Read the book: «Карминная метка»

Посвящение

Тем, кто полюбил так, что жизнь стала делиться на «до» и «после». Кто держал руку, когда казалось, что проще отпустить. И тем, кто шел вперед, чтобы уцелело сердце, даже если пришлось заживо сгореть.

Всем, кто знает: любовь — это не про обещания, а про выбор каждый день.

Предупреждение

ВНИМАНИЕ!

В первой книге акцент смещен на сюжет, мафиозные интриги и эмоциональное сближение героев. Это история о том, как учатся доверять, а не просто обладать. Горячие сцены и откровенность ожидают вас во второй книге дилогии. Приятного чтения!

От автора

Здравствуй, дорогой читатель.

Ты держишь в руках первую часть цикла «Необратимая метка».

Эта книга о цене, которую мы платим за каждый сделанный выбор. О людях, которые умели терять все до самого дна, но находили в себе силы собирать осколки заново. О том, как боль порой становится самым искренним и пронзительным признанием в любви, какую только можно себе представить.

Если хоть один эпизод, хоть одна фраза из этой истории найдет в тебе отклик, если ты узнаешь в этих персонажах себя — значит, я справилась. Значит, эта книга достигла своей главной цели.

Ни один договор не делает нас по-настоящему честными.

Ни одно перемирие не исцеляет старые раны.

Но пока есть те, кто способен чувствовать — по-настоящему, до дрожи, до боли — у этого мира все еще есть шанс.

Благодарю тебя за то, что позволил уцэтим персонажам коснуться тебя.

Поверь, это — только начало.

Примечание

1.Структура кланов

«Кармин» — западный клан. Контролирует побережье и морскую логистику (Портленд). Дон — Марко Монеро.

«Карсара» — северный клан (Вашингтон). Аналитика, финансы, координация. Дон — Андрес Картнесс.

«Кир» — южный клан (Юта). Специализация — документы, усыновления, клиники, легализация исчезновений. Дон — Нил Конти.

«Кассатори» — восточный клан (Айдахо, Бойсе). Торговля людьми, нелегальные схемы, сеть приемных семей и подпольных маршрутов. Дон — Риккардо Сантаро.

Синдикат — объединенный совет кланов, регулирующий внутренние альянсы, браки и перемирия.

2. Система власти и иерархии

Дон / Донна — глава клана (мужчина или женщина соответственно).

Консильери — советник дона, управляет переговорами, юридической стороной, безопасностью и внутренней политикой.

Протокол — совокупность правил, регулирующих отношения между кланами (включая брачные союзы, военные паузы и санкции).

Комиссар — официальный представитель Синдиката, который удостоверяет брачные союзы и перемирия, следит за соблюдением Устава.

Печать Синдиката — символ легитимности решения (используется при заключении браков, договоров, временных союзов).

Печать комиссара — финальный юридический штамп, подтверждающий союз и предоставляющий иммунитет.

Мандат — официальное право представлять интересы клана на Совете Синдиката, голосовать от имени дона или подписывать документы.

Кворум — минимальное количество глав кланов (или их уполномоченных), необходимое для принятия решения на Совете Синдиката.

Вотум — это коллективное решение совета Домов, принятое голосованием и обладающее обязательной юридической силой для всех сторон, подпадающих под Устав.

Омерта — это традиционный неписаный закон мафии, запрещающий любое разглашение внутренней информации, действий семьи, планов, конфликтов или участников.

Плейлист

:

Adele – Hometown Glory

Miia – Dynasty

Nessa Barret – dying on the inside

Raphael Lake, Daniel Murphy & Aaron Levy – Prisoner

Tom Odell – Can’t Pretend

John Murphy – Leaving England

Adele – Lovesong

Tommee Profitt, brooke – Can't Help Falling in Love (DARK)

Imagine Dragons – Warriors

Adele – Set Fire to the Rain

apartunity – liminal

Camylio – angel

Elley Duhé – MIDDLE OF THE NIGHT

Fleurie – Love and War

ЛСП – Канат

Quest Pistols Show – Разные

Welshly Arms – Unspoken

Chase Atlantic – The Walls

Smash Into Pieces, APOC – Counting on Me (Acoustic Version)

Глава первая

Устав Семей никогда не был гарантом мира.

