Read the book: «Последний шторм войны»

© Тамоников А. А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

«Дорогая моя Альма!

Пишу тебе в эти тревожные дни, когда в небе над Германией сгущаются тучи, а в воздухе уже пахнет грозой. Я не мог не поделиться с тобой своими мыслями, хотя знаю, что каждое мое слово сейчас – словно шаг по тонкому льду. Но ты должна понять, что чувствует твой отец и почему сердце мое разрывается от боли за нашу страну и из-за страха перед кончиной нашей нации. Я пишу тебе в надежде, что ты поймешь, что пропасть, в которую стремится Германия, бездонна.

Я видел много войн, Альма. Видел, как гибнут люди, как рушатся империи, как мечты о величии превращаются в пепел. И сейчас я вижу, как Германию ведут к пропасти те, кто ослеплен жаждой власти. Они говорят о мировом господстве, о покорении других народов, но не понимают, что это путь к гибели. Особенно – война с русскими.

Я знаю Россию. Я знаю ее бескрайние просторы, ее суровый климат, ее народ – терпеливый, стойкий, непокорный. Наполеон тоже думал, что сможет сломить их, и чем это кончилось? Разгромом. Разрухой. Позором. И мы, если пойдем по этому пути, повторим его ошибку, то заплатим еще более страшную цену.

Я не могу поддерживать этот безумный марш к войне и подал прошение об отставке, чтобы уединиться в нашем имении в Висмаре. Нацизм, с его ненавистью и высокомерием, ведет нас не к славе, а к катастрофе. Я не хочу, чтобы немецкие матери теряли сыновей, чтобы наши города превращались в руины, чтобы имя Германии стало символом разрушения и горя.

Альма, если со мной что-то случится, помни: я не против своей страны и своего народа, а за их спасение. Я мечтал, чтобы Германия осталась великой не благодаря силе оружия, а благодаря силе разума, чести и человечности.

Береги себя, моя дорогая.

Твой любящий отец, Георг Лоренц. Август 1939»

Женщина держала перед собой листок бумаги, исписанный ровным аккуратным почерком. Отец был аккуратен всегда и во всем. Это касалось не только его одежды, почерка, порядка в доме. Он был аккуратен в выборе друзей, и поэтому друзей у него почти не было. Отец был аккуратен в выборе жены и поэтому женился очень поздно. Женщина из старой немецкой фамилии тоже долго не могла выйти замуж. Беременность протекала сложно, а потом мать Альмы умерла во время родов, так и не увидев дочери. А дочь так и не увидела своей матери.

«Отец, ты был мне всем, даже матерью. Пусть строгой, но никто и никогда не давал дочери столько тепла и любви, как ты. Но ты умер в одиночестве, меня не было с тобой рядом в этот скорбный и тяжкий для тебя час. Врачи сказали, что ты умер тихо, во сне, и я молю Бога, чтобы так все и было. Как часто мне тебя не хватает, отец…»

Женщина не заметила, как слеза скатилась по ее лицу и упала на лист бумаги.

Шелестов расправил складки гимнастерки под ремнем. Кожаная портупея чуть слышно скрипнула под его пальцами. Новая форма, новые ремни, приятно пахнущие кожей. Странно, зачем Платов приказал группе явиться к нему в таком виде, включая и орденские планки, и нашивки за ранения. Приказ Платов передал по телефону, а к вечеру группа прибыла в полном составе в хозяйственное управление, чтобы получить новенькое обмундирование. Оперативников удивило то, что им не выдали, как обычно, через окошечко в стене свернутые гимнастерки, бриджи, а пригласили в отдельную комнату.

– Что происходит, ребята? – настороженно спросил Буторин. – Что-то мне это напоминает. Не находите?

– Типун тебе на язык, – буркнул Коган, проходя вдоль стены.

Ничего тревожного Борис не видел. Стулья, столы, на стенах таблицы и плакаты с образцами военной формы Красной Армии: зимняя, летняя, повседневная, парадная, для строя… Собственно, произошедшее дальше и было продолжением этой странной и непривычной процедуры. Женщины в голубых халатах стали выносить и раскладывать на столах тщательно отутюженную форму для каждого из офицеров с уже пришитыми погонами, орденскими планками. Пришлось переодеваться в кабинках за занавесками. Оперативники переглядывались, все еще не понимая странных приготовлений. Объяснения появились, но уже в кабинете наркома, куда Платов повел группу, как только они явились по вызову начальства.

– Вот они, – как-то странно произнес Берия, когда Платов и оперативники вошли в кабинет.

Нарком дочитал какой-то документ и поднял глаза на визитеров. По всему было видно, что мысли Берии сейчас были где-то далеко. Наконец, его внимательный взгляд скользнул по фигурам офицеров. Платов, одетый в военный китель, сделал шаг в сторону, видимо, чтобы не портить впечатление от внешнего вида группы.

– Ну так я и предполагал, – кивнул Берия. – Можете садиться. Тем более что форма на вас должна немного обмяться, а то вы будете на первых порах выглядеть, как манекены из хозяйственного управления.

Оперативники расселись на стульях у стены, выжидающе глядя на наркома. Берия взял со стола остро отточенный карандаш и, поигрывая им между пальцами, откинулся на спинку стула. Взгляд под стеклами очков стал сосредоточенным, жестким. И сразу исчезло ощущение предвкушения чего-то парадного, может быть, праздничного, о чем, грешным делом, оперативники начали подумывать в примерочной хозяйственного управления. Война явно шла к завершению. Не чувствовать этого мог только слепой, глухой или очень глупый человек. Советские войска освобождали Восточную Европу от нацистов, Красная Армия стояла у ворот Берлина, у самого логова гитлеровского режима. Союзные войска подходили с запада к Одеру. Очевидно, Берия снова запланировал какую-то операцию или оперативную комбинацию, и ему срочно понадобилась именно группа Шелестова.

И Берия заговорил как раз о том, что война близка к победному завершению. И о том, что это совершенно не значит, что нужно расслабиться и готовиться почивать на лаврах. Как раз наоборот, сейчас следовало готовиться к еще более сложным и более масштабным тайными битвам. И с секретными службами подыхающего рейха, и, как это ни может показаться странным на первых порах, с секретными службами союзников, которые никогда не были на все сто процентов союзниками.

– Я бы назвал их временными попутчиками, – сформулировал эту мысль Берия. – Удобно было ехать в одном трамвае и делать вид, что подсказывают нам нужное направление и хвалят нас же за мастерство управления этим трамваем. Но сейчас не об этом.

Оперативники переглянулись. Лицо Платова, сидевшего рядом, было, как всегда, непроницаемым. И сейчас важным было не выражение лица Платова, а то, что говорил Берия. И о близком завершении войны он завел разговор не зря. Да и сами оперативники уже давно замечают определенные признаки близкой победы и перестройки многих структур государства в соответствии с приближающимися событиями. И они услышали то, о чем уже сами стали догадываться.

– Началось плановое сокращение личного состава СМЕРШ, – сказал нарком. – Это неизбежный процесс, ведь армия уже освободила свою землю и перешла границу. Появился еще один важный и огромный объем работы, которую предстоит проделать и органам контрразведки в том числе. После освобождения территорий, находившихся ранее под пятой немецкого фашизма, Красная Армия освободила множество концентрационных лагерей. Там содержались не только граждане других стран, но и советские военнопленные. Какую-то часть работы по проверке бывших военнопленных удается делать на местах, но многие возвращаются на Родину, и здесь во временных лагерях идет проверка, мы пытаемся выявить предателей, пособников фашистов, тех, кто запятнал себя преступлениями против собственного народа. С каждым человеком придется разбираться отдельно. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы бывшие военнопленные попали под одну репрессивную гребенку. Да, позиция партии и правительства, командования Красной Армии остается прежней – боец или командир Красной Армии не имеет права сдаваться врагу. Но надо же и учитывать обстоятельства, при которых человек попал в плен. Да, есть виновные, но нужно разобраться и с теми, кто там, на оккупированной территории, искупил свою вину перед Родиной, смыл кровью позор плена. Вы меня понимаете?

– Так точно, товарищ нарком, – за всех ответил Шелестов. – Вы хотите бросить группу на работу с бывшими военнопленными?

– Это хорошо, что понимаете, – кивнул Берия. – Но не спешите с выводами. Вы получите конкретный приказ, в котором вам будет четко поставлена задача. Это сделает Петр Анатольевич, а я хочу, чтобы вы поняли ситуацию. Мы ждем лавину военнопленных. И чем раньше мы возьмемся за работу, тем будет проще выявить врагов и не дать пострадать невинным. Есть и еще одно направление, которое не менее важно. И вот это направление для вас, здесь вам работать. Это немецкие военнопленные, которые сидят в наших лагерях. У нас есть опасения, что там прячутся, отсиживаются и ждут возвращения на родину под личиной обманутых простых рабочих и служащих матерые разведчики, каратели, эсэсовцы. Есть в лагерях для немецких военнопленных и наших вернувшихся из плена вражеская агентура, которая ждет своего часа, чтобы начать действовать…

Когда оперативники вышли от наркома и оказались в кабинете Платова, первым не удержался от вопроса Буторин:

– Петр Анатольевич, а что за фокус такой был сегодня утром в хозчасти? Нам только что губы помадой не красили и проборы на голове не укладывали.

– Это часть плана наркома, – ответил комиссар госбезопасности. – И в этой части я с ним согласен. Вы, появляясь в лагерях для военнопленных, среди наших ли вернувшихся в Советский Союз офицеров, немецких ли пленных, должны выглядеть на сто процентов подтянутыми, аккуратными. С эдаким послевоенным лоском, а не как вчерашние окопники, которые уже забыли, как правильно подшивать подворотнички на гимнастерках. Вы должны внушать уважение и своим внешним видом держать определенную дистанцию. Демонстрировать, что все, теперь наступает другое время, война кончается, и думаем мы уже иными категориями. Психологическая сила образа, внешнего вида.

