Read the book: «Хроники Перепутья»

Name: Хроники Перепутья
Author: Алиса Аве
ISBN: 9785002146284

Алиса Аве

Font::

* * *

Глава первая. Новый друг

Весь первый класс Маша выпрашивала у мамы питомца.

– Щенка, ма! Далматинчика? – Она сближала ладошки, чтобы показать, какого размера он должен быть. И мысленно считала, сколько у него пятен.

– Ты станешь с ним гулять? – Мама уже была наготове. – В любую погоду? Два раза в день? Убирать за ним будешь?

О домашнем животном они спорили день за днём, и у мамы появился набор одинаковых ответов. По понедельникам Маша выбирала новую породу. На прошлой неделе просила пуделя, на позапрошлой – французского бульдога, на этой вот пришло на ум пятнистое чудо.

– Буду! – заверяла Маша.

– Ну да, до первой кучки, – вздыхала мама. Она не сердилась, точнее старалась не сердиться изо всех сил, но с каждой неделей её брови взлетали всё выше. А сегодня мама даже хмурилась. – Я ведь тоже просила у родителей щенка.

– И тебе купили? – спрашивала Маша, хотя давно знала ответ.

– Купили, – кивала мама, – щенок прожил у нас три дня. Он скулил по ночам, естественно, за ним убирала мама, а я только фукала, – на этих словах мама всегда улыбалась. – И мы отправили его к бабушке, в деревню. Там он прекрасно себя чувствовал: бегал во дворе, сторожил дом и довольно долго прожил. Мой Рикки. Понимаешь, – объясняла мама, – мы с папой будем уходить на работу, ты в школу, на занятия. Бедная собака останется одна, ей будет скучно и грустно. Ты бы хотела весь день просидеть в одиночестве?

Мама всегда сводила беседы о домашнем питомце к призыву его пожалеть, но сегодня Машу это не остановило:

– Ну тогда котёнка?

Котят Маша любила не меньше, чем щенков. Особенно рыженьких.

– Котята могут гулять сами по себе, – со знанием дела говорила она. – Окошко будем оставлять открытым.

– У папы аллергия на кошачью шерсть.

Маша иногда думала, что мама не против кошки и, если бы не папина аллергия, она точно купила бы котёночка.

– А попугайчиков? Я смотрела по «Карусели», бывают попугаи-неразлучники, я бы их назвала Павликом и… и Машей. Они в клетке сидеть будут.

– Правильно, в клетке. Я клетку мыть не собираюсь. Ещё раз спрашиваю: ты за ними убирать будешь? Мне вас с папой вполне хватает. И птица должна жить на воле. Ни одна птица не любит клетки, запомни, Маруся.

– Ну хотя бы кролика…

На самом деле разговоры о питомцах Маша затевала именно из-за кролика. Начинала с животных побольше, зная точно, что у мамы найдётся сотня отговорок, но сводила всё к меховому комочку с ушками. Маша представляла, как будет кормить его морковкой и рассказывать сказки, которые выдумывала сама. Любовь к кроликам родилась у Маши примерно в четыре года, когда она переступила порог контактного зоопарка в торговом центре. Вообще, Маша жалела животных в клетках и вольерах зоопарков, соглашаясь с мамой, что всем живым существам хочется свободы. Она воображала, как освобождает их и животные убегают в лес, на волю. Но кролики… «В лесу же волки водятся, кроликам там опасно, я возьму их себе, и они будут жить-поживать и добра наживать», – сказала Маша маме с папой. Папа ответил что-то про запас на голодные годы, мама посмеялась над ними обоими. Кролики остались в зоопарке и в Машиных мечтах.

– А может, братика или сестричку? – спросила мама.

Маша задумалась. У многих одноклассников были братья или сёстры, у некоторых – и те и другие. Старшие и младшие. Маша не отказалась бы от старшего брата, даже на старшую сестру согласилась бы. Но насчёт младших сомневалась.

– Не, кролик лучше! – рассудила она.

– Ох, Маруся…

«Ох, Марусей» всё и заканчивалось. Сильнейший мамин аргумент, после которого она замолкала и делала вид, что не слышит дочкины «ну, мам!».

Зато папа предлагал Маше завести свинью. Минипига. И показывал ей фотки из интернета – розовые, чёрные, серые свинки, маленькие и забавные.

– За свиньёй я точно убирать не буду, – смеялась Маша, представляя поросёнка в их светлой, чистой квартире.

– А что? – удивлялся папа. – Свиньи знаешь какие чистоплотные. А эти тем более, раз они мини, значит, у них всё мини.

Но ни мамины уговоры, ни папины шутки не вытесняли из Машиной головы мысли об ушастом друге.

Мама и папа сделали дочке другой подарок. Маша поздно поняла, что мама неспроста задавала вопросы, не хочет ли Маша братика или сестричку. Мама ходила тяжело, жаловалась на боль в спине, часто гладила ставший большим живот. Маша погрузилась в учёбу, музыку, рисование и чтение книг и не замечала изменений.

– Ты у меня самая красивая, мамочка. Ты меня прости, но я всё равно скажу, – подошла она однажды к маме. – Ты мне говоришь, что от сладкого толстеют, а сама вон как булочки трескаешь.

Мама, которая действительно по вечерам жестом фокусника доставала из духовки то пироги, то булочки и поедала их с аппетитом, нисколько не обиделась.

– Сейчас мне можно есть за двоих, – загадочно ответила она.

Маша догадалась, что это значит, когда мама взяла её руку и положила ладонью на свой живот. В ладонь кто-то толкнул.

– Наша Маруся станет старшей сестрой!

«А говорила, что тебе нас с папой хватает!» – Маша с трудом удержала обиду, мама выглядела такой счастливой.

И вот на окончание первого класса за пятёрки в четвёртой четверти и в году мама с папой подарили Маше братика. Маша разглядывала младенца, розового, крикливого, завёрнутого в молочного цвета пелёнки и перевязанного широкой праздничной лентой. «И это они называют подарком?» – разочарованно думала Маша.

Как только брат оказался дома, он стал постоянно отнимать у неё внимание родителей. Мама гуляла с младенцем минимум два раза в день по два часа. Братик отчего-то засыпал только на улице. Дома он ел, плакал и пачкал подгузники. Мама с удовольствием возилась с ним. Папа во всём ей помогал, правда, с меньшим удовольствием. Игрушками малыш особо не интересовался, лишь скучно позвякивающими погремушками и модулем с машинками, которые висели над его кроваткой. Мультфильмы ему тоже не нравились. Мама читала ему книжки и звала почитать Машу. Но Маша тихо страдала, отыскивая тех самых папиных минипигов в интернете. Братик как раз походил на поросёнка, а она просила всего-навсего кролика. В своей комнате Маша повернула все игрушки к стенам. Они обижались на родителей, под стать хозяйке.

Брата назвали Константином – Костей, Костюшкой, Пиратской Косточкой – прозвище придумал папа. Маша звала его братом. Или «этим». «Этот опять проснулся. Этот так кричит, у меня голова от него разболелась. Мама, а ты этого теперь больше меня любишь?»

– Наша любовь к тебе не изменилась, Маруся, – убеждала мама, – любовь устроена иначе. Она растёт, когда её разделяешь с другим. А материнская любовь – самая большая. Сколько бы у мамы ни было детей, она любит каждого.

