаемого божества. С самомнением таким, что им можно небеса пробивать. И его в самом деле все боятся трогать: а вдруг папочке нажалуется, и в полицию потащат ни за что ни про что?

Обычно разного рода твари ведут себя как змеи: не кусают, пока ты их не беспокоишь, но не Хо Ан. Этот если и змея, то особо агрессивная.

Семью Цзюэ он обходит стороной, потому что те, во-первых, на его подначки реагируют примерно никак, и это скучно, а во-вторых, себе же дороже трогать прокурорских детей, даже если ты сын полицейского с каким-то там высоким званием. С семьей Бао Хо Ан ведет себя как заискивающий шакал: видимо, сказывается папочкина дружба и то, что у них денег куча. А вот с семьей Лю, которые всего лишь экономисты, а значит, и бояться не надо, и взять нечего, у него сложились стабильные отношения на уровне плевания ядом.

Ничего серьезного он раньше не делал. Мелкие подлянки в школе: типа лягушек, мышей или воды в рюкзаке, затупленного меча и неких компроматных фотографий, которые не компроматные ни разу, – детский сад, да и только. Еще он однажды сжег тетрадь Лю Лянь, за отсутствие которой она получила наказание от учителя. Один раз подпалил ей волосы – и вот за это уже был наказан сам, схлопотал потом промеж глаз от Лю Лэя и больше не совался.

В общем, не смертельно, но чтобы глотнуть и отравиться, хватит. Особенно если учесть, что ни Фэй Чжао, ни Лю Лэй молча слушать и отряхиваться от летящего в них дерьма, как Лю Лянь или братья Цзюэ, не могут.

Фэй Чжао подозревает, что все из-за зависти. Среди крупных заклинательских семей всегда огромную роль играет конкуренция. Фэй Чжао этот факт ненавидит, но его подтверждению внимает чуть ли не каждый день в лице приемной матери. Если ты представитель династии, даже рожденный не в ней, будь добр быть лучшим, иначе тебе и преподаватели, и родители раз по пятьдесят напомнят, кто ты такой и почему должен получать высокие баллы.

А Хо Ану как раз-таки напоминают – самомнения в нем намного больше, чем способностей. По словам Лю Лянь, которая, к сожалению, училась с ним в одном классе, он даже на выпускных экзаменах кое-как показал уровень, достойный того, чтобы ему хотя бы минимальные баллы выставили. Как прошел вступительные, история уже умалчивает. Наверное, так же, как сдал выпускные, исключительно благодаря авторитету семьи.

В его «замечательных» навыках Фэй Чжао убедился, когда наконец поступил в университет и увидел воочию. В школе делят на группы по возрасту, и они с Хо Аном никак не пересекались на субботних занятиях. А вот здесь… Пару раз Фэй Чжао даже демонстративно утирал Хо Ану нос, получал яростный взгляд и порцию словесного яда, а еще люлэевское «ну и какого демона ты нарываешься».

Может быть, и нарывается. Но ему страшной грозной полиции бояться нечего, он закона не нарушает.

Порой Фэй Чжао думает, что Хо Ан похож на этих мелких собачек, которые могут уместиться в сумочке. Лают громко и считают себя центром Вселенной, но на деле – лишь маленькое трясущееся нечто, которое ни шагу без хозяина ступить не в состоянии.

В старшей школе Хо Ан даже пытался подкатывать к Лю Лянь, но, к счастью, достаточно быстро перекинулся на какую-то более легкодоступную девчонку из классов помладше. Его отец вроде бы пару раз обращался по поводу хотелок своего сыночка, да только ему заявили, что семье Лю такие родственники даром не нужны: «Если хочет быть с нашей дочерью – пусть находит другие способы привлекать внимание. До тех пор нам разговаривать не о чем».

Надо ли говорить, что Хо Ан так их и не нашел?

Но каких-то там фантазий заиметь связи с семьей Лю он, видимо, не оставил. Междинастический брак – пережиток прошлого, но вполне еще в заклинательской сфере актуальный, а Лю Лянь, в принципе, могла выбрать кого угодно. То, что ей приглянулся именно Бао Фэн, – совпадение, но с точки зрения укрепления связей – удачное. Как бы Фэй Чжао ни было отвратительно это признавать.

В любом случае лучше, чем семья Хо.

После того как Лю Лянь начала встречаться с Бао Фэном, Хо Ан вообще будто с катушек слетел. Где-то в середине октября он подкараулил ее после пар в закутке коридора вне зоны видимости камер, когда она задержалась у своего научного руководителя, и попытался… Фэй Чжао предпочитает не думать, что именно он попытался сделать. До сих пор кулаки чешутся.

Непорочность до свадьбы тоже пережиток прошлого, но тоже актуальный. Сестра могла так и не войти в семью Бао из-за Хо Ана. Иногда создается впечатление, что заклинатели застряли где-то в веке десятом и оттуда никак не вылезут.

Наверное, Хо Ан тогда не ожидал, что за его спиной вырастут Фэй Чжао и Лю Лэй, как раз обещавшие дождаться сестру, чтобы пойти потом по магазинам, и поднявшиеся на этаж, потому что она задерживалась. И уж тем более, наверное, не ожидал, что они оба попытаются начистить ему морду.

Лю Лэй разбил себе костяшки, а Хо Ану – нос. Фэй Чжао больше был занят тем, чтобы загораживать собой сестру, которая выглядела странно спокойной. Смотрела на происходящее с почти расслабленным выражением лица, словно это не ей только что пытались расстегнуть рубашку и задрать юбку.

– Да я вас засужу! – сплюнул Хо Ан, размазывая кровь по лицу.

– Еще кто кого засудит! – выпалил Лю Лэй, зажав здоровой ладонью разбитые костяшки. – Ты нашу сестру чести лишить пытался. Не слишком смелый?

– Честь? – усмехнулся Хо Ан. – Семья Лю, подбирающая бездомных собак, еще помнит, что такое честь? Ваша сестра с такой внешностью и такими родственничками должна быть благодарна, что на нее вообще кто-то посмотрел.