– Как-то замысловато это все, – пожал плечами Буторин. – Могли бы вообще в таинственность играть в гражданских костюмах, со шляпами и при галстуках.

– Тут ты не прав, Витя, – неожиданно вмешался Сосновский, который с самого утра не проронил ни слова, и товарищи стали подумывать, что у Михаила что-то случилось на личном фронте. – С нашими бывшими военнопленными этот номер не пройдет. Не вызовут твой костюм да шляпа должного уважения и страха. Они в тебе увидят человека, который не нюхал пороха и всю войну кантовался по тылам. А тут с орденскими планками, с нашивками за ранения, весь подтянутый и гладко выбритый. Это уважение, зависть и немного страх. А уж про немцев я вообще молчу. Военная косточка, они же никого всерьез воспринимать не будут, кто военный мундир не носит. Ты хоть на каком угодно правильном немецком языке с ними разговаривай, они тебя не поймут, сугубо гражданского. У них военная каста, а это многое значит.

– Думаю, что с этим вопросом мы разобрались, – прервал диалог Платов. – Теперь перейдем к сути вашего задания. Вы будете одной из многочисленных групп, которые уже начали работу в этом направлении. Направление, прямо скажу, послевоенное, хотя война еще формально не кончилась. Но активизировать эту работу необходимо уже сейчас, а еще лучше начать было ее вчера. Работа с потоком пленных немцев и возвратившихся из плена бойцов и командиров Красной Армии. Увеличение объема работы с населением на ранее оккупированной немецко-фашистскими войсками территории. Все эти факторы требуют усиления агентурно-оперативной и следственной работы.

– Я так понимаю, что нам будет очерчен какой-то географический круг лагерей для работы? – спросил Шелестов.

– Да, я выбрал несколько лагерей, в которых ведется работа следователями и появилась агентурная информация, интересующая именно нас. Я бы рекомендовал вам обращать внимание и на женскую часть этих лагерей. Разумеется, там работают следователи-женщины, но мы вольны нарушать свои же правила. Не торопитесь сразу погружаться с головой в дела конкретных личностей, не ознакомившись с общей обстановкой, настроением людей в этих лагерях. Хотя вы и сами понимаете все нюансы этой работы. Уж вашу-то группу мне учить нечему.

…Лагерь, в который прибыла группа, размещался на месте рабочего поселка неподалеку от Твери. Бараки, в которых до войны жили рабочие, переоборудовали, наспех приспособив под временное содержание большого количества людей. Сломав внутренние перегородки, бараки с выделенными комнатами, рассчитанными на 4–6 человек, теперь превратили в подобие казарм. Собственно, бараки и изначально были приспособлены только под временное размещение людей, возможно, только на летний период. Длинные, низкие, сколоченные из грубо обработанных досок, плохо утепленные. Внутри – двух- или трехъярусные нары с тонким слоем соломы вместо матрасов. Окна зарешечены, многие окна с разбитыми стеклами, и их наспех забили досками.

Шелестов шел по бараку, рассматривая людей, которые в ответ настороженно провожали взглядом незнакомого подполковника. Оперативник обратил внимание на то, что люди жмутся друг к другу. В бараке было холодно, хотя здесь стояли две печки-буржуйки.

– Как часто топят в помещении печки? – спросил Шелестов своего сопровождающего – лейтенанта НКВД из конвойного подразделения.

– По утвержденному расписанию, – бойко ответил лейтенант, – утром в шесть часов и вечером в двадцать один час.

«Да, – подумал Шелестов, – не намного лучше, чем в немецком лагере. В двух предыдущих лагерях условия содержания бывших военнопленных советских офицеров были намного лучше. Там лагеря были больше похожи на общежития, а здесь… Тусклое освещение запыленными лампочками под потолком, которые и горят-то не всегда, лишь вечерами, создавая только полумрак. О санузле вообще не хотелось думать – выгребная яма во дворе, деревянные уборные с промерзшими дырами. Хотя бы умывальники находились внутри барака, а не на улице – жестяные корыта с ледяной водой».

Снова и снова Шелестов вглядывался в лица людей. Что чувствуют, о чем думают эти люди – бывшие командиры Красной Армии, прошедшие немецкий плен, а теперь оказавшиеся в положении подозреваемых? Страх, злость, отчаяние, обиду? Или уже равнодушие к своей судьбе, нечеловеческую усталость? Ведь никто из этих людей не знает, что с ними будет. Те, кто предал, боится, что предательство вскроется, те, кто честно служил Родине, боятся, что им не поверят. Одних отпустят, других отправят в штрафбат, третьих – в ГУЛАГ. Даже между собой разговоры осторожные. Шелестов понимал, что все они прошли через ад плена, голод, издевательства, а теперь их допрашивают, как предателей. И теперь у некоторых уже нет сил бороться. Они видели слишком многое, чтобы верить в скорое освобождение.

Ежедневные многочасовые допросы с пристрастием. Следователи НКВД выясняют, как человек попал в плен, не сотрудничал ли с немцами, не завербован ли ими. Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц эти люди ждут решения своей судьбы. Их вина не доказана, формально они не являются преступниками, но содержат их как преступников и относятся к ним так же. Надо через Платова как-то повлиять на руководство этим лагерем. В других все же не такие нечеловеческие условия. А еще, как выяснилось, этих людей, находящихся в статусе подозреваемых, а не заключенных, могут гонять на тяжелые работы: разгрузку, стройку, лесоповал. Вот вам и общее настроение: гнетущее, мрачное. Люди измождены, многие больны. Одни цепляются за надежду, что их оправдают, другие уже смирились с худшим. Они воевали, страдали, а теперь их считают врагами. Это место, где даже те, кто выжил в фашистском аду, могут сломаться – от безысходности, от страха, от осознания, что Родина им не верит.

Начальника лагеря майора Терехова Шелестов до обеда так и не смог застать в своем кабинете. Дежурный все время ссылался на различные дела майора и при разговоре бледнел перед подполковником из главного управления НКВД. Оставалось надеяться на то, что и Терехов с некоторой опаской может относиться к негодованию подполковника из Москвы, с самой Лубянской площади. И Шелестов решился рявкнуть как следует на дежурного, чтобы тот срочно вызвал в кабинет майора Терехова.

Начальник лагеря явился через десять минут в грязных сапогах. Плечо его шинели было испачкано в извести, а во взгляде было озабоченное выражение. Майор хотел было отдать честь, как и положено, но ладони у него были тоже в извести и даже в саже. Прикладывать грязную руку к головному убору для отдания чести было, мягко говоря, по армейским законам просто неприлично. Майор вытянулся перед Шелестовым.

– Прошу извинить, товарищ подполковник, я не знал, что вы меня ищете, я думал, что вы прибыли по своему делу и им занимаетесь. Разрешите, я хоть умоюсь, а потом мы побеседуем.

С помощью миловидной помощницы, девушки с сержантскими погонами, он снял шинель и ушел в смежную комнату. Шелестов тоже снял шинель и уселся за приставной стол ожидать Терехова. Закурив, он принялся осматривать кабинет. Стены обшиты струганой рейкой, стол и стулья явно самодельные, кустарного производства. Но сделаны качественно и даже красиво. Видать, Терехов сюда прибыл из ГУЛАГа и сумел и здесь организовать быт, пользуясь трудом и умением «сидельцев». На стенах, судя по следам и оставшимся гвоздям, совсем недавно что-то висело. То ли украшения, то ли картины, а может, красивое оружие: какие-нибудь сабли, кинжалы, пистолеты.

Вошел Терехов, умытый, причесанный, подтянутый, только какой-то исхудавший, с ввалившимися щеками. Он подошел к двери и крикнул своей помощнице, чтобы принесла чаю, закрыл дверь и уселся за свой стол.

– Не чаи нам с вами распивать надо, товарищ майор, а делом заниматься, – недовольно отозвался Шелестов.

Майор странно посмотрел на гостя, окинул взглядом орденские планки, нашивки за ранения, потом глянул на свои наручные часы и с каким-то терпеливым сожалением ответил:

– Ну чаю мы все-таки с вами попьем, товарищ подполковник. Хоть так немного согреемся. Я вот сегодня еще не завтракал, да и обед не предвидится. Так я вас слушаю!

– Согреемся? – прищурился Шелестов. – А вы знаете, какая температура у вас в бараках? Вы знаете, в каких условиях содержатся у вас люди, которым, кстати, не предъявлено еще обвинение, они не осужденные, а только подозреваемые, проверяемые? Они советские люди, офицеры, которые в большинстве еще и прошли ад фашистских лагерей.

– Знаю, товарищ подполковник, – кивнул Терехов, со спокойствием выдержав гневный взгляд московского гостя. – Третьи сутки у нас ведутся постоянные замеры температуры. Дров, чтобы топить печки, чаще не хватает, в стенах бараков дыры, а температура в помещении зависит не от того, сколько топить, а от того, как прекратить потери тепла. Завтра должны прибыть травяные маты и горбыль с пилорамы. Начнем своими силами утеплять стены. Дополнительные одеяла в пути, брезент на потолки для уменьшения потери тепла заказан. Больные, к сожалению, есть, и даже умершие. Двое умерших в прошлом месяце. И шестеро в больнице с воспалением легких. Выживут или нет, я не знаю. За последние четыре дня новых заболевших нет.

– Что вы мне все про какие-то последние четыре дня говорите? – сдерживая раздражение, спросил Шелестов.

– Так я здесь начальником всего четыре дня, товарищ подполковник, – спокойно ответил майор. – Полковник Хайлов, который был до меня, снят и куда-то переведен. Не знаю.