– Ты со мной почти не играешь, – жаловалась Маша.

– Просто Костя ещё очень маленький, требует много времени. Он подрастёт, и станет легче. Ты сможешь с ним играть, гулять, учить его. Ты так много знаешь! Он будет гордиться старшей сестрой!

Мама обещала, Маша ждала. Костя рос медленно и походил на гусеницу в своих ползунках и комбинезончиках. Про кролика Маша не забыла, но просить перестала – слишком многого требовал «этот», да и бедный кролик мог испугаться младенческих криков и киданий погремушек с высоты детской кроватки.

В начале нового учебного года мама нарядила Костю в белый пушистый комбинезон с капюшоном, и старшая сестра, второклассница Маша, пошла в школу под рёв младенца, обрывая лепестки роз в букете для учительницы. Розы, конечно, не ромашки, но вдруг и с ними получится: будет – не будет, гадала Маша и воображала, как у братика выросли длинные милые ушки и маленький хвостик. Как он весь уменьшился и превратился в кролика с дрожащим носиком. И Маша взяла бы его на руки, уложила на коленки и гладила бы по мягкой спинке.

– Вот бы он в самом деле превратился в кролика! – шепнула Маша вслух.

– Что ты сказала, Маруся? – спросила мама, наклоняясь к ней. Костя наклонился вместе с мамой, и они посмотрели на Машу двумя парами карих глаз. У Маши глаза были папины, зелёные, она закрыла их и отвернулась.

– Ты, наверное, боишься в школу идти? Нервничаешь после каникул? – предположила мама.

Маша фыркнула. «Вот ещё? Я что, маленькая?»

Из школы домой Маша решила добираться сама. Маму пришлось долго уговаривать, она переживала за дочку.

– Точно сама?

– Да. Ну, мам, договорились ведь!

Маше не терпелось доказать, что она взрослая и самостоятельная.

Уроки заканчивались в час дня, автобусы ходили полупустые. Мама с «этим» ждали Машу на остановке, чтобы вместе прогуляться. Маша несла две пятёрки, по русскому и окружающему миру, и твёрдое намерение уговорить маму завести домашнее животное. Тогда всё будет справедливо: у мамы – малыш, у Маши – питомец.

Маша увидела их на остановке. Трёх кроликов в клетке. Они смотрели на неё, два белоснежных и красноглазых и один дымчато-серый, голубоглазый, с висящими длинными ушками.

Клетка стояла на скамейке возле крупной женщины. Рыжая, одетая в бурое платье, коричневую жилетку с меховой оторочкой женщина занимала полскамейки, и никто не решался сесть рядом с ней. Левый локоть она положила на клетку, кролики жались в углу подальше от могучей руки с четырьмя крупными кольцами и четырьмя браслетами. Кольца перетягивали толстые, похожие на сардельки пальцы. Маша любила сардельки, но мама нечасто покупала их, говорила, что сардельки вредные. Почему-то, глядя на пальцы женщины, Маша согласилась с мамой. На кольцах и на браслетах красовались яркие оранжевые камни, четыре ряда бус из тех же камней украшали грудь. Маше показалось, что у женщины сразу два живота и вообще что вся она сплошной живот, ведь поверх груди громоздился подбородок. Живот покрывал большой белый фартук с оборками. Маленький нос жался между желтоватыми щеками.

Маша встала слева от женщины, поближе к клетке. Сперва она косилась на крольчат. Они смотрели на Машу из своего угла, один привстал на задние лапки. Женщина чуть подвинула клетку. Маша отвела взгляд, потопталась и снова уставилась на вислоухого серого зверька, перебирающего лапками по сетке.

– Садись, чего же ты, я и место тебе освободила, – произнесла женщина нежно.

– Я постою, спа… – начала Маша, но женщина взмахнула рукой, и аромат яблочного пирога с корицей защекотал ноздри. Маша не поняла, как присела возле клетки и почти коснулась носом лапки серенького кролика.

– Этот пока ничей. – Женщина тоже склонилась над клеткой.

– Ничей, – повторила Маша и краем глаза увидела, как с остановки отходит нужный ей автобус.

– Двоих ждут хозяева. Мальчик Петя и девочка Катя. А тебя как зовут?

– Мария Звонова, – отчеканила Маша. – Можно Машка.

– Машенька, – поправила её женщина. – Или Маруся. Разве можно такую милую девочку Машкой величать?

– Меня Марусей мама зовёт.

– Тогда для меня Машенькой будешь. А его, – она постучала пальцем над вислоухим кроликом, – зовут Костик, будь знакома.

– Как моего брата! – обрадовалась Маша, впервые про себя назвав брата по имени.

– Надо же, совпадение какое! – всплеснула руками женщина. Кольца заблестели на солнце. – У тебя есть братик! Наверняка и зверушка какая есть, да, Машенька? Хоть бы и рыбка золотая?

– Если бы у меня была золотая рыбка, я загадала бы ей кролика. Я так хочу кролика, просила маму, просила, а она не разрешает, – выпалила Маша.

Пожаловаться чужому человеку оказалось легко. Она совсем забыла о родительских ежедневных наставлениях: не разговаривай с незнакомыми людьми. Всё затмили кролики. «Какая эта женщина счастливая! – только и думала Маша. – Сколько у неё крольчат! И она дарит это счастье детям! Повезло же каким-то Пете и Кате».

– Но зато у тебя братик есть… – подбодрила её женщина.

– Ага, – разочарованно протянула Маша.

Женщина открыла клетку. Серый кролик прыгнул на подставленную ладонь.

– Что ж, Костик, знакомься с новой хозяйкой! – пропела женщина.

Она сжала кролика толстыми пальцами. Кролик запищал. Женщина подкинула зверька в воздух, Маша испугалась, что крольчонок упадёт, и поймала его, дрожащего и барахтающегося, почти у своих коленей. Кролик потёрся мордочкой о лямку рюкзака.

– Зачем вы так? – спросила Маша, разглядывая кролика, не повредил ли лапки. – Ему больно ведь.

– Чтобы связь оборвать, – загадочно ответила женщина. – А ты прижимай крепче, пусть к тебе привыкает.

Маша гладила кролика, и радость, которая родилась в ней, когда женщина произнесла «новая хозяйка», проступила в уголках губ робкой, неуверенной улыбкой.

– Вы правда-правда мне его дарите?

– Правда-правда. – Женщина перегнулась через клетку, упёршись в угол животом. Оставшихся кроликов накрыла тень. – Но не дарю, а меняю.

– Но у меня только сто рублей и скрепыши из супермаркета. – Маша вывернула руку, нащупывая наружный карман на рюкзаке, – один я, правда, Смородину обещала. Васе Смородину, – поспешила объяснить она, – мы в одном классе учимся.

– Что ты! Денег я не возьму! – Грудь женщины заходила ходуном от смеха. – И скрепыши мне не нужны. Виданное ли дело, на сокровища детские зариться! Мне, Машенька, – она перешла на шёпот, аромат яблочного пирога сильнее ударил Маше в нос, девочку потянуло в сон. Голоса людей на остановке отдалились, автобусный гул затих, – мне желание твоё нужно.

– Какое желание? – удивилась Маша.

Желаний у неё было много. Неужели женщине в фартуке понадобится 3D-ручка или велосипед с корзинкой?

– Утреннее твоё, неужто забыла так скоро? Ты его больше года грела да выращивала, как цветочек на подоконнике. Ты его загадала, и последний лепесточек, сдаётся мне, ответил «да».

