Read the book: «Война после победы»

Иллюстрация на переплете Владимира Нартова

© Тамоников А. А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Полковник Крымов медленно вел машину по улицам Кенигсберга. Торопиться не хотелось – нужно было подумать, почувствовать понять. Война окончена, но время – удивительная субстанция: здесь, в развалинах Кенигсберга, оно словно раздвоилось. Отгремели залпы штурма, но война еще не стала историей – она застыла в остекленевших провалах окон, в запахе гари, въевшемся в кирпичную пыль, в воронках на мостовых, наполненных дождевой водой, отражающей бледное балтийское небо. Это был город-призрак, город-фантом, замерший на пороге между гибелью и неизвестностью.

Тот, кто помнил Кенигсберг довоенный – солидный, чопорный, с красными черепичными крышами и готическими шпилями, уходящими в облака, – теперь с трудом узнавал эти места. Перед глазами представал совершенно иной пейзаж. Почти девяносто процентов исторической застройки превратились в руины. Улицы, еще сохранившие свои старые названия на табличках, напоминали каменные реки с обвалившимися берегами. Вдоль них стояли не дома, а декорации к трагедии: фасады с пустыми глазницами окон, за которыми зияла пустота; здания, разрезанные бомбами, словно гигантским ножом, обнажавшим комнаты с уцелевшими обоями и печами на верхних этажах.

В центре города, над морем щебня, возвышался остов Королевского замка. Его мощные стены, помнившие тевтонских рыцарей и прусских королей, были иссечены осколками. От былого величия остался лишь скелет, над которым все еще возвышалась одна из башен, но и та была обречена. Перед замком, словно символ поверженной гордости, стояла статуя «железного канцлера» Бисмарка. Он все еще смотрел куда-то вдаль застывшим каменным взором, но на его щеке зияла рваная дыра от пули.

Однако полковник СМЕРШа Дмитрий Михайлович Крымов не чувствовал Кенигсберг июня 1945 года мертвым городом. Скорее, тот находился в летаргическом сне, и жизнь теплилась в нем, как огонь под пеплом. Вдоль магистралей, кое-как расчищенных от завалов, двигались странные процессии: навстречу друг другу шли две эпохи. На запад, под конвоем, брели колонны пленных немецких солдат – вчерашних защитников «крепости», с потухшими взглядами, в пыльных мундирах, на восток, обгоняя их, ехали грузовики с советскими офицерами, везли первые партии трофейного имущества, спешили по делам комендатуры.

Но были и другие. Среди развалин, как тени, бродили оставшиеся жители – почти исключительно женщины, старики и дети. Те, кого Геббельс убеждал в величии рейха, теперь, согнувшись, разбирали завалы или подметали очищенные от щебня участки улиц. Их лица, серые от пыли и горя, хранили печать обреченности. Они боялись поднять глаза на новых хозяев города, но в них уже не было ненависти – только тупая усталость и страх за завтрашний день.

В руинах Кнайпхофа, на острове между рукавами Прегеля, стоял израненный Кафедральный собор. Снаряды сбили его острые шпили, кровля провалилась внутрь, но стены чудом устояли. Тишина здесь была особенная – здесь покоился прах Канта, и сама история, казалось, оплакивала гибель города, взрастившего великого философа. Ветер шелестел страницами книг, разбросанных среди камней бывшего университета «Альбертина». Философские труды, диссертации, фолианты, копившие знания столетиями, теперь гнили под дождем, превращаясь в грязь. И все это еще предстояло восстанавливать, защищать, пытаться сберечь, сохранить память – не только материальную, но и душу города.

А ведь была и третья сторона жизни, о которой знали, скорее всего, только люди в погонах. Оставались в городе те, кто не принял новых хозяев, кто готов был продолжать сражаться, убивать исподтишка ночью ножами, пистолетными выстрелами, закладывать взрывчатки, отравлять водопроводы. Фанатики из «Вервольф», националисты, глубоко законспирированные агенты СД и гестапо. И если думать об этом, то сразу июньский воздух начинал казаться тяжелым, наполненным сладковатым запахом тления, шедшего из-под развалин, едкого известкового дыма и сырости близкой Балтики. Сквозь эту вонь иногда пробивался терпкий аромат сирени, которая чудом уцелела в чьем-то палисаднике и теперь буйно цвела, не замечая войны. Этот контраст нежной жизни и каменной смерти был особенно разителен.

Звуки тоже были особенными. Звонкая тишина, прерываемая лишь карканьем воронья да стуком капель, падающих с обломков. Редкий гул армейского «Студебеккера», пробирающегося по руинам. Или стук кирки и лопаты – это команды пленных и местных жителей начинали медленную, каторжную работу по превращению хаоса в расчищенную площадку. На окраинах, где разрушения были не столь тотальны, – в районах вилл и особняков Амалиенау или Ратсхофа, – жизнь теплилась чуть заметнее. Там в уцелевших домиках с черепичными крышами ютились немецкие семьи, а в лучшие из них уже вселялись советские офицеры, начиная обустраивать быт и рассматривая фотографии в чужих альбомах.

Кенигсберг июня 1945 года был городом на изломе. Это был уже не форпост германства, но еще и не новый советский город, самый западный в стране. Это было чистое поле, усеянное обломками великой культуры, место, где история сделала крутой поворот. Город напоминал раненого зверя, который затаился в ожидании – то ли смерти, то ли исцеления. И над всем этим хаосом разрушения стояло удивительно светлое, почти мирное июньское солнце, равнодушно освещая будущее, которому только предстояло вырасти из этих камней.

Дмитрий Крымов вышел из машины, привычным движением, сунув пальцы под ремень, расправил гимнастерку, одернул ее сзади и задумчиво посмотрел на видневшуюся за деревьями кирху памяти королевы Луизы. После развалин других частей города удивительно было видеть, что район Амалиенау за время боев почти не пострадал. Особняки в зелени деревьев все также радовали глаз и наполнили грудь воздухом, как и до войны. Заложив руки за спину, Крымов неторопливо шел по тенистой улице, глядя на особняки. Тот, который ему нужен, где-то здесь, с краю.

Вот он – черепичная сложная крыша, два балкончика с резными перилами, углубленный в фасад вход и два крыла так называемого двойного особняка. Забор уцелел почти полностью, а вот кованую калитку спасти не удалось. Крымов остановился у временной, сбитой из досок, калитки и посмотрел на окна. Особняк фон Гросс-Винзен, в котором в годы войны располагалась резиденция обергруппенфюрера СС фон Грейфенберга. После эвакуации ведомства Грейфенберга особняк обшарили вдоль и поперек, даже с миноискателями. Но Крымову все же казалось, что немцы не могли успеть вывезти все. Он допросил десятки свидетелей среди пленных, тех, кто имел отношение к обслуживанию особняка при немцах, кто был свидетелем панического бегства нацистов. Да и когда передовые подразделения вошли в эту часть города, Крымов вместе с солдатами первым делом пробрался сюда. Разруха была страшная: множество бумаг валялось просто на полу, папки, документы, вскрытые сейфы и разбитые столы. Но никто не видел личного архива обергруппенфюрера, а в нем самого ценного – списка агентуры не только здесь, в Кенигсберге, не только в Восточной Пруссии…

Крымов перелопатил множество материалов. Он хорошо знал, что в состав структуры безопасности нацистской Германии, которая существовала в Германии с 1936 года, кроме уголовной, входила и политическая полиция, поэтому полиция безопасности всегда была тесно связана с СД разведывательной службой СС. Более того, фон Грейфенберг был выходцем из СД. И когда в сентябре 1939 года полиция безопасности и СД были объединены в Главное управление имперской безопасности (РСХА), Грейфенберг уже официально продолжил заниматься разведкой с территории Восточной Пруссии. Сведений, что немцы успели эвакуировать архив, Крымов так и не получил. Зато он получил информацию, что особняком кто-то интересовался, какое-то неустановленное лицо. Использовать здание под детский приют, в котором будут содержаться дети, предложила комендатура, пока власти занимаются розыском их родителей. Других предложений не поступало. И в настоящее время внутри особняка активно шли ремонтные работы. А может, он здесь, этот тайник? Других объяснений в голову не приходило.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – крикнул полковник, открывая калитку и входя в замусоренный строительными материалами двор.

Где-то в доме закашлялся человек, а потом открылась входная дверь, и на пороге появился немолодой мужчина в накинутом на плечи солдатском ватнике. Он строго посмотрел на гостя, но быстро узнал в этом военном старого знакомого.

– А, это вы, Дмитрий Михайлович! Давненько не виделись. Все служба покоя не дает?

– Да такая уж она у меня, – усмехнулся Крымов, – беспокойная. Даже когда пушки не стреляют. А ты-то как, Аким? Все охраняешь?

– Я старый партизан, у меня ухо востро, – рассмеялся старик. – Только охранять тут не от кого: ни воров, ни фашистов. Тех, понятное дело, прогнали, а энтих… Воры, они, Дмитрий Михайлович, как туберкулез: он здоровое тело любит, а воры любят здоровое общество. Тут ведь и красть нечего. А когда нечего красть, то откуда ж ворам взяться…

Крымов улыбнулся, но не стал комментировать эту философию. Уж он-то хорошо знал, какие грабежи были в голодное время и с чем приходилось сталкиваться милиции в блокадном Ленинграде, поэтому сразу перевел разговор на другую тему:

– А что у тебя так тихо сегодня, Аким?

– Воскресенье же, – напомнил сторож. – Когда война была, ни дней недели, ни праздников советских не считали. Да и церковных тоже. У станков спали и ели. А коли мир наступил, то передых рабочему человеку надо хоть немного дать, а то надорвется человек. Ведь, почитай, четыре года…

Сзади вдруг хлопнула калитка, и Крымов обернулся. Немолодой, грузный мужчина в спецовке и кепке, сдвинутой на затылок, приветливо поднял руку, идя к полковнику. Прораб Зотов, который вел этот объект, был человеком дотошным, как и все строители. Даже в выходной Ивану Матвеевичу не сиделось дома – все что-то надо обдумать, да проверить, да наметить уже сегодня, чтобы с понедельника рабочие уже получили следующее задание.

– Здорово, Матвеич, – полковник пожал руку прорабу. – Хотел вот еще пройтись по твоему объекту, пока рабочих нет. Не будешь возражать?