И только тут Шелестов обратил внимание, что у майора довольно приличный набор государственных наград. И количество планок на груди не меньше, чем у самого Шелестова. Четыре дня? Черт, вот ведь как неудобно получилось. Человек с первых дней окунулся с головой в работу, условия содержания улучшать. И раз предшественника сняли, значит, начальство в курсе проблем и помогает решать эти проблемы, а я явился тут с критикой, важный гусь из Москвы! Шелестов вздохнул и, собрав волю в кулак, улыбнулся через силу и сказал:

– Прошу меня простить, товарищ майор. Не разобрался в ситуации, вот и накинулся на вас с претензиями. Просто страшно за людей стало.

– Мне тоже, – кивнул Терехов. – Я как приехал, мне сразу блокадный Ленинград стал мерещиться.

– Ленинград? Вы там…

– Да, был. Безвылазно. 21-я стрелковая дивизия войск НКВД. Потом в госпиталь попал, чуть не комиссовали. Упросил оставить хотя бы не в строевых частях, на хозяйственной работе, но лишь бы при деле.

Когда принесли чай, офицеры разговорились. Терехов рассказал, что следователи не любили его лагерь и подолгу тут не задерживались, хотя для них были оборудованы относительно теплые комнаты для допросов. У него сложилось впечатление, что следователи старались всех подвести под статью об измене Родине, потому что так было проще и не надо проверять, выискивать доказательства, что человек в плену вел себя достойно и даже был в составе подполья, бежал, воевал в партизанском отряде. Атмосфера в бараках Терехову тоже не понравилась. К нему как к новому начальнику лагеря обращались люди, рассказывали. Но сам, самостоятельно он фильтровать людей не мог, для этого пришлось бы самому устраивать следствие и подключать для работы с бывшими пленными всех подчиненных. Единственное, что он мог сделать, – это хотя бы отделить помещение старших офицеров.

– Я могу познакомиться с личными делами?

– Да, конечно, – кивнул Терехов. – Я предупрежден о вашем задании, и вы получите полную информацию, какой только я располагаю. Есть и у меня свое представление о том, кто здесь достоин внимания. У предшественника была широкая агентура. Так ко мне в первый же вечер кинулись «стучать», простите за лагерный жаргон, дополнительную пайку вымаливать. Есть тут люди, как мне кажется, с чужими документами. Парочка судимых, это точно, но выдают себя за младших офицеров.

Сосновский подъехал на машине к крепкому кирпичному трехэтажному зданию с окнами, забранными железной решеткой. Здание было когда-то общежитием высшей партийной школы и стояло буквой «Г». И если фасад короткой стороны здания выходил на проспект, то его длинная часть с облупившимся фасадом уходила в старый переулок с заросшим травой тротуаром, растрескавшимся асфальтом и унылыми домишками напротив. Это уже был второй лагерь, в котором в отдельном блоке содержались и женщины-военнослужащие, имевшие офицерские звания.

На пороге, едва Михаил вышел из машины, его встретила начальница женского блока. Молодая грузная женщина с полными красными губами и пушистыми ресницами показалась Сосновскому на первый взгляд неподходящей кандидатурой для такой должности, где требуется властность, умение приказывать, требовать и добиваться выполнения своих приказов. Он ожидал услышать мягкий воркующий голос, но дама с погонами старшего лейтенанта вдруг бойко доложила хриплым прокуренным голосом:

– Начальник женского блока старший лейтенант Панова! Желаете ознакомиться с личными делами, товарищ майор? Или, может быть, пообедаете с дороги?

– Я хочу посмотреть, как у вас живут люди, – сухо отозвался Сосновский.

Ничего нового он здесь не увидел. Все те же серые, измученные тревогой и ожиданием лица, с тем же выражением отрешенности, а у некоторых и обреченности. Запах в помещении стоял не очень приятный, значит, женщины перестали следить за собой, за гигиеной. Или им не дают такой возможности? Но именно для этого начальниками и персоналом в таких учреждениях и подразделениях ставят женщин. Они лучше мужчин понимают особенности быта женщин, их потребностей.

– В основном медики? – спросил Сосновский Панову. – Попавшие в плен в первый год войны?

– Есть и медики, и летчицы. Но тех, кто попадал в плен в первые два года, у нас почти нет. Немцы сразу расстреливали летчиц и медиков из-за зеленых петлиц. Думали, что это пограничники. Есть и гражданские, кто был угнан на работы в Германию и подозревается в пособничестве фашистам.

Михаил остановился посреди прохода между деревянными двухэтажными нарами и, закрыв глаза, взялся двумя пальцами за переносицу. Лицо… Знакомое, очень знакомое… Длинные волосы обрамляют лицо, взгляд. Он помнил такой взгляд, эту манеру опускать глаза, а потом сразу вскидывать их, глядя человеку прямо в глаза. Ввалившиеся щеки, запавшие глаза, серый цвет кожи, тонкие губы. Не то, не то… они здесь все выглядят не очень хорошо… Давно, 39-й год, июль, Белоруссия. Все, вспомнил! Его вернули тогда из Германии и сразу попросили опознать кое-кого по фотографиям. Немцы готовились, по сведениям нашей разведки, оккупировать Польшу. На границе появились люди из абвера. Валевская, Лида! Он знал ее еще по Москве, и тогда, в 39-м, она должна была остаться на территории Польши, которую позже оккупировали фашисты.

– Лида? – Сосновский повернулся и подошел к сидевшей на нарах женщине в порванных на коленках чулках и сползшем с плеч шерстяном платке. – Ты узнаешь меня, Лида?

Женщина не сразу подняла на него глаза. Она какое-то время смотрела перед собой вообще без всякого выражения, хотя тот первый взгляд, который она бросила на Михаила, когда он проходил мимо, подсказал, что женщина его узнала. Кто-то из женщин, сидевших неподалеку, стал оборачиваться, и Сосновский решил, что не стоит привлекать внимание к несчастной. Когда они вышли из помещения, он спросил Панову:

– Кто эта женщина? Что вы о ней можете рассказать?

– Это молчунья, – с недоброй усмешкой ответила сопровождающая. – Можно посмотреть ее дело. Она не отвечает на вопросы, ничего не рассказывает о себе. Следователь принял решение отправить женщину на психиатрическую экспертизу.

– Не трогайте ее пока. Я наведу кое-какие справки и завтра сам поговорю с «молчуньей».

– Вы ее знаете? Встречались раньше?

– Завтра, все завтра, – сухо ответил Сосновский.

Но ничего выяснить Михаилу не удалось. Они с Шелестовым попытались с ведома Платова связаться с людьми, кто был причастен к той операции 1939 года. Но никого в Москве в данный момент не было. Шелестов предложил на следующий день поехать в лагерь вместе. И в зависимости от того, как сложится беседа с женщиной, «похожей на Лидию Валевскую», принять решение, вплоть до того, чтобы забрать ее на конспиративную квартиру в Москву под охрану НКВД.

– И еще раз, Михаил, – прежде чем принять окончательное решение, спросил Шелестов, – ты уверен, что это она?

Сосновский задумался, глядя за окно на Москву. Повернувшись к Шелестову, он заговорил, старательно подбирая слова.

– Ты же сам знаешь, Максим, ты работал в разведотделе. У каждого человека есть набор индивидуальных черт, от которых трудно избавиться, особенно если тебе в этом не помогают специалисты, которым они хорошо видны со стороны. Ты можешь изменить манеру говорить, изменить привычный жест, которым ты сдвигаешь край рукава пиджака, чтобы взглянуть на часы, жест, которым ты поправляешь шляпу. Но ты не сможешь сам избавиться от некоторых мимических особенностей, которые обусловлены, прежде всего, строением твоего лица, особенностями мышц лица. Ты не видишь себя со стороны, когда не смотришь на себя в зеркало, ты не видишь особенностей своего лица, когда смотришь на что-то с интересом, с осуждением, с одобрением. В разведшколах такими вещами с курсантами занимаются специалисты, особенно с теми, кого отправляют на нелегальную работу за рубеж.

– Валевскую, как я тебя понял, тогда как раз отправляли на работу за рубеж, – напомнил Шелестов.

– Валевская никогда не училась ни в каких разведшколах. Она в ОГПУ с восемнадцати лет. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году она была сотрудником СОУ.

– Что это за СОУ?

– Секретно-оперативное управление. Тогда в него входили и отдел контрразведки, и иностранный отдел. Мне про Валевскую вечером Платов рассказал такие подробности. Учитывая, что у нее польские корни, я догадываюсь, что она всю войну проработала в польском подполье, возможно, была на связи с Лондоном. Теперь доказать сложно, если мы ее не вытащим.

– Вытащим, если она пройдет по нашей теме, – пообещал Шелестов. – Если нет, тогда через Платова поручим ее дело взять на контроль. Нужно ее дело, и нужен следователь, который его ведет.

Звонок раздался в семь часов утра. Из Управления сообщали, что в женском блоке лагеря ЧП – покончила с собой одна из женщин. Старший лейтенант Панова сообщила, что у нее прозвище Молчунья. Она сказала, что майор Сосновский поймет и он должен срочно приехать. Шелестов и Сосновский, наскоро умывшись, бросились к машине. Максим сам сел за руль, а Михаилу велел не отвлекаться и вспоминать. Михаил смотрел вперед, придерживаясь руками то за сиденье, то за приборную доску во время бешеной езды, и пытался минута за минутой восстановить в памяти ту последнюю встречу на границе с Польшей. О задании Валевской он ничего не знал. Понимал только, что она готова к нелегальному переходу. Он даже не знал, под какой фамилией она пойдет и какая у нее «легенда». Как Лидию Валевскую он ее знал еще по ОГПУ, но то, что она могла уже тогда иметь отношение к разведке или контрразведке, даже не предполагал. Среди фотографий немцев он никого из старых знакомых не опознал. По берлинским его связям никто не проходил, и в лицо он никого не узнал.

– Что случилось, где она? – с ходу, даже не представившись, потребовал Шелестов.

Панова отдала привычно честь незнакомому подполковнику, который приехал с Сосновским, и повела в самый конец коридора. Здесь на полу в умывальной комнате лежала мертвая Валевская. С ее шеи даже не сняли связанные вместе чулки, на которых она, видимо, и повесилась.