Маша не забыла. Она ободрала всю розочку, и маме пришлось выдернуть цветок из букета. Но то было не желание, а обида, что вырвалась наружу. Она же не всерьёз, она жаловалась розам, розы ничего не понимают…

Аромат яблок околдовывал Машу, веки слипались. Кролик в её руках прикрыл глазки.

– Сама рассуди, – продолжала женщина, – вот Костик, и у тебя Костик. Разве могут быть два Костика у одной девочки?

– Я не знаю… У моей подруги папа Вова и брат Вова…

– Так то папа, а это, погляди, твой кролик. Ты же его хотела? Его, не другого Костика.

– Д-да…

Сказать «да» оказалось проще простого, Маша даже кивнула три раза. Хозяйка кроликов захлопала в ладоши.

– Ой, мой автобус! – вскрикнула она, подхватила клетку и помчалась к жёлтому автобусу. У неё и на спине был живот, жилетка обтягивала бока, ленты фартука трещали. Люди расступались. Она подбежала к автобусу, протиснулась в дверь боком, занося в салон сперва клетку, потом всю себя, и уселась впереди.

Маша привстала со скамьи проводить женщину, что исполнила её желание, и не увидела рыжей головы в окне автобуса. На переднем кресле сидела маленькая сморщенная старушка, сжимавшая в руках клетчатый пакет. На пакете два нарисованных зайца играли в мячик. Автобус тронулся, бесшумно закрылись двери. Маша шагнула следом. Кролик спал, аромат яблочного пирога постепенно растворялся. В рюкзаке надрывался телефон – мама давно её заждалась.

Глава вторая. Автобус в никуда

По дороге домой Маша размышляла, как объяснить маме, откуда взялся кролик. Решила сказать, что нашла на улице, у школы. Котят же находят, а она вот кролика нашла. Вряд ли маме понравится, что Маша взяла кролика у незнакомой женщины. То, что чужим людям не стоит доверять и уж тем более рассказывать им о своих желаниях, Маша вспомнила лишь сейчас.

Мама, как и обещала, ждала её на остановке. Одна, без коляски.

– Папа сегодня выходной? – спросила Маша, очутившись в маминых объятиях. – Он с Костиком гуляет?

– Папа на работе, будет поздно, – мама звонко чмокнула Машу в щёку. – С каким Костиком? Ой, какое чудо!

Мама бережно взяла у Маши кролика. Тот проснулся, но сопротивляться не стал. Мама оглядела его, потёрлась щекой о шёрстку и спросила:

– Откуда же ты такой?

– Я его, – Маша заговорила не сразу – всё-таки врать маме нехорошо, – у школы нашла, в траве сидел. Ма, можно мы его оставим? Я честно-честно буду за ним ухаживать, сама буду кормить и клетку чистить.

– Ну конечно! – воскликнула мама. – Давай его Костиком и назовём? Мне нравится это имя!

Мама вручила Маше кролика, забрала у неё рюкзак, и они пошли по улице втроём: мама, Маша и Костик. Но не братик Костик, а пушистый, синеглазый, вислоухий крольчонок Костик.

До Маши медленно доходило, что значило её «да» там, на остановке. Она боялась спрашивать у мамы про настоящего Костю, боялась рассказать о женщине с кроликами, боялась той радости, что вытесняла все мысли и страхи, – у неё наконец появился домашний любимец!

Папа пришёл вечером с работы, ему досталось полпирога и нежные кроличьи прикосновения. Новый член семьи исследовал папу, забравшись к нему на колени. Папа смеялся и то и дело приподнимал длинные кроличьи уши со словами: «К взлёту готов!» Про Машиного брата, их с мамой маленького сына, папа тоже не вспомнил. В родительской спальне не было детской кроватки, в ящике для игрушек Маша не нашла ни одной погремушки, в шкафу – ни одного костюмчика и подгузника. Из ванной исчезла красная детская ванночка с жёлтым утёнком на дне, коридор без коляски будто увеличился в размерах. Маша тайком залезла в мамин телефон и долго листала фотографии. Костика не было. Ни фотографий с выписки, ни ста двадцати кадров голышом, ни вымученного позирования, где Маша делала вид, что целует брата. Папин телефон она брать не стала. Костя исчез вместе с пыльным ароматом детской присыпки и горьковатым запахом подгузников в мусорной корзине. Вместо него по полу бегал кролик. Мама ласково называла его Костюшечкой, а папа – Пиратской Косточкой, и оба они говорили, что кролик – самое настоящее чудо и пахнет он яблочным пирогом.

Прошла неделя, вторая. Незаметно в уроках и домашних заданиях пролетал сентябрь, ласковый, солнечный, слегка окрасивший деревья в жёлтый и красный. Синее небо хранило летнее тепло, облака ползли медленно, по выходным мама с папой возили Машу то в парк, то в лес, то по магазинам. С прогулок Маша приносила какой-нибудь подарок своему питомцу. То веточку, то хрустящие палочки из зоомагазина, то яркую пластмассовую игрушку. Костик на игрушки не реагировал, обнюхивал и убегал, палочками и ветками хрустел, но предпочитал обычную морковку, шпинат и цветную капусту. Кролю купили зелёную шёлковую ленту. Маша наряжала его по вечерам. Принесли лежанку, какие продают для кошек, клетку брать не стали. Мама посадила на балконе травку в продолговатом горшочке и поливала её водой. А Маша – слезами. Кролик, очаровательный, мягкий, смешной, больше не вызывал у неё восторга. Маша не заметила, что привязалась к брату. Она почти не подходила к «этому», на руки не брала, в купании не участвовала, и вообще он мешал ей своим плачем, видом, присутствием. Она не просила брата, но скучала по нему теперь, когда он исчез. А кролика Маша просила, но вот уже который день засыпала в слезах и горячих просьбах: «Пусть Костя вернётся!» Молиться она не умела, мама с папой не учили её, но недалеко от школы возносила к сентябрьскому небу золотые луковицы куполов церковь. В окна класса они заглядывали блестящими на солнце боками. В восемь и десять утра под самый большой купол поднимался человек и начиналась музыка: звон колоколов, пробуждающий в людях добро и надежду, как говорила учительница по русскому и литературе. «Когда человек слышит колокольный звон, всё плохое в нём пугается и ищет тёмный угол, но музыка неба проникает и туда и выгоняет зло. Вы чувствуете? Язык колоколов говорит с нашей душой». С Машей колокола не говорили, они обвиняли, били прямо в сердце, и оно ухало вниз, в желудок, и отзывалось ноющей болью.

После школы Маша пропускала два-три автобуса, сидела на краю скамейки и ждала. Может, сегодня придёт та женщина с тремя животами? Откроет пустую клетку и скажет: «Ну ладно, давай меняться обратно».

Мамина улыбка, намертво приклеенная к лицу, и папин взгляд куда-то мимо мучили Машу. Родители тоже чувствовали пустоту, растущую день ото дня, хотя не понимали, отчего на душе пусто и одновременно липко – вместе с кроликом Маша принесла домой какую-то страшную магию, вытесняющую радость. Маша любила своего питомца, разрешала ему запрыгивать на кровать. Любили кролика и мама с папой, но никакой зверёк не заменит родного человека. В квартире звенела тишина, они разговаривали друг с другом, смеялись, смотрели телевизор, Костик хрустел морковкой и топал лапками, и всё же тишина висела над ними, опускаясь ниже и ниже.