Зотов только рассмеялся. Запретить, да еще офицеру СМЕРШа… А вообще-то, прораб прекрасно понимал ситуацию. Только отгремела война, территория совсем недавно освобождена от фашистов. Тут не только СМЕРШ, тут в любой момент можно даже саперов увидеть. Если нужно такому человеку, значит, есть на то причина. И долг каждого советского человека, помогать армии и органам.

Прораб походил по зданию, что-то там измерял, записывал себе в толстую тетрадь, разворачивал чертежи. Крымов был неподалеку и, по большому счету, лишь ждал, когда Зотов уйдет. Схемы и чертежи полковнику были не нужны. Он за эти дни выучил их так, что мог с закрытыми глазами показать, где проходят коммуникации, где капитальные несущие стены, а где внутренние перегородки. Да и секретность вопроса требовала, чтобы до поры до времени никто не знал, что полковник Крымов все еще что-то ищет здесь.

Перед уходом Зотов снова пошел к Крымову и окинул взглядом ободранные стены, разобранные полы, неопрятные дверные проемы. Прораб по-своему оценил визит офицера СМЕРШа.

– Понимаю, красиво было, со вкусом. Мастера делали, архитекторы строили. Есть о чем сожалеть, но не наша вина, что все вот так. Будь спокоен, Дмитрий Михайлович, восстановим, будет тут опять красиво, и детишкам будет тут хорошо.

«Детишки, архитекторы, – подумал про себя Крымов, когда, наконец, остался один, – если бы дело было только в этом. Это для них война кончилась, а не для нас». И полковник пошел методично обходить помещение за помещением. По агентурным данным, не весь архив был вывезен. Хватали и вывозили второстепенные документы. Об этом можно судить по тому, что погрузкой занимались простые солдаты. Человек, близкий к руководству, сообщал, что никаких тайных, ночных и секретных грузов отсюда не вывозили. Не успели – это было очевидно. Бронированная машина и охрана из пяти офицеров СД погибли во время артналета неподалеку отсюда. Среди них был и заместитель фон Грейфенберга.

«Итак, – снова начал рассуждать Дмитрий Михайлович, – тайник». Вариант первый – он мог быть хорошо оборудованным для длительного использования, для постоянного хранения документов. В этом случае он должен был располагаться в кабинете обергруппенфюрера. Или в смежной комнате, секретной, куда имел доступ только хозяин. Но такой комнаты не было. Толщину стен в районе кабинета вымерили до сантиметра, и никаких пустых пространств между ними не нашлось. Им не было там места. Подобную комнату для хранения особо секретного архива никто не додумался бы делать в другой части здания. Глупо – это уже не секретность. Остается секретный сейф, пусть даже ниша в стене, между стенами, которую оборудовали специально для хранения этого архива или… использовали только в последний момент, чтобы его спрятать. Спрятать, потому что группа эвакуации так и не прибыла, а передовые подразделения советской армии были уже в городе.

Этот архив был со сведениями, с информацией по особо ценным агентам полиции безопасности, а потом и СД. Там и довоенная агентура, которая была законсервирована или активно работала. И если архив не вывезли, то за ним начнут охотиться, его попытаются вывезти любой ценой. Поэтому времени у Крымова на поиски было очень мало. Итак, личный архив, основные сведения не по всей, а по особо ценной агентуре именно на территории СССР. Каков он по объему? Да не больше саквояжа или небольшого чемодана. Он должен был храниться только в кабинете, в других помещениях столь ценные сведения Грейфенберг держать не стал бы. Нет здесь бронированной комнаты, похожей на банковское хранилище. Но должен быть тайник. Удобный и всегда под рукой.

Крымов вошел в кабинет обергруппенфюрера и осмотрелся. Он был здесь уже раза три. Они с оперативниками простукивали стены, полы и даже потолки. Никаких пустот. Стол сдвигали и под ним искали тайник, даже тяжелый засыпной сейф двигали ломами. Кстати, немцы сейф оставили открытым, забрав все важное и ценное. Но все же чемоданчик должен быть – оперативная информация точная и перекрестно проверенная.

Полковник обвел взглядом кабинет. Старинный стол, несколько стульев какого-то известного мебельного мастера, занавески на окнах, большой сейф и камин. Вот и все. И искать больше негде.

Камин. Крымов подошел к нему, посмотрел на пепел, на остатки плохо подметенной золы и сажи на кирпичах. Ну, в каминах архивы не прячут. Там температура такая, что… И тут взгляд оперативника упал на заднюю стенку камина. Когда его в последний раз разжигали? Ну-ка, ну-ка… разжигали? Не подвел опытный взгляд полковника. Кирпичи задней стенки, швы в кладке… Но почему-то черная сажа в швах на горизонтальной поверхности. А если на каждый шов внимательно посмотреть снизу или фонариком посветить… Копоть обычно снизу поднимается, и дым должен снизу идти и оседать ровно на все поверхности, а здесь… Сажу совком, что ли, на стенку набрасывали?

«Как же я раньше не додумался», – вдруг разозлился на себя Крымов и сунул руку под железный колпак камина. Пальцы и ладонь остались чистыми. Он выругался, бросился на верхний этаж, но не увидел дымохода, выложенного, как на предыдущем этаже, вплотную к стене дома. Стена тонкая – внутренняя перегородка, а не стена. Внутри канала дымохода просто не может быть. Открыв мансардное окно, Крымов высунулся по пояс. Так и есть – над тем местом, где на среднем этаже был установлен камин, трубы дымохода нет. Ближайшая – на противоположном скате крыши.

Вернувшись к камину, Крымов осмотрел пол самой топки. Так и есть. У самого края пол чистый. Достаточно места, чтобы, поставив ногу, не испачкать обувь в саже и не наследить потом в кабинете. Теперь внутри. Крымов включил фонарик, поставил ногу на чистый участок в топке и посмотрел вверх. Никакого канала дымохода, конечно, нет. А вот на двух кронштейнах стоит нечто черное, небольшое. Сердце оперативника забилось так сильно, что, казалось, было слышно в других комнатах. Протянув руку, Крымов снял с кронштейнов небольшой чемоданчик размером примерно сорок на пятьдесят сантиметров и толщиной сантиметров двадцать. Помимо замков, крышку придерживал и ремень с пряжкой. Замки! Усмехнувшись, Крымов подобрал с пола обломок какой-то железки и в два счета взломал оба замка. Приподняв крышку, он понял, что удача наконец улыбнулась ему. Вот они! Папки из тонкого картона, и на обложке черной штемпельной краской нанесен код, состоявший из цифр и букв. Крымов открыл первую. Несколько листков бумаги, несколько фотографий – основные данные на десяток человек. Румыны, словаки, венгры. Несколько поляков, русские. Значит, есть агентура и с довоенных времен на территории СССР.

Шаги, или показалось? Он медленно, стараясь не издавать шума, закрыл чемоданчик, застегнул пряжку. Когда под чьей-то ногой хрустнул кусок штукатурки, Крымов уже стоял сбоку от двери, доставая из кобуры свой пистолет. «А ведь я слишком поверил в то, что война закончилась, – с усмешкой подумал он. – Мы все так долго ждали этого, что поверили сразу и безоговорочно…»

Вдруг под ноги ему закатилась ручная граната, и ничего другого оперативнику не оставалось, как броситься в оконный проем. Над головой грохнул взрыв, вспышка, за которой последовал треск деревянных конструкций, что-то обрушилось, а Крымов, удачно приземлившийся на кучу песка, перекатился через голову, вскочил на ноги и бросился к зарослям черемухи на краю участка. Выстрелов не последовало. Наверное, это было хорошо, потому что нападавшие не успели понять, куда он делся из комнаты после взрыва гранаты. А когда поймут, то преследовать человека с чемоданом им будет трудно. Мелькнула мысль: «Куда я побежал? Ждут меня на улице автоматчики в машине или другая подмога?..»

Мир вздохнул с облегчением. Оно было тревожным, непонятным, но закончились бои, самолеты больше не поднимаются в небо и не вываливают свой смертоносный груз на города. Не грохочут орудия, не ревут танки. Да, где-то еще продолжаются перестрелки, где-то остатки гарнизонов нацистских фанатиков еще не верят, что Германия подписала полную и безоговорочную капитуляцию, но войска уже остановились. В Москве и Ленинграде уже отменили ночное затемнение городов. Люди впервые за эти годы смотрели на ночное небо без опаски, снова на подоконниках появились проигрыватели, и полилась музыка по вечерним городам…

Только немногие знали, что с последними выстрелами война не закончилась для разведчиков, для оперативников НКВД, СМЕРШ. Для сотрудников этих служб начались еще более трудные времена. Враг оставил за собой опасный след, враг спрятался, оскалил зубы и готовился кусать смертельно, наносить удары там, где их не ждали. Кончилась горячая война, теперь схватки будут тайными, скрытыми, но не менее опасными…

Едва группа Шелестова покончила с рапортами и отчетами по последней операции, едва только у Когана затянулась рана на плече, и перестала болеть нога, как группу подняли среди ночи. В дверях стоял адъютант Берии, подполковник Коротин. Как всегда, чуть прищуривая левый глаз, как всегда, с ироничной улыбкой. Аккуратная прическа, ровный пробор и до блеска начищенные хромовые сапоги.

– Не хочу вас расстраивать, ребята, но сегодня вам поспать не придется.

– Евгений Дмитриевич, – усмехнулся Сосновский, натягивая форменный китель. – С каких это пор приказы наркома стали передаваться в такой витиеватой форме. Хотя если добавить некоторой художественности образов, то…

– Я думаю, что вам лучше одеться во все гражданское, – не меняя выражения лица и интонаций, сообщил Коротин. – Был намек на такое пожелание.

– Поторопитесь, – холодно приказал Шелестов, чтобы прекратить это пустое словоблудие.

Максим знал, что Сосновский терпеть не может адъютантов, но верил в здравомыслие Михаила: доводить ситуацию до абсурда он не будет, все останется на уровне сарказма и иронии. Да и подполковник Коротин был человеком неглупым, вот только с чувством юмора у него плоховато. А сегодня он еще на удивление немногословен.

Группу провели прямо в кабинет Берии, где уже находился Платов. Стало тревожно, когда оперативники поняли, что нарком сидит за столом мрачнее тучи. Редкое явление – обычно Берия умел превосходно скрывать свои эмоции и настроение. А сейчас он или не находил нужным их скрывать, или произошло что-то из ряда вон выходящее.