– Вот здесь она висела, – указала Панова на водопроводную трубу под потолком. – Ее обнаружила дежурная по блоку.

– Как обнаружила? – нетерпеливо спросил Сосновский, глядя на поваленный табурет под трубой.

– Женщины после подъема и поверки пошли умываться и закричали, когда увидели повесившуюся. Прибежала дежурная. Ее сняли и вызвали меня. Я позвонила к вам в Управление.

– Ну вот и оборвалась ниточка, – проворчал Сосновский, присев возле тела и откидывая пальцем в сторону часть самодельной петли из чулка.

– Сама или помогли? – тихо спросил Шелестов.

– След на коже шеи уже проступает, – пожал Михаил плечами. – Табурет вон лежит. На руках ссадин и ушибов не видно. Но это теоретически человек должен был бы сопротивляться. А если она приняла смерть безропотно?

– Обычный двойной узел, – кивнул на трубу Шелестов, где еще виднелся чулок, перерезанный ножом. На трубе он был завязан обычным бытовым узлом. – Бабий узел.

После того как тело отправили в морг на вскрытие, оперативники через дежурного по Управлению вызвали в лагерь следователя, который вел дело «Валевской», а сами занялись опросом свидетелей и самой дежурной по блоку – худой высокой надзирательницы с ефрейторскими погонами на гимнастерке. И очень быстро выяснилось, что дежурная дважды отлучалась за ночь. Один раз по нужде во втором часу ночи, второй раз около пяти утра – в казарму за папиросами. Следовательно, кто угодно мог в эти промежутки времени совершить убийство, точнее, имитировать самоубийство. Начались допросы возможных свидетелей, но никто не видел Валевскую, заходящей в умывальную комнату. Правда не видели или боялись признаться, что видели? И видели еще кого-то, входящим следом?

– Мы теряем время, Миша, – к вечеру заявил Шелестов. – Ты же сам говорил, и следователь подтвердил, что женщина находилась долгое время в состоянии прострации, не отвечала на вопросы, ни с кем не общалась.

– Да, ты, наверное, прав, – кивнул Сосновский. – Жаль, что она сломалась. А ведь была сильной женщиной.

Оперативники собирались уезжать, оставив расследование этой смерти следователю НКВД, который и вел дело Валевской. Еще не старый, но абсолютно седой следователь приехал с портфелем, из которого извлек объемистую папку. Он быстрым шагом вошел в комнату для допросов и, облегченно вздохнув, буквально упал на свободный стул, бросив портфель и папку на стол.

– Думал, что не застану вас, – вытирая платком потный лоб и шею, заявил он. – Я только начал заниматься Урсулой Майнхард и еще не прошел по всей цепочке ее связей. Думаю, вам будет любопытно узнать, как и откуда она попала в этот лагерь.

Оперативники переглянулись. То, что Валевская проходила по документам фильтрационного лагеря как Урсула Майнхард, они знали, полагая, что это часть легенды разведчицы, под которой она работала в Польше. Но факт, что она попала сюда не из освобожденного концлагеря, не как военнопленная, был сам по себе интересен.

– Полтора месяца назад, – заговорил следователь, открывая папку, – группа советских бойцов из войсковой разведки засекла нескольких немецких солдат и офицеров, которые явно пытались пробиться на запад через линию фронта. Среди немцев была одна женщина, кстати, единственная, одетая в гражданскую одежду. Во время нашего стремительного наступления устойчивой и четкой линии фронта уже не было, и у немцев был шанс прорваться, но планы спутали армейские разведчики.

– Их взяли всех? – сразу же спросил Шелестов.

– Когда я знакомился с делом, то подумал, что все солдаты и офицеры были при задержании убиты, а вот в связи с новыми вскрывшимися обстоятельствами дела перечитал материалы и убедился, что это не так. Трое солдат были убиты в перестрелке. Они, по свидетельству разведчиков, прикрывали отход двух офицеров и женщины. Офицеров и женщину взяли живыми, но один из них попытался бежать и был убит при попытке к бегству. Он оказался мужем Урсулы Майнхард – гауптманом Юргеном Майнхардом.

– А пятый? Пятый? – Сосновский даже всем телом подался вперед, взволнованный таким поворотом дела.

– Пятый был жив. И он отправлен в другой лагерь, где содержатся немецкие пленные офицеры. По документам он значится как офицер немецкого военно-морского флота Бертольд Хофер.

– Твою мать! – возбужденно воскликнул Сосновский, вскакивая со стула. – Прошу прощения за мой немецкий… Значит, он жив и в лагере? Ничего себе сюрприз!

Глава 2

Невысокий полный майор все время снимал и протирал мягкой салфеткой очки в круглой оправе. Он явно нервничал и совершенно точно не понимал, в чем тут дело.

– Товарищи… Товарищ подполковник, – снова заговорил следователь Ямщиков. – Но я же действовал в рамках дела и в соответствии с той информацией, которую получил. Тут вот черным по белому написано, что группа немецких военнослужащих и одна гражданская женщина, по документам являющаяся законной женой немецкого офицера, пытались перейти линию фронта. И что при оказании сопротивления четверо немцев были уничтожены, а другие как военнопленные отправлены в лагерь для проверки. Женщина оказалась не военнослужащей и попала в лагерь гражданских лиц для проверки и вынесения решения относительно ее личности.

– И на этом вы закончили дело? – осведомился Шелестов.

– Ну разумеется. А что я должен был сделать еще? Женщина фольксдойче, проживала в Варшаве на момент оккупации Германией Польши. Впоследствии вышла замуж за немецкого офицера…

– Это понятно, – усмехнулся Сосновский. – А Хофер? Фрегаттен-капитан Бертольд Хофер?

– А что Хофер? – не понял следователь.

– Ну как бы это вам объяснить, – пожал плечами Шелестов, листая дело Хофера. – Морской офицер и не на море, почему-то в центре Польши, хотя по документам он служит в воинской части, которая на этот момент должна находиться в акватории Черного моря где-нибудь на берегу Румынии. Вы проверяли, запрос делали, где может находиться эта часть? И кто такой гауптман Юрген Майнхард?

– Просто пехотный капитан, по-нашему, – медленно проговорил следователь, понимая, что попал в какую-то неприятность, в чем-то сплоховал, но никак не мог понять, где и как.

– Да не просто пехотный капитан, – поморщился Сосновский. – Он офицер абвера. Точнее, того, что осталось от абвера и было передано в структуру СД¹. Вот что, майор! Я по глазам вижу, что вы хотите это дело закрыть. Так вот, даже не пытайтесь. Ваше руководство будет сегодня же извещено об особенностях дела, о вновь открывшихся обстоятельствах.

Взволнованный, весь в испарине следователь Ямщиков ушел, и Сосновский с Шелестовым остались одни. Максим достал пачку «Казбека», бросил на стол и полез по карманам искать спички. Рассеянно ощупывая карманы, он заговорил:

– Ну что у нас имеется на этот час, Миша? Твоя знакомая, разведчица, вместе с мужем – офицером СД и еще четырьмя немцами пыталась пробиться на запад через линию фронта. Трое солдат с ними – это не так важно, а вот то, что вторым офицером был морской офицер, который непонятно что делал в Польше на момент ее полного освобождения от нацистов, – это вопрос.

– Офицер СД убит, – продолжил размышлять вместе с командиром Сосновский, – его жена у нас в лагере неожиданно совершает самоубийство, в котором мы подозреваем убийство. Причем у нас пока нет сведений о характере ее работы за линией фронта, но среди предателей и перебежчиков она не значится. Значит, работала без подозрений в свой адрес. Жаль, мы не можем пока встретиться с человеком, который ее курировал с нашей стороны.

– А ты не думаешь, Миша, что Валевская могла просто сломаться? Попала к своим, и ей не верят, она в отчаянии, она не хочет жить!.. Разберемся по ходу дела и с этим вопросом, но то, что морячок не простой, – это очевидно. Пошли! Пора начинать с ним беседовать.

…Шелестов нахмурился, когда увидел, как живут пленные немецкие офицеры, и вспомнил, как порой в некоторых лагерях живут бывшие советские военнопленные. В барак оперативники не стали входить, лишь осмотрелись на территории лагеря. Почти все немцы были в форме, многие следили за собой, были тщательно выбриты, под кителями виднелись чистые выстиранные рубашки. Были, конечно, и те, кто начал опускаться, перестал бриться и мыться. Таких, конечно же, сторонились. Пленные этой категории сидели отдельно, понуро повесив голову. Оперативники обратили внимание, что пленные не бродили просто так по территории, а собирались в основном в кучки и о чем-то беседовали. Может быть, обсуждали положение на фронте, а может, и послевоенное мироустройство. Но все же чувствовалась тревожность в лицах немцев. Наверняка многие знали, что ведется расследование преступлений нацистов на советской земле, работают военные трибуналы и нескольких офицеров уже приговорили, в том числе и к высшей мере.

Оперативники смотрели на территорию, куривших офицеров и пытались угадать, кто из них окажется Бертольдом Хофером. Правда, никого в морской форме среди пленных они не видели, а в материалах дела не было зафиксировано, в какой одежде был арестован Хофер. Наконец из-за угла новенького деревянного барака появились двое офицеров из охраны лагеря, которые вели к воротам невысокого немца в морской шинели и без головного убора. Сухощав, волосы аккуратно зачесаны назад, видны глубокие залысины. Походка совершенно не морская. Идет уверенно, как по плацу. Руки немец не держал за спиной, хотя это, возможно, здесь и не требовалось от пленных.

– Товарищ подполковник, арестованный Хофер доставлен, – доложил капитан НКВД.