Фэй Чжао почувствовал, как у него сдавило горло. И всплеснуло горячее внутри, стало набирать обороты, как стремительно разогревающийся механизм.

– Ах ты су… – Лю Лэй снова дернулся вперед, сжав кулаки.

И Фэй Чжао дернулся тоже, прикидывая, куда можно ударить посильнее и побольнее. Но неожиданно они оба оказались остановлены мягким, плавным движением со стороны Лю Лянь, которая неуловимо оказалась не позади Фэй Чжао, а сбоку от него.

– А-Лэй, а-Чжао, – улыбнувшись, произнесла она, – не нужно. Поберегите руки.

И сделала еще шаг. Встала напротив Хо Ана, сложив ладони на уровне талии в традиционном сдержанном жесте. Хо Ан выглядел перед ней огромным жутким маньяком с размазанной по лицу кровью и запачканной рубашкой. У Фэй Чжао перехватило дыхание. Он замер, мелко дрожа от напряжения и гнева, – и Лю Лэй тоже застыл, неотрывно глядя на сестру. Захотелось, чтобы кто-то явился в этот темный закуток, какой-нибудь случайный студент или преподаватель, – и одновременно чтобы ни одна живая душа даже не думала пролетать мимо. А то тоже достанется.

– И чего ты вышла? – осклабился Хо Ан. – Продолжения захотела?

Лю Лянь снова улыбнулась, мягко-мягко, почти ласково. Поправила помявшийся воротничок рубашки, разгладила ладонями складки на юбке, неторопливо, словно прихорашивалась дома перед зеркалом.

А потом со всего размаху залепила Хо Ану пощечину.

Она, видимо, еще и вложила немного духовных сил, потому что он грохнулся на пол и проскользил по нему. И, сдавленно охнув, прижал ладонь к щеке, на которой наливалось красное. Его глаза были такими огромными и такими растерянными… как у пса, у которого вырвали из-под носа кусок мяса, а он еще не успел понять и разозлиться. У Лю Лэя, впрочем, они были не меньше, но скорее с восторженно-шокированным выражением. Фэй Чжао, конечно, всегда знал, что сестра умеет постоять за себя, но еще ни разу не видел, как она кому-то настолько смачно заезжает по лицу.

– Ты… откуда ты… – забормотал Хо Ан. – Ты же слабая, откуда…

– Ан-гэ, полагаю, не объяснили, в чем заключается различие между мягкостью и слабостью, – тихо произнесла Лю Лянь, снова аккуратно складывая руки. – Поспешу напомнить, что мои результаты на занятиях по заклинательству всегда были выше.

– Ты… ты вступаешься за этого выкормыша?!

Вот теперь Фэй Чжао увидел, что, хотя Лю Лянь улыбалась, в глазах ее горела ярость, делая их как будто темнее. И эта разница между общим выражением лица и выражением глаз была по-настоящему жуткой, пробирала до мурашек по спине. Фэй Чжао невольно порадовался, что так сестра смотрит не на него.

– Я бы попросила Ан-гэ больше не употреблять по отношению к моим братьям подобных слов, – вежливо склонив голову, сказала Лю Лянь.

– А то что? Снова врежешь мне? – усмехнулся Хо Ан, поднимаясь на ноги. – Ну давай, вперед.

– Нет. Этого я делать больше не буду. – Она мягко покачала головой. – Всего лишь смогу обвинить в попытке изнасилования.

Хо Ан внешне остался такой же самоуверенной сволочью, как и всегда, но глаза у него забегали.

– Интересно, как? – хмыкнул он. – Камер нет, свидетелей нет, твои родственнички не в счет. Тебе никто не поверит.

– Мне – может быть, нет. Даже моим братьям – может быть, нет. – Она улыбнулась еще более ласково. – Но Ан-гэ, полагаю, еще и не объяснили, что в современном мире существуют диктофоны, которые можно включить одним лишь нажатием кнопки. И облачные хранилища.

На Хо Ана теперь было жалко смотреть.

Фэй Чжао захотелось расхохотаться в голос – эту функцию включения диктофона с помощью кнопки увеличения громкости без разблокировки экрана он ведь сам настраивал! – но не получалось оторваться от развернувшейся перед ним сцены. Он смотрел на свою сестру, уверенную и гордую, с приподнятой головой, и на Хо Ана, с разбитым носом, с налившимся красным следом на щеке, беспомощно хватающего ртом воздух, как рыба, которую выбросило на сушу.

Хотя нет, Фэй Чжао вовсе не хотел оскорблять рыб такими ужасными сравнениями.

– Выражаю искреннюю надежду, – в конце припечатала Лю Лянь, говоря все тем же ласковым тоном, – что Ан-гэ услышал. Потому что в противном случае эта запись выйдет за пределы моих личных архивов. Полагаю, не узнать на ней голос Ан-гэ будет сложно. – Она повернулась назад и мягко коснулась плеч Фэй Чжао и Лю Лэя. – А-Лэй, а-Чжао, пойдемте. Один из магазинов, куда нужно зайти, работает только до пяти вечера.

Оставив за спиной Хо Ана, она снова стала той янцзе, которую Фэй Чжао всегда знал. Нежной, изящной, со светлой улыбкой и сияющими глазами. Нет, конечно, Фэй Чжао и до этого был в курсе, что Лю Лянь вовсе не беззащитная, она и мечом на занятиях иногда махала получше, чем они с Лю Лэем, и с тварями справлялась прекрасно, но чтобы вот так…

Просто вау.

С тех пор Хо Ан к ним не приближается. Но Лю Лэй говорил, что он явно был полон злорадства, когда случилась та история с «зеркалом». Фэй Чжао понятия не имеет, чего от него можно ожидать на помолвке, так что пообещал себе глаз с этого животного не спускать. И Лю Лэй с ним полностью солидарен.

Подготовка к помолвке проходит как в полусне. Они постоянно куда-то бегают, с кем-то договариваются, что-то покупают, а еще надо находить время на выполнение домашних заданий. После того как Цзюэ Мэя выписывают из больницы, Фэй Чжао, к собственному огромному сожалению, не находит ни времени, ни сил, чтобы нормально пообщаться с ним, кроме как изредка на субботних занятиях или в блоке общежития.

