Read the book: «Груз с особой печатью»

© Тамоников А.А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава первая

С задания Глеб Шубин и оставшиеся в живых разведчики его группы вернулись в часть только спустя сутки после приземления самолета, в котором они летели в Сандомир. Освобожденных польских детей и женщин сразу же отвезли для восстановления в госпиталь, и о них и их дальнейшей судьбе Глеб больше никогда ничего не слышал.

С пленными пришлось повозиться – никто, кого они спрашивали, не знал, куда конкретно надо их отвести, чтобы допросить. В конце концов, доктора-изувера и его помощницу сдали на руки сотрудникам СМЕРШ. Глеб подробно объяснил, где он и его бойцы спрятали документы, изобличающие деятельность так называемого доктора, и объяснил сотрудникам СМЕРШ, где они могут найти живых свидетелей фашистских злодеяний.

Вся эта суета с детьми и пленными продолжалась до полудня, а когда она закончилась, разведчикам хотелось только одного – добраться до своей части и хотя бы немного поспать. Все валились с ног от усталости после нескольких дней, проведенных без сна и в большом напряжении.

Попробовали искать попутку, но им сказали, что машина в нужную им сторону ушла час назад, а следующая будет только к вечеру.

– Если хотите уехать раньше, то лучше идите к выезду из города на контрольно-пропускной пункт, – посоветовал им один из офицеров снабжения. – Там можно попытаться поймать машину и уехать с пересадками.

Глеб задумался. Ехать с пересадками зимой – то еще приключение. Выкинут где-нибудь на перекрестке дорог, и будешь стоять, мерзнуть и ждать машину в нужном направлении. А когда она проедет – это еще вопрос.

– Нет, на попутках мы не поедем, – решил Шубин. Он немного подумал и предложил своим разведчикам: – Идемте поищем, где можно поесть и согреться. А там будет видно.

Глеб хорошо говорил по-польски, и поэтому они хотя и с большим трудом, но нашли квартиру, хозяйка которой за плату согласилась накормить их горячим супом и выделить угол для отдыха.

Поели, но отдохнуть у них так и не получилось. В квартиру вошел комендантский патруль, в который входили одни поляки, и потребовал у разведчиков документы. Но ни у Шубина, ни у остальных разведчиков документов не оказалось, и их отвели в комендатуру для выяснения личности и обстоятельств их пребывания в городе.

– Если вы советский разведчик, то отчего на вас немецкая форма? – допытывался у Глеба старший патрульный.

Глеб, как мог, не вдаваясь в излишние подробности, объяснил, при каких обстоятельствах ему пришлось переодеваться в немецкую форму, но его слова не убедили поляка, и тот, пока разведчиков вели по улице, все время подозрительно косился на Шубина.

– Вот чудак человек, – усмехнулся Теплицын, когда Глеб объяснил ему, что беспокоит поляка. – Были бы вы, товарищ капитан, немецким шпионом, так разве бы стали напоказ ходить в немецкой форме?

– А ты ему сам это объясни, – посоветовал радист Жданович и поинтересовался у Шубина: – Как думаете, товарищ капитан, когда все выяснится, нам отдадут наше оружие и рацию? Мне за рацию начальство голову оторвет, что не сберег. Будь мы фрицы или диверсанты какие, разве бы так просто отдали бы им наше оружие?

– Точно! – заметил Теплицын. – Чудные они, эти поляки.

– Отдадут, не переживай, – успокоил радиста Глеб. – И рацию, и оружие.

Пока поляки выясняли, что да как, пока связывались с местным советским штабом фронта, а те, в свою очередь, со штабом 3-й гвардейской танковой армии, наступил вечер. Дверь камеры, в которую посадили разведчиков, открылась, и кто-то по-русски сказал:

– Выходите, товарищи.

Извиняться перед ними никто не стал, но Глеба это совершенно не волновало. Он понимал, что время сейчас такое, когда под подозрение может попасть каждый – будь то мирный поляк или советский разведчик.

– Теперь можно и на контрольно-пропускной пункт отправиться, – потягиваясь и зевая, сказал Савельев.

В отличие от Глеба, остальные разведчики успели немного поспать, хотя в камере, куда их поместили, было довольно прохладно, и народу, кроме них, было, как селедок в банке. Для разведчиков нашлось место только у самой двери. Они присели на пол и, опершись о стену, немного подремали. Глеб же садиться не стал. Ему все равно не удалось бы уснуть или даже просто подремать – не давали покоя разные мысли, навязчиво крутившиеся в голове.