Повинуясь кивку, офицер сделал шаг в сторону, и в комнату вошел тот самый немец в морской шинели. Сосновскому понравилось, что немец, войдя в помещение, первым делом бросил взгляд по сторонам и только потом – на двух советских офицеров, которые его здесь ожидали. «Профессионально, – подумал Михаил, – он оценивает не наши лица и глаза, не нашу манеру поведения, понимая, что мы можем неплохо играть, изображая кого-то, ведя свою игру, а помещение, выбранное для допроса. Оно может объяснить многое. Это не общая комната для допросов, а кабинет заместителя начальника лагеря. Значит, будет не просто допрос, значит, эти двое русских не просто следователи».

– Садитесь, Хофер, – сказал Сосновский по-немецки. – Вы правильно поняли. Мы не просто будем вас допрашивать по известному вам перечню вопросов. Нас интересует именно ваша личность, ваша работа в разведке Гелена.

– Простите, я не понимаю вас, – пожал плечами немец, глядя открыто и несколько уныло. – В СД я не состою и никогда не состоял, абвера уже нет. Я обычный хозяйственник.

– Ну, перестаньте держать нас за новичков в разведке, – рассмеялся Сосновский. – Мне вам рассказать, что я имел в виду? Одна из структур военной разведки Германии – отдел «Иностранные армии Востока» – создана десятого ноября тридцать восьмого года как 12-й отдел Генерального штаба армии. Нам известно, что с ноября тридцать восьмого по март сорок второго года им командовал полковник Эберхард Кинцель, а с первого апреля сорок второго года по приказу начальника Генерального штаба генерала Франца Гальдера отдел возглавил полковник Райнхард Гелен. Так? Все правильно? В ведении Гелена находилась оперативная разведка на советско-германском фронте. Его служба работала параллельно с другими немецкими спецслужбами – абвером адмирала Вильгельма Канариса (в подчинении 1-го отдела абвера) и политической разведкой Вальтера Шелленберга. И Канарис, и Александр Целлариус, да и вы тоже – выходцы из военно-морского флота, из разведки кригсмарине².

– Ну вы правы, только я не разведчик, – пожал плечами Хофер. – Я снабженец, хозяйственник.

Шелестов молча слушал. За четыре года войны вся группа, а не только Сосновский, хорошо освоили немецкий язык. Правда, никто, кроме Михаила, не владел настоящим берлинским произношением. Это выдавало его и сейчас. Все же Хофер посматривал на Сосновского с большей настороженностью, чем следовало в его положении.

– Расскажите еще раз, господин Хофер, – попросил Шелестов, – при каких обстоятельствах вы попали в плен.

– Надеюсь, это не праздное любопытство, – попытался улыбнуться немец. – Вы же пронимаете, что это довольно сильные и неприятные воспоминания.

– Война, – холодно напомнил Шелестов. – И ваша страна напала на мою страну. Надеюсь, вам понятно, что снисхождение с нашей стороны – вещь возможная, но не обязательная. Поэтому оставим в стороне эмоции и перейдем к ответам на наши вопросы. Итак, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с гауптманом Майнхардом?

– Ну хорошо. – Хофер начал озабоченно барабанить пальцами по крышке стола. – Я действительно имею отношение к немецкой разведке, но уверяю вас, что не более как специалист по обеспечению. Я прибыл в Польшу с инспекцией из Берлина, чтобы спланировать эвакуацию имущества разведывательных подразделений в районе Кракова, но там уже были ваши части, и мне пришлось уносить ноги. Мы попали в одну машину с Майнхардом и его женой. Я не знал, что Урсула его жена, узнал только позже, когда нас взяли в плен и были убиты трое наших солдат. Гауптман решил сбежать, чтобы привести помощь, но был застрелен. Глупый поступок! Ну какую помощь и где он намеревался найти? По-моему, он просто струсил и бросил жену.

– Допустим, – кивнул Сосновский. – Но раз вы прибыли инспектировать проведение эвакуации разведывательных служб, у вас должны быть адреса, названия подразделений.

– Что вы! – взмахнул рукой Хофер. – Вы полагаете, что меня допустят до таких сведений, как расположение и эвакуация разведывательно-диверсионных школ? Нет, этим занимаются, я полагаю, другие люди с большей степенью информированности. Моей задачей были разведывательные подразделения при армейских штабах, но вот до штабов я так и не добрался.

Немец явно выкручивался. Лететь в командировку фактически на передовую и не иметь четкого задания, точных координат и связи с конкретными руководителями на местах – нелепость. Применительно к германской военной машине – нелепость в квадрате. Оперативники стали выяснять, хотя бы какие дивизии, корпуса, армии фигурировали в списке Хофера, но и тут он начал путаться и оправдываться, говоря, что потерял связь сразу по приезде из-за внезапно начавшегося русского наступления.

Сосновский старательно записывал номера и названия частей, которые называл немец. На этом пока первый допрос можно было заканчивать и приниматься за проверку сведений – точно ли названные Хофером части и соединения находились на указанных участках советско-германского фронта. Если находились, то есть ли в лагерях штабные офицеры из этих частей, которые могли бы подтвердить полномочия Хофера. На это уйдет уйма времени, но другого выхода хоть что-то выяснить про Хофера пока не было.

Хофер этой ночью не спал. Обдумать предстояло многое, а ситуация менялась буквально на глазах. Откуда такое внимание к нему у русских, что могло измениться? Хофер мог рассчитывать только на спокойное сидение в русским лагере в ожидании, когда его после окончания войны обменяют и отправят в Германию. А война заканчивалась, это было очевидно каждому человеку, кто имел хоть самую малость информации о ситуации на фронтах, о продвижении Красной Армии с востока и союзных сил им навстречу с запада. То, что русские используют военнопленных на восстановлении своих городов и промышленных предприятий, разрушенных за эти годы, Хофер знал. Но офицеров на такие работы, как правило, не гоняли. С ними подолгу работали следователи, пытаясь обвинить в военных преступлениях против советского народа. Кое-кого увезли и осудили. Это Хофер знал. Знал он и то, что нескольких старших офицеров вермахта и СС осудили на смертную казнь.

То, что ему советские следователи смогут инкриминировать какие-то преступления в рамках нарушения международных конвенций о правилах ведения войны, Хофера не беспокоило. Он не был армейским офицером, не воевал на линии фронта, но в этом была и проблема. Вырваться из советского плена, имея в прошлом отношения к немецкой разведке, скорее всего, невозможно. Значит, надо лавировать, оправдываться, путать следователей, советскую разведку. А ведь эти двое, майор и подполковник, были из разведки. Очевидный факт. Особенно если учесть берлинский говор того майора. Спасало то, что погиб Майнхард, а с его женой Хофер действительно не был знаком. Майнхард просто запаниковал и спутал этим все планы. Они должны были пробиваться не в сторону Берлина, где русские, судя по всему, начали наступательную операцию, нацеленную именно на столицу. Майнхард и Хофер должны были пробиваться в сторону Румынии. Но какого черта он потащил за собой жену? Вот уж непозволительная роскошь для разведчика – иметь эмоции и привязанности. Но теперь это позади, теперь нужно продумывать линию поведения, но придумать ничего не удавалось. Да был ли смысл в этом?

Все кончено, Берлин падет, сколько бы ни пытались его оборонять. Вермахт деморализован, фольксштурм не сможет противостоять Красной Армии, которая училась воевать почти четыре года и научилась. Да так, что ее не остановить. Союзники, которые по-настоящему не были никогда союзниками Советов? Неизвестно, какую они поведут игру. Однозначно будут делить Европу, но на Востоке еще ничего не кончено. Нет, глупо надеяться на что-то, глупо. Все кончено, все погребено, миллионы погибших, и никакого результата. Во имя чего все было, во имя каких идеалов? Хофер потер пальцами виски и чуть было не застонал в голос. Патетика, вдохновение от лозунгов и ощущения величия нации. А закончилось все позором нации, падением, крушением всех идеалов.

А может, все это послать к чертям? Мысль была не новая, она часто посещала немецкого офицера. А ведь когда-то он грезил о море! Мечтал возвращаться и видеть, что тебя на берегу ждет самая красивая девушка на свете. И ее объятия, и ты, пропахший морем, суровый моряк. Юношеская романтика всего за несколько лет сменилась какими-то старческими желаниями: приобрести тихий домик на берегу реки, чтобы был сад, писать мемуары или просто выращивать розы. Тишина и покой. И не вспоминать, не думать об ужасном прошлом, о том времени, когда война перемолола не только всю Европу, она перепахала, перевернула половину мира! Но не привела к тому, о чем грезили миллионы немцев. Оболваненные, одураченные, идущие за фюрером на смерть, погибшие, но так ничего и не достигшие. Да и не могли ничего достичь, потому что все это чистейшей воды утопия! И как же нас должны ненавидеть русские! И не потому, что мы проиграли, а потому, что мы их хотели уничтожить как народ. Пока мы шли вперед, я об этом не думал, а когда русские стали нас бить, до меня дошло, что они тоже люди, тоже хотят жить. И они не такие животные, какими их описывали лидеры рейха. Они во многом даже благороднее чистых арийцев, черт бы побрал эту спесивую касту! Устал…

Лагерь был новый, построенный всего полгода назад. Добротные деревянные бараки запирались на ночь, и территория лагеря патрулировалась солдатами конвойного батальона. Лагерь по периметру огорожен столбами с колючей проволокой, снаружи установлены несколько вышек с прожекторами, которые включались по мере необходимости. В остальное время в темное время суток лагерь освещался обычными уличными фонарями на столбах. Даже ворота не были сплошными, сколоченными из досок или сваренными из листового металла. Обычная деревянная рама и та же самая колючая проволока. Здесь, как и на вышках, стоял круглосуточный пост. Простая и надежная система изолирования.