Его строки рождались не из стремления к справедливости, а из усталости от крови.

Здесь все построено на равновесии страха и долга — на вере в то, что слово, скрепленное печатью, способно сдержать хаос.

Но время доказало: нет печати сильнее человеческой воли.

Там, где кончаются правила, начинается правда.

И в этом — суть всех кланов, всех браков, всех войн.

Айра

Портленд никогда не радовал меня солнечной погодой. Угрюмость, сырость, дожди и затянутое туманной пеленой небо полностью соответствовали тому миру, в котором я живу.

Мы всегда были «другими», словно находились под куполом, защищенным от обычной жизни.

Пока девочки в свои тринадцать лет получали на день рождения новый набор косметики, я хоронила собственную мать. Когда другие в пятнадцать лет сбегали на тусовки втайне от родителей, я осваивала новый вид холодного оружия.

Можно ли меня жалеть?

Да, конечно.

Нужна ли мне ваша чертова жалость?

Нет, никогда.

— Ты опять ничего не ешь, — Марко двигает тарелку с салатом ко мне.

Морщусь. Аппетита нет. Желания продолжать этот день после «прекрасных» утренних новостей также нет.

— До сих пор не понимаю, — поковырявшись вилкой в салате, отодвигаю тарелку, перехватывая его взгляд. — Как ты можешь с таким спокойствием сидеть и завтракать? Эти ублюдки в очередной раз обстреляли нашу базу. Погибли люди. Несколько поставок оружия, которые мы должны были отправить на днях, взорвались к чертовой матери. Полиция сообщает о трех новых пропажах за сутки! За сутки, Марко, мать твою! А мы ничего не делаем. Черт возьми, Риккардо скоро перестреляет всех наших людей. Хочешь потерять влияние? –– усмешка ползет по моему лицу. –– Да ты на финишной прямой!

Резко встаю из-за стола, пока кровь закипает изнутри с новой силой. Что с ним происходит? Почему мы не даем ответный удар?

— А ты знаешь, чем все это грозит?

Провожу большим пальцем по шее, делая невидимый надрез. Едва заметно ухмыляюсь и склоняю голову, глядя Марко в глаза.

— Тебя грохнут, Марко. Убьют сразу, а меня, может быть, оставят в живых. Но ты же сам прекрасно понимаешь, в качестве кого. Нравится такой расклад?

— Приди в себя, Айра. Ты перегибаешь палку. Образумься и пойми, с кем ты разговариваешь.

Марко хмурится, поднимаясь из-за стола и быстро убирает телефон в карман. Я же делаю шаг назад, вздергивая подбородок.

Мне нечего ему больше сказать.

Всю неделю он молчит, ничего не предпринимает, словно ведет все к открытой войне.

Ненавижу неизвестность. Ненавижу безответственность. Особенно когда в твоем подчинении сотни людей, жизни которых зависят от решения одного человека.

— Я жду тебя в кабинете через тридцать минут. Нам есть что обсудить. Выход из этой ситуации тоже есть, и ты его знаешь.

Проглотив ком в горле, сажусь обратно и утыкаюсь взглядом в панорамное окно.

Конец августа. Через пять дней будет десять лет со смерти родителей. Двадцать девятого августа две тысячи тринадцатого они погибли в перестрелке с кланом «Кассатори».

Мне двадцать три. Десять из них я сирота.

Забавная арифметика, если не думать о ней слишком долго.

Прокрутив на пальце кольцо с аквамарином, доставшееся от матери, делаю глубокий вдох и прикрываю глаза.

В нашем мире рождение дочери редко становилось поводом для радости. Это была не трагедия, нет. Скорее, тихая, горькая досада, предчувствие упущенной выгоды и напрасных надежд. Мир, выстроенный мужчинами для мужчин, жаждал наследников — продолжателей имен, фамильных дел и клановых амбиций. Женщинам же в нем отводилась роль украшения гостиной. Хранительница очага, который сама она и не выбирала.