– Я провел их через наш гараж, – почему-то пояснил адъютант. – В коридоре никого не было.

Берия кивком отпустил Коротина, посмотрел на Шелестова, потом прошелся по лицам каждого оперативника и, наконец, велев всем сесть, заговорил. Говорил он нервно, отрывистыми фразами, как будто злился на себя самого за то, что допустил подобную ситуацию. И от этого волнения или негодования грузинский акцент Берии стал еще более заметен.

– Вас ждет срочное и очень важное задание, товарищи! Ситуация настолько серьезная, что от ее развития, тем более развития негативного, зависит очень многое. И не только на внешнеполитической арене. Я не берусь даже прогнозировать события внутри страны, имейте это в виду. Изложи им суть, Петр Анатольевич!

Платов спокойным тоном стал рассказывать об обергруппенфюрере СС фон Грейфенберге. О том, какие посты он занимал в немецкой службе безопасности с довоенных времен и вплоть до мая 1945 года, и о том, что под руководством этого человека была создана агентурная сесть в странах Восточной Европы и СССР. Это не была массовая агентурная сеть, которую пытался в свое время организовать абвер. Грейфенберг собирал людей, которые могли со временем подняться по карьерной лестнице в национальной промышленности той или иной страны, в органах власти, занять такие позиции, которые позволили бы использовать этого человека впоследствии как источник важнейшей секретной информации или как агента влияния. Советская контрразведка СМЕРШ подобралась к самому обергруппенфюреру, но захватить его во время штурма Кенигсберга не удалось. Грейфенберг бежал из города до его начала вместе со всей декантацией своего подразделения. Но самое ценное, как следует из оперативных сведений, которыми располагал СМЕРШ, Грейфенберг вывезти не успел.

– Но если, как вы говорите, он бежал из города до начала штурма, – сразу ухватился за эту мысль Шелестов, – тогда что ему помешало забрать и свой секретный архив?

– Я бы так сказал, Максим Андреевич, что помешала ему типичная немецкая скрупулезность и перестраховка, – чуть заметно усмехнулся Платов. – Просто взять небольшой черный чемоданчик с документами, сесть в автомашину и уехать он не рискнул. Понимал, что за этими документами охотимся и мы, и другие разведки. Группа, которая должна была забрать документы, погибла во время артиллерийского налета. Выслать другую или вернуться самому не удалось.

– Да, но вы говорите, что СМЕРШ располагал информацией? – внимательно посмотрел на Платова Сосновский. – И, учитывая особую важность этой документации…

– Все правильно, Михаил Юрьевич, все правильно, – кивнул Платов. – Искать начали сразу, как только передовые части вошли в город. И не находили. А вчера наконец нашли тайник, и в нем тот самый черный чемоданчик с документацией. Но на этом хорошие сведения кончаются. Теперь о плохом. Полковник СМЕРШа Крымов, который обнаружил чемоданчик, убит. Документы пропали. Их судьбу мы предположить не можем, потому что нет точной информации о случившемся. Ваша задача – срочно вылететь в Кенигсберг и не просто выяснить обстоятельства гибели полковника, а найти во что бы то ни стало эти документы.

– В этих бумагах, – снова заговорил Берия, – есть еще компромат и на нацистов, и на некоторых советских генералов и партийных работников, которые могли сотрудничать с немцами в плену или вести двойную игру еще до войны. То, что я сейчас произнесу, не должно быть вами произнесено никогда и нигде. Лучше бы вам этого вообще не знать, но тогда вы не сможете выполнить задание. Поэтому говорю открыто, что, по данным агентуры, фон Грейфенберг курировал сеть агентов абвера, внедренных в СССР в тридцатые годы. Некоторые из них до сих пор живы, занимают высокие посты и, возможно, ждут новой войны, чтобы активизироваться.

Оперативники молча переглянулись и подумали об одном и том же: розыском этих документов может заниматься кто угодно из советского правительства, кто замешан и не замешан, кто даже не имел никогда отношения к разведке или вербовке, но хочет получить власть над…

Берия приказал оперативникам выйти и подождать в приемной, попросив Платова задержаться.

– Ты все понимаешь, Петр Анатольевич. – Помолчав, Берия поднялся из-за стола и подошел к комиссару госбезопасности вплотную. – Мы сейчас с тобой ввязываемся в такую игру, из которой живыми не всегда выходят. И отказаться от нее мы не имеем права, потому что за нами страна. А кто друг, и кто враг – даже в этом здании, – знать нам пока не дано. Так что приказ простой: найти чемодан любой ценой. Времени у нас, я думаю, не больше десяти дней. Если чемодан попадет к американцам или англичанам, завтра они будут шантажировать каждого второго в Политбюро и уж точно ведущих специалистов в наркоматах и в отраслях стратегического значения. В случае успеха оперативников представишь к орденам, а им придется забыть, что видели эти бумаги и знали о них…

Наступила ночь, а оперативники все еще сидели в небольшой комнате, единственное окно которой выходило на летное поле. Дождь зарядил как-то уж совсем не по-осеннему тоскливо, барабаня по подоконнику и стекая по стеклу неплотно закрытого окна. Где-то рядом журчала вода, которая стекала с крыши в пустую бочку. По прогнозам, дождевой фронт должен был пройти в течение часа, и группа ждала на аэродроме, сидя в темноте и закутавшись в плащ-палатки в холодной комнате.

– Работаем по старой схеме, – тихо говорил Шелестов. – Я – единственное официальное лицо в форме и всем представляюсь сотрудником центрального аппарата НКВД. Никому, кроме меня, форму не надевать. Михаил, ты знакомишься с делами пособников и предателей. Пытаешься войти в эту среду. Контакты, свидетели, те, кого оправдали или на кого не было улик. Ты хорошо знаешь, что такое подполье и замороженная агентура. Особое внимание тем, на кого были доносы у немцев, но кто избежал арестов и допросов. Борис…

– Понял, – догадался Коган. – На мне место происшествия, опрос тех, кто выезжал, кто было свидетелем и кто мог быть свидетелем. И допросы тех, кого арестуете.

– Витя, займись радиоэфиром, – сказал Шелестов Буторину. – С местными радистами пообщайся, журналы посмотри. Нас интересуют все непонятные передачи, странные частоты, на которых проходил радиообмен. Пусть и не самый активный, но если несколько передач после освобождения города на незнакомой частоте были, то это уже интересно. Наверняка в городе работает или нацистская агентура, или разведка других стран.

– Нас всего четверо, – отозвался в темноте голос Буторина. – А отрабатывать одновременно придется сразу несколько версий. И плясать нам придется от места преступления, а не от возможных лиц, у кого был мотив. Если работала иностранная разведка, то чемодана нам не видать. Берег моря рядом – любой катер, подводная лодка в крайнем случае. Если какая-то разведгруппа захватила чемодан, то операция была спланирована и он уже далеко. Шансов у нас нет.

– А я вот сомневаюсь, что это спланированная акция, – возразил Сосновский.

– Поясни, – потребовал Шелестов.

– Город только что освобожден. Чтобы сформировать подпольную группу, нужно подобрать людей в городе или легализовать своих, введя их в город. Нужно подготовить операцию, нужно изучить положение в городе, режим. Нет, это нереально за такой короткий срок. Единственное, на что я могу согласиться, что из города ушли не все нацисты. Кто-то залег на дно с приказом добраться до тайника с чемоданом. В таком случае сложность у них будет только одна – с маршрутом выхода из города. А это значит, что чемодан еще в городе.

– Прожектор на полосе! – вдруг подал голос Коган. – Ребята, дождь перестал!

Глава 2

Крымов был убит именно здесь, оснований сомневаться не было. И не потому, что Шелестов с Коганом рассматривали фотографию, сделанную сотрудниками СМЕРШа, на которой тело полковника лежало у дальней стены этой комнаты разрушенного здания. Много крови было под телом. Его не принесли сюда, чтобы инсценировать что-то. Вот здесь Крымов осторожно пробирался к дверному проему у дальней стены, и именно здесь он нарвался на пулю: одну и прямо в грудь, но, падая, Крымов успел сделать в кого-то два выстрела. Вот здесь лежали две гильзы его ТТ, и здесь их заливало вытекавшей кровью.

– Мы думаем, что стрелял снайпер, – сказал молодой лейтенант с двумя нашивками за ранения на правой стороне гимнастерки.

– Нет, его тут ждали, – возразил Коган. – Засада это, лейтенант. Снайпер стрелял бы сюда через окно с улицы. И полковник не стал бы стрелять в снайпера из пистолета, потому что снайпер мог находиться на расстоянии метров в сто от него. А полковник стрелял в дверной проем, который ведет в другую комнату. Вон туда. Пулю уже смотрели?

– Никак нет, – заволновался лейтенант. – Сегодня утром обещали вскрытие сделать и извлечь пулю.

– Утром? – Коган посмотрел на наручные часы. – День уже! Время – половина первого!

– Как ты думаешь, – тихо спросил Шелестов, – чемодан был при нем, когда его убили?

– Думаю, что не было, – покачал головой Коган и снова взял в руки фотографию, которую сделали криминалисты на месте происшествия. – Смотри, пистолет у Крымова зажат в правой руке. Значит, если чемоданчик и был, то в левой руке. Но тело лежит на левом боку, и левая рука под ним – пустая.

– Вытащили из руки чемодан, – предположил Шелестов.

– Нет, тело не переворачивали, – снова покачал головой Коган. – Здесь пыльно и грязно. Посмотри на колени Крымова. Когда он получил пулю, то стал падать и сначала коснулся грязного пола коленями, потом упал на левый бок. Нет, Максим, тело не трогали. Не было в момент убийства при Крымове чемоданчика. Но они решили, что он его здесь спрятал, поэтому и напали. А его здесь нет. Нашли?

– Крымов не дилетант, – возразил Шелестов. – Была причина, по которой он не сел с чемоданом в машину и не поехал в гарнизон, но какая? Прятать здесь, в развалинах, такие документы? Не стал бы! Если он где его и оставил, то это очень надежное место – на сто процентов надежное. Поехали. Ты поговори с этим прорабом Зотовым, осмотрись в коттедже, а я наведаюсь в госпиталь.