Около четырех часов утра караульный на угловой вышке заметил чье-то движение в кустарнике метрах в пятидесяти от проволоки. Ночь была темная, на пасмурном небе ни звездочки. И под утро вдруг поднялся ветер, который стал разгонять тучи. Солдат уже замерзал в шинели и решил накинуть на плечи тулуп, когда вдруг в свете луны, на минуту показавшейся в разрыве туч, увидел, как кто-то двигается. Сначала ему показалось, что это собака, но почти сразу он увидел человека в ватнике, старой солдатской шапке и кирзовых сапогах.

Щелкнув тумблером, караульный, как и полагалось в подобных ситуациях, включил прожектор. Яркий луч, направленный на проволочное ограждение, скользнул к кустарнику, и человек тут же вскочил и бросился бежать. Возле оврага среди зарослей молодого осинника он исчез. И тут же тонким зуммером отозвался полевой телефонный аппарат.

– Что у тебя там, Зинченко?

– Человек какой-то к проволоке близко подошел. Лучом пуганул, он в сторону оврага убежал.

– Внимательнее там, не выключай прожектор, – приказал начальник караула, и сразу его голос стал тише и глуше, как будто он приказывал кому-то в караульном помещении. – Давай Игошина с собакой туда, а сам возьми пару человек из отдыхающей смены и на «полуторке» сгоняй к оврагу.

… Утром Шелестову передали сообщение из лагеря для немецких офицеров, в котором они были вчера с Сосновским. Начальник караула доложил, что ночью была проведена попытка проникновения в лагерь снаружи и имеется важная информация. Отправив Сосновского в другой лагерь, знакомиться с делами офицеров, Шелестов выехал на место происшествия.

Начальник караула, молодцеватый энергичный капитан Васильев, уже сменился, но ждал Шелестова, чтобы отрапортовать вместе с начальником. Максим был хмур не только потому, что не успел позавтракать и толком выспаться. Что-то уж слишком часто стали случаться в лагерях ночные происшествия. Начальник караула сразу перешел к делу, зная, что начинать надо с главного, а мелочи оставлять на потом.

– В четыре десять утра на вышке номер три постовой включил прожектор и направил его на прилегающую наружную территорию. Я сразу связался с ним по полевому телефону, и он сообщил, что в нескольких десятках метров видел человека в кустах. Под лучом прожектора человек попытался скрыться.

– «Попытался»? – сразу ухватился за это слово Шелестов. – Это значит, что скрыться ему не удалось.

– Никак нет, товарищ подполковник, не удалось, – чуть сконфуженно отозвался Васильев. – Убит при задержании. Точнее, застрелился он.

– Тьфу! – не сдержался Шелестов. – Когда же у нас бойцы и командиры войск НКВД научатся брать живым врага, научатся понимать, что только живой враг важен, мертвый никому и ничего не расскажет!

– Виноваты, товарищ подполковник, – чуть дернул недовольно плечами капитан. – Мы проводника с собакой пустили за ним, а потом догнали на машине. Мы даже не собирались стрелять, в переговоры вступили. А он что-то сжечь попытался. Ну я понял, что от важных улик избавляется. Тут мы и бросились на него, а он пистолет под подбородок, и… мозги наружу.

– Собака его не догнала? – уже спокойнее спросил Шелестов, понимая, что бойцы не виноваты.

– Догнала, – вздохнул Васильев. – Только он ее из пистолета. Хороший был пес Абрек. Один из лучших.

– Где тело?

– В холодном сарае лежит пока. Скоро приедет машина с представителем Управления НКВД, и труп отвезут на вскрытие. Будете смотреть?..

Тело лежало на полу, обильно усыпанном старой соломой. Солдатская плащ-палатка, на которой его сюда привезли и положили, вся пропиталась кровью. Спрашивать про то, каким оружием пользовался этот человек, было бесполезно. И так видно, что может натворить пуля из армейского ТТ на коротком расстоянии. Затылка у подозреваемого не было. Лицо бледное, глаза чуть прикрыты, рот раскрыт, и во рту виднелись желтые прокуренные зубы. «Простой сельский мужик», – подумал было Шелестов, но тут увидел, что на одном коренном зубе у убитого имеется коронка. Хорошая, добротная коронка. Никогда еще Максим не видел у простых селян таких коронок. Мосты видел, но чаще просто следы выпавших зубов. Ватник на левой руке изодран, и, по-видимому, сделали это зубы собаки. Колени обычных брюк из шерстяной ткани и ношеные кирзовые сапоги были в грязи. Значит прятался, где-то тайком пробирался. И локти тоже грязные, а вот ладони почти чистые. Берег руки или помыл в какой-то весенней луже. Хотя если его гнали прямо от проволоки, то не до мытья рук было человеку.

– Обычно из лагерей бегут, а это, кажется, пытался пробраться внутрь? – спросил Шелестов. – Редкий случай.

– Может, письмо хотел передать или подбросить в условное место, – предположил Васильев. – Он его-то потом и пытался сжечь, да не получилось. Ветер спички задувал, а спрятаться от ветра было негде.

Письмо, к счастью, оказалось целым: подгорел лишь один угол листка бумаги. Написано оно было по-немецки, хорошим почерком и явно не на коленке и не в лесу, а в доме за столом. Аккуратно уложив письмо в папку, Шелестов сначала позвонил Платову, попросил его принять и, когда тот согласился, сразу направился к нему. Комиссар госбезопасности уже ждал, и письмо незамедлительно отправили в лабораторию и к переводчику. А Шелестов начал рассказывать обо всех обстоятельствах происшествия. Платов слушал внимательно, не перебивая, глядя на собеседника пристально своими глубоко посаженными глазами, как будто впитывая ими информацию.

– И как вы думаете, – наконец, спросил Платов, – зачем этот человек ползал вдоль проволоки ночью, с письмом в кармане, которое он при первой же опасности попытался сжечь?

– Пытаться таким образом проникнуть в лагерь – бесполезное занятие, – покачал Шелестов головой. – Перебросить записку через проволоку на территорию для кого-то из содержащихся в лагере немцев? Но для этого нужно подойти к самой проволоке, а это опасно. Его и так заметили даже на расстоянии примерно в сорок шесть метров, я промерил это расстояние шагами.

– Ну не ждал же он там в кустах получателя письма, – усмехнулся Платов.

– Нет, не ждал. Получатель, а точнее, как я думаю, посредник, должен был прийти на это место позднее и забрать письмо. На эту мысль меня навела одна находка во время осмотра места, где был замечен неизвестный. Это продолговатый кусок дерева, по сути, обломок сучка, который кто-то очень аккуратно и старательно выдолбил изнутри.

– И вы его… – насторожился Платов.

– Оставил на месте, – поспешно пояснил Шелестов. – И организовал скрытое наблюдение за этим местом, но думаю, оно не понадобится. Дело в том, что в лагере есть гражданский персонал из вольнонаемных. Они используются для хозяйственных дел, потому что немецких офицеров для работ не используют, в отличие от лагерей, в которых содержатся нижние военные чины. В том числе ежедневно или через день совершается обход территории за проволокой. Это делает бригада из шести человек – четверо мужчин, в основном пожилых, и две женщины. Это все лагерные уборщицы, прачки, плотники, ремонтники, ну и им подобные. С бригадой обычно идет один человек из числа охраны лагеря. Они собирают мусор, если таковой найдется, вырубают кустарник, чтобы обзор охраны был лучше, ну и все такое прочее.

– Хорошо, что вы обратили на это внимание, – похвалил Платов. – Значит, получается так, что «почтальон» бывает в составе этой группы гражданских уборщиков наружной территории. Но самое неприятное то, что охрана лагеря нашумела, она привезла тело убитого в лагерь. И значит, получатель и «почтальон» все поймут, и этот канал связи станет нам недоступен.

– Я предлагаю все-таки рискнуть, Петр Анатольевич, – предложил Шелестов. – Сегодня бригады уборщиков не будет, это мне обещали. Тело привезли ночью в кузове машины, и его никто не видел. Заберут тело на вскрытие тоже максимально скрытно. Чтобы именно гражданский персонал этого не увидел, не узнал о теле. А ночью я предлагаю письмо положить в найденный мною «контейнер» и узнать, кто его заберет. Дальше будем работать с этим человеком.

Через час специалист лаборатории доложил, что первые выводы они успели сделать. Шелестов, который все это время трудился над рапортом по поводу происшествия в лагере, явился в кабинет Платова. Молодой капитан в очках с тонкой металлической оправой, которая делала его похожим на студента-старшекурсника философского факультета, открыл папку, натянул на руки тонкие хлопчатобумажные перчатки и взял письмо.

– Обгоревшая часть бумаги нам очень помогла, – сказал он, – хотя и по структуре, которую мы рассмотрели фотоспособом, ясно, что бумага не советского производства, а европейского. Предположительно, немецкого. Эта технология производства чернил называется «саксонская». На юге Европы, например, в Италии, немного другие особенности компонентов. Что касается почерка, то писал письмо определенно немец, мужчина. Причем человек, которому в жизни приходилось много писать чисто технически. Немецкая скоропись. А вот что касается содержания, то здесь выводы делать придется оперативникам. Никакой конкретики, сплошные намеки, оставляющие на душе ощущение тягостности. Вот дословный перевод на русский язык.

– Переводил русский, владеющий немецким? – сразу же спросил Шелестов.

– Переводили двое, – чуть улыбнулся капитан. – Один – русский, знающий немецкую филологию, второй – немец, хорошо знающий русский язык. Это продукт их коллективного творчества.

Капитан протянул Платову лист с переводом, напечатанным на машинке, достал из папки еще один экземпляр перевода и протянул Шелестову.

«Мы понимаем, как вам сейчас трудно. Так же трудно всему немецкому народу и единственному близкому вам человеку. Но об этом человеке мы позаботимся, мы все сделаем, чтобы он не знал нужды и боли. И мы надеемся, что вы, оценив нашу заботу и доброту, тоже сделаете все от вас зависящее. Наберитесь мужества и верьте нам. Скоро для вас многое изменится, и мы снова окажемся в одном строю. Море, омывающее каменные плиты свободного города, должно вдохновлять вас на мужество и самопожертвование ради нации и близкого вам человека. Верьте, помощь близка».