Маша взяла кролика в школу. У неё появился план, как всё исправить. Кролик сидел в рюкзаке, иногда высовывал мордочку в отверстие. Маша не закрыла рюкзак до конца, чтобы проникал воздух. Заглядывала туда на переменах и шептала, чтобы никто не услышал:

– Ты меня прости, я во всём виновата. Но она просто так мне братика не отдаст. Ты же жил у неё, тебе не страшно…

Маша вспомнила, как кролики жались в клетке, когда на них падала тень женщины. Почему она не обратила внимания на их страх в тот ужасный день? Костик послушно нырнул глубже в рюкзак и ждал. Его повисшие ушки отяжелели, голубые глаза помутнели, он предчувствовал свою судьбу.

Маша не ошиблась, кролик открыл ей путь к женщине, забравшей брата. Девочка пришла на остановку, села на скамейку, достала кролика и громко произнесла:

– Я хочу меняться!

Люди на остановке притихли, отвернулись разом, один за другим пришли их автобусы. Улицы, остановки и дорога опустели. Маша осталась одна, кролик прижимался к её бедру и дрожал.

– Я хочу меняться! – повторила Маша.

Магия пришла в движение, уплотнив воздух, запахло яблоками и корицей. Жёлтый автобус появился возле остановки, выехав из густого марева. Двери с шумом открылись. Маша вскочила на первую ступень из трёх, ведущих в салон. Внутри сидело пять человек. Бабушка в красном берете. Юноша с объёмной спортивной сумкой. Девушка и ребёнок, Маша не разбиралась в детях, но на вид ему было года два или три. Он смотрел прямо на Машу, остальные – в пол. Мужчина с седой бородой дремал, уронив голову на плечо.

Маша вытянула кролика вперёд, руки тряслись:

– Вот! Верните брата!

– Тебе куда, девочка? – обернулся водитель. Маша не видела его лица, он был в чёрном капюшоне. Скорее всего, он носил очки, потому что в тени капюшона что-то блеснуло.

– Мне к брату нужно, – ответила Маша и показала водителю кролика.

– А, – коротко отозвался водитель. Он не удивился, не переспросил Машу, не сказал «вон из автобуса». – Тебя ждут. Ведьма твоя далеко живёт. Почти на конечной. Ты уверена, что тебе туда надо? – он произнёс последнее слово с нажимом, намекая, что Маше туда вовсе не надо.

Только куда «туда»?

– Понимаете, – Маша шмыгнула носом, и слёзы, которые копились в ней весь сентябрь, хлынули из глаз, залив щёки, губы и подбородок горячей виной, – я брата на кролика променяла. И мама, и папа совсем о нём не помнят. И соседи не спрашивают, где Костя. И даже из поликлиники больше не звонят. А я, я на самом деле не хотела… я просто так сказала, не по правде.

– Девочка, – перебила её бабушка в берете, – или заходи, или выйди. Дует!

Никого из пассажиров не волновали Машины слёзы, капавшие на серый пол автобуса.

– Значит, действительно надо… Но против воли живого я не повезу. Что решишь? – спросил водитель и занёс руку в чёрной перчатке над кнопкой закрытия двери.

Маша потопталась на ступеньке, вытерла нос и большим прыжком оказалась у ближайшего кресла.

– Едем! – уселась она, положив кролика на колени. – Вы мне подскажете, где выходить?

– На твоей остановке мальчик выходит. Остальные до конечной.

Маша огляделась. Кроме малыша, не отводившего от неё глаз, в автобусе мальчиков не было.

– Хорошо. Я у вас тогда дорогу спрошу, может, вы знаете? – обратилась она к маме мальчика. Та отвернулась.

Автобус тронулся.

– Он один выходит, – громко добавил водитель.

– Без мамы? – не поверила Маша.

– Остальные до конечной.

– Малыши без мамы не ходят, – Маша была уверена, что водитель что-то путает, – они могут потеряться.

– Там лишь два пути, вперёд и назад. Не потеряется.

Маша хотела возразить, но автобус загудел, набирая скорость. За окнами замелькали деревья, дорожные знаки, машины вернулись на дорогу, а пешеходы – на тротуары. Обычно в автобусах Маша разглядывала из окна людей, но сейчас прохожие сливались в сплошное длинное яркое пятно, автобус ехал слишком быстро. Пассажиры смотрели прямо перед собой. Маша оборачивалась и натыкалась на безразличные, будто сонные лица, даже мальчик перестал на неё таращиться и сидел, прижавшись к материнской руке, с тем же пустым взглядом. Никого не волновало, что водитель так разогнался. Обычно взрослые возмущались, если автобус нёсся настолько быстро, особенно ругались бабушки, но в этом автобусе нервничали только Маша и кролик. Зверёк прятал мордочку лапками, прижимал ушки, поворачивался то вправо, то влево и никак не мог устроиться поудобнее.

– Может, я её уговорю и ты тоже останешься со мной, – успокоила его Маша и тут же сжала губы. Она не поверила тому, что сказала. Она обманывала кролика. Водитель назвал ту женщину ведьмой. Ни одна ведьма не отдаст то, что ей принадлежит. А они оба, и кролик, и Костя, принадлежали ей. «Ведьма», – произнесла Маша беззвучно, пробуя слово на вкус. Слово походило на горькое лекарство, мама давала ей такое от простуды. Маша закашлялась.

– Девочка, – раздалось за спиной.

Маша, еле справившись с кашлем, оглянулась. «Неужели кто-то заинтересовался моей историей и подскажет, как найти брата?» – обрадовалась она.

Мужчина с седой бородой проснулся и щурился на Машу. Он искал что-то в кармане пиджака. Нашёл очки, нацепил на нос.

– Ты почему села в автобус?

– Я к ведьме еду. – Маша переложила кролика на соседнее кресло, развернулась к мужчине, встав на сиденье коленями, – она моего брата украла.

– Тебе нельзя быть здесь, – рявкнул на неё мужчина. Маша вздрогнула, но обратно в кресло не села.

– Почему? – Подбородок выдвинулся вперёд, брови чуть нахмурились, чтобы подавить подбирающиеся слёзы: «Чего он на меня кричит?» – Я хочу брата вернуть.

– Тихо, – громко произнёс водитель, – Подъезжаем к границе.

– К какой границе? – удивилась Маша.

Она знала, что границами разные города и страны соединяются друг с другом и, чтобы перейти из одной стороны в другую, нужны специальные документы. Мама с папой показывали в аэропорту паспорта, и у маленькой Маши тоже проверили её собственный заграничный паспорт – она летала в другую страну один раз, в Египет, когда ей исполнилось два года, и не помнила ни жары, ни песка, ни пляжей, но делала вид, что помнит, тыкая в фотографии, на которых она плескалась в бассейне для самых юных гостей отеля. И в другой город она летала, тогда ей уже было пять, зимой, под Новый год, – в Москву. Столица запомнилась вкуснейшими леденцами на главной площади под огромной, переливающейся разноцветными огнями ёлкой.

– Тихо! – повторил водитель.

Мужчина прижал портфель к животу и, низко наклонившись, перебрался к Маше. Кролик прыгнул к хозяйке. Маша сперва испугалась, но сразу решила, что дяденька с бородой не может быть страшнее колдуньи, ворующей детей.