Местный СМЕРШ сразу понял, что сторож Аким Пахомов – ценный свидетель, чудом оставшийся в живых. Его нашли там же, на втором этаже, без сознания, с пробитой головой. Он не дошел до кабинета обергруппенфюрера всего несколько метров, когда его ударили по голове тупым твердым предметом. Картина получалась довольно яркой. Кто-то застал Крымова с чемоданом, который тот нашел в тайнике. Эти люди или шли и знали, где тайник, или хотели обыскать помещение. Вполне может быть, что за Крымовым следили изначально. Или за коттеджем.

Лечащий врач встретил Шелестова в коридоре. Он понимающе кивал головой, когда оперативник убеждал его в необходимости допроса, но все же предостерег от излишних волнений, которые вредны для Акимова. Он слишком слаб еще, хотя и находится в сознании. Молодой офицер в накинутом поверх военной формы белом халате шагнул навстречу Шелестову. Проверив его документы, лейтенант вежливо кивнул:

– Проходите, товарищ подполковник. Я предупрежден о вас.

Шелестов вошел в маленькую палату, наскоро оборудованную из какого-то подсобного помещения. Старик с трехдневной щетиной на лице и темными кругами вокруг глаз лежал в кровати, по плечи укрытый простыней. Голова его была плотно забинтована. Но когда в палате раздались шаги, Пахомов сразу открыл глаза и вопросительно посмотрел на визитера. В глазах был вопрос, но и достаточно боли. «Старик хоть и крепкий, – подумал Шелестов, – но досталось ему сильно. Выжил бы сторож, жаль, если не выкарабкается».

– Как вы себя чувствуете, Аким Савич? – спросил он, пододвигая к кровати табурет и усаживаясь на него.

– Как чувствую… Как на войне. Думали, кончилась она, ан, нет…

– Ничего, – ободряюще улыбнулся Шелестов. – Сломали хребет немецким нацистам, армию их разгромили, справимся и в этой войне, пусть она и будет тайная и многим невидимая. А с такими гражданами, как вы, Аким Савич, грех не справиться. Весь народ с нами.

– Да вот подвел я вас, – вздохнул сторож, повел глазами в сторону окна, но, видать, от такого движения его сразу замутило, и он закрыл их.

– Что случилось, того не изменить. Не корите себя, – сказал Шелестов. – Знал бы, где упадешь – соломку бы подстелил – так у нас говорят. Расскажите, что там случилось. Да не торопитесь. Спокойно говорите, не мучайте себя.

И Пахомов начал говорить. Говорил он медленно, с долгими паузами. У него часто пересыхало во рту, и Шелестов поднимался со стула и давал ему воды из стакана, стоявшего на тумбочке у изголовья.

Картина вырисовывалась простая. Когда полковник Крымов, перекинувшись несколькими словами со сторожем, а потом еще и поговорив с прорабом, вошел в коттедж, вокруг все было тихо и обыденно. Прораб Зотов какое-то время ходил по объекту, потом уехал. Крымов не показывался, осматривая внутренние помещения, и сторож добросовестно принялся обходить двор по периметру.

Территория вокруг коттеджа была небольшой и огорожена металлической сеткой в металлической раме. Ограждение невысокое и, как говорится, «от честных людей». Перелезть через него в любом месте – дело плевое. Но, как говорил Пахомов, здесь не воровали, да и красть было нечего. Должность сторожа была формальной, так, больше для порядка, чем для охраны имущества. Но работу свою Пахомов выполнял добросовестно. И успел заметить, как в дом кто-то вошел через главный вход. Одет он был не в военную форму, как Крымов, а в обычные, сильно поношенные пиджак и брюки. Это только потом сторож догадался, что проморгал еще двоих посторонних, которые пробрались на территорию и вошли в коттедж.

Старик старался идти тихо. Он не мог объяснить, почему так решил. Сейчас-то сторож понимал, что надо было шумнуть, крикнуть, чтобы посторонние проваливали из здания, что делать тут нечего посторонним. А тут что-то вот нашло на старика, и он пошел, стараясь не шуметь. Последнее, что Пахомов увидел из коридора, который вел к кабинету, – это Крымов, стоящий перед столом, а перед ним небольшой черный чемоданчик. Потом удар по голове такой, что искры из глаз полетели. Ну а потом очнулся уже в машине. Окончательно в себя пришел только здесь, в госпитале.

– И все-таки, Аким Савич, – мягко стал настаивать Шелестов, – сколько этих посторонних было, как вы считаете?

– Трое, – уверенно прошептал раненый. – Трое – точно.

– Вы их всех видели? Сможете описать?

– Двоих видел, – вздохнул старик. – В самый последний момент, когда меня по голове чем-то огрели, я в зеркале увидел их за своей спиной. Один повыше, в кепке, другой пониже, в черном берете. У него еще штаны в сапоги были заправлены.

– А третий? Вы же говорите, что трое их было.

– Третий, этот тот, которого я у входа заметил, когда он в дверь прошмыгнул. У этих двоих штаны светлые были, а у того темные, это я хорошо помню.

«Тупик, – думал Шелестов, выходя из госпиталя. – Есть шанс, что по этим скудным описаниям прораб Зотов опознает кого-то из тех, кто часто бывает на стройке. А если нет? Скорее всего, Зотов света на это дело не прольет. Главное, что? Что чемоданчик был, что нашел его Крымов. Второе – за Крымовым гнались те, кто хотел завладеть документацией. А вот немцы это или разведка союзников, непонятно. Оставался еще вопрос: завладели они чемоданчиком или нет? Коган считает, что в момент смерти чемоданчика в руке Крымова не было. Борис – следователь опытный, он такие вещи на лету схватывает. Можно, конечно, предположить, что Крымов чемодан спрятал, а потом его убили. Или его убили, когда он прятал. Убили и захватили материалы. Не верится? Правильно, что не верится. Полковник Крымов в СМЕРШе и вообще в контрразведке не первый год. Это еще тот специалист!»

– Боря, что прораб? – без всякой надежды в голосе спросил Шелестов, когда они встретились с Коганом возле управления.

– Представления не имеет, кто бы это мог быть, – покачал тот головой. – Слушай, есть у меня несколько идей насчет того, куда Крымов мог деть чемодан.

Борис тоже считал, что Крымов избавился от чемодана прежде, чем его настигли преследователи. Но вот где и как? Во-первых, он наверняка принял все меры, чтобы документы не попали к врагу. Это профессия, это закон оперативной работы. Крымов, избавляясь от чемодана, должен быть уверен, что тот попадет в руки контрразведки. Значит?

– Значит, мы организуем с тобой силами местного гарнизона обследование развалин в том районе, где нашли тело полковника, – стал загибать пальцы Шелестов. – Нельзя отбрасывать эту надежду. Пусть будет видимость, что работают саперы с миноискателями. А второе, это…

– Точно, – с готовностью согласился Коган, – надо посмотреть его путь от коттеджа до этих развалин. Может, в СМЕРШе найдется человек, с которым Крымов был знаком и кому мог доверять.

Буторин двое суток не выходил из помещения радиоузла. Он понимал, что отправлять радиограммы и получать их вряд ли будут на одной частоте. Двустороннюю связь обычно тщательно скрывают. Но есть и определенные закономерности, о которых Буторин как опытный разведчик хорошо знал. Например, запрос агента из Кенигсберга, да и из любой точки СССР за границу, не будет коротким. Ответ требует некоторого времени и тоже не бывает коротким – потому что это запрашиваемая информация. А вот подтверждения обычно происходят быстро и коротко. Если расшифровать, то обычно это что-то вроде: «Груз получил. Все в порядке» или «Связник прибыл, бланки и деньги получил».

Разбираясь в этих закономерностях, Буторин сделал интересные заключения. Длина передач и их периодичность говорили о том, что как минимум две радиостанции работают в районе Кенигсберга. Расшифровки перехватов пока ничего не дали, кроме одинаковых, судя по цифровому коду, подписей адресата здесь, в Кенигсберге. О своих выводах Виктор сразу же сообщил Шелестову.

– Значит, ты считаешь, что в городе работают две вражеские группы или как минимум два агента?

– Наверное, все еще хуже, – покачал Буторин головой. – Не думаю, что немцы заслали сюда две группы, и они друг другу мешаются под ногами, все время пересекаются. Это глупо.

– Вот и я о том же, – согласился Шелестов. – Скорее всего, тут работают агенты двух разведок. Поляки? Вряд ли. Им сейчас не до этого. Они и так получили совершенно не те границы, на которые рассчитывали. Их теперь больше беспокоит, чтобы оставить свою агентуру на нашей территории и раскрыть ту, что окажется на их. Причем это работа правительства в эмиграции. Но в целом у власти просоветская команда.

– Если из Лондона, тогда можно подумать, что это вообще британская разведка, – предположил Буторин. – Своими руками, силами МИ-6 или поляками, но им позарез нужен компромат на наших должностных лиц, им нужны агенты в Кремле. А за это можно, конечно, из кожи лезть, чтобы раздобыть эти сведения. Свяжись с Платовым, пусть Москва поможет с расшифровкой.

– Да, пожалуй, – согласился Шелестов. – Заодно надо организовать распоряжение из Москвы для отслеживания передач на интересующих нас частотах. Ты их перепиши, я Платову тоже отправлю.

Несмотря на абсурдность этой мысли, шанс все равно оставался, и его необходимо было тщательно проверить. И вот несколько часов, начиная с самого рассвета, Шелестов и группа «саперов» обследовали развалины в том районе, где было найдено тело Крымова. Собственно, в этой группе из пятнадцати солдат во главе со старшиной настоящие саперы тоже были: не исключено, что можно столкнуться с реальной опасностью в виде неразорвавшегося боеприпаса. Но главной задачей поиска был все же черный чемодан или другие предметы. Шелестов ходил между солдатами, следил, чтобы ни один клочок территории развалин не был пропущен. Да и так его то и дело подзывали бойцы, находя среди камней то ручку портфеля, то крышку патефона, то раздавленную куклу.

В это же время в жилом массиве неподалеку от развалин милиция делала подворовый обход – рутинное, но важное мероприятие, которое проводится в обязательном порядке в районе совершения преступления. Очень часто находятся люди, которые что-то слышали, идя домой, или заметили из окна своего дома, откуда видно место преступления. Надежды, что это мероприятие даст значительный результат, тоже не было. И все же группа обязана была сделать эту видимую часть работы, которая скажет, что за спиной не осталось никаких белых пятен. Все проверено, все сделано.