Но даже так Фэй Чжао отмечает, что, кажется, Цзюэ Мэй стал чуть менее кусочком льда. По крайней мере, теперь он хотя бы слушает.

Украшением особняка Бао занимаются совместно родители обеих семей. Лю Лянь берет на себя разработку меню для гостей и бо́льшую часть собирается готовить сама, почти ничего не доверив доставке. Лю Лэй с Фэй Чжао пытаются ее отговорить, но… это же Лю Лянь. Во всем, что касается еды, она очень требовательна.

Кучу времени они тратят только на то, чтобы найти подходящую одежду. Кто бы подумал, что в магазинах можно проводить по три – четыре часа подряд, пытаясь откопать галстук именно того оттенка. Родители покупками решают заниматься отдельно, только ставят условие оповестить о «выборе цветовой гаммы».

Платье для Лю Лянь находится в десятом по счету магазине, когда, в отличие от нее, с неиссякаемой энергией отвергающей один вариант за другим, Фэй Чжао и Лю Лэй готовы не то застрелиться, не то прыгнуть мимо эскалатора в этом проклятом торговом центре. То кожа кажется слишком бледной, то некрасиво смотрится сзади, то слишком узкое в талии, то слишком широкое, то слишком длинные рукава, то слишком короткие…

Фэй Чжао боится представить, как они будут искать платье на свадьбу и сколько для этого понадобится веков. Он и раньше присутствовал при покупке одежды для сестры, но на сей раз она превзошла сама себя. Девушки чересчур сложные. Девушки, которые хотят кому-то понравиться, видимо, сложные вдвойне.

Но в конце концов Лю Лянь выходит из примерочной со счастливым одухотворенным лицом, в пепельно-голубом платье с ассиметричной юбкой, удлиняющейся спереди назад, с летящими полупрозрачными рукавами и тонкой черной вышивкой и в голубых туфлях на каблуке. Она кружится перед ними, тонкая, легкая и воздушная, похожая на цветочного духа, и довольно улыбается, когда они оба показывают большие пальцы вверх. Не потому, что задолбались, а потому, что она действительно выглядит чудесно.

Фэй Чжао, который даже на выпускной в школе пришел в обычной белой рубашке и черных джинсах, заставляют натянуть костюм. Его ищут, разумеется, уже в другой день, и без Лю Лянь, но с Ши Дином и его утонченным вкусом. Фэй Чжао успевает понять, что ненавидит костюмы всей душой, хотя, надо признать, выглядит в них круто. И Лю Лэй тоже – брюки с высокой талией и удлиненный, чуть зауженный пиджак, который подбирают совместно Фэй Чжао и Ши Дин, ему безумно идут.

Выясняется, что костюмы, которые подходили бы по цвету к платью Лю Лянь, можно найти только, наверное, в самом Диюе, и то не факт. А заказывать пошив в ателье, как предложила мать, Фэй Чжао отказывается решительно. Еще чего не хватало, и так кучу денег потратят ради одного дня. Так что останавливаются на том, что вся мужская часть семейства будет в темно-синих костюмах с белыми рубашками, голубыми галстуками и платками в карманах пиджаков.

И вот наконец наступает четвертое декабря, суббота – чтобы потом самые хорошие гости могли как следует отойти от похмелья перед учебой и работой.

У Фэй Чжао с утра какое-то странное состояние, как будто это не Лю Лянь на помолвку собирается, а он сам. На занятиях по заклинательству он не сосредоточен как следует, и Гун-лаоши делает замечание. Лю Лэй дает профилактический подзатыльник. Цзюэ Мэй – как обычно, сама невозмутимость – бросает странный взгляд, и Фэй Чжао, поймав его и рассеянно улыбнувшись, машет рукой. Цзюэ Мэй отворачивается, продолжая вырисовывать талисманы.

Как избавиться от этого дурацкого волнения? Почему подобный вопрос нельзя забить куда-нибудь в поисковик и получить готовый ответ?

Фэй Чжао весь день ходит, ощущая, как внутри что-то дрожит, – и медленно-медленно осознавая: его сестра скоро выходит замуж. Такое ощущение, будто у него в мозге вместо крови и прочих штук все залито тормозной жидкостью и эта мысль туда доползала со скоростью миллиметр в год. Но он хотя бы знает, что Лю Лэй нервничает тоже – судя по частоте, с которой сматывается курить на балкон общежития. Спокойным в их комнате выглядит только Хунь Лан.

Более-менее Фэй Чжао приходит в себя только ближе к шести вечера – помолвка назначена на восемь, и у них еще два часа. Родители забирают Лю Лянь, уже одевшуюся, на укладку и макияж и увозят кучу контейнеров с едой. Им двоим остается снаряжаться самостоятельно. Не забыть то и это, все погладить, расправить и правильно надеть – это немного отвлекает.

Как-то неуловимо Хунь Лан, нацепивший красную шелковую рубашку и черные брюки с кожаными вставками, меняется комнатами с Ши Дином. Тот сегодня кажется наследником семьи Бао – от золотистых узоров на одежде чуть ли не рябит в глазах. Совсем как модельер с многолетним стажем, он крутится туда-сюда, дает ценные указания, колдует над их костюмами, помогает красиво сложить платки и повязать галстуки.

Что б они делали без него.

Фэй Чжао причесываться решает даже не пробовать, потому что все равно бесполезно. А вот волосами Лю Лэя, опять же, занимается Ши Дин, закусив кончик языка и немного сощурившись, что, вкупе со стрелками и золотистыми блестками на веках, делает его взгляд лисьим. Он сооружает аккуратный пучок, каким-то мистическим образом укладывая пряди и закрепляя шпильками. Лю Лэй пару раз шипит, видимо, когда они задевают кожу.

Он становится будто немного старше. Солиднее, изящнее, словно совсем другой, незнакомый человек. Фэй Чжао в костюме красив, но как какой-нибудь актер, который надел его на редкое официальное мероприятие. Лю Лэй же выглядит как крутой бизнесмен, способный заключить кучу выгодных сделок за счет одной только своей ауры.