– Мы что, в другой город едем? – выпытывала она.

Но дяденька твердил своё:

– Ты зря, зря села в этот автобус. И ведь не высадит же, у-у-у, изверг, да никто и не попросит за тебя…

– Мне почти до конечной надо, – запротестовала Маша, – водитель так сказал.

– Выходи, пока не поздно! – настаивал мужчина. Он постоянно поправлял сползающие очки.

– Вы не понимаете! Она нашего Костика своим Костиком подменила, – Маша указала на кролика и тут же разозлилась на себя. Она будто обвиняла кролика в бедах, которые произошли из-за её желания. – У меня братик есть. Я думала, мама только его любит, а про меня забыла. И я захотела опять стать единственным ребёнком у мамы и папы. И кролика очень хотела… – Маша выложила всё разом и перевела дух: правда отнимала много сил. – Нельзя меня высаживать. Я брата заберу и сразу на обратный автобус сяду.

Очки мужчины сползли на кончик носа.

– Обратного автобуса нет, девочка, он в одну сторону возит. И пока везёт, люди в нём забывают, откуда едут, когда в него сели, и кем они были, тоже забывают. Помнят лишь, куда и зачем едут. Дорогу твёрдо знают. Вот я и думать пытался, и спать пытался, понадеялся, что сон приснится. Но ни снов, ни мыслей. Кажется, меня на автобус посадил сын, он почему-то плакал. Я пытаюсь вспомнить почему, но не выходит. И самое страшное – не могу вспомнить лицо сына. А тебя увидел, и как пронзило изнутри – ты другая, тебе нельзя быть здесь!

Мужчина откинулся на спинку кресла, уставился в окно. За стеклом сгущались сумерки, липли к стеклу, пытались просочиться в автобус. Тёмная полоска пробилась сквозь окно и прослойку из резины, которую Маша ещё год назад обожала поддевать ногтем, чтобы проверить, вывалится ли стекло. Маша протянула указательный палец к дымке, та встрепенулась, обхватила палец холодным кольцом. Маша отпрянула, завертелась, оглядывая пассажиров. Они смотрели вперёд, глаза у всех побелели. Там, где полагалось быть синей, зелёной, карей радужке, зияли белые провалы.

– Дядя, – тоненьким голоском позвала Маша, забыв о том, что в её возрасте называть взрослых «дядя-тётя» стыдно, – что с ними?

Мужчина не отреагировал.

– Граница! – объявил водитель и резко остановил автобус. Тормоза заскрипели. – Анастасия Макаровна Покровская, восемьдесят два года, конечная. Василий Петрович Игнатьев, шестьдесят семь лет, конечная. Маргарита Павловна Гладких, тридцать три года, конечная. Александр Давидович Ковалёв, двадцать девять лет, конечная. Мария Алексеевна Звонова, восемь лет, – от звука собственного имени Маша вздрогнула, но водитель обращался не к ней, – на промежуточной сходит. К ведьме дело. Платон Андреевич Гладких, три года десять месяцев. На промежуточной сходит. Назначена встреча с Хранителем.

Малыша ждал какой-то Хранитель, Машу – ведьма. «Обратного автобуса нет», – сказал мужчина, но малыш тоже до конечной не ехал, и ему Хранителя назначили. Может быть, Хранитель его до конечной проводит и обратно отведёт? Если так, то и Маша с ними попросится обратно.

– Мария Звонова, подойди ко мне, – позвал водитель.

– Откуда вы нас знаете? – Маша встала возле окошечка в пластиковой перегородке, отделяющей водительское кресло от пассажиров. Водитель обернулся к ней темнотой под капюшоном.

– Твоя остановка – Перепутье. – Он оставил Машин вопрос без ответа. – Ведьмы на Перепутье обитают, равно как духи, призраки и те, кто сторону не выбрал. Граница тебя пропустит, не тронет, подождёт покамест. Ты, – он издал тихий смешок, – уж постарайся с ведьмой справиться. Много веков она зайцем в моей ладье катается. Сейчас войдём в границу, – водитель указал рукавом, закрывающим пальцы, на лобовое стекло. – Ты не бойся, прижми кролика покрепче. Он с Перепутья, с ним легче пройдёшь. Гляди внимательно, редко кто из живых такое видит.

Автобус больше не трогался с места, сумерки озарились голубоватым светом. Маша взяла кролика, подошла ближе к окнам, за ними между тёмной землёй и серо-синим вечерним небом переливалась полупрозрачная стена.

Казалось, что впереди расплескалась радуга. Вместо семи узких полос она расправила синее, зелёное, красное и бледно-оранжевое полотна, лучистые, непостоянные. Там, где одно полотно соединялось с другим, цвета становились фиолетовыми и лимонными. Сияющие ленты колыхались, закручивались в петли, распрямлялись огромной занавесью, срывались водопадом и замирали ровной стеной, чтобы через мгновение покрыться рябью и задышать от невидимого ветра.

– Северное сияние! – восхитилась Маша.

Она видела северное сияние в книжках и в своей любимой познавательной программе. Маша полезла в школьный рюкзак за телефоном. Такую красоту надо срочно сфотографировать, чтобы показать одноклассникам. Вот они удивятся! Телефон чиркнул вспышкой, на секунду Маша увидела себя в окне, сияние придавало её коже зеленоватый оттенок.

– Нет, – возразил водитель, – не северное сияние, хотя природа у них одна. Тот, кто умеет не просто смотреть, а видеть, и в северном сиянии разглядит силуэты иных миров. Это граница. Держишь кролика?

– Да, – кивнула Маша.

Фотография вышла размазанной. Телефон не смог передать оттенков и мерцания. Маша засунула его обратно в рюкзак и больше не отводила взгляда от разгорающегося света. По стене проходили маленькие волны. Они рождались на далёком, невидимом отсюда крае и пробегали, постепенно теряя силу.

– Постарайся задержать дыхание как можно дольше! Не дыши через три, два…

Маша не уточнила, почему водитель попросил её задержать дыхание. Стена вздрогнула, поползла в их сторону. Не как улитка, а как змея, извиваясь по всей длине. Свет слепил, Маша зажмурилась.

– Один! – скомандовал водитель, и Маша вдохнула. Автобус подбросило, словно что-то приподняло его и мягко опустило обратно. В ушах загудело низким давящим гулом, какой бывает, когда нырнёшь в набегающую волну. Слегка давило на затылок, тело одновременно отяжелело и потеряло вес, Маша сделала шаг к креслу и встретила небольшое сопротивление, как будто и впрямь была под водой. Она открыла глаза и увидела, что плывёт в сине-зелёном зареве, кресла исчезли. Исчез и весь автобус. Граница сияла позади лодки.

– Осталось немного, – сказал водитель.

Он тоже изменился. Вместо куртки с капюшоном его фигуру скрывал плащ. Или мантия? Теперь он походил на волшебника из фильмов. Обеими руками он сжимал резное весло и грёб от границы, направляя лодку вперёд. Пассажиры сидели на скамьях лодки, в бесцветных глазах отражалось сияние, оставшееся позади.