Капитан ушел, а Платов и Шелестов остались в кабинете, вдумываясь в слова записки. Здесь ничего не сказано и в то же время сказано очень многое для человека, который способен понять эти намеки и недоговоренности. Ведь в этом письме явно что-то хотели сказать, в таких письмах значение и глубокий смысл имеют каждое предложение, каждый оборот.

– Ну и что вы думаете о содержании этого письма? – спросил Платов.

– Писали, очевидно, человеку, который сидит у нас в этом лагере, – пожал плечами Шелестов. – Скорее всего, для человека из охраны или вольнонаемного нашли бы иной способ передачи записки. Более простой. Это, так сказать, базовое заключение. А вот начало, как мне кажется, – это откровенный шантаж.

– Да, очень похоже на угрозу, – согласился Платов. – Мне очень не понравилось перечисление «не знал нужды и боли». Так обычно пишут о человеке, который не способен позаботиться о себе сам: старик, пожилые родители, ребенок, возможно, больной ребенок…

– Женщина, – вставил Шелестов.

– Женщина, жена, – согласился Платов. – Человек, к которому пишут, должен что-то сделать или, наоборот, не сделать. Например, бежать из лагеря и совершить диверсию, которую ему не удалось сделать в прошлом из-за того, что он попал в наши руки. Или не сделать – не выдать нам тайны вражеской разведки, не рассказать о своей причастности к разведке.

– Возможно, ему обещают молчать, а взамен гарантируют, что смогут помочь совершить побег и вернуться за линию фронта. Хотя тот, кто писал, должен знать, что линии фронта скоро может вообще не быть, как и самого фронта.

– Но получатель этого не знает точно, – задумчиво подсказал Платов. – Может быть, ему пытаются внушить, что на фронте не так все плохо. Знаете, мне уже приходилось слышать заявление, что мы сумели отбросить врага, когда тот стоял у стен нашей столицы. Так почему же теперь немцы не смогут отбросить нашу армию и снова пойти вперед на восток?

– Мнение такое может существовать, – отозвался Шелестов, – только я не думаю, что в разведке немцы стали бы держать дураков. Вера в победу должна на чем-то основываться. У нас в декабре сорок первого были ресурсы для такой операции и последующего победоносного завершения войны у стен Берлина. У немцев таких ресурсов не было даже в сорок первом, и тем более нет их сейчас. Они готовились к молниеносной войне на несколько месяцев, но никак не на четыре года.

– Ну фанатики встречаются всюду. Ведь верят же некоторые в возрождение рейха даже после того, как падет Берлин. Но я с вами согласен по другой причине. У всякой силы есть хозяин. И если один отдал богу душу, то всегда найдется другой, который станет ее хозяином. Давайте-ка обратимся к последним строкам записки.

– Вы про море? – спросил Шелестов и нахмурился, покусывая губы. – Я все время пытаюсь отбросить совпадение, не хочу показаться субъективным. Море – намек человеку, который его любит, который, может быть, родился в этом городе на берегу моря. А может быть, он моряк. А в лагере у нас только один морской офицер – Бертольд Хофер. Таких совпадений не бывает.

– А если это не совпадение? Вспомните, при каких обстоятельствах Хофер попал в плен. И в какой компании. Генерала или полковника разбитой армии вызволять из плена, как правило, незачем. Толку от него уже нет. А вот человека из разведки бросать в плену опасно. И расточительно!

– Прибалтика? – спросил Шелестов. – Таллин, Целлариус? Думаете, Хофер из его бюро?³

– Нет, не думаю. Такого примечательного человека среди сотрудников Целлариуса не было. Но море, немецкий город, определенно немецкий. А мы пока что освобождали прибалтийские республики и Польшу. Может быть, Данциг?

– Данциг? Почему именно он? – удивился Шелестов.

– Потому что у этого города очень удобное географическое положение, – развел Платов руками, – и он всегда стремился к самостоятельности, и часто ему удавалось это. И всегда его пытались заполучить воинственные и жадные соседи. В XVI веке он стал польским городом, а в конце XVIII века вошел в состав Пруссии, а потом и Германии. Борьба за «Вольный город Данциг» активно продолжилась в начале нашего века, даже Лига Наций вмешалась и пыталась унять страсти. А эта война, я имею в виду Вторую мировую, началась как раз в Данциге. В октябре тридцать девятого Данциг стал германским, а война покатилась на восток. Большая часть населения Данцига – немцы, и в конце войны там скопилось много немецких войск, много госпиталей, судов и даже несколько подводных лодок на верфях. И еще один важный момент, если вы не следите за сообщениями Совинформбюро. Данциг был недавно освобожден Красной Армией – в марте.

– Так, – задумчиво произнес Шелестов. – Морской город-порт, большая часть населения немцы, военный флот, и совсем недавно мы его освободили. И у нас в плену сидит немецкий военный моряк, и ему могли принести письмо с упоминанием кого-то близкого ему. Скажу, что большая часть этой схемы мне кажется натяжкой, но все факты, которые мы имеем, очень уж удачно ложатся в вашу схему, Петр Анатольевич. Но тогда есть смысл передать письмо Хоферу? Посмотрим на его реакцию. А может, просто вызвать на допрос и вручить послание, перехваченное у гитлеровцев?

– Отречется, открестится обеими руками, – пообещал Платов. – Вы заметили во время беседы в нем какие-то сомнения, внутреннюю борьбу, желание выжить, бросив все, как никчемную попытку добиться призрачного результата неизвестно для кого? Кажется, вы рассказывали, Максим Андреевич, что он пытался играть с вами, лицедействовать. Держался хорошо и уверенно.

– Пожалуй, да, – вынужден был согласиться Шелестов. – А если и было в нем нечто такое, то он очень хорошо это скрывал. Сильная личность, согласен. С ним работать будет не просто. Ключик к нему будем искать, даже если этот ключик и не здесь.

Выйдя от Платова, Шелестов позвонил в лагерь, в котором должен был находиться Сосновский, и попросил его приехать в лагерь, в котором содержался Бертольд Хофер. Сам Шелестов, предварительно переодевшись во все черное, лично подобрался к тому месту, где лежал «контейнер», и вложил в него записку. Разумеется, не оригинал, не ту, которую забрали у застрелившегося агента, а старательно переписанную уверенной рукой. Поджигать край записки, чтобы она стала похожа на оригинал полностью, он не стал. Незачем будить подозрения у «адресата», что с «почтальоном» случилась беда. Пусть причины стрельбы прошлой ночью останутся для всех загадкой. Мало ли что там могло случиться. И не обязательно этот шум мог подняться из-за «почтальона». Да и сомневался Шелестов в том, что Хофер, если это именно ему предназначалась записка, или другой возможный адресат ждали этой записки. Она оставляла впечатление неожиданного предостережения и напоминания, что о тебе помнят и тебя не забудут.

Приехал Сосновский, и Шелестов, поручив на всякий случай наблюдение за местом нахождения «почтового ящика» толковому офицеру, уселся со своим напарником в кабинете начальника лагеря. Полковник Хатынов принял командование над этим лагерем еще в феврале 43-го, когда тот только отстроили и сюда хлынули пленные, в том числе и из Сталинграда. Лагерь был фильтрационным уже тогда, и пленные тут больше чем на пару месяцев не задерживались. А вот постоянный состав как раз и не был по-настоящему постоянным. Многие бойцы забрасывали командира рапортами с просьбой отправить на фронт. Приходилось идти навстречу, разрешать. И вместо них приходили молодые, неопытные, которых приходилось снова учить. По той причине, что большинство солдат и офицеров рвались на фронт, часть функций пришлось переложить на плечи вольнонаемных граждан. Руководство НКВД, понимая сложившуюся ситуацию, разрешило использовать гражданских людей на хозяйственных работах внутри лагеря, если эти работы не связаны с охраной, конвоированием или соблюдением секретности.

– Вот список, товарищи, – полковник положил перед Шелестовым листок бумаги, исписанный неровным торопливым почерком. – Вольнонаемных у нас работает, конечно, больше, чем в этом списке, но за проволоку с обходом для уборки мусора и устранения помех для обзора мы направляем не всех. Повара не ходят, прачки, два водителя-тракториста у нас. Тоже не привлекаем. А вот из этого списка и назначаем бригаду, когда через день, когда через два. И, конечно, в сопровождении офицера лагеря.

– Мы поняли вас, Антон Алексеевич, – кивнул Шелестов, – вы, пожалуйста, охарактеризуйте каждого из этого списка. Все, что знаете о его прошлом, тоже упомяните.

– Сказать могу, это правда, – согласился полковник, старательно разгладив седые волосы на крупной голове. – Тут ведь все не один год работают. Паек у нас хороший. Личные дела, понятно, в кадрах хранятся, в Управлении. Но я лично с каждым беседовал, когда принимал на работу. Да и на глазах они все у меня, друг о дружке много чего узнать можно. Вот, скажем, Черкасов Макар Селиверстович. Плотник хороший, глазомер у него получше любой линейки или угломера, да и в работе за ним не угонишься. Любит свое дело. Живет тут недалеко в деревне Плугино. Вдовец он, сын на фронте погиб.

Хатынов действительно хорошо знал всех своих вольнонаемных работников. Наверное, он и солдат также знал всех, хотя их в батальоне охраны было 285 человек. Полковник методично и старательно рассказывал о каждом из своего списка. Всего в нем было восемь человек: плотник, два слесаря-сантехника, два электрика, маляр-штукатур и две женщины-посудомойки, по совместительству и уборщицы. Всех начальник лагеря характеризовал положительно, и это было объяснимо. Ведь иначе бы он у себя этих людей не держал. Режимный объект требует особо тщательного подбора персонала. Тут нет места разгильдяям, лодырям и пьяницам. Более того, посудомойки и плотник вообще жили на территории лагеря. Им некуда было возвращаться, их дома были разрушены во время боев, когда гитлеровцы подходили очень близко к Москве. Со слов Хатынова, доверия заслуживали все. И тем не менее кто-то должен был забрать письмо и передать его кому-то из немцев, содержащихся в лагере.