– Чего смотришь? – спрашивает Лю Лэй, поймав его взгляд.

– Ты шикарно выглядишь. Серьезно, – отвечает Фэй Чжао.

Лю Лэй, покраснев, привычно пытается съездить ему кулаком по ребрам под крики Ши Дина: «Осторожно, вы же всю мою работу испортите!» Фэй Чжао хохочет и чувствует себя очень счастливым.

Они не ждут Хунь Лана с Гань Юэ – потому что Хунь Лан собирается вызвать такси. И братьев Цзюэ тоже не ждут – потому что Цзюэ Мин поедет на машине. А они – нет, ведь кое у кого с машинами проблемы. Незначительные.

Особняк семьи Бао, если верить картам, находится на одной из исторических улиц Сяньчэна, и основной минус в его расположении – то, что от ближайшей остановки надо шагать пешком метров триста. Фэй Чжао было бы неловко, заставь он все свое семейство тащиться по холоду, и хорошо, что с ним остался только Лю Лэй. Ну и Ши Дин едет за компанию, наученный горьким опытом прошлогодней истории с такси. Фэй Чжао не обижается. В конце концов, он не мог знать.

Сегодня, как назло, идет снег, мелкий, но влажный, и Фэй Чжао мало того что успевает немного замерзнуть по дороге от остановки, так еще и оказывается обсыпан с головы до ног белыми хлопьями. Впрочем, Лю Лэй выглядит не лучше. А Ши Дин вообще чуть ли не трястись от холода начинает и, кажется, искренне жалеет, что не поехал отдельно. Фэй Чжао почему-то смешно.

Особняк он прежде не видел, и его едва не тошнит в первую же минуту от количества позолоченных элементов, служащих, очевидно, в качестве украшения. У ворот уже стоят машины родителей и Цзюэ Мина. Фэй Чжао был уверен, что птица нарядится тоже во что-то золотое, но нет, встретивший их в дверях со смесью снисхождения и недовольства на лице Бао Фэн одет в белый костюм с голубой, в тон платью Лю Лянь, рубашкой.

И сама Лю Лянь, как нежная цветочная фея, подлетает к двери на своих сумасшедших каблуках, ждет, пока братья переобуются и снимут промокшие куртки и шапки – Ши Дин первым делом проверяет, не распался ли пучок Лю Лэя, – и обнимает поочередно. Пахнет от нее сладко, какими-то фруктами – духи подбирал Лю Лэй. Фэй Чжао сразу же чувствует необыкновенное тепло, видя, как у нее лучатся глаза.

А потом в шоке наблюдает, как она отходит в сторону с Бао Фэном, и у того смягчается взгляд. Он смотрит на Лю Лянь с нежностью и аккуратно, бережно приобнимает за талию. Фэй Чжао взъерошивает собственные волосы, наверняка превращая их в еще большее гнездо, и толкает в бок Лю Лэя, кивком головы указывая на парочку. Тот неопределенно хмыкает.

Поистине бывают чудеса на свете.

Они разбредаются по огромному залу на втором этаже, где стоят столы с едой – фуршетные, потому что Лю Лянь сочла, что так будет удобнее всего. Здесь тепло, даже жарко, очень светло, играет какая-то ненавязчивая легкая мелодия… и снова много золота.

Ши Дин испаряется в направлении столов с едой. Лю Лянь с Бао Фэном поднимаются по лестнице на третий этаж, скрываясь из виду. Фэй Чжао высматривает среди гостей семейку Хо – он так надеялся, что их машина застрянет в снегу! – которые стоят рядом с отцом и матерью Бао Фэна, разодетыми в бело-золотое. Видит собственных приемных родителей, колдующих с бутылками алкоголя на столе, – и, поймав их взгляды, вместе с Лю Лэем коротко кивает. Замечает Хунь Лана с Гань Юэ – и думает невольно: ничего себе, у Гань Юэ такая красивая бежевая рубашка.

Разглядев наконец братьев Цзюэ, отошедших в дальний угол, Фэй Чжао невольно приоткрывает рот в изумлении. По большей части от внешнего вида Цзюэ Мэя, который выглядит еще идеальнее, чем обычно.

Шелковая рубашка глубокого синего цвета. Светло-серебристый костюм с приталенным пиджаком, такого же оттенка туфли и галстук-бабочка. Цветок в петлице – Фэй Чжао не очень разбирается, но, кажется, орхидея. Объемная заколка в волосах, не просто убранных на этот раз в хвост, а заплетенных в несколько плотных, собранных вместе у затылка кос. И привычный кулон.

Это точно Цзюэ Мэй? Может, это пришелец с другой планеты?

– Мэй-гэ! Мин-гэ! – окликает Фэй Чжао через ползала. И машет рукой, когда они оборачиваются.

Цзюэ Мин приветливо улыбается и тут же, поманив за собой брата, направляется в их сторону. Он выглядит почти так же, как Цзюэ Мэй, только вместо кос у него замысловатый пучок на макушке, закрепленный серебряной шпилькой с маленькими украшениями-бусинами. Подошедший Цзюэ Мэй смотрит странно. У Фэй Чжао создается ощущение, словно его сканируют взглядом от макушки до самых носков туфель. Поведя плечом, он сбрасывает это ощущение.

– Как дела, Мэй-гэ? – спрашивает радостно.

– Много людей, – негромко отзывается Цзюэ Мэй.

– О, – произносит Фэй Чжао, понимая, хотя это почти не ответ. Вряд ли Цзюэ Мэй часто бывал на подобных мероприятиях, и вообще со своими жирнющими тараканами в голове он похож на истинного социофоба, избегающего скоплений людей. – Ну ничего. Если хочешь, просто держись поближе ко мне. Я никому не дам тебя в обиду!

Цзюэ Мин приглушенно смеется – похоже скорее на просто более громкий, чем обычно, прерывистый выдох. Лю Лэй следом издает дурацкое хрюкающее хмыканье. Фэй Чжао ожидает, что Цзюэ Мэй в очередной раз окинет его ледяным взглядом и уйдет куда-нибудь подальше. Но тот – поразительно – кивает. И остается в их компании.