И, разумеется, обязанность ублажать мужа в постели. Это было такой же неотъемлемой частью брачного контракта, как и все остальное. Девственность, чистота — эти слова звучали как печать качества на товаре, который следовало выгодно обменять на политический альянс или финансовую поддержку.

Я с детства видела эти браки. Видела, как юных, испуганных девочек — почти детей — отдавали в руки уставшим от жизни мужчинам, чья кровь уже едва ли могла разгореться без помощи дорогих стимуляторов. Их судьба казалась мне медленной, изящной казнью в стенах золотых клеток.

Именно поэтому, когда на свет появилась я, родители испытали горечь. Они уже видели ту пропасть, на краю которой мне предстояло балансировать всю жизнь.

Я не держу на них зла. Отца уважала издалека. Мать любила так, как умеют только дети — безрассудно и навсегда. После ее смерти во мне осталось место, куда лучше не смотреть. Особенно в конце августа.

Моим воспитанием занялся Марко. Он стал тем, кто вырастил из меня нормального человека. Он вложил в меня качества, без которых можно лишь погибнуть: расчетливый ум, твердую руку и умение скрывать уязвимость за маской безразличия. Марко поднял меня с колен, когда мир рухнул, и показал, что женщина может не просто выживать в тени мужчины, а быть ему ровней по силе, по воле, по праву.

Но благодарность — опасное чувство. Оно так легко переходит в нечто большее, слепое и доверчивое. И нет, я не могу назвать Марко близким человеком. Любви к нему я не испытываю. Слишком хорошо вижу холодный расчет в его поступках.

Он сам научил меня чувствовать вкус власти, сам показал, как отстаивать свое право на гнев. А теперь, когда я обращаю против него его же уроки, он смотрит на меня с укором и попрекает за резкость.

Иронично.

Поднимаюсь в комнату, закрываю дверь на замок и подхожу к шкафу напротив кровати. Достаю черные широкие брюки, белый лонгслив с открытыми плечами и переодеваюсь из пижамы. Вьющиеся волосы собираю в высокий тугой хвост. Рыжая копна так и норовит вырваться из резинки, но я одерживаю над ней победу. Подвожу губы бордовым карандашом и слегка подкрашиваю ресницы тушью.

Примерно представляю, какой разговор заведет Марко. Несколько дней он мямлит что-то невнятное, соскакивает с темы и делает вид, будто я не замечаю.

Замечаю. Просто пока молчу.

Клан «Кармин» переживает худшие дни. «Кассатори» давно давят на восточные маршруты, но теперь перешли черту: похищения на нашей территории, сорванные поставки, обстрелы баз.

Когда-то наши отцы делили порты и называли это холодной войной. Марко и Риккардо получили этот конфликт в наследство — и решили доказать, у кого зубы острее.

Придурки.

Беру карту со своими пометками и иду в кабинет Марко. Я знаю лишь об единственном возможном выходе. Нашей численности и территории недостаточно, чтобы противостоять Риккардо.

И я сама веду себя на верную погибель.

Кабинет Марко напоминает музей. Все в древесно-темных тонах. Большой стол для переговоров, пара мягких кресел в углу, куча документации и книг на стеллаже, тускловатая лампа с теплым оттенком. Но больше всего мне нравился стеллаж с коллекцией оружия: от пневматики до снайперских винтовок. Хоть я и тяготею к ножам и луку со стрелами, коллекция Марко впечатляет.

Захожу в кабинет и замираю на мгновение, замечая знакомую макушку чуть выше спинки кожаного кресла. Пальцы неосознанно сжимают бумагу сильнее обычного, в горле предательски пересыхает. Так и стою в дверном проеме, все еще поглядывая в сторону кресла. Не показалось ли мне?

Нервничаю, но беру себя в руки и прохожу к столу:

— Тревор, — едва слышно произношу я и заставляю себя улыбнуться.

К нему у меня нет ни капли неприязни. Проблема не в нем.

Проблема в его брате.

Одного воспоминания об Андресе хватает, чтобы внутри все сжималось от желания исчезнуть — раствориться в воздухе, провалиться сквозь пол, только бы не возвращаться туда, где мы остановились пять лет назад.