Он думал об Астафьеве и остальных разведчиках, которые погибли, прикрывая отход остальных с детьми. Его не мучили угрызения совести, что он, как командир, позволил Ренату и остальным сделать то, что они сделали, – пожертвовать собой ради спасения детей. На месте Астафьева он поступил бы точно так же.

Единственное, о чем он жалел, – что не сам пошел на смерть, а вместо него погиб его друг и боевые товарищи. Но, с другой стороны, поступить иначе он не мог. Командир не имел права рисковать собой и всей операцией, оставляя вместо себя помощника. Другое дело, если бы он, Глеб Шубин, был серьезно ранен и не смог бы провести детей и женщин через лес. Если бы не было никакой надежды на то, что он сможет выдержать путь по заснеженному лесу и был бы для всех только дополнительной обузой, то тогда он обязательно остался бы и прикрывал отход остальных вместо Астафьева. Остался и не чувствовал бы сейчас той горечи от утраты друга, которая душила его, заставляя сердце щемить и болеть.

Шубин понимал, что его, когда он вернется в часть, будут всенепременно допрашивать, выясняя обстоятельства гибели половины группы. Он понимал ту ответственность, которая лежала на нем, как на командире, когда принимал решение освободить детей. И он готов был отвечать за свои действия, готов был отстаивать свою правоту вплоть до штрафного батальона, в который его могли бы отправить за те действия, которые привели к трагедии.

«Война – это не просто боевые действия и выполнение приказов командиров, – думал Глеб. – Война – это прежде всего испытание совести и чести, испытание на человечность. Было бы бесчеловечным оставить детей на дальнейшее растерзание доктора-изувера. Я не мог поступить иначе».

Этими словами Глеб не оправдывал себя. Он понимал, что прими он другое решение, то сейчас Александров, Астафьев, Пиня, Летица и Китаев были бы живы. Но и тогда совесть бы все равно не давала Глебу покоя из-за того, что он оставил умирать детей, хотя и мог попытаться их спасти. Где-то внутри Шубина находились некие весы совести, на чашах которых в какой-то момент вдруг оказались два самых сложных для Глеба решения – освободить детей и увеличить риск гибели группы или оставить детей и всем вернуться с задания живыми. И чаша, где лежали детские судьбы, перевесила, поставив тем самым точку в судьбе самого Шубина.

Хотя, возможно, пока что не точку, а многоточие. Мало ли как все сложится дальше? Но даже этот вариант таил в себе неизвестность, от которой Глеб не ждал сейчас ничего хорошего. Впрочем, Шубин готов был к любому раскладу, потому как знал, что гибель Астафьева и остальных не была напрасной. Дети теперь в безопасности, и у них есть будущее. В отличие от того полного боли короткого существования, которое ждало их в немецкой клинике или в концентрационном лагере. И это успокаивало Глеба, делало его сильнее и настраивало на решительное отстаивание своей правоты.

Им повезло. Едва они появились на КПП при выезде из города и объяснили дежурному, что им требуется, как попутная машина, следовавшая в нужном им направлении, появилась у шлагбаума.

– Да куда же я вас посажу? – начал отнекиваться водитель, когда Шубин попросил подвезти его и товарищей. – У меня полный кузов ящиков с боеприпасами. Не положено мне людей перевозить при таком грузе. Мне за такие дела не просто выговор влепят, а под трибунал отправят за нарушение техники безопасности. Были бы вы один – другое дело. В кабине уместились бы. А в кузов никак нельзя. Снаряды там.

– Что ты заладил – снаряды, снаряды, – подступил к водителю Теплицын. – Мы тут каждый день рискуем. Снаряды и сверху, и снизу, и со всех сторон. Так что же – теперь на одном месте топтаться и ждать, когда все закончится? Этак мы и войну не выиграем.

– Давай, браток, подвези, – присоединился к другу Савенков. – Ты нас за километр до села высадишь из кузова. Дальше мы пешком пойдем. Никто и не узнает, что ты вез кого-то. А командира нашего в кабину посади. За это тебя никто ведь ругать не станет, что человека подвез.

– Имей совесть, подвези, – насели на водителя и Вальцов со Ждановичем. – Нам без разницы, на чем сидеть. На ящиках с боеприпасами, так на них. Лишь бы ехать. Наступление ведь не сегодня так завтра начнется, а мы тут застряли. Из разведки мы возвращаемся, понятно тебе?

Водитель еще немного помялся, но потом все-таки согласился.

– Ладно, лезьте в кузов. Но если что, я вас, как и договорено, высажу раньше.

– Высадишь, высадишь, – радостно согласились разведчики, забираясь в грузовик. – На все согласны, только подвези.