Этот вечер становится все интереснее и интереснее с каждой секундой.

Официальная часть, на которой присутствуют взрослые, длится не очень долго. Полчаса, наверное, если не меньше. Бао Фэн торжественно и с соответствующей музыкой, которую переключает кто-то из его многочисленных двоюродных-троюродных братьев, делает предложение Лю Лянь и дарит ей кольцо. Родители обеих семей выражают свои пожелания и дают благословение на дальнейший брак, который «обсудят позже». После этого все «дети» остаются в особняке для своеобразного продолжения банкета, а взрослые уезжают в кафе, чтобы отпраздновать отдельно.

Лю Лянь явно хорошо с Бао Фэном. Она подходит пару раз, заметно разрываясь между тем, чтобы остаться с семьей, и тем, чтобы посвятить все внимание ему. Лю Лэй мягко и с улыбкой, чуть пригладив сестре волосы, заявляет, что ей нет необходимости стоять рядом с ними, если она хочет «провести время со своим женихом». Фэй Чжао представления не имеет, сколько выдержки ему понадобилось, чтобы это сказать, но Лю Лянь выглядит безумно счастливой. И действительно весь вечер потом не отходит от Бао Фэна.

Хунь Лан тусуется с Гань Юэ где-то в дальней части зала. Их хорошо видно: бежевое и красное пятна трудно потерять даже среди слепящего глаза золота. Ши Дин зависает в компании подруг Лю Лянь. Братья Цзюэ остаются с Фэй Чжао и Лю Лэем. Хо Ан не подает признаков активности, так что Фэй Чжао решает наконец расслабиться.

Конечно же, он пьет. Не забывая прихватывать что-нибудь со стола время от времени, разумеется, и ограничиваясь на сегодня бокалами тремя. Его цель не напиться, а повеселиться. От алкоголя слегка кружится голова, но у Фэй Чжао есть потрясающий талант пить и не пьянеть – в смысле, сохранять сознание кристально-ясным, как и в трезвом состоянии.

Цзюэ Мин с Лю Лэем – который тоже не пренебрегает вином – о чем-то тихо разговаривают в стороне. Хотя как можно разговаривать, когда музыку переключили и зачем-то прибавили так, что басы почти физически давят на уши, Фэй Чжао искренне не понимает. Танцевать под нее тоже нереально, потому что музыкальный вкус у Бао явно отсутствует напрочь.

Цзюэ Мэю, наверное, некомфортно. Фэй Чжао замечает, как он сжимает пальцами краешек пиджака, правда тут же быстро отпустив, будто это была лишь мимолетная слабость, и как дрожат ресницы, когда он прикрывает глаза, прячась от бликов.

– Мэй-гэ, – произносит Фэй Чжао, отвлекая его, – тебе не нравится музыка?

– Слишком беспорядочная, – кивает Цзюэ Мэй.

– А расскажи, какая тебе нравится, а? Я потом, может, что-нибудь у себя найду и в мессенджере скину.

Цзюэ Мэй лаконично перечисляет несколько примеров – и Фэй Чжао берет на заметку. Он действительно собирается порыться в своем плейлисте и поискать похожее.

Они разговаривают, перескакивая с темы на тему, и Цзюэ Мэй – поразительно – внимательно слушает, периодически добавляя что-то или задавая уточняющие вопросы. На косах и серебре пиджака скользят пятна света от ламп, неуловимо сглаживая острые холодные углы, из которых, кажется, Цзюэ Мэй весь состоит. И в глазах его – кажется или нет? – мелькает проблеск мягкого выражения.

Фэй Чжао более чем доволен: еще бы, он тринадцать с лишним лет вообще к Цзюэ Мэю подступиться не мог, чтобы хоть немного подружиться. И теперь у него даже не возникает ни малейшего желания подколоть Цзюэ Мэя, назвав его привычным «мэймэй»¹⁶ – все-таки привлекать внимание уже не нужно.

Один раз Фэй Чжао предлагает немного вина и Цзюэ Мэю, но его мягко останавливает от этой идеи тут же материализовавшийся рядом Цзюэ Мин: «У Мэй-эра¹⁷ непереносимость алкоголя, не стоит». Что ж, непереносимость так непереносимость. Это не мешает Фэй Чжао хорошо проводить с ним время.

Около одиннадцати часов, когда гасят часть ламп, а музыка ненадолго сменяется на что-то без бьющих по ушам басов, к ним решительно приближается Хо Ан с двоюродным братом. Фэй Чжао сразу ощетинивается. Быстро оглядев зал, он не находит голубого платья Лю Лянь и белого пиджака Бао Фэна и немного успокаивается. «И что этому придурку понадобилось? – думает тут же. – Весь вечер не подходил, а тут показаться на глаза решил?»

Лю Лэй встает у правого плеча Фэй Чжао, готовый, судя по выражению лица, в любой момент пустить в ход кулаки. Цзюэ Мэй, снова сжавший пальцы – это заметно боковым зрением, – остается у левого. Хо Ан, как обычно криво изогнув губы, словно у него один уголок рта навечно перетянулся выше другого, в принципе всегда выглядит как человек, задумавший какую-то подлянку. Сейчас в том числе.

Но, протянув два бокала вина, в то время как еще два держит его двоюродный брат, он вдруг спокойно предлагает:

– Не желает ли семья Лю забыть старые обиды в столь знаменательный день?

Фэй Чжао в ту же секунду теряет дар речи.

Глава 5

В плечах Лю Лэя так много напряжения, что кажется, еще немного – и они сломаются. Цзюэ Мин остается чуть в стороне. У его семьи тоже достаточно натянутые отношения с династией Хо и с Хо Аном в частности. Результаты на занятиях, разница в направлениях работы, диаметрально противоположные взгляды на многие вещи, в том числе на основы поведения, всегда становились камнем преткновения.

Однако у семьи Лю все еще хуже, и Цзюэ Мин наслышан об этом. Если он вмешается сейчас не в свое дело и не в свой конфликт, это может быть расценено как жест, задевающий гордость Фэй Чжао и Лю Лэя. Они способны разобраться самостоятельно.