– Товарищ подполковник! – позвал старшина, остановившись у разрушенной стены внутри здания.

Шелестов подошел. Старшина указывал на след ботинка, который кто-то оставил на рыхлой земле, влажной после дождя. Видимо, человек не придал значения этому следу. Может, он был чем-то увлечен, например, слежкой за кем-то. А может быть, случайно сюда забрел, чтобы пройти напрямик через развалины. А след был приметный: с интересным и редким рисунком протектора в форме стилизованной снежинки и узнаваемым дефектом. Один лист был прорезан и частично выщерблен ближе к мизинцу. То, что след свежий, было очевидно. И он вполне мог остаться от ноги одного из тех, кто преследовал Крымова и кто его убил.

– Старшина, – приказал Шелестов, – отправьте бойца в расположение части. Пусть раздобудет гипс, обычный строительный гипс, и небольшую емкость, в которой его можно развести. Нужно сделать слепок этого следа.

Старшина ушел выполнять приказание, а Шелестов все еще смотрел на след. Что это за ботинки? Рабочие? Нет, скорее, армейские или горные ботинки. А может, и гражданские, но только произведенные в той стране, где очень важна такая подошва – там холодно бывает зимой и снежно. Норвегия, Швеция, Дания? Может, и Великобритания. Но это не означает, что человек был из этой страны или работал на разведку одной из перечисленных стран. Он мог попасть сюда, в Кенигсберг, через такую страну, экипироваться там. А это означает, что он не местный. И это важно.

Коган вернулся в кабинет, который им выделили в здании управления, и Сосновский сразу понял по его лицу, что новостей нет. Значит, ни осмотр местности, ни подворный обход ничего не дали. Ну, этого стоило ожидать. Не хулиганы действовали, не мелкие уголовники, а профессионалы из разведки, подготовленные агенты, которые хорошо усвоили азы своей профессии. И как раз об этом Михаил и собирался рассказать товарищу, поделиться первыми подозрениями и догадками.

– Ты что-то нашел? – спросил Коган.

– Пока не уверен, но зацепка есть. Смотри, вот два текущих дела – по обоим предатели, они же явные немецкие агенты, были убиты во время преследования и попытки задержания. Кстати, вели дела разные оперативники. Общее то, что подозреваемый погиб, связь оборвалась, схроны найдены, а в них советские деньги, бланки документов не очень высокого качества, оружие, патроны. Ни рации, ни батарей к ним, ни шифровальных блокнотов. Ладно, это дело обычное, когда агенты самого низкого разряда, из категории массовой засылки или вербовки. Расходный материал, практически, на одно дело. Но есть тут кое-что: сведения из окружения и контактов убитого агента. Доказанных антисоветских связей не видно, но контакты были, и заметные. В обоих случаях они исчезли, хотя попадали в категорию скорее свидетелей, чем подозреваемых. Я выписал: Иванов Петр Афанасьевич и Петров Иван Захарович.

– Ну и? – Коган уселся напротив Сосновского. – Они как свидетели фигурируют в делах обоих предателей? Из одного района, города?

– А вот не угадал, друг ты мой ситный, – усмехнулся Сосновский. – Никаких пересечений в контактах. Даже территориально. Но я тебя огорошу другим – оба указанных лица исчезли, и допросить их не представилось возможным. Да особенно никто и не искал, потому что агенты уничтожены, а на каждом оперативнике еще с десяток подобных дел в разработке.

– Значит, два, казалось бы, не связанных между собой дела, и в свидетелях фигурируют двое. У каждого самая простая, неброская фамилия, и оперативники замыленными взглядами этого не заметили или почти не контактировали по своим делам?

– Не связаны дела, точно, – кивнул Сосновский. – По одному делу факт вербовки местного человека и склонение его к исполнению диверсии, а второй факт – неудачное нападение на генерала Костенко три недели назад. Есть подозрение, что один точно мог быть участником нападения. Есть характерные черты в его описании и фотография отпечатка следа его ботинка: добротные иностранные ботинки с рисунком протектора, напоминающим снежинку. В другом деле оперативные сведения о возможной конспиративной квартире врага. Одна проверка ничего не дала, потом дело закрыли, и информация осталась только в нем.

– Да зашиваемся мы тут! – со злостью бросил майор Агапцев, когда Шелестов выложил перед ним найденные материалы по свидетелям и конспиративной квартире. – Наблюдение за квартирой ничего не дало, а вот проверка проживающих беженцев дала положительные результаты. Из Ленинграда они. Женщина и старуха.

– Контуженная при бомбежке женщина и выжившая из ума старуха, – констатировал Сосновский. – Живет женщина на скудную зарплату, работая уборщицей в местном автопарке. В основном ее работа заключается в том, чтобы мыть полы после окончания рабочего дня. Домой она возвращается очень поздно. К чему ее соседи давно привыкли.

– Ну так и есть, – хмуро подтвердил Агапцев.

Шелестов был согласен с Сосновским – забросить и легализовать сейчас, в июне 1945 года, в Кенигсберг агентов сложно, почти невозможно. Ничего невозможного, конечно, нет, но серьезная гарантированная заброска с последующей легализацией связана с серьезной подготовкой всей операции. Такое провернуть за месяц невозможно. Тем более после капитуляции Германии и почти полного разгрома СД и гестапо. То, что имелось в городе сейчас, – подпольная сеть бывших пособников гестапо и СД. Это затаившиеся предатели и агенты, легализованные при фашистах. Они подготовлены для действий после оставления немцами города. И сеть получила приказ. Это люди, которые тоже ищут чемодан. Самый простой путь – проникнуть внутрь сети, в конспиративную квартиру. Опасно, но зато результат будет мгновенным. Или ничего не произойдет, или Сосновского попытаются раскусить, проверить, а потом уж, в зависимости от результата, убьют или поверят ему.

– Агапцев, – Шелестов повернулся к майору, – подберите завтра к вечеру несколько человек, хорошо владеющих оружием и имеющих опыт скоротечных огневых контактов.

– Есть такие ребята, – настороженно посмотрев на московского подполковника, ответил Агапцев. – Войну прошли, не один десяток вражеских агентов своими руками взяли. Из любого положения в консервную банку десять из десяти кладут.

– Вот как раз попадать и не надо, – покачал Сосновский головой. – Надо очень умело промахиваться, а то, знаете, шкура, она не чужая, она ближе к телу…

– Какая шкура? – не понял майор.

– Моя шкура!

Июньская ночь опустилась на Кенигсберг нехотя, словно стыдясь того, что ей придется освещать своим покровом. Это была ночь-призрак, повисшая над городом-призраком. Яркая луна бесстрастно светила над развалинами, и сумрак не был черным. В этом призрачном свете руины кафедрального собора на острове Кнайпхоф выглядели особенно жутко. Они не просто стояли – они вырастали из земли как останки исполинского зверя, чей скелет наполовину врос в илистую почву. Окна, лишенные стекол и рам, зияли черными провалами, за которыми угадывалась пустота. Тишина здесь была особенной, ватной, какая бывает только в наглухо закрытой комнате, но здесь, под открытым небом, она давила на уши. Воздух был влажный и тяжелый от близости реки Прегель, которая бесшумно лизала камни набережных, обрушенных в реку.

Вот здесь все и произошло. Четыре апрельских дня 1945 года. До падения Берлина оставались считаные недели. Война давно шла на территории Германии, но здесь, в Восточной Пруссии, все еще с фанатичной яростью огрызался огромный, до зубов вооруженный осколок Третьего рейха – город-крепость Кенигсберг. Фюрер объявил его «неприступным бастионом немецкого духа», а его комендант, генерал Отто Ляш, поклялся стоять насмерть. Немцам было на что здесь опираться: три внутренних оборонительных обвода, пятнадцать мощных фортов с метровыми стенами, сотни дотов, гарнизон в десятки тысяч солдат, превращенные в крепости каменные здания – все это должно было сделать штурм долгим и кровавым. Однако 6 апреля началась операция, которая к 9-му числу завершилась полным и сокрушительным разгромом обороны нацистов и триумфом Красной армии. Всего за четыре дня была сломлена оборона цитадели, на строительство и укрепление которой немцы потратили столетия.

Там, где когда-то гремели трамваи и слышалась гортанная немецкая речь, теперь царила первозданная, космическая пустота. Лишь изредка ее нарушал далекий, многократно усиленный пустыми коробками зданий стук каблуков – торопился домой, огибая завалы, запоздалый житель или комендантский патруль. Вдоль сохранившихся стен, чудом уцелевших, буйно, по-хозяйски лезла зелень. Крапива, достигавшая человеческого роста, и целые заросли лопухов, чьи листья были размером с добрую шляпу, нагло завоевывали то, что не смогли до конца разрушить снаряды. Они росли прямо из битого кирпича, из щебня, из пепла, утверждая торжество жизни над смертью.

Но жизнь человеческая в эту ночь едва теплилась. В подвалах уцелевших домов, похожих на норы, за ставнями из фанеры горели свечи и коптилки. Сквозь щели пробивались узкие лучики света – единственное, что напоминало о присутствии человека в этом каменном лабиринте. Там, внизу, ютились немецкие семьи, женщины и старики, разбирающие завалы днем и молча жующие скудный паек ночью. Разговоры были приглушены, дети не плакали, приученные к ужасу тишины. И даже в других частях города, где уцелело много жилых домов, эта тишина была странной, нелепой, почти могильной. И в нее смотрелись остекленные темные окна уцелевших домов.

Луна раздражала Сосновского. Ему казалось, что она не светила, а, скорее, серебрила, делая пейзаж еще более нереальным. Казалось, что город погрузился не просто в сон, а в летаргию. Он был мертв, но еще не разложился. Он замер в ожидании. Чего? В ожидании рассвета, который принесет новый день, с его тяжелой работой по расчистке руин, или последнего вздоха, который признает его гибель окончательной? И в этой тишине изредка возникал другой звук – низкий, мощный гул. Это над городом, патрулируя воздушное пространство побежденной земли, проходил наш ночной бомбардировщик. Но теперь он нес не смерть, а покой. Он плыл в темном небе, как сторож, и тень его, скользящая по руинам, была единственным движением во всем этом окаменевшем мире…

К утру должен был прийти туман. Он поднимался от реки, белыми языками лизал камни мостовых, тянул свои щупальца к разбитым окнам, выползал из подворотен, заполняя пустоту, скрывая грязь и разрушение, заволакивая войну. В этой молочной пелене город окончательно терял черты реальности, превращаясь в иллюстрацию к забытой легенде – страшной, но уже отзвучавшей. Это была мирная ночь первого послевоенного лета, но мир в этой ночи еще не наступил. Сосновский чувствовал это, проходя мимо развалин по расчищенной улице, и мгновенно скрываясь в руинах при звуке чужих шагов. Сейчас здесь должна произойти встреча, а дальше – только просчитанным и выверенным маршрутом.