Тревор почти не изменился: те же светлые кудри, та же наглая ухмылка, знакомая до боли. Разве что у глаз появились две-три новые морщинки.

Он рад меня видеть? Или просто хорошо играет?

Наш с Андресом разрыв отпечатался и на моей дружбе с Тревором. В этом была моя вина. Я исчезла не только из жизни его брата — из его тоже. Наверняка он меня ненавидит.

Черт. Я бы на его месте ненавидела.

— Айра, — его улыбка становится шире. — Господи, как ты изменилась. Прямо красотка.

Чувствую, как его взгляд скользит по мне изучающе, оценивающе, но в итоге все же останавливается на моих глазах. Я не отвожу взор, позволяя ему смотреть, позволяя искать ответы на все те вопросы, что висят между нашими невысказанными словами.

Пусть ищет. Все, что он найдет — это холодная злоба и пустота. Ничего другого я ему предложить не могу.

— Андрес просил передать тебе привет, — говорит Тревор так непринужденно, будто не вонзает мне нож под ребра. — А я все спрашиваю: где Айра? Почему ты так давно не приезжала к нам?

Из горла вырывается короткий, нервный смешок, прежде чем я успеваю его сдержать. Глаза непроизвольно округляются. Он что, серьезно? Неужели это какая-то изощренная шутка? Тревор не в курсе нашего конфликта? Неужели Андресу было настолько противно, что он не удосужился поделиться этим даже со своим братом?

— В связи с нынешней ситуацией нет времени разъезжать по гостям, — отвечаю ровнее, чем чувствую. — Мы не в том положении, чтобы развлекаться. Сам понимаешь.

Перевожу взгляд на Марко.

–– Начнем?

Блядь. Это бегство. Грубое, топорное, но единственно возможное. Еще один вопрос об Андресе — и я не ручаюсь за себя.

— Ты говорила, что у тебя есть план. Я хочу послушать твои мысли по этому поводу.

Раскладываю на столе карту и беру красный маркер. Вчера уже сделала несколько пометок, но хочется показать им наглядно, что я задумала.

— «Кассатори» на востоке, — обвожу нужную зону. — Запад — это мы. Север — «Карсара».

Киваю на Тревора.

— Юг — «Кир». Получается почти кольцо. Нам нужны люди, оружие и территории. В одиночку мы Риккардо не удержим.

Маркер скрипит по бумаге, когда я жирно обвожу Вашингтон.

— Связующим должен стать клан твоего брата. С югом у нас сейчас нет прямого контакта, но вы можете проложить дорожку. Если соединить «Кармин», «Карсару» и «Кир», тогда «Кассатори» окажутся зажаты. Не полностью, но достаточно, чтобы Риккардо начал ошибаться.

Я замолкаю на секунду. Вот здесь начинается самое мерзкое.

— Есть только один способ сделать это официально и так, чтобы Синдикат не бунтовал. –– Брак.

Смотрю сначала на Тревора, потом на Марко. Воздуха предательски становится меньше.

Я не из робких и никогда не была такой, но одно дело — просчитать верный ход на карте, и совсем другое — понять, что этим ходом становишься ты сама.

— Было бы идеально женить Марко, но у вас с…

Я запинаюсь. Имя царапает горло.

— С Андресом нет сестер.

Тревор едва заметно меняется в лице, но молчит.

— Значит, остается другой вариант. По Уставу брачный союз — единственный легитимный способ объединить кланы без санкций. Регистрация у комиссара, подписи глав, двое свидетелей. После обручения стороны получают тридцатидневный иммунитет.

Я заставляю себя договорить спокойно.

— Этого хватит, чтобы выиграть время.

— Шикарно, — восхищается Тревор. — Двадцать минут назад мы с Марко обсуждали точно такой же вариант.

— Рад, что мне не придется вбивать тебе в голову очевидное, — говорит Марко. — Значит, в ближайшее время вы с Андресом обручитесь. А через три месяца после вашего брака мы выдадим Мелиссу Конти за Тревора.

Кажется, земля внезапно ушла из-под ног. Комната плывет, и я судорожно хватаюсь за край стола, пальцы впиваются в полированное дерево до побеления костяшек.