– Значит вы не верите, что кто-то из ваших вольнонаемных мог быть связан с врагом? – прямо спросил Шелестов.

Полковник нахмурился и принялся барабанить пальцами по столу, глядя на список, который держал в руках Максим. Вопрос был неприятным, а может быть, и далеко идущим, по мнению начальника лагеря. Уж он-то, проработав всю жизнь в этой системе, прекрасно знал цену ошибкам, которые, по мнению трибунала, граничили с предательством. А полковничьи погоны и прошлые заслуги в таких делах, как опять же показывал его довоенный опыт, не спасали.

– У меня не было ни малейшего повода сомневаться в ком-то из этих людей, – наконец, ответил Хатынов.

– Вот это я от вас и хотел услышать, – кивнул Шелестов. – Поступим следующим образом, Анатолий Алексеевич. Подберите нескольких наиболее толковых и исполнительных офицеров и сержантов, которым поручите незаметное, подчеркиваю, незаметное наблюдение за людьми из этого списка. А майор Сосновский пока отправится в ваше кадровое управление и досконально изучит личные дела этих вольнонаемных. Ночью я постараюсь вложить письмо в тот хитрый «контейнер» в кустах, а завтра буду сам наблюдать за вашей командой, которую вы отправите на уборку прилегающей территории за проволокой.

Оговорив все детали предстоящей операции, Шелестов вышел проводить Сосновского. Михаил остановился у машины, повернулся и, пристально поглядев в глаза Максиму, сказал:

– Мне все почему-то кажется, что ты чувствуешь какую-то неудовлетворенность или сомнение.

– Где-то мы что-то не доделываем, Миша, – отозвался Шелестов и, подняв лицо, посмотрел на ясное апрельское небо. – Тыкаемся, как слепые котята, а ведь тут все, в принципе, предельно просто.

– Я тебя понимаю, – усмехнулся Сосновский. – Мы ухватили кончик ниточки, настоящей ниточки, и очень не хочется ее оборвать. Знакомое чувство. Ну, ладно, давай рассуждать просто, так сказать, по-крестьянски. Скажи, кто из перечисленных в списке Хатынова имеет возможность не только подобрать записку, но и незаметно передать ее немецкому офицеру, которому она предназначена? Имей в виду, что я не сказал про посредника. В таких делах обычно не используют передаточное звено. Лишнее звено, лишний информированный человек в несколько раз увеличивает риск разоблачения и провала. Очень сомневаюсь, что записку сначала передадут кому-то другому, а от него она попадет уже к адресату.

– Ну если ты так ставишь вопрос, – Шелестов решительно махнул рукой, – то записку может передать любой человек из списка Хатынова. Каждый может попасть в жилую зону, в барак или во двор, в который разрешено выходить немцам, и там незаметно сунуть адресату записку. Одно маленькое «но» – попасть туда они могут лишь в случае поломки чего-то, когда требуется ремонт. Думаю, что такого случая придется ждать и день, и два, и неделю, а может, и месяц. Не гарантировано попадание «почтальона» в то место, где обитает адресат.

– Кроме… – поднял многозначительно палец Сосновский.

– Кроме посудомоек, – кивнул Шелестов. – Они почти весь день в столовой. Надо будет мне понаблюдать сегодня за всем процессом со стороны: как происходит у них тут кормление пленных, какого рода контакт между персоналом и немцами.

Чтобы не привлекать внимания, Шелестов надел солдатскую шинель с сержантскими погонами. Наблюдал за приемом пищи пленными немцами он и во время обеда, и во время ужина. Работала одна и та же, видимо, давно сложившаяся схема. Тем более что построена она была по принципу советской столовой. Пленные по очереди подходили к прилавку раздачи пищи, где повар и две его помощницы, которыми оказались как раз посудомойки Глафира Морозова и Полина Евстифеева, подавали немцам тарелку первого блюда, тарелку второго, два кусочка хлеба и стакан чая. Немцы, дождавшись, когда им нальют супа, брали свою глубокую тарелку и продвигались вдоль прилавка дальше. Здесь они получали тарелку каши, которую ставили на миску с первым блюдом, дальше брали ложку, хлеб и свой стакан с чаем. От прилавка они шли к длинным столам с лавками по бокам, где и полагалось принимать пищу. Схема не менялась, разве что во время ужина была одна тарелка, а не две. Контролеры ходили между столами, наблюдали за пленными. После окончания приема пищи отдавалась команда, и немцы вставали из-за стола, гуськом относили грязную посуду на большой стол в углу и выходили на улицу строиться. Их место занимала другая группа.

Ближе к вечеру, когда совсем стемнело, Шелестов был готов к выходу за проволоку. Ночь обещала быть темной, пасмурной. Погода снова испортилась и нагнала на небо тучи, из которых в любой момент мог пойти или снег, или дождь. Замечательная погода для секретных действий на местности. Тем более что снега на земле почти не осталось, и, значит, самое лучшее решение – это темное на темном. Пришлось облачаться в старую спецодежду, которая хранилась в кладовке, сапоги и черный ватник, даже лицо Максим испачкал грязью, чтобы оно не выдавало его в темноте.

Лагерь спал, только часовые на вышках зевали и поправляли ремни автоматов ППШ на плече. Хоть Шелестов и знал, что сегодня в его сторону не будет направлен луч прожектора, вести себя следовало все равно по-настоящему. Никто не знал, есть ли еще кто-то в лагере, кто мог следить за «почтовым ящиком».

Шелестов полз, стараясь не делать резких движений. Он подолгу лежал и прислушивался, смотрел на лагерь. Ватные штаны и фуфайка стали пропитываться грязной водой, но на это нельзя было обращать внимания. Максим дополз до кустарника и стал озираться. Если сучок с высверленным отверстием исчез, то это добавит оперативникам вопросов. Придется поломать голову о том, что делать дальше и как эту пропажу расценить. Но сучок оказался на месте. Как раз в том месте, где Шелестов его и бросил между двумя кустами. Он взял деревяшку, присмотрелся, на всякий случай проверил пальцем пустоту в нем. Кто знает, вдруг «почта» тут работает в обе стороны. Но в дырке ничего не было. Свернув записку трубочкой, Максим засунул ее в полый кусок дерева и снова положил его на место.

Утро прошло в лагере точно так же, как и вчера. Наблюдение за «почтовым ящиком» велось с трех мест непрерывно. Особенно после завтрака, когда была перемыта вся посуда и Хатынов отправил уборочную бригаду пройтись по прилегающей территории за проволокой. Шелестов с биноклем в руках присоединился к наблюдателям. С крыши мастерской было хорошо видно нужное место. Вот и бригада уборщиков добрела до кустарника напротив вышки номер 3. Ну же… Ну! Вольнонаемные шли без суеты, кто-то подобрал принесенную ветром тряпку… Один из мужчин лопатой подрубил и отбросил в сторону молодой куст. Все они прошли мимо «почтового ящика», никто даже не подошел к кустарнику в этом месте, даже не посмотрел в его сторону. Две женщины в этой группе вообще держались в этот момент ближе к проволоке, о чем-то разговаривая. Вся группа миновала нужный участок и удалилась. Наблюдатели, как и приказывал Шелестов, следили за уборщиками до самых ворот. «Почтовый ящик» мог оказаться не единственным, но ничего подозрительного увидеть не удалось. Ведро с мусором, собранным на улице, забрали и проверили. Ничего!

– Ну? – Хатынов вопросительно посмотрел на Шелестова и, все поняв без слов, развел бессильно руками.

Близилось время обеда. Снова переодевшись в форму сержанта, Шелестов зашел в столовую. Зачем? Он и сам не мог ответить, чего он ждал. Наверное, хотел понаблюдать за Хофером, поразмышлять, знает немец о письме, которое должно было попасть в лагерь, или не знает. Да и ему ли это письмо предназначалось…

Немец двигался в очереди к раздаточному прилавку. Лицо спокойное, равнодушное, на нем выражение полной апатии, как и у многих пленных офицеров. Вот Хофер подошел к прилавку. Глафира Морозова вместе с поваром взялись за большую пустую кастрюлю и унесли ее на кухню. Из другой кастрюли Полина Евстифеева стала наливать щи в тарелки и ставить перед офицерами. Каждый брал миску и двигался дальше. Вот и Хофер. Женщина налила щи в миску, немец взял ее и двинулся дальше. Он получил остальное и направился к столу.

Шелестов наблюдал за немцем, а мысли его метались в голове в поисках ответов, которые приведут к разгадке недавно произошедшего… Черт, что там? Максим насторожился. Оказалось, что пожилой седой немецкий полковник с эмблемами инженерной службы споткнулся и уронил на пол свои миски. Еда разлетелась по полу. Офицеры равнодушно бросили взгляд на несчастного и продолжили есть. За прилавком уже никого не было. Все кастрюли унесли на кухню. И тут со своей лавки поднялся Хофер, он подошел к полковнику, продолжавшему в растерянности топтаться на месте. Щелкнув каблуками, Хофер что-то сказал полковнику, а потом, вежливо взяв того под локоть, пригласил за свой стол, усадив напротив. Шелестов удивился, когда Хофер поставил перед полковником собственную миску со щами, к которой он еще не успел притронуться. Полковник растроганно попытался встать и отказаться, но Хофер его как-то уговорил. Прошла минута, другая, и вдруг немецкий полковник как-то странно напрягся, выронил из руки ложку и схватился за горло. Его лицо посинело, из широко раскрытого рта потекли остатки щей, капуста повисла на нижней губе. Полковник схватился рукой за край стола, а потом как-то беспомощно, боком повалился на пол.