Сосновский дошел до угла здания, в котором располагался когда-то мебельный магазин, и посмотрел на часы. Еще две минуты! Время тянулось медленно, как резиновое, и Михаил смотрел то по сторонам, то на циферблат наручных часов, стараясь отогнать посторонние мысли и настроиться на операцию. Ошибиться нельзя. И не потому, что он может погибнуть, а потому, что второго такого шанса не будет. Все, время! Сосновский вытащил из-за ремня пистолет и дважды выстрелил в ближайшую стену. Хлесткие выстрелы «ТТ» разорвали тишину. Посыпались осколки старинного кирпича, взлетела какая-то испуганная птица.

Михаил бросился бежать по улице и через несколько десятков метров юркнул в узкий переулок, где еще оставались неразрушенные дома. Преследователи появились сразу. Мелькали фигуры в сером мареве белой ночи. Они то сливались с серостью домов, то появлялись посреди улицы. Кто-то крикнул: «Стой, руки вверх!», кто-то заорал, что преследуемый ушел в соседний переулок. Несколько ответных выстрелов вслед Сосновскому прозвучали, когда он добежал до разрушенного дома, у которого остались только две стены. Пули просвистели в воздухе совсем рядом и ударились в стену дома. Сосновский поежился и отпрянул в сторону.

– Спокойно, спокойно! – прошептал он сам себе. – Метаться нельзя, а то в тебя точно попадут. Хотя… Раненый беглец вызывает больше доверия, чем здоровый. Но об этом договариваться надо было раньше.

Он оттолкнулся от стены и побежал к развалинам. Еще два квартала, и он у цели. За этот промежуток времени преследователи должны потерять его. Перестрелка должна закончиться через квартал, иначе правдоподобности не будет. Стрелять никто не станет, если не видит цели, если потерял ее на улице. А если в тебя стреляли рядом с конспиративной квартирой, то первая же мысль будет, что ты привел за собой «хвост».

Михаил выстрелил еще два раза, чтобы обозначиться, и тут же в ответ прозвучало несколько пистолетных выстрелов. Одна пуля прошла совсем рядом, рванув ткань на рукаве пиджака чуть выше локтя. Сосновский выругался и присел на одно колено, осматривая руку. Пуля не задела кожу, разорвав плотную ткань, но внутри появилось неприятное ощущение. А если бы задела? А если на несколько сантиметров правее? «Стрелки, мать вашу! Прибью я этого Агапцева!»

Вынырнув из развалин, Сосновский пробежал вдоль улицы, пересек проезжую часть и юркнул в арку проходного двора. Теперь предстояло самое трудное – лестница, которая вела снаружи на крышу трехэтажного здания, заканчивалась на высоте метров трех, и Сосновскому пришлось лезть по стене, цепляясь за крепеж водосточной трубы и четверть выступающего ряда кирпичей. Обдирая пальцы, Михаил все же добрался до небольшого карниза между этажами. Он вспомнил, как вчера почти полдня тренировался в другой части города на безлюдной улице. Там было почему-то проще. Карниз под ногами был шириной в ладонь. Внизу, в темноте двора-колодца, возились крысы. «Ночной патруль», – усмехнулся оперативник.

Он двигался медленно, по-кошачьи переставляя ноги в старых разношенных сапогах, которые к утру сотрут ноги в кровь. Слева, метрах в пяти, тускло светилось окно – третье от угла, второй этаж. Вот она, та самая конспиративная квартира. По крайней мере, она ею была – это совершенно точно. Могли немцы отказаться от нее после опасности, связанной с гибелью своего агента на прошлой неделе? Могли, но хотелось надеяться, что ничего не изменилось. Тонкая ниточка к немецкому подполью могла оборваться в любой момент. Немецкий схрон, ниточка к «Вервольфу». По легенде, он вел в город курьера, и за ним гналась контрразведка.

Вообще-то, гнались по-настоящему: час назад в порту они с группой захвата инсценировали перестрелку: положили двоих переодетых оперативников Агапцева, изображавших трупы, так натурально, что Сосновский сам чуть не поверил. Теперь его дело – влезть в эту квартиру и заставить их поверить.

Правый каблук соскользнул с осыпавшегося кирпича. Сосновский на мгновение завис над пустотой, вцепившись пальцами в щель между камнями. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Он выдохнул, прижался щекой к шершавой стене и заставил себя двинуться дальше. Одна створка окна была приоткрыта. Тюль чуть колыхался от слабого сквозняка. Сосновский ухватился за подоконник, подтянулся, перевалился через край и рухнул внутрь, больно ударившись коленом о стул, которого не увидел в темноте.

В комнате раздался короткий женский визг. Но Сосновский уже различал очертания комнаты и мебели внутри. Он вскочил на ноги, сразу отшатнулся к стене подальше от окна и выхватил пистолет. В сумраке комнаты, у железной кровати с никелированными шишечками, метнулся белый силуэт.

– Стоять! – рявкнул он сначала по-немецки, а потом, словно спохватившись, добавил по-русски: – Стоять, или я стреляю!

Женщина замерла. Одета она была не в ночную рубашку, а в теплый халат. Значит, не спала. Почему? Сосновский шагнул ближе, и свет, сочащийся в окно, упал на женщину. Лет сорок, может, меньше, изможденное лицо, темные глаза, распухшие от недосыпа или слез. Да, на ней был халат. Бордовый, стеганый, завязан на поясе небрежно, но явно надет поверх сорочки. Она точно не спала. Это первое, что отметил Михаил, что успел понять его мозг раньше, чем он осознал обстановку. Женщина в халате в четвертом часу ночи. Ждала кого-то? Или только что вернулась?

– Ради бога, – выдохнула хозяйка по-русски без акцента, пятясь к кровати и вжимая голову в плечи. – Не стреляйте…

Сосновский шагнул назад к окну, захлопнул створки и задернул тюлевую штору. Комната погрузилась в густой полумрак, пахнущий нафталином и лекарствами.

– Молчать, – прошипел он, наводя пистолет на женщину. – За мной гонятся. Русские. Чекисты. Если пикнешь, я тебя прикончу.

Михаил перешел на шепот, стараясь говорить со злостью, срывающимся голосом – он должен был выглядеть загнанным зверем. Женщина смотрела на него расширенными глазами. Руки ее тряслись, она сцепила их на груди, комкая халат. Но Сосновский видел настоящий страх, когда на допросах у людей подкашивались ноги. Здесь было что-то другое. Слишком быстро она взяла себя в руки. Слишком ровно дышала, несмотря на трясущиеся пальцы.

– Я не понимаю, – залепетала женщина. – Кто вы? Чего вы хотите? Я простая женщина, ленинградка. Я попала сюда из эвакуации… я никого не знаю…

– Окно. Ты слышала стрельбу? – перебил ее Сосновский, кивая в сторону окна. Откуда-то из-за развалин донесся одиночный выстрел, потом автоматная очередь. Стрельба стихла так же внезапно, как началась. – Это по мою душу. У тебя есть подвал? Чердак?

– Нет, нет, что вы… – женщина пятилась, пока не уперлась спиной в стену. – У меня только комната. Я, правда, не понимаю, я не знаю никаких русских…

Сосновский шагнул к ней, схватил за плечо, рванул на себя, развернул и толкнул на стул, стоявший у стола. Та ахнула, но не закричала.

– Сидеть! – приказал он. – Если до утра не сунутся, уйду. Будешь вести себя тихо – останешься жива.

Сосновский отступил в угол, откуда просматривались и окно, и дверь, и женщина. Пистолет он держал направленным ей прямо в грудь. Хозяйка сидела на стуле, подобрав под себя ноги, и смотрела на черный кружок дула. Так они и просидели остаток ночи. Стрельба за окном давно стихла. Город затаился, только иногда где-то далеко лаяли собаки, да слышался тяжелый шаг патруля – сапоги комендантской роты цокали по булыжной мостовой. Сосновский не спал. Женщина тоже не сомкнула глаз. Она сидела неподвижно, словно изваяние, и только иногда, когда он позволял себе чуть расслабить руку с оружием, ее взгляд, полный ненависти и страха, метался по его лицу, как будто пытаясь запомнить каждую черту.

Михаил не заговаривал с ней. Он хорошо понимал, что эта дама – всего лишь хозяйка конспиративной квартиры, она никак не вовлечена в оперативную и шпионскую работу немецкого разведчика. Говорить нужно с другими. И тогда, когда они появятся.

Женщина тоже не заговаривала с ворвавшимся в ее квартиру вооруженным незнакомцем. В комнате стояла та особенная, ватная тишина, когда слышно, как скребется мышь за плинтусом и как тикают на запястье у Сосновского командирские часы.

Серый, мутный рассвет пополз по стенам. Сначала обозначились контуры шкафа-купе с мутным зеркалом, потом этажерка с книгами, потом фотография на стене – мужчина в дорогом костюме, с усиками и сдержанной улыбкой. Потом Сосновский разглядел лицо хозяйки: осунувшееся, бледное, под глазами залегли глубокие тени.

– Воды, – вдруг попросила женщина хриплым голосом. – Можно мне воды?

Михаил кивнул. Она встала, держась за спинку стула, прошла к умывальнику в углу, налила из кувшина в эмалированную кружку. Сделав несколько глотков, помедлила, а потом налила еще и поставила на край стола, ближе к нему, жестом указывая на кружку. Постояв немного и не встретив возражения, хозяйка повернулась к керосиновой плитке, чиркнула спичкой, зажгла огонь.

– Есть будете? – спросила она буднично, не оборачиваясь. – У меня есть хлеб и яйцо. Одно.

Это было так неожиданно, что Сосновский чуть не улыбнулся: «Что это? Ее ошибка или умышленный ход? Она ведь сейчас мне явно показала, что не боится меня, что все ее страхи были не более чем спектаклем. Она за мной наблюдала, изучала меня».