Как же так? Я должна была выйти за Тревора. Я так просчитала. Как выйду замуж за того, кого терпеть не могу?

Прерывисто дышу, потупив взгляд на карту, лежащую на столе.

Взять себя в руки.

Не дать им увидеть, как сильно меня выбило. Не здесь. Не при Треворе. Не при Марко, который и так слишком хорошо умеет превращать чужую слабость в решение.

И, возможно, так даже лучше. Лишь Андрес знает правду — знает, что я давно утратила ту самую «невинность», которую так боготворят в невестах. И именно он когда-то стал причиной этого.

Тем более, брак фиктивен. Никто не заставляет меня ложиться с ним в одну кровать, стелиться под него и все в таком духе, так ведь? …Так ведь?

Борюсь со своими мыслями, пытаясь вернуться в суровую реальность. Нужно ответить. Как-то среагировать, а не стоять как вкопанная. Но что мне ответить? О да, я мечтаю выйти замуж за человека, который поступил как последний говнюк?

— Айра?

— Когда мне собирать вещи? — сдавленно спрашиваю, в очередной раз одним движением прокрутив мамино кольцо на пальце.

Выходит, о нашей ссоре с Андресом не знает никто. Я молчала, как рыба, понимая, что одно неловкое слово — и их братская дружба с Марко разобьется вдребезги. И Андрес… Он, видимо, тоже не счел нужным посвящать Тревора в наши грязные секреты. Забавный расклад. Целая комедия в двух актах, где главные герои делают вид, что ничего не было.

Но теперь мне предстоит выйти замуж за него. Жить с ним в одном доме. Видеть его каждый день. Какое-то сумасшествие…

— Мы поедем с тобой вместе, — Марко улыбается мне с таким сочувствием, что хочется швырнуть в него маркер.

Он знает. Конечно, знает.

Знает, что я скорее пойду под пули, чем добровольно надену фату. Знает, как меня тошнит от чужих прикосновений, от слов «жена», «долг», «брачный союз» — от всей этой ритуальной пляски, где женщину сначала украшают, а потом передают из рук в руки под печатью Синдиката.

— Ваш брак будет только на бумаге, Айра, — вдруг вступает Тревор. В его голосе слышится искренняя попытка утешить. — У вас будут отдельные комнаты, разные уборные. К тому же впереди операции, вылазки, подготовка. Вам просто некогда будет пересекаться.

Только на бумаге. Слова должны стать глотком воздуха, каким-то облегчением, но нет… Не становятся.

— Проблема не в том, чтобы находиться рядом, Тревор, — говорю я, сжимая маркер. — Мне плевать, если Андрес будет в соседней комнате.

Ложь.

— Проблема в том, что этот брак на всю жизнь. Или до момента, пока одного из нас не начнут отпевать на собственных похоронах.

Бросаю маркер на стол. Красный след отпечатывается на пальцах.

— Я еще раз спрашиваю: когда мы выезжаем?

— Завтра утром.

Киваю и почти выбегаю из кабинета, не позволяя себе оглянуться. Если задержусь хотя бы на секунду, если встречусь взглядом с Тревором или замечу на лице Марко это чертово сочувствие, меня разорвет изнутри прямо там.

Я останавливаюсь только у входной двери, упираюсь ладонью в холодную стену и заставляю себя вдохнуть глубже. Долг всегда был простым словом, когда речь шла о задании.

Собрать информацию. Провести переговоры. Подставить себя под пулю, если другого выхода нет. Отдать приказ и жить с его последствиями. В нашем мире никто не спрашивает, готов ли ты, — спрашивают только, способен ли выполнить.

Но сейчас речь не о задании.

Речь о моей жизни. О годах, которые я должна добровольно связать с человеком, однажды уже увидевшим меня в самый уязвимый момент — и оставившим одну разгребать последствия его молчания.

Я могу сколько угодно убеждать себя, что это фикция, бумага, политический ход. Могу повторять, что у нас будут разные комнаты, разные жизни и только общая фамилия в документах.

Но ложь от этого не становится правдой.

Страшно не то, что мне придется выйти за Андреса.

Страшно то, что я все еще его люблю.