Шофер оказался общительным и, увидев на Глебе немецкий мундир, поинтересовался, для чего это он его нацепил?

– Так получилось. Разведчики мы, – коротко пояснил Глеб и, повернувшись к окну, стал смотреть в темноту на едва различимые силуэты деревьев, обступивших дорогу с обеих сторон.

Но шофер не отставал и все расспрашивал Глеба о том, куда ходили на задание да как очутились так далеко от своей части. Шубин отвечал неохотно, отделываясь короткими и ничего не говорящими фразами. В конце концов, водитель отстал и тоже замолчал, закурив папироску и открыв при этом окно.

– Разве можно курить? – повернулся и строго посмотрел на шофера Глеб.

– Нельзя, – честно ответил тот и, сильно затянувшись пару раз, погасил папиросу. – Но иногда так хочется, что сил нет терпеть. Да и уснуть за рулем боюсь. Когда сильно устаю, приходится пару затяжек делать, чтобы взбодриться. Вторые сутки без сна мотаюсь, – пояснил он. – Ты разведчик и должен понимать, что значит не спать.

– Понимаю, – кивнул Шубин. – Сам трое суток толком не спал, – вздохнул он.

– Так ты поспи чуток, пока едем, – добродушно заметил водитель. – А как подъезжать станем, я разбужу.

Глеб в знак благодарности кивнул, устроился удобней, прислонился головой к стеклу и добросовестно попробовал вздремнуть. Но едва он закрыл глаза, как перед его мысленным образом возникли все, кто остался их прикрывать и погиб. Сначала – Астафьев, а за ним и остальные ребята. Все вставали перед ним как живые. Они что-то говорили ему – кто с улыбкой и смехом, кто-то серьезно и даже сердито. Но что именно – Глеб никак не мог разобрать. Он видел только, как шевелятся губы, но не слышал слов. Да ему и не нужны были слова, чтобы понять – они просто пришли попрощаться с ним. Там, где они погибли, – не успели, а вот теперь – пришли.

И Глеб мысленно говорил с ними, тоже прощался. А когда сказал им все, что накопилось у него на сердце, видения исчезли. Ушли. И Шубин понял, что больше они не вернутся к нему. По крайней мере во снах. В воспоминаниях-то, конечно, они всегда будут оставаться для него живыми. Такими, какими он их помнил и знал. И Глеб, облегченно вздохнув, все же погрузился в глубокий сон…

– Товарищ офицер, товарищ офицер…

Кто-то толкал Шубина и звал его. Но он никак не мог открыть глаза и посмотреть, кто это был. Потом все-таки открыл и удивился, не совсем понимая, где он находится. Но звук незатихающего двигателя и лобовое стекло перед ним напомнили – он в попутной машине и возвращается в часть из Сандомира.

– Крепко же вы уснули, – заметил водитель, когда Шубин посмотрел на него еще сонным, но уже вполне осмысленным взглядом. – Просыпайтесь. Подъезжаем уже. Километров семь до Бильчи осталось.

Шубин выпрямился и потянулся, расправляя плечи и восстанавливая, насколько это было можно сделать в тесной кабине грузовика, затекшие за время крепкого сна мышцы. В кабине стоял терпкий запах махорки. Значит, водитель опять затягивался, приводя себя в чувство, чтобы не заснуть. Глеб спросил:

– Ты в саму Бильчу путь держишь или дальше поедешь?

– В Бильчу, – ответил шофер. – У меня в кузове подарки артиллеристам. Вы не слышали, когда наступление начнется? – поинтересовался он.

– Когда точно, пока никто не знает, – ответил Глеб. – Но, по слухам – совсем скоро. Один-два дня, и начнем… Ты нас где высадишь?

– А вот до поворота на село доберемся, и высажу. Так вы бы, товарищ офицер, сидели в кабине. Вас до самой Бильчи довезу. В кабине-то можно пассажира везти.

– Да нет, я лучше со своими пешком, – отказался Глеб. – Тем более что нам в саму Бильчу и не надо вовсе. Наша часть левее села стоит. Ничего, пешком дойдем. Спасибо, что подвез.

– Да не за что, – смутился водитель. – Я бы рад вас хоть до самой вашей части довезти, да не положено. Боеприпасы у меня…

Глеб не ответил, застегнул шинель и приготовился выходить на мороз. В кабине было тепло, и выходить не очень-то хотелось. Но надо было – никуда не денешься.

На повороте к Бильче грузовик остановился. Разведчики вышли. Поблагодарили и распрощались с шофером.

– Ну, теперь последний марш-бросок, и мы дома, – заметил Вальцов. – Хоть поедим нормально.