Маша опустила голову. Кролик остался таким же пушистым и тёплым. Прятал мордочку в её ветровку и согревал. Свет границы проникал повсюду, стремился забраться в едва удерживающуюся от вздоха девочку, но отступал перед теплом, связывающим Машу и кролика, обволакивал остальных пассажиров. И постепенно отнимал у них цвет. Краски отделялись от людей призрачным силуэтом и растворялись в сиянии. Вскоре в лодке остались серые тени. На маленьком личике мальчика сохранились дорожки от слёз. Маша сжалась у края лодки, почти вплотную к гребцу, зажала рукой нос и рот, чтобы ненароком не вдохнуть.

– Прошли, – крикнул Лодочник. Свет померк, лодку снова окружили сумерки.

Глава третья. Перепутье

Лодка плыла по тёмной реке. Небо, густо-серое, похожее на асфальт, нависало над головами. Вода в реке была тоже цвета асфальта. Весло недавнего водителя автобуса, который теперь представился Лодочником, почти не тревожило течение. Ни всплесков, ни жужжания комаров, ни щебета птиц. Лодка плыла в тишине. Маша перегнулась через край, чтобы Лодочник не заметил, что она плачет. Ей стало по-настоящему страшно.

«Мне всего восемь, а я плыву к ведьме на лодке… – мысли забились в испуге. – Он же имел в виду совсем-совсем конечную остановку? И сказал мне, что обратно автобусы не ходят. А вдруг ведьма Костика туда отвела? А если у меня ничего не выйдет, я что, тут и останусь? И Лодочник приплывёт, чтобы меня до конечной довезти? И больше я не увижу маму с папой?»

Слёзы капали в реку, соприкасаясь с водой, они превращались в камни и уходили на дно. Маша перегнулась сильнее, чтобы разглядеть удивительное превращение, из воды на неё взглянуло отражение – заплаканное, бледное лицо, растрепавшиеся косички. Кружевной воротник торчал из-под куртки. Маша поправила его, отражение повторило движение, не отводя взгляда зелёных глаз. Маша кивнула двойнику в реке и уронила две окаменевшие слезы. По отражению пошли круги, лицо помутнело, будто запылилось. Маша увидела в воде вместо себя девушку, очень похожую на маму, только с папиными глазами. По щекам девушки тоже текли слёзы. Маша опять полезла за телефоном, но ещё один круг потревожил речную гладь, и по коже девушки пошли трещинки, словно кто-то накинул поверх воды тонкое кружево или невидимый паук быстро ткал паутинку. Сперва трещинки были незаметными, у девушки чуть заострился нос, появились пятнышки возле глаз. Из воды за Машей следила уже не девушка, а женщина. Паутинка обратилась в морщины, разрастающиеся по лицу. Русые волосы белели. Вот они засеребрились на макушке, вот седина покрыла их до середины кос, и на Машу из воды глядела старуха. Маша вздрогнула, лодка закачалась, девочка потеряла равновесие и полетела за край.

Мокрое весло больно стукнуло по носу. Лодочник поймал Машу над водой, вернул в лодку.

– Не перевешивайся, Мария Звонова, – сказал Лодочник, когда Маша перестала всхлипывать от страха.

Кролик бегал у Машиных ног, задевал лапками кеды.

– Это Река времени. В воду упадёшь, не выплывешь, отнимет река годы.

– Там была я, да? Той девушкой и старухой тоже? Я такой стану, старой и морщинистой?

– Если выберешься и доживёшь до преклонных лет. Тогда ты поймёшь, что в старости нет ничего страшного. Старость – торжество прожитой жизни, а морщины – твой путь по земле сквозь года.

Маша завыла. Она без конца всхлипывала и скулила, как маленький испуганный щенок. Взяла кролика на руки, чтобы успокоиться, гладила одним пальцем пушистую голову.

– Слёзы не помогут, хотела плакать, осталась бы дома. Раз сюда пришла, не реви. – Лодочник не поворачивался к Маше.

Она догадывалась, что скрывают капюшон и мантия. По рукам Лодочника. Весло держали кости, как в книжке с окошками «Человеческое тело». Когда Маша первый раз открыла одно окошко, то закричала: под нарисованной розовой кожей оказались белые косточки. Потом они с мамой долго изучали руки друг друга, и мама, смеясь, спрашивала: «А ты думала, там веточки? Или палочки, как у человечков, которых ты рисуешь?» Маша тогда была маленькой и особыми успехами в рисовании не отличалась.

– Вы такой хороший, – Маша никак не могла унять слёз, – спасибо, что вы мне помогаете.

– Я помогаю? – переспросил Лодочник. В вопросе прозвучал смех. – Был бы хорошим, в автобус не пустил. И не вёз бы по реке, а столкнул в воду. Ты бы сразу на конечной очутилась. Тому, кто вознамерился ведьму победить, не позавидуешь.

– Их что, так много, ведьм? – Маша вытерла слёзы прямо о шёрстку кролика, тот недовольно повёл ушами.

– Много разных. Добрые есть и злые, кто послабее, кто посильнее. Они застряли на Перепутье, не пожелали на конечной сходить и здесь со светом или тьмой встретились, кому как повезло, кто к чему в явном мире тянулся. Есть те, кто мирно живёт в лесу и духов защищает, есть и другие. Твоя из тех, что в мир за границей может переходить. У неё договор такой, она из обоих миров силу черпает. Лес тебя к нужной ведьме выведет. Остальных, надеюсь, не покажет.

– А моя ведьма, она всегда ведьмой была или здесь уже стала? – засомневалась Маша. – В моём мире нет магии.

– Во всех мирах есть магия. Где глазами рассмотришь, где – лишь сердцем зрячим, – Лодочник говорил без эмоций. – Много лет ведьма твоя детей воровала. В какой город приходит, там дети пропадают. На рынках и ярмарках появлялась, в одной руке – большая корзина с яблоками, в другой – корзина с кроликами. Сядет среди торговок и продаёт свой товар. За яблоки денег просит, за кроликов – что подороже. Людям постоянно чего-то хочется: приобрести или избавиться. Рядом с ведьмой языки развязываются, дыхнёт она на человека пряным духом, тот сразу, что на сердце таит, расскажет. Она его пожалеет или приободрит, кролика подсунет, придёт человек домой, а там пропажа. С детьми проще. – Лодочник перебросил весло на другую сторону.

– Дети на кроликов взглянут, тут же глаза загораются, – продолжал он. – Так в одной деревне двое-трое ребятишек пропадёт, в другой, в третьей, ведьма из деревни в деревню ходит, поймать никто её не может.

– Что она с детьми делала? Ела их? – Маша перешла на шёпот. – Она и брата моего съела?

– Пока человеком была, не ела. Да и ведьмой тогда не была вовсе. Не нужно ведьмой быть, чтобы с дурными людьми связаться. Ты разве не слышала, что и в твоё время дети пропадают? Мама не учила, что нельзя к незнакомым людям в машины садиться, конфеты у них брать, игрушки? В школе тоже не учили? Ну, о чём это я, не учили, видимо, раз ты желание так легко отдала, – Лодочник не укорял, говорил правду равнодушно и холодно. – Не плачь, говорю тебе. Она, как на Перепутье попала да здесь и осталась, дальше не пошла, так ведьмой и стала. С тех пор, преград не зная, через границу переходит и по миру странствует. И кролики при ней. Сейчас лодка причалит, ты мальчишку с собой возьми, он, бедняга, к матери прилип по привычке. Ты не бойся конечной, Мария Звонова. Перепутья бойся. Высажу тебя, где высаживаю неопределившихся. Когда по лесу пойдёшь, тебе много чего встретится. Встретится и тьма. Ты уж её узнай, во второй раз не поддайся.