– Буду, – ответил Михаил коротко.

Женщина сварила яйцо вкрутую, нарезала хлеб тонкими, почти прозрачными ломтями, выложила на тарелку и поставила перед ним на угол стола. Сама отошла к окну и стала смотреть на него.

Сосновский ел быстро, не сводя с нее глаз. Пистолет лежал рядом, под правой рукой. Яйцо пахло серой, хлеб был черствым, но он жевал, делая вид, что голоден, что устал как собака.

– Ты так и не сказала, кто ты, – бросил он, проглатывая последний кусок.

– А вы не спросили, – ответила она тихо. – Вы всю ночь молчали.

Сосновский это скорее почувствовал, чем услышал. Он специально ослабил палец на спусковом крючке пистолета, чтобы от неожиданности не нажать на него и не выстрелить. Наконец-то, а то уже становилось непонятно, как вести себя дальше, как спровоцировать хозяйку.

Вдруг дверь в комнату распахнулась, и два человека ворвались внутрь как вихрь. Коренастые, в штатском, они действовали умело. Сосновский сделал вид, что хотел отскочить к стене с пистолетом, но первый, с лицом, перечеркнутым белесым шрамом через всю щеку, в два прыжка оказался рядом и выбил оружие ударом руки. Второй, навалившись сзади, заломил Михаилу руки, прижал лицом к столу, рассыпая крошки.

– Тихо, сука, – прохрипел человек со шрамом на чистом русском. Он поднял пистолет Сосновского, повертел в руках, сунул себе за пояс. – Лежать, паскуда! И не рыпайся!

Женщина стояла у окна, прижав ладонь ко рту. Выглядела она испуганно, но в ее глазах не было настоящего ужаса. «Интересно, – подумал Сосновский, – как она умудрилась дать знать этим людям, что в квартире опасность, чужой?» Обыскали его быстро, профессионально. Вывернули карманы, содрали пиджак. Нашли документы – липовые, на имя Александра Штрубе, обрусевшего немца, механика из Пскова. И вторую обойму.

– Ну что, Штрубе, – первый тяжело дышал, нависая над Сосновским, – или как тебя там. Рассказывай, кто такой, откуда, как попал в эту квартиру. Быстро! Считаю до трех.

Сосновского рывком поставили на ноги, прислонили к стене. Руки держали, вывернутыми за спину так, что ломило плечи. Михаил переводил дыхание, смотрел на них исподлобья, с недоверием. Игра не кончилась, она только входила в новую фазу. Стрелять не станут. И вообще, убивать его сейчас и здесь не будут, потому что им позарез нужна информация, а стрельбу в городе они слышали. Да и оставлять следов здесь нельзя: конспиративная квартира должна быть «чистой».

– Я не один, – выдохнул Михаил. – Меня послали… сопровождать связного. Он знал пароль, адрес. Но мы нарвались на патруль в порту… Он убит. У него был пароль, не у меня. Мне приказано было доставить его и уйти.

Говорил Сосновский умышленно сбивчиво, взволнованно, глотая окончания. Тот, со шрамом, слушал, прищурившись, потом заговорил:

– Допустим. И что теперь?

– Мне ничего не надо, – Сосновский дернулся, пытаясь высвободить руки, но его только крепче прижали к стене. – Только передать шифровку. В эфир. Нужен передатчик. Я запомнил текст. Нужно сообщить, что связник погиб, что точка провалена. Центр должен знать. – Он замолчал, тяжело дыша.

В комнате повисла тишина. Женщина у окна смотрела на него во все глаза. Двое мужчин переглянулись. Тот, что со шрамом, шагнул ближе, взял Сосновского за подбородок, заставил поднять голову.

– Шифровку, значит, запомнил, – медленно проговорил он – И передать хочешь. Ну-ну.

В его глазах не было ни злости, ни торжества. Было что-то другое. Холодное, профессиональное любопытство. Как у сапера, который смотрит на неразорвавшийся снаряд и прикидывает, какой провод перерезать. Главное, начать контакт, понимал Михаил, а дальше они будут разговаривать и выяснять, что же случилось. И еще, что очень важно, эти двое не имеют права принимать решение. Значит, есть главный, значит, ему доложат, и, скорее всего, с ним Сосновский встретится. А вот потом уже может случиться всякое. Или поверят, и начнется работа, или… тогда его могут ликвидировать, и свои не успеют помочь. Такой вариант тоже был вполне вероятен. И Михаил решил пойти с козырей. На это его собеседники явно не рассчитывали, подозревая в нем сотрудника контрразведки. Он нервно дернул головой, как будто терял терпение. Еще бы, он рисковал жизнью, он потерял связника, он еле добрался сюда, чтобы довести до конца порученное дело, а ему не верят.

– В конце концов, даже не важно! – заявил Михаил. – Не обязательно передавать тот текст, который запоминал я. Просто по своему каналу связи, о котором мне тоже говорить не обязательно, передайте информацию о случившемся. Там должны знать, что связник не дошел, вот и все.

– Почему мы должны тебе верить? – тихо, с угрозой проговорил ему прямо в ухо второй. – Мы не ждали связника!

– Не надо мне верить. Просто доложите главному, и он сам знает, что делать. Вам что, обо всех планах руководителей здесь рассказывают? Ваше дело – доложить о происшествии, о сложившейся ситуации. Дисциплинка, однако! Не удивлен, что мы вляпались, и что я сам чуть не попался.

Кажется, он не ошибся. Через несколько секунд Михаил почувствовал, что хватка второго ослабла, а человек со шрамом промолчал, но явно задумался. «Все правильно», – подумал Сосновский. Когда они с Шелестовым планировали эту, казалось бы, авантюрную операцию, Михаил сумел убедить командира в своей правоте. Не могло быть сейчас у немецкого подполья связи с каким-то там Центром. Не было никакого Центра, и вообще ничего. Американцы еще только искали фигуру на пост будущей немецкой разведки, уже всплывала фамилия генерала Гелена. Но немецкая агентура, законсервированная в Кенигсберге, еще не могла быть на связи с немецким Центром. Значит, те передачи, которые фиксировали наши радисты, – передачи британской агентуры. И выйти на них, как на наиболее активную подпольную организацию, они с Шелестовым рассчитывали именно через немцев. Поэтому немецкое подполье не могло проверить, – отправлялся к ним какой-то связник или нет. И это давало Сосновскому определенное поле для маневра.

Глава 3

– Ты меня искал? – Шелестов торопливо вошел в комнату, где Коган работал с документами и делами местного НКВД.

Борис выглядел взъерошенно. Воротник рубашки расстегнут, галстук сполз куда-то набок, пиджак небрежно брошен на втором стуле у окна. Закатанные по локоть рукава рубашки обнажали волосатые руки и пальцы, испачканные чернилами, даже на большом носу Когана красовалось небольшое чернильное пятно. Подняв глаза на вошедшего командира, он торжествующе улыбнулся и подошел к карте города, которую повесили прямо на стену возле его стола.

– Вот здесь, Максим, – обвел Коган тыльной стороной карандаша небольшой и не самый престижный район города с маленькими одноэтажными домами. – Вот здесь живет агент по кличке «Кот».

– Какой агент? – удивился Шелестов. – Чей агент?

– НКВД, – развел руками Борис, как будто это было само собой разумеющееся. – Он был на связи оперуполномоченного Безрукова, но тот погиб в феврале 1945-го, еще до штурма. По правилам, он должен был оставаться на связи у самого Агапцева как старшего в подразделении, а вот передавал ли майор «Кота» кому-то еще, я не знаю. Но «Кот» живет где-то здесь, и через этот район пролегал последний маршрут Крымова. Вот коттедж, откуда он ушел, а вот развалины, где нашли его тело без документов. Мог полковник, зная лично этого агента, оставить у него ценный чемоданчик? Наверняка! Надо поговорить с Агапцевым. Я понимаю, что не в правилах оперативной работы раскрывать имя и адрес информатора, но ситуация исключительная.

– Я поговорю с Агапцевым, – согласился Шелестов. – Если понадобится, подключу Платова, но думаю, что до этого не дойдет. А ты, Борис, пока не засветился среди местных сотрудником НКВД, пройдись по этому району, пообщайся с людьми. Может, удастся узнать что-то. Легенду сам придумай.

Коган оделся очень просто: поношенный серый костюм, стоптанные ботинки, выцветшая застиранная рубашка и кепка с засаленным козырьком. За время работы в НКВД, тем более следователем особого отдела, Борис тысячи раз видел перед собой эти глаза: бесконечно усталые, в которых нет уже напряжения боли. Глаза людей, которые потеряли близких, уже отчаялись их найти и приходили по привычке, безо всякой надежды. Он несколько раз примерил перед зеркалом это выражение лица. Сделать его было нетрудно, достаточно вспомнить потерянных друзей, близких, вспомнить, сколько эта война отняла у людей за четыре страшных года. Все пережитое, выстраданное… И если сегодня не бриться, то завтра с утра вполне можно отправиться по району.

Утром Коган появился на улице той части города, которая мало пострадала во время боев. Не было здесь старинных крепостных стен, сооружений, сложенных из каменных блоков. Этот район одноэтажной застройки не входил ни в одну линию обороны немцев, поэтому и уцелел. Красные и коричневые черепичные крыши, стены оштукатуренные. Но местами штукатурка отлетела, обнажая красный кирпич. Во многих местах эти «раны времени» тронуты зеленым мхом. Поломанные заборчики, разбитые гусеницами танков улочки и весенняя зелень на деревьях. Природа возрождалась от зимы и от войны.

Борис шел не спеша, то и дело поправлял на плече старый, грубо зашитый солдатский вещевой мешок. На всякий случай он положил в него чистую смену белья, мятую алюминиевую фляжку с водой и завернутые в чистую тряпку небольшой ломоть хлеба, два вареных яйца, несколько картофелин и маленький пакетик соли. Все должно быть натурально. Мало ли кто им заинтересуется. Если милиция или НКВД, то ничего страшного – как заберут, так и выпустят потом. А вот если кто-то из местных жителей сердобольно, или под видом сердобольности, захочет угостить чем-то съестным, да и заглянет в вещмешок странника? А если он еще и пособник немцев, немецкой агентуры в городе? Вот они-то не должны ничего заподозрить.