– А что, польская похлебка тебе не понравилась? – поинтересовался Жданович.

– Это ты, Митя, все подряд мелешь, как не в себя, – добродушно отозвался Вальцов. – А у меня желудок к такой еде иностранной не привык. Острая уж слишком у этих поляков похлебка. Да и когда мы ели в последний раз? Правильно – в обед. В камере нас никто не кормил, а теперь уже скоро завтракать пора, а мы еще не ужинали.

– Ничего, до дому дотерпишь, – усмехнулся Савельев, дружески похлопав Вальцова по спине. – Бери пример со Ждановича. Он хотя и детдомовский и желудком больной, но о еде даже не вспоминает.

– Вспоминаю, – со вздохом ответил радист. – Только вот вслух свои мысли не высказываю.

– Вот и правильно, – одобрительно проворчал Теплицын. – Дома и еда вкуснее кажется. Что бы нам ни дали, а все лучше, чем польское хлебово… А вы, товарищ капитан, как думаете?

– Никак не думаю, – устало ответил Глеб. – Я и есть-то не хочу. Высплюсь, а там видно будет.

Разговаривать ему не хотелось, и разведчики, почувствовав настроение Шубина, больше ни о чем его не спрашивали. Шли, тихо переговариваясь между собой. Но вскоре и они притихли и последние несколько километров до своих окопов шагали молча, думая каждый о своем. И только один раз Жданович, вздохнув, сказал:

– Как вы хотите, а мне наших ребят, что остались там, возле Гожакева, не хватает.

Все молча с ним согласились, но вслух высказываться никто не стал. Да и не нужны были тут никакие слова. И так всем все было понятно – без всяких слов. Терять друзей всегда тяжело, а на войне – вдвойне тяжело. Потому как на войне всегда живешь с осознанием, что следующим можешь быть уже ты.

Глава вторая

Глеб тихо вошел в свою землянку, думая, что Анатолий Зубов спит. Не хотел будить товарища. Но оказалось, что Зубов не спал, а сидел у буржуйки и что-то писал (видимо, письмо своей пани Марте) при свете блиндажного фонаря.

– Глеб! – обрадованно воскликнул он, увидев Шубина. – Вернулись наконец-то! Я вас еще вчера ждал. А где…

Анатолий осекся, рассмотрев в полутьме усталое и слишком уж серьезное выражение лица друга. По молчаливому взгляду Шубина понял – Астафьева с ним нет.

– Ренат ранен? – В голосе Зубова прозвучала надежда, хотя он уже осознавал, что, скорее всего, случилось непоправимое, но все еще надеялся, что ошибся и Астафьев жив и только ранен и отправлен в госпиталь. Потому Шубин и задержался.

Глеб покачал головой.

– Нет, – коротко ответил он и, пройдя мимо Зубова, сел на лежак.

В землянке наступила тишина. Шубин молчал, он не мог сейчас ни о чем рассказывать. Было тяжело на душе, и горечь подступала к горлу при одной только мысли, что он должен был произнести вслух то, о чем и думать-то не хотелось. Молчал и Зубов. Он понимал состояние Глеба и не лез с расспросами. Ждал, когда тот сам все ему расскажет. Немного погодя Глеб все-таки сказал:

– Он вместе с Александровым, Пиней, Китаевым и Летицей прикрывали наш отход. Так получилось. Отход прикрыли, а сами… Я сейчас не могу всего рассказать. Устал. Давай утром?

Шубин провел по лицу ладонями и, как был одетый, повалился на лежак. Лег на бок, поджав ноги под себя. Так и уснул в позе младенца, оставив Зубова сидеть у печки и гадать, что произошло и как погиб их друг.

Спал Шубин глубоким беспробудным сном всю ночь и все утро. Спал бы еще весь день, да не дали.

– Глеб… Капитан… Шубин… – услышал он сквозь сон.

Он почувствовал, что кто-то трясет его за плечо, и открыл глаза. Рядом с ним на досках лежака сидел майор Першин из СМЕРШ и тряс его. Около майора стоял Зубов, держал в руках кружку и смотрел на Глеба таким извиняющимся взглядом, что Глеб отчего-то почувствовал себя неловко перед ним. Сел. Провел ладонью по глазам, по лицу, смахивая остатки липких и навязчивых сновидений.

– Проснулся?

Вопрос задал Першин. Он посмотрел на Зубова и кивнул ему. Анатолий протянул Глебу кружку.

– Выпей, – коротко сказал он, ничего больше не поясняя.