Лодка ударилась о берег. Они обогнули лес и вышли к пологим холмам, тянущимся до самого горизонта. Маша одной рукой подхватила кролика, другой потянула мальчика.

– Но, – на берегу Маша сразу обернулась к Лодочнику, – у меня столько вопросов. Почему это место называется Перепутьем? Какой Хранитель ждёт мальчика? Где живёт ведьма? И как её победить?

– Ответы тебе самой искать. – Лодочник веслом оттолкнул лодку от берега. – На Перепутье много дорог. Оттого оно так зовётся. И на любом пути выбор за идущим. Прощай, Мария Звонова. – Лодочник скинул капюшон.

На Машу взирал молодой человек с копной кудрявых золотых волос. Маша застыла в изумлении. Лодочник улыбнулся и превратился в женщину в очках. Его лицо менялось. Он был и ребёнком, и взрослым, и мужчиной, и женщиной, и дяденькой из автобуса. Он был сразу всеми, кого перевозил.

– И помни, пригодятся тебе три вещи: горячее сердце, верная дружба и настоящая любовь.

Лодка пошла по течению. Маша моргнула, и лодка растаяла, будто её вовсе не было.

Перепутье встретило Машу, кролика и мальчика тремя дорогами. Дороги брали начало прямо от берега и уходили к холмам, ветвясь в разные стороны. Маша вспомнила сразу несколько сказок, где дороги расходились от камня с заветными словами: «Направо пойдёшь – коня потеряешь, налево пойдёшь – жизнь потеряешь, прямо пойдёшь – жив будешь, да себя забудешь». На дорогах Перепутья не было никакого камня – иди куда хочешь. Мальчик дёргал Машу направо, кролик рвался из рук налево. Маша, повинуясь звучащему в голове «прямо пойдёшь – жив будешь», ступила на центральную тропу. Она сделала первый шаг, соседние тропы исчезли, словно ушли под землю. Маша обернулась. Она забыла, что лодка ушла, ждала поддержки Лодочника. Может, кивнёт, или махнёт рукой, или хоть как-то покажет, что её выбор правильный. Но реки за спиной не оказалось, позади тоже стелилась дорога.

Мальчик прижимался к Машиной ноге, на Перепутье он казался меньше, чем в лодке. «И что я с ним делать буду? – заныло у Маши в груди. – Я и за Костей не смотрела, а тут чужой мальчик».

– Как тебя зовут? – спросила она как можно строже. «Как взрослая», – понадеялась она и даже ощутила прилив храбрости, почувствовав себя большой рядом с беззащитным малышом.

Мальчик похлопал серыми ресницами.

– Как же тебя Лодочник называл? Мирон? – Мальчик продолжал моргать. – Антон? – Маша перебирала имена. – Платон!

Мальчик уставился на неё.

– Платон, правильно? И тебе три года!

Мальчик прижал кулачки к глазам и заревел. Слёзы потекли по прозрачным щекам, он плакал и повторял:

– Мама. Мама где?

Маша обняла его свободной рукой.

– Ну что ты? Ты же не один, мы вместе. Мы пойдём с тобой по дорожке и найдём моего братика. Он младше тебя. Представляешь, как ему страшно? Он как раз совсем один, – «неизвестно где», чуть не добавила она. – Мы найдём его и вместе вернёмся, договорились? Лодочник сказал, тебя будет ждать Хранитель. Он тебя домой отведёт, обратно. К папе. У тебя есть папа, Платон?

Платон отнял кулачки от лица. Маша ахнула, заплаканные глаза потемнели. Может, её храбрость помогла? Маша взяла Платона за ручку.

– Я тебя не отпущу, понял. Так и пойдём за руки, и кролик с нами!

Идти оказалось непросто. Тропа делала поворот за ближайший пригорок, терялась за ним. Дети шли и шли, поворот не приближался, наоборот, пригорок отползал, дорога растягивалась. Платон не плакал больше, он вообще не издавал ни звука, зато кролик дёргался и вырывался. Маша шикнула на питомца и прибавила ход. Холмы играли не только с расстоянием, но и с цветом. То они, серые и безжизненные, покрывались туманом, то проступали яркой зеленью, будто внезапно выглядывало солнце. Краски так же неожиданно бледнели, трава увядала, и желтоватый след тропинки отчётливей виднелся на возвышенности.

– Она никогда не кончится. Нечестно!

Маша топнула ногой, и в тот же миг кролик изловчился и спрыгнул на дорогу. Запетлял в высокой траве, разом выросшей повсюду.

– Ты куда? – Маша бросилась за ним, трава скрыла кролика из виду. – Костик, вернись!

Платон бежал следом, точнее болтался за Машей, которая тащила его сквозь заросли. Среди травы выросли колючки, коричневые стебли оплетали Машины руки, шипы тянули за волосы. Маша оглянулась: Платон с трудом перебирал маленькими ножками, чтобы поспеть, за ним в переплетении стеблей осталась тропинка. Просветы затягивались.

– Костик! – звала Маша. – Костик, куда ты убежал? Вернись, дам тебе морковки!

Никакой морковки у Маши не было, но без кролика ведьма не отдаст настоящего Костика. Маша кричала в траву про шпинат и яблоки, но кролик не возвращался. Может быть, он специально убежал, чтобы Маша не добралась до брата? Или ведьма позвала свою зверушку? Повсюду сплеталась трава. Ни дороги, ни холмов, даже неба не разглядеть через стебли, густо скрутившиеся вокруг, Маша и Платон точно в сеть угодили.

– Костик, вернись, пожалуйста, – шёпотом просила Маша, продираясь сквозь колючие заросли. – Я же люблю тебя.

Она ведь пообещала, что они втроём дойдут до ведьмы. Но кролик убежал. Пообещала привести Платона к Хранителю, чтобы тот доставил его к папе. Но завела малыша в ловушку. Решила спасти брата, которого сама же и отдала, но даже себя от какой-то травы спасти не сумела. Плакать Маша не могла, Лодочник словами «слезами горю не поможешь» будто иссушил слёзы. Вместо слёз её сковывал сон. Она зевнула раз, другой, сжала кулаки от расстройства и усталости, зевнула в третий раз. Платон тоже зевнул. Шипы тёрлись друг о друга, и в тихом скрежете слышалась сказка, незнакомая и таинственная, от которой можно было убежать в спасительное сновидение. Они так долго шли по дороге, не желавшей поворачивать. Может, час, а может, и полдня, они устали. Бороться с травой, смыкающейся вокруг, не осталось сил. Маша сняла ветровку, расстелила её, легла между двумя большими узлами из стеблей. Платон примостился рядом, обнял её прозрачными ручонками.

– Мы поспим, – сказала Маша, борясь с очередным широким зевком, – и всё будет хорошо. Костик вернётся, и мы пойдём дальше. Он наверняка пошёл за помощью. Да, точно, он умный кролик, он найдёт кого-нибудь.

Стебли покрывались тёмно-фиолетовыми, как гроздья винограда, соцветиями. Они источали аромат, от которого спать хотелось сильнее. Прежде чем закрыть глаза, Маша разглядела красный цветок, непохожий на остальные. Он будто случайно забрёл на колючие стебли и качался у Машиного носа. «Вот он я! Сорви меня!» Маша прикрыла ладонью очередной зевок. «Всё здесь такое странное, – сонно подумала она, – вдруг он кусается…» Цветок исчез в темноте. Маша обняла Платона, черты его лица расплылись, и Маша уснула, веря, что обнимает родного брата.