Коган останавливался у калитки, если видел во дворе кого-то из хозяев дома. Останавливался на улице, вежливо приподнимая кепку и здороваясь. Легенда была простая и основанная на двух характерных признаках: человек в военной форме и небольшой чемоданчик, то есть вещи. По этой легенде Коган искал старого друга, с которым разбросала война. Вроде бы кто-то сказал, что мог направиться его армейский дружок сюда, в Кенигсберг. То ли женщина у него тут знакомая жила, то ли старики-родственники. Не видели ли военного мужчину с вещами, не приезжал ли к кому такой?

Люди, видя усталого человека с почти пустым взглядом, кивали головами, жалея незнакомца, старательно пытались припомнить, а не проходил ли по их улице недавно кто-то посторонний, военный. Ходить весь день по нескольким улицам было слишком подозрительно, поэтому следовало сделать сразу максимум полезного. Возвращаться на улицу, по которой ты уже прошел, нельзя. Дважды проходить мимо одного и того же дома нельзя. Нельзя, сталкиваться на улице с человеком, которого ты уже расспрашивал или к кому заходил во двор набрать воды во фляжку. Коган не торопился, но старался выглядеть натурально, соответственно времени, ситуации и своей легенде.

Вечером, умывшись и сменив рубашку, он показал Шелестову на карте место, где в день убийства на улице видели человека в военной форме с погонами, правда, никаких вещей у него при себе не было.

– Есть подозрение, точнее, есть мнение пары человек, – заявил Борис, – что военный шел уверенно по улице и мог заходить в какой-то дом вот на этом участке, – обвел он карандашом часть улицы и, для пущей уверенности, даже чуть постучал им по карте. Шелестов задумался. Борис был прав – человек в форме сейчас на таких пустынных улицах заметен. На такого обращают внимание, потому что в душе почти у всех еще таилось чувство опасности. А то, что военный был без вещей, без приметного чемоданчика, – это даже подтверждение тому, что Крымов, если это был он, мог где-то здесь его спрятать. Но не в кустах, конечно, а у человека, у которого чемоданчик не пропадет, который передаст его куда нужно. Случайностью, что именно в этом районе жил агент НКВД, ситуацию назвать было трудно.

Майор Агапцев, когда Шелестов и Коган пришли к нему, был несколько озадачен тем, что москвичи вычислили агента местных контрразведчиков. Но потом до него дошло, что вообще-то он сам дал им доступ к оперативным делам, а «Кот» не был задействован вот уже несколько месяцев – здоровье старика не позволяло ему активно помогать НКВД.

– Точно, в том он районе живет, – признал Агапцев. – Сейчас я найду его домашний адрес…

И снова улицы лежавшего в развалинах города, который упрямо, медленно, по-немецки основательно возвращался к жизни. Пахло известковой пылью, сыростью от каналов и сладковатым тленом, который не могли выветрить никакие балтийские ветра. Оперативную машину – трофейный «Опель» с потрескавшимся лаком – трясло по булыжной мостовой, заваленной щебнем.

Шелестов взял с собой Когана, теперь уже одетого прилично и чисто выбритого. Он мог пригодиться и указать на людей, которые видели незнакомого военного на этой улице в день гибели Крымова. Чтобы не светить агента, с ними поехал сам Агапцев, сев за руль машины. Ехали молча, с тревогой и грустью глядя на город. Каждый думал не только о нем, но и полковнике Крымове, который все же нашел архив, но поплатился за это жизнью, а еще о старом помощнике-антифашисте. Старик Эрих Лямпрехт, типографский рабочий, старый коммунист, сидевший при Гитлере в Дахау и все равно не отказавшийся от подпольной работы против нацистов.

Дом, возле которого Агапцев остановил машину, выглядел довольно неприятно, по мнению русских, привыкших к другому типу домов в русских деревнях или городских пригородах. Длинное, мрачное строение из темно-красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и высокими, узкими окнами. Рядом, почти примыкая к дому, стоял каменный сарай, сложенный из какого-то камня. Невысокий забор вел на выложенный камнем небольшой чистенький двор. Калитка была приоткрыта, петли жалобно скрипнули, впуская гостей. Увы, с другой стороны попасть в дом Лямпрехта было невозможно, почти сразу визитеры оказались бы в поле зрения соседки. После того как Агапцев постучал несколько раз в дверь, ничего не изменилось в доме. Тишина. Ни звука…

Из соседнего дома, громыхнув засовом, вышла сухая, как вобла, женщина в темном платье и накинутом на плечи клетчатом пледе. Высокая прическа скрывалась под красивой косынкой. Острый нос и бесцветные любопытные глаза буквально нацелились на двух военных и одного мужчину в гражданском костюме.

– Фрау Мюллер, – проворчал Агапцев. – Есть тут такая. Мы все окружение в свое время изучили.

– О, вы из русской комендатуры? – спросила женщина по-немецки с подобострастным ужасом.

– Да, фрау. А где хозяин? – спросил Шелестов.

Соседка всплеснула сухими ручками и с готовностью подошла к забору, чтобы дать исчерпывающие пояснения. То ли характер у немки был склочный, то ли ей было до невозможности скучно и для нее любое общение было целым событием в ее скучной и серой жизни.

– Ах, герр офицер! Не знаю. Вторые сутки не вижу герра Лямпрехта. Он человек тихий, незаметный. Выходил позавчера утром, я слышала, как скрипнула дверь. И с тех пор – никого. Дверь заперта. Я думала, может, уехал? Но вещи… вещи-то все здесь. Я не видела, чтобы он с вещами уходил куда-то.

Шелестов и Коган переглянулись. «Вещи здесь» – плохой признак для старика-антифашиста, которому некуда и незачем бежать. Эту женщину во время своего обхода Коган не видел. Он вообще не проходил мимо этого дома. Хорошо, что его не видели сегодня соседи в другом образе.

– Ломаем? – спросил Агапцев и подошел к входной двери.

Но ломать не пришлось. Оказалось, что дверь не заперта. Старый врезной замок оказался незапертым. И дверь открылась тихо, без единого скрипа. Оперативники переглянулись. Ситуация была непонятной и даже странной. Шелестов повернулся к соседке, но та сразу поняла все без слов и, гордо приподняв подбородок, удалилась в свой дом.

Внутри было прибрано. По-немецки чисто, но бедно. Железная кровать, застеленная серым одеялом, дубовый платяной шкаф, массивный стол у окна, этажерка с книгами. На столе – пустая кружка, перевернутая вверх дном, и тарелка, вытертая дочиста коркой хлеба. В пепельнице – окурок дешевой сигареты. Все говорило о том, что уходил старик спокойно, не в спешке. Или же его уводили под дулом пистолета, заставив навести порядок? По крайней мере, в доме нет следов нападения, борьбы и взлома. Все просто и обыденно.

– Осматриваем каждый сантиметр, – коротко бросил Шелестов.

Они обшарили комнату и кухню с чуланом. Простукивали половицы, ощупывали обивку, перетрясли постель, заглянули в каминную топку. Ничего. Ни тайников, ни следов крови, ни признаков борьбы. На полу в прихожей валялся аккуратно свернутый половичок – старик, видимо, подметал перед уходом. Чемоданчика не было.

– Чисто. – Коган вытер пот со лба. – Если бы его брали свои, немцы, они тут все вверх дном перевернули бы, ища то же, что и мы. А здесь… сложившийся порядок вещей. Это чувствуется. Многолетний порядок.

– Значит, не уводили, не допрашивали, – согласился Агапцев, прикуривая папиросу. – Или взяли, ввели в заблуждение, и он добровольно ушел с ними? Это было бы хуже всего. Это означало бы, что он отдал им чемоданчик, и его самого увели. Тогда никаких концов у нас не будет.

– А если никто не приходил, если все спокойно, и никто не знает про архив и старика? – Шелестов уселся на стул и еще раз огляделся. – Но где тогда чемодан? Крымов к нему шел. Шел с чемоданом. Старик последний, кто его видел.

– А может такое быть, что Крымов чемодан сюда принес и спрятал? – задумчиво спросил Коган, глядя на Агапцева. – И старик теперь, понимая всю важность документов, решил… скажем так, заработать. Понимаю, вы сейчас напомните, что он антифашист и все такое. Но война кончилась, Гитлер мертв, а ему как-то доживать свой век нужно.

Агапцев промолчал, не зная, что ответить. Шелестов решительно хлопнул ладонями по коленям и поднялся со стула.

– Ищем. Продолжаем искать. И здесь, и во дворе, в сарае, в подвале. Старик мог и не держать такое в доме.

Дом Лямпрехта имел небольшой дворик и сарай, который, как оказалось, был внутри заваленный рухлядью. Сарай крепкий, с одним небольшим оконцем под самым потолком. Но стекло запылилось, и внутри царил полумрак. Пахло мышами, прелым сеном и ржавчиной. В углу громоздились старые ящики, рассохшаяся бочка, сломанный велосипед без колес, куски жести и груда тряпья.

Шелестов и Коган принялись раскидывать этот хлам. Тяжелый пропыленный половик, которым был накрыт какой-то ящик, полетел в сторону. Под ним, в ящике из-под снарядов, присыпанные стружкой и битым стеклом, лежали останки. Это было то, что еще недавно называлось черным чемоданчиком. От него остались лишь бесформенные куски обгоревшей кожи, да металлические уголки, оплавленные и покореженные. Кто-то пытался его сжечь. Разводили костерок прямо в ящике – стружка и стекло спеклись в черную корку.

– Агапцев! – хрипло позвал Шелестов. – Глянь!

Майор подошел, посветил трофейным карманным фонариком и присвистнул:

– Ничего себе! Вот это затея!

– Как думаешь? – спросил Шелестов Когана. – Он самый? Крымова? На кой черт старику сжигать чемодан, да еще в сарае? Значит, старик его все-таки спрятал. Или Крымов спрятал. А теперь его сожгли.

– Вопрос – зачем? – Коган сунул руки в карманы и стал покачиваться с пятки на носок, в задумчивости глядя на остатки чемодана. – Если сожгли, значит, внутри ничего уже не было. Бумаги? Списки? Но куда делось содержимое? Это же не просто чемодан спалили – это пепел, а не бумага, тут явно жгли не документы. Документы сгорают дотла. А тут… обгорелая кожа. Главное понять, кто сжег чемодан и кто унес содержимое. Крымов, старик, немцы?