Эта мысль вспыхивает резко, безжалостно, будто все пять лет, которые я пыталась ее задушить, ничего не значили. Я стискиваю зубы, но от этого легче не становится. Любовь не исчезает только потому, что ты однажды решила заменить ее ненавистью.

Выхожу на улицу, и пальцы сами находят в кармане пачку и зажигалку. Сколько ни пыталась бросить — все впустую. Видимо, у меня талант возвращаться к тому, что медленно меня убивает.

Пламя вспыхивает с первого щелчка. Я делаю глубокую затяжку и опускаюсь на холодное бетонное крыльцо. Дым поднимается медленно, растворяясь в сыром воздухе, а я смотрю на него так, будто он может подсказать, как пережить собственное будущее.

Как я выдержу это?

Каждый день видеть Андреса. Слышать его голос за стеной. Ловить запах его одеколона в коридорах. Помнить его руки и делать вид, что меня не выворачивает от одного только воспоминания. Делать вид, что мне все равно и при этом каким-то чудом не потерять себя окончательно.

— Знаю, тебе не понравилась эта идея, пушинка.

Голос Тревора за спиной заставляет меня внутренне сжаться. Он опускается рядом. Молча протягиваю ему пачку. Тревор с тихой усмешкой качает головой, но все же берет одну сигарету. Помогаю прикурить и снова утыкаюсь в пустоту, закусив губу до боли.

— Давно ты меня так не называл, — смешок слетает с моих губ. — Ностальгия.

— Мне жаль, что Андрес посмел тебя обидеть. Я знаю, что между вами что-то произошло на твое восемнадцатилетие.

Поворачиваюсь к нему и вопросительно склоняю голову набок, ожидая продолжения. Боюсь сболтнуть лишнего.

— М-да, Тревор, в тактичности тебе нет равных.

— Я же не глупый, Айра. Я видел, как он буквально выскочил из твоего дома, забыв даже застегнуть рубашку. Он не реагировал на меня. Когда мы уехали в Сиэтл после твоего восемнадцатилетия, ты больше ни разу к нам не приехала. Игнорировала мои звонки, сообщения. Андрес замкнулся, стал молчаливым и угрюмым. Моя пушинка, радовавшая меня каждые выходные своей улыбкой и криками после очередного проигрыша в приставку, просто испарилась. И знаешь, Андресу чертовски не идет на пользу ваша ссора.

Сердце болезненно сжимается, тело мгновенно напрягается, спина выпрямляется сама собой. Глоток воздуха застревает в горле, смешиваясь с дымом и внезапной едкой надеждой. Почему он замкнулся? Он что-то чувствует? Сожалеет? Или тихо ненавидит меня за ту ночь? Что с ним?

Нет.

Я резко передергиваю плечами, будто могу стряхнуть это наваждение. Пять лет. Пять долгих лет я вычеркивала Андреса из мыслей, хоронила каждую улыбку, каждый взгляд, каждый случайный поворот головы на звук его имени. И все ради чего? Чтобы сейчас от одной фразы Тревора все воскресло и встало поперек горла.

— Прости, Тревор, — произношу наконец, чувствуя, как голос становится тише. — Я поступила неправильно по отношению к тебе. Ты мне все еще как брат, но я не смогла. Правда не смогла. Тогда мне казалось, что если я оборву все сразу, станет легче.

Усмехаюсь безрадостно и делаю затяжку, чтобы не сорваться на лишнее.

— Не стало.

Тревор молчит. Не перебивает, не лезет с вопросами, и от этого почему-то только тяжелее.

— Я не знаю, что тебе известно, — продолжаю, подбирая слова осторожно, словно иду по битому стеклу босиком, — но обсуждать это сейчас я… я не готова.

— Я был обижен, — признается он после паузы. — Не буду делать вид, что нет. Ты исчезла так резко, что я несколько месяцев пытался понять, где накосячил сам.

Я поворачиваюсь к нему. Вот теперь больно уже по-настоящему.

— Тревор…

— Не перебивай, — мягко говорит он. — Потом я понял: значит, причина была веской. Ты бы не перечеркнула все просто так. Не ты.

Он делает еще одну затяжку и смотрит вперед, туда же, куда смотрю я, будто так нам обоим проще говорить.