Шубин осторожно взял кружку из рук Зубова, думая, что в ней горячий чай. Но кружка, к его удивлению, оказалась холодной. Он поднес ее ко рту. Теперь, когда кружка была совсем рядом с его носом, он почувствовал запах спирта и удивленно посмотрел сначала на Зубова, а потом и на майора.

– Пей, пей, – покивал Першин. – Тебе сейчас надо.

– Да я и так уже проснулся, – не очень уверенный в своем утверждении, ответил Глеб и отодвинул кружку подальше от носа. – Мне бы лучше чаю горячего.

– Сначала это выпей, а потом и чаю тебе нальем. А вернее, кипяточку с сахаром. Чай, как я понял, у Толика закончился. Так? – посмотрел Першин на Зубова.

– Угу, – подтвердил Анатолий.

Глеб снова поднес кружку ко рту, поморщился, но потом все-таки выпил ее содержимое одним большим глотком. Закашлялся. Горло и желудок обожгло огнем. Слезы брызнули из глаз. Глеб вытер их рукавом.

– Черт, – выругался он. – Зачем пить спирт? По какому такому поводу?

– Затем, что тебе это сейчас надо, – снова повторил Першин. Он помолчал, как показалось Глебу, сочувственно глядя на него, а потом продолжил: – Я приехал, чтобы отвезти тебя обратно в Сандомир. Будешь спрашивать зачем?

– Не буду, – буркнул Шубин, опустив голову.

– Тогда я вместо него спрошу, – заявил Зубов. – Может, кто-нибудь из вас объяснит мне, что случилось?

– Беда, Толик, случилась, беда, – вздохнул Першин. – Подробности я не имею права тебе рассказывать. Но так как ты друг Глеба, то скажу, что капитану вменяют в вину гибель половины группы и превышение командирских полномочий, а также нарушение устава.

– Фью, – присвистнул Зубов. – Что-то я не верю во все эти бредни. Не мог Глеб…

– Мог, – прервал его Шубин. – Я действительно виноват в гибели ребят. Если бы не мои действия и не принятое мной, как командиром, решение, то вероятность того, что случилось, была бы сведена к минимуму… Может быть, все остались бы живы…

– А может, и не остались, – прервал его Першин. Он положил руку на плечо Глеба и добавил: – Как бы там ни было, а я поступил бы на твоем месте точно так же. Но моего мнения в этом случае никто не спрашивает. А зря.

Помолчали. Зубов забрал из рук Глеба кружку и налил в нее кипяток, кинув в него пару кусков сахара. Размешал и подал кружку обратно, прибавив к ней изрядный кусок хлеба.

– Поешь, – сказал он Глебу. – Я бы тебе горячего принес с кухни, да, наверное, не успею уже…

– Успеешь, иди, – кивнул Першин. – А мы пока поговорим.

Анатолий, позвякав котелками, ушел.

– О чем говорить, когда и так все ясно, – заметил Глеб, вставая с лежака. – Мне бы переодеться. А то хожу как пленный фриц. Сил не было вчера даже снять с себя эти тряпки, – говорил он, снимая с себя шинель и немецкое обмундирование.

– У тебя хоть есть во что переодеться? – поинтересовался Першин.

– Полушубок пришлось оставить в санях у поляков, – ответил Шубин. – Ничего, у меня тут еще шинель есть. На время сойдет. Не знаю только, много ли у меня осталось этого времени, – усмехнулся он и, махнув рукой, добавил: – Да теперь уже все равно.

– Что за поляки? – поинтересовался Першин. – Может, расскажешь, как у вас там все получилось? Я всех подробностей не знаю.

– Их пока никто не знает, кроме меня и тех, кто со мной вернулся, – снова усмехнулся Глеб. – Что ж, слушайте подробности…

Он рассказал майору все, как есть, не утаив ни одного слова или эпизода, а в конце добавил:

– Не мог я иначе поступить. Поэтому если решат, что виновен, то понесу наказание спокойно, оспаривать не буду.

– Да, дела, – покачал головой Першин. – Теперь, после того, что я услышал, тем более скажу, что на твоем месте я поступил бы так же.

– Андрей Михайлович, а почему вас послали за мной? Почему капитан Розанов из особого отдела или его помощник за мной не пришли?

– Хм, – усмехнулся Першин. – Видел бы ты, как Розанов чуть ли не радостно и вприпрыжку хотел с самого утра к вам в землянку бежать. Разве что не светился весь от счастья, когда пришел приказ доставить тебя в штаб армии. Но наш комбриг Захар Карпович его пыл малость остудил. Сказал, что сначала сам все проверит и узнает, а потом уже позволит тебя арестовывать. Ну и позвонил полковнику Кашину. А тот велел