Сначала ей ничего не снилось. Во сне без сновидений было тепло и удобно, ничего не тревожило, никуда не тянуло. Затем она услышала строгий мамин голос:

– Маша, просыпайся, школу проспишь!

– Маша, – тут же повторила мама ласково, – ты что к блинам хочешь? Варенье или сгущёнку?

– Маша, вставай, – настаивала мама строже прежнего, – кому говорю!

– Я блинов испекла, Маруся, – пропела мама, – вставай, а то папа все съест.

Маша заворочалась под одеялом. Чего это мама не определится, какое сегодня утро: доброе или не очень? Маша всегда начинала утро с правой ноги. Мама раньше говорила, когда Маша просыпалась недовольная или грустная: «Ты что, не с той ноги встала?» Вот Маша и решила, что с кровати надо вставать, спуская сперва правую ногу. А мама, по-видимому, вскочила сразу на обе ноги. Не выбрала настроение. То зовёт ласково, то сердито окрикивает.

Одеяло сползло с Маши. Глаза никак не открывались, ресницы склеились между собой и не желали расплетаться. Маша потёрла глаза. Не помогло. Зажмурилась и попыталась распахнуть их шире, но ресницы всё равно держались друг за друга.

– Ма! – позвала она. – Помоги мне!

Маша забеспокоилась. Собственные ресницы сговорились против неё! Мама тут же оказалась рядом. Подошла с двух сторон и крикнула в уши двумя разными голосами. От неожиданности Машины ресницы разлепились.

– Что случилось? – с тревогой спросила нежная мама, одетая в розовый халат с большими белыми ромашками.

– Что случилось? – дёрнула за руку сердитая мама в чёрной юбке и пиджаке.

Сразу две мамы разглядывали Машу.

– Ничего страшного, сейчас умоемся, и пройдёт.

– Это потому, что ты слишком долго спишь!

– И мы пойдём кушать блины, а потом в парк гулять, я же тебе обещала!

– Ты так всю жизнь проспишь!

Обе мамы птицами кружили рядом. Одна как райская птичка из краёв, пахнущих выпечкой, другая – из-под серой крыши детской поликлиники, где медсёстры запрещали детям играть в коридоре, ожидая приёма врача, потому что «это детская поликлиника, детям здесь играть нельзя».

– Мам, мне страшный сон приснился, – захныкала Маша.

– Мам, мне такой классный сон приснился! – улыбнулась Маша.

Две девочки выросли из настоящей Маши и разошлись каждая к той маме, которая стояла ближе.

– Когда будем умываться, – сказала строгая мама, – скажи «куда ночь, туда и сон». Ты же не хочешь, чтобы он сбылся?

– Вот умоемся, и расскажешь, – проворковала нежная мама, – а потом папе расскажешь. Надо рассказать сон нескольким людям, чтобы он сбылся. Ты же этого хочешь?

Маши пошли за мамами в ванную. Комнаты отражали друг друга. Маши и мамы тоже повторяли движения, словно между ними стояло зеркало.

– Мам, – громко сказала настоящая Маша, – это я!

– Мам, – повторили обе Маши, – это я.

– Что я? – спросили мамы.

– Я отдала Костика ведьме, – признались девочки-двойники.

– Какого Костика, Маш? Вечно ты придумываешь!

– Ну отдала и отдала. Мороки меньше!

Маша не поняла, что именно ответили строгая и нежная мамы. Ответы слились в один колокольный удар, Маша зажала уши.

– А ещё я ей Платона отдала! – услышала она.

Машины волосы ожили, вырвались из косичек, завились и закрыли уши. Они отрастили колючую чёлку и подбирались к глазам.

– Зато я вместо Костика другого мальчика нашла!

Маши выбрали себе мам, одна строгую, другая добрую, и рассказывали им две разные истории. Слова путались, долетали до настоящей Маши невнятными обрывками.

– Вот так, вот так, – повторяли мамы, Маша уже не видела, как они вытирают умытых дочек и провожают их к столу.

– Ешь давай, остынет.

– Я столько вкусного наготовила, как ты любишь!

– Не хочу я есть!

– Ой, мамочка, спасибо!

Одна девочка уныло ковыряла ложкой в манной каше, пока её мама гремела посудой. Другая уже просила вторую порцию блинов у своей довольной мамы. Маша размышляла, что бы сделала она. Иногда она съедала всё до последней капли, порой страдала над едой. Как и мама, которая один день вся сияла радостью, а на другой раздражалась от любого слова.

– Ну что же ты? – спросили обе мамы и взглянули на настоящую Машу. Они ждали. Маше нужно было решить, какую маму и какую себя выбрать. Стебли царапали руки и ноги. «Вон ту, вон ту», – повторяли шипы. Не подталкивали, не выбирали за девочку, глубже загоняли в пелену, отделяющую две комнаты. И Маша выбрала добрую маму. Если уж оставаться в плену, то в таком, где они обе счастливы. Маша зашла на кухню. На розовых обоях цвели чайные розы. На столе стоял розовый сервиз, мама разливала какао по чашкам. На стуле с подушечкой в розовый горошек уже сидела довольная Маша.

– Налетай! – Мама достала из духовки пирог, жаркий и пышный.

Шапка из меренги покрывала бисквит румяной волной. Мама водрузила угощение на середину стола и махнула прихваткой в сторону Маши, сидящей на стуле. Машина копия побледнела и быстро растеряла краски, совсем как пассажиры в лодке.

– Так хорошо, когда мы вдвоём, мам, – сказала призрачная Маша, прежде чем раствориться без следа.

– И нам никто другой не нужен, родная. – Мама отрезала большой кусок пирога. – А у меня мороженое припрятано. Давай с пирогом?

От мороженого Маша никогда бы не отказалась. Она уселась на стул вместо двойника, поболтала ногами. Мама достала из розового холодильника клубничное мороженое.

– Ты что-то про мальчиков говорила? – спросила она как ни в чём не бывало. – Костик и Платон. Ты привела их с собой?

– Н-нет, – первый же кусочек пирога вытеснил Машину тревогу вместе со всеми важными мыслями. – Какие мальчики? Я после школы сразу домой пошла, никого по дороге не встречала.

– Вот так, большой шарик мороженого! – Мама облизнула ложку и подмигнула Маше. – Хорошо, ни к чему нам мальчишки. Ни свои, ни чужие. И ещё один шарик, а папе не скажем, – подмигнула мама. – Вот так!

«Вот так, вот так», – нашёптывали шипы. Маша уже не замечала, что гибкие ветви пробрались на кухню по шкафам, ножкам стола и стульев, что колючие стебли легли маме на плечи, как длинный шлейф.

– После вкусного обеда по закону Архимеда полагается поспать, – пропела мама с широкой улыбкой.

Мороженое таяло во рту, ароматное тепло пирога распространялось по телу, веки Маши задрожали, всё вокруг поплыло, теряя очертания.

– Поспать, – повторила мама.

И Маша вновь уснула. И вновь проснулась.

– Сколько ты будешь спать, лентяйка?

– Маруся, вставай, я блинов испекла!

The free sample has ended.