— Если захочешь, я сделаю так, чтобы ваши пересечения с Андресом были минимальными. Мне хочется мира между вами, да. Я не святой, Айра. Я хочу вернуть хотя бы часть того, что было раньше. Но твой комфорт — прежде всего. Я действительно не знаю, что там случилось, и не буду вытаскивать из тебя правду силой. Просто… рассчитывай на меня.

Он делает последнюю затяжку и гасит сигарету о бетон.

— Просто надеюсь, что однажды ты сможешь его простить, — говорит Тревор уже тише. — Потому что все это время, когда он остается один… я перестаю узнавать его.

Я хотела бы не чувствовать ничего. Хотела бы услышать это и равнодушно пожать плечами, как будто Андрес Картнесс давно стал для меня пустым местом.

Но пустые места не болят. А он болит до сих пор.

— Спасибо, — едва слышно шепчу, уводя взгляд в сторону.

Теплые руки Тревора обвивают мои плечи, и я чувствую до боли родной аромат, отбрасывающий меня на пять лет назад. Ощущение безмятежности, теплой дружбы, доверия.

Тревор ни в чем не виноват. Если бы он знал правду о той ночи, он бы, не задумываясь, оторвал голову собственному брату, даже несмотря на то, что младше его на год.

— Пора идти собирать чемоданы, — мягко, но настойчиво освобождаюсь из его объятий, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Слишком много чувств, слишком много воспоминаний. — Спасибо за этот разговор. Мне... действительно стало легче.

— Я весь в твоем распоряжении, Айра. Можешь полагаться на меня так же, как и на Марко.

Буквально заставляю себя улыбнуться и ухожу в свою комнату.

Черт его дери, почему ощущение, что на этом все лучшее, что было в моей жизни, кончилось? Чем дальше, тем все опаснее, труднее, непонятнее. Сейчас меня ждет полная неизвестность.

Время утекало, как вода меж пальцев. Стоило собрать два чемодана, перебрать вещи, которые оставлю здесь, разобраться с паспортами и документами, а за окном уже темно.

Я не любительница душевных разговоров, но после диалога с Тревором мне действительно стало легче. Возможно, меня радует тот факт, что наши пересечения с Андресом, особенно наедине, будут минимальны.

До меня доходили слухи. За эти пять лет Андрес Картнесс дал о себе знать. В сводках новостей его имя не встретишь, но в тихих коридорах и на закрытых совещаниях кланов его имя звучит с особым, леденящим уважением. Говорят, он не бросает слов на ветер. Каждое его обещание — будь то награда или угроза — это приговор. А его пытки... о них шепчутся с особым ужасом. Это холодные, выверенные до миллиметра процедуры, доведенные до пугающего совершенства.

Мне сложно представить, что будет происходить между нами.

Не спорю, наш мир подразумевает жестокость, кровь и пытки. Но мое место всегда было на другом фронте: в документах, в рискованных вылазках за информацией, за столом переговоров. Смогу ли я найти общий язык с человеком, для которого орудие — сама боль? Сможет ли он, выросший в мире грубой силы, проявить уважение к тому, чья сила — в тишине и расчете?

Я глубоко уверена, что эта затея поможет нашему клану выбраться из этого круговорота смертей, но погубит меня напрочь. Разрушит во мне то, что я так долго пыталась собрать по крупицам после поступка Андреса. Разбудит во мне чувство, которое пыталась убить собственными руками каждую ночь, нанося увечья на свое тело. Я спрятала его далеко, в самую глубь разбитого сердца и пообещала, что никто и никогда не сможет даже коснуться его. Благодаря ему я больше не верю в любовь, которую так яро пропагандируют в сказках.

Я буквально заставила себя презирать Андреса. Смогла сменить подростковую влюбленность на гнев. И будет просто отвратительно, если все мои годы борьбы были напрасны.

Поток мыслей прерывает стук в дверь. Уже с первых секунд я понимаю, кто это. Марко после девяти вечера никогда не подходит к моей комнате, а прислуга всегда все оставляет за дверью. Натягиваю пижамные штаны и футболку.