– И какое дерьмо ты туда подмешал? – резко спрашивает Лю Лэй.

– Зачем мне что-то туда подмешивать, когда вокруг много людей? – Хо Ан растягивает губы в неровной улыбке. – Мы можем забрать эти два бокала себе, а вам отдать те, что предназначались нам. Конечно, хотелось бы предложить также вашей сестре… Однако, полагаю, она слишком занята в данный момент другими делами.

Он сощуривается, чуть поигрывая бокалами. Лю Лэй похож на натянутую тетиву, и Цзюэ Мин чуть смещается, чтобы незаметно дотронуться до его сжатой в кулак руки. Лю Лэй едва-едва уловимо вздрагивает от прикосновения, взглядом быстро метнувшись в сторону и вниз, – и через мгновение медленно выдыхает, так и не повернув головы.

– Или семья Лю, – растягивая слоги, произносит Хо Ан, – желает отказаться от заключения перемирия?

– Да с тобой перемирия заключать – больно дорого обойдется, – шипит Фэй Чжао.

– А не заключать – еще дороже, – хмыкает Хо Ан. – Куда же вдруг делось ваше хваленое уважение к гостям?

Фэй Чжао смотрит как ощетинившийся волк. Цзюэ Мин замечает, что его настроение как будто передалось и Цзюэ Мэю: у того взгляд жесткий, напряженный и пристальный, хотя еще недавно, при разговоре с Фэй Чжао, светился теплом. А теперь – концентрированный холод, какой ему обычно и приписывают все, кто с ним плохо знаком.

– Меняй бокалы и давай сюда, – наконец заявляет Фэй Чжао. И на ошарашенный взгляд Лю Лэя отвечает: – Нам и правда лучше сделать это.

– Прекрасно, – кивает Хо Ан. И как бы невзначай спрашивает: – Господа Цзюэ не желают присоединиться? Я могу и вам вина налить.

– Благодарю за предложение, но я сегодня за рулем, – вежливо отказывается Цзюэ Мин. – А мой брат не пьет.

Хо Ан не настаивает. Видимо, «перемирие» с семьей Цзюэ в его планы пока не входит. Он действительно обменивает бокалы – вернее, делает быстрое движение головой, веля сделать это своему двоюродному брату. Тот подчиняется беспрекословно, как слуга господину. Цзюэ Мин подавляет желание в отвращении скривить губы. Стоит контролировать эмоции.

Решение Фэй Чжао не даст уронить репутацию семьи и в то же время обеспечит безопасность, если Хо Ан все же преследует недобрые намерения. Хотя теперь, когда он легко пошел навстречу, мысль об этом, вероятно, можно отбросить – хоть его поведение и поистине удивительно. Фэй Чжао, нужно отдать ему должное, несмотря на кажущуюся взбалмошность, все же гораздо больше руководствуется разумом, чем необузданными эмоциями, как это часто случается у Лю Лэя.

– За то, чтобы забыть старые разногласия. – Хо Ан поднимает бокал.

Он пьет мелкими глотками, бросая внимательные взгляды поверх стеклянной кромки. Фэй Чжао опрокидывает вино в рот залпом: Цзюэ Мин заметил у него это небрежное отношение к алкоголю. Лю Лэй медлит. Сначала долго рассматривает саму жидкость, темно-бордовую и полупрозрачную, а потом, уже поднося бокал к губам, на несколько мгновений останавливает его в паре сантиметров от лица. Крылья носа широко раздуваются.

Фэй Чжао, отведя руку в сторону и медленно, странно моргнув, вдруг пошатывается. И, в попытке переступить ногами, чтобы восстановить равновесие, заваливается на Лю Лэя. Толкает под локоть, цепляется пальцами за плечо – самому Лю Лэю тоже приходится быстро отставить ногу в сторону, чтобы удержаться в вертикальном положении. Цзюэ Мин даже дергается вперед и замечает, как брат дернулся тоже.

Но их помощь, к счастью, все же не требуется ни одному, ни другому. Только нетронутое вино расплескивается на рубашку, тут же расплываясь жутковато-ярким красным пятном на белом, а бокал со звоном падает на пол, но не разбивается.

– Ты придурок?! – восклицает Лю Лэй. – Ты что, уже на ногах нормально стоять не можешь?

– Прости-прости, – невинно улыбается Фэй Чжао, выпрямляясь, и замирает на пару секунд с приподнятыми руками. – Ты же знаешь, я немного теряю координацию, когда выпью. Зато твоя рубашка теперь розовая.

– Очень смешно! – Лю Лэй оттягивает ткань, пытаясь оценить масштабы катастрофы. – Твою мать, ну и что я с этим теперь делать должен?

– Сяо¹⁸ Лэй, – касается его плеча Цзюэ Мин, – пойдем в уборную, я помогу застирать. Возможно, Ан-гэ предпочтет подождать и наполнить потом новый бокал?

– Да ладно уж. Достаточно, – отмахивается Хо Ан.

Цзюэ Мин замечает, как он на мгновение по-змеиному сощуривается, но не понимает и не хочет в данный момент понимать причины. Фэй Чжао с извиняющейся улыбкой показывает палец вверх и кажется уже способным нормально стоять. Цзюэ Мэй застывает рядом с ним бело-синей тенью, побледневший, испуганный, но немного расслабляется после легкого, непринужденного: «Эй, Мэй-гэ, ты чего? Все нормально, я просто слишком резко выпил. У меня такое бывает».

Теперь можно их ненадолго оставить, чтобы заняться рубашкой Лю Лэя.

Перед тем как началось мероприятие, Цзюэ Мин предусмотрительно попросил Бао Фэна показать, где находятся уборные. И аккуратно тянет чуть ли не посекундно оглядывающегося Лю Лэя в сторону одной из них, как раз на втором этаже, в конце уходящего влево коридора. Форма особняка Бао, напоминающая лук с сильно изогнутыми плечами, конечно, несколько непривычна, но к ней можно приспособиться.

Уборная, как и весь остальной дом, выглядит… богато. Наверное, даже слишком. Такое количество золотых украшений несколько утомляет взгляд.

– Криворукий идиот, – бормочет Лю Лэй, когда Цзюэ Мин, заведя его в уборную, защелкивает дверь. – Ты умеешь убирать пятна от вина?

– Не от вина. От ягодного сока. По сути, это мало чем отличается. – Цзюэ Мин приподнимает уголки губ: если не знать Лю Лэя, можно подумать, что «криворукий идиот» относилось к нему. – У меня ведь нет сестры.

Лю Лэй краснеет. Отвернувшись, он снимает пиджак, бесцеремонно закидывая на пустой крючок для полотенец. Ослабляет и стаскивает через голову галстук, отправляя туда же. И торопливо расстегивает рубашку. Тяжелый для Цзюэ Мина дух спирта, перемешанный со слабым запахом травяного мыла, которым наполнена уборная, едко щекочет ноздри.

– Ты намекаешь, что я бытовой инвалид, понятно, – ворчит Лю Лэй. Слышно, что он чуть иначе произносит слова. Это не назвать выражением «заплетается язык», но влияние алкоголя заметно.

– Я этого не говорил, – тихонько смеется Цзюэ Мин.

С фыркающим смешком передав ему рубашку, Лю Лэй садится на край ванны, скрещивает руки на груди и чуть поводит плечами: здесь прохладнее, чем в остальных помещениях. Его мышцы туго перекатываются под гладкой кожей, покрытой множеством шрамов, больших и маленьких, длинных, широких и даже мелких, круглых на плечах и спине – такие, кажется, остаются от неудачно вскрытых прыщей.

У Лю Лэя, очевидно, было очень насыщенное детство и не менее насыщенная юность. Цзюэ Мин может похвастаться разве что несколькими шрамами на спине и предплечьях от когтей тварей. В основном он в своей жизни получал синяки.

Цзюэ Мин тоже снимает пиджак, правда, вешает значительно бережнее, чем Лю Лэй. Закатывает рукава. Аккуратно промакивает испачканное место на рубашке бумажным полотенцем. А потом тщательно застирывает с мылом. Лю Лэй наблюдает за ним – Цзюэ Мин под его внимательным, немного удивленным взглядом чувствует себя творящим какое-то неведомое волшебство.

– Как думаешь, он серьезно? – вдруг спрашивает Лю Лэй.

– Кто, Хо Ан? – уточняет Цзюэ Мин. В ответ – короткий кивок. – Он поменял бокалы. С учетом этого факта… вряд ли там действительно что-то было подмешано.

– А если они себе тоже подсыпали, но какой-нибудь антидот приняли? – не унимается Лю Лэй. Его пальцы сжимаются на плечах.

– Сяо Лэй, ты явно переоцениваешь умственные способности Хо Ана, – замечает Цзюэ Мин. – К тому же он правильно сказал, здесь много людей. – Он вскидывает взгляд. – Тебя что-то беспокоит?

– Меня все беспокоит, учитывая, что мы оставили этого придурка там с а-Чжао наедине. Просто какое-то… предчувствие.

– Не наедине. Еще в зале остался Мэй-эр. И другие гости. Уверен, ты зря так сильно волнуешься.

Судя по выражению лица Лю Лэя, доводы его не убедили. Но возражать он больше не пытается.

Чтобы просушить застиранное, Цзюэ Мин использует висящий у зеркала фен. Он спрашивал у Бао Фэна, можно ли пользоваться различными бытовыми предметами, если вдруг понадобится, и тот дал согласие. Рубашка в итоге выглядит почти белой. На месте бывшего насыщенно-красного пятна под определенным углом слегка видно розовое, как слабый перламутровый отлив, но это потом легко решится с помощью стиральной машины.

– Тебе, похоже, не нужна будет жена, – хмыкает Лю Лэй.

– Моей жене придется соответствовать очень многим критериям, чтобы ее кандидатуру одобрил отец. Так что, наверное, я предпочту остаться холостяком. Одевайся, и пойдем обратно в зал. Думаю, пиджак трогать не имеет смысла, на нем пятен не видно.

Вернувшись, Фэй Чжао они в зале не обнаруживают. И Хо Ана тоже. И Цзюэ Мэя.

Только на полу по-прежнему бокал, выпавший из руки Лю Лэя, с нетронутой лужей вина вокруг него, – и еще один, пустой, видимо принадлежащий Фэй Чжао. Цзюэ Мин чувствует, как сердце проваливается вниз, обрастая ледяной коркой. Лю Лэй беспокойно оглядывается. В зале снова гремит музыка, бессмысленная, слишком громкая, закладывающая уши, и Цзюэ Мину кажется, что пульс молотом бьет по вискам в такт с ней.

– Куда они все подевались? – В голосе Лю Лэя дрожит тревога.

У Цзюэ Мина вибрирует в кармане телефон. Он вздрагивает, тянется за ним, достает, чуть не выронив из внезапно ставших нетвердыми рук. На экране высвечивается уведомление-предупреждение от трекера, которое едва не заставляет его действительно выронить телефон на пол.

«Внимание! Местоположение Вашего транспортного средства не совпадает с Вашим местоположением более чем на сто метров, и оно находится в движении. Если Вы не доверяли кому-либо управление автомобилем, рекомендуем обратиться…»

Он не дочитывает. Чудом не срываясь на бег, держась на жалких остатках самоконтроля, которые дрожат глубоко внутри натянутыми струнами, быстро спускается по лестнице, той, что правее. Выглядывает в окно, залепленное хлопьями снега, – машина не стоит у ворот. Торопливо подходит к вешалкам у входа, проверяет внутренний карман – ключей нет. А куртки Цзюэ Мэя и Фэй Чжао – есть.

Почему?

Почему, почему, почему?

Спустившийся следом Лю Лэй спрашивает, что случилось. Кажется, даже не раз. А Цзюэ Мин не может ответить, у него перехватывает горло и заполняет пустотой мозг. Он ничего не понимает. И даже вопросы слышит и воспринимает как сквозь толстый слой воды и не может заставить собственные мысли двигаться в вязкой, захватившей разум панике, чтобы понять.

Что происходит?!

– Эй, вы!

Голос принадлежит Хо Ану. Громкий, его хорошо слышно даже через музыку, и Цзюэ Мин поворачивается на звук. Оба брата Хо выходят из изгибающегося вправо коридора. И выглядят так, словно их кто-то избил: у Хо Ана рассечена губа, его брат держится за плечо.

– О боги, что… – выдавливает Цзюэ Мин. – Что случилось?

– Твой брат ненормальный, вот что случилось! – сплевывает Хо Ан. – Взял и набросился на нас, а потом сбежал! Ты хоть представляешь, что ему теперь будет?!

Голова начинает кружиться. Цзюэ Мэй? Набросился? Нет, нет, просто невозможно, с кем угодно, только не с братом. У него должны были быть очень серьезные основания, чтобы ударить кого-либо. Цзюэ Мэй бы никогда…

Где он? И где Фэй Чжао? Почему Хо Ан здесь, а они оба нет, хотя куртки на вешалке?

Лю Лэй что-то кричит, Хо Ан переругивается с ним в ответ, но оба не двигаются с места. Цзюэ Мин не различает слов, вместо них сплошной жужжащий гул. Он моргает, пытаясь сосредоточиться на реальности, но голова тяжелая и слишком легкая одновременно, как поплавок. Телефон опять вибрирует. Цзюэ Мин достает его из кармана.

«Внимание! Местоположение Вашего транспортного средства не совпадает с Вашим местоположением более чем на километр, и оно находится в движении. Если Вы не доверяли кому-либо управление автомобилем, рекомендуем обратиться…»

Снова не дочитав, Цзюэ Мин открывает карту, чтобы посмотреть, в какую именно сторону движется машина. Он сейчас не должен об этом думать, ему бы сначала разобраться, куда пропал брат, но на мгновение пронзает догадка: поняв одно, он сразу получит ответ и на другое. Цзюэ Мин вглядывается в переплетения улиц и квадратики зданий почти до боли в глазах, сосредотачиваясь на синей мерцающей точке между ними. Трекер показывает, что автомобиль едет по направлению к центральной больнице. Вернее, он уже рядом с ней.

Короткий удар пульса в висках.

Еще один.

Цзюэ Мин наконец понимает. Внутри всплескивает гнев, горячо, обжигающе, пламя вздымается снизу вверх и ползет по злополучным струнам, заставляя их лопаться одну за другой. Как в полусне Цзюэ Мин вскидывает руку, прерывая Лю Лэя и Хо Ана, – и, наверное, есть сейчас в нем что-то такое, что заставляет их замолчать. Чуть повернув голову, он впервые понимает, что на ступенях лестницы собрались зрители – в числе которых нет Лю Лянь и Бао Фэна.

Музыка на втором этаже все еще играет. На первом нестерпимо горят лампы, свет отражается от блестящих украшениями стен, от вычищенных до блеска полов – и слепит глаза. Цзюэ Мин не обращает внимания. Делает шаг вперед, потом еще один, приближаясь к непонимающе застывшему, привычно осклабившемуся Хо Ану. И, оказавшись вплотную, тянется рукой за лацкан пиджака. Зная, что ему не помешают, потому что не поймут.

«Гун-лаоши, спасибо, что приучил всегда, в любое место носить с собой несколько самых нужных талисманов, – проносится в голове Цзюэ Мина. – Тех, что могут понадобиться для борьбы с внезапно появившимися тварями. Или людьми, похожими на тварей. Отец, тебе стоит знать, что один из твоих сыновей никогда не считал запрет на использование талисманов в личных целях правильным».

Один из обездвиживающих талисманов Цзюэ Мин быстрым, как укус змеи, жестом прилепляет прямо на грудь Хо Ану. Другой бросает в его двоюродного брата. Со стороны «зрителей» слышится выдох – длинный, многоголосый, прокатившийся по лестнице сверху вниз, как волна.

– Что ты творишь?! – вскидывается Хо Ан. – Ты вообще соображаешь, что делаешь?

Глядя ему в глаза, темные, похожие на грязное, скользкое илистое дно, Цзюэ Мин отчеканивает, весь звеня от сдерживаемой ярости:

– Это я хотел бы знать, что такого вы сделали, чтобы заставить моего брата на вас наброситься? И почему он сейчас едет в больницу, очевидно, вместе с Фэй Чжао?

Хо Ан молчит, только надменно хмыкает. Лю Лэй позади прерывисто выдыхает. Секунда, две, три – и, вылетев вперед, с почти звериным рыком он набрасывается на неподвижного Хо Ана, хватая его за лацканы пиджака. Цзюэ Мин делает быстрый шаг в сторону. Девушки на лестнице кричат, визг закладывает уши. Музыка, поперхнувшись особенно громкими аккордами, мгновенно глохнет. Остается только крик Лю Лэя:

– Ты!.. Поганая тварь, что ты сделал с моим братом?! Какого демона он без сознания оказался?!

– С чего ты взял, что он без сознания? – сплевывает Хо Ан.

– Потому что в сознании он никогда в жизни бы в машину не сел! – рявкает Лю Лэй. – Что ты, сволочь, подмешал в вино?

– Если твой братец не умеет пить и от алкоголя вырубается, это не значит, что я туда что-то подмешивал.

– Заткнись! Иначе я на твое лицо еще красок добавлю! – В голосе Лю Лэя взвивается ярость. – Мой брат бутылку байцзю¹⁹ может вылакать и остаться в совершенно трезвом уме, а ты мне пытаешься доказать, что он от четырех маленьких бокалов вырубился?!

Звук каблуков по лестнице. Тук-тук – в повисшей тишине. Цзюэ Мину кажется, что он видит нечто несуществующее: Лю Лянь, такая легкая в своем пепельно-голубом платье, кажется влетевшим в поле сорняков нежным пухом. Ее глаза испуганно расширяются, она сбегает вниз и застывает у края лестницы, схватившись одной рукой за перила, а быстро спустившийся следом Бао Фэн накрывает ладонями ее дрогнувшие плечи.