На пороге стоит Тревор. В руках — ящик пива, сверху кое-как пристроен поднос с креветками и несколькими соусами.

Опираюсь на дверной косяк, склоняю голову и скрещиваю руки на груди.

— Что за подкуп? — не могу сдержать предательской улыбки.

— Твои любимые креветки. Пиво и самые задушевные разговоры. Неужели ты меня не пустишь?

— Проходи. Не оставлять же тебя в коридоре.

Запускаю Тревора и закрываю за ним дверь. Он ставит алкоголь и закуску на журнальный столик и двигает его к моей кровати. Молча наблюдаю, округлив глаза от его безумной энергии. Он запрыгивает на кровать и хлопает ладонью рядом с собой.

— Серьезно? — выгибаю бровь.

— Абсолютно.

Несколько секунд я держу паузу, будто еще могу сохранить остатки достоинства, потом сдаюсь и устраиваюсь рядом. Подгибаю под себя ноги и забираю у Тревора бутылку пива.

— Ты решил идти напролом, — усмехаюсь, подцепив креветку. — Знаешь, словно мне опять пятнадцать, и я сижу в твоей комнате, обсуждая все на свете. Ты покажешь пару новых ножей, научишь парочке приемов, а потом я тихо выползу через окно, чтобы никто не видел, и убегу к себе.

Теплые воспоминания греют душу. Опускаю взгляд, чувствуя, как грусть волной накатывает. С Тревором всегда было проще.

Он был мне как брат. Близкий по духу человек, рядом с которым можно было говорить обо всем и не просчитывать каждую реакцию заранее. С Марко таких отношений никогда не было. Да, после смерти родителей мы стали ближе, но доверие — совсем другая история.

Марко любил контролем.

Он мог сто раз сказать, что заботится обо мне, но на деле эта забота чаще напоминала запертую дверь. До восемнадцати я чувствовала настоящую свободу только в доме Картнессов. Там, рядом с Тревором и Андресом, мне разрешали быть не будущим инструментом клана, а просто собой. Стоило вернуться домой — снова начинались вечные «нельзя».

Наверное, поэтому мы с Марко так часто срываемся на крик. Я не верю, что он действительно мне доверяет.

— Тебе было важно, чтобы этого не увидел Андрес, — подмечает Тревор, выводя меня из транса. — Ты убегала в надежде остаться незамеченной именно им.

Андрес… Опять Андрес. Я чувствую, как каждая клеточка моего тела противится воспоминаниям. Разум ведет бесконечную войну с сердцем, и я не в силах помешать им.

— Я до сих пор не понимаю, почему он никогда не сидел вместе с нами, а если узнавал о наших посиделках, то начинал злиться.

— Айра, — Тревор шумно выдыхает и трет переносицу. — Андрес был без ума от тебя. В прямом и переносном смысле.

Я замираю.

–– Он постоянно думал о тебе — когда тебе было шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Все это время он был влюблен, просто… ты же знаешь, как нас воспитывали. Точнее, как воспитывали Андреса.

Тревор на секунду замолкает, подбирая слова.

— Любое проявление чувств — слабость. Любовь — якорь, который тянет на дно. Ему это вбивали не разговорами, Айра. Он отстранялся как мог. Вот и результат.

Я издаю нервный смешок, полностью опустошив бутылку. Андрес и любовь? Смешная шутка. Я скорее поверю в конец света, чем в то, что Андрес способен замечать кого-то, кроме себя.

— Но ты, Тревор. Ты же другой, — указываю на него пальцем.

В голосе скользит ебаное отчаяние, которое я просто не могу подавить.

— Андрес — наследник. Отец всегда дрючил его по нормативам больше положенного. Воспитывал как солдата на бойню. Ему вбивали в голову, что никакая женщина не должна быть центром его жизни. За мной так не гнались, я младше. Да и ты знаешь — я та еще оторва. Я бы не смог жить, как брат. Он буквально стал машиной для убийств. Неужели ты не видела, как он шарахался от каждого твоего прикосновения, но его блядским магнитом снова тянуло к тебе? Мозг боролся с сердцем. Ты не представляешь, что происходило каждый раз, когда ты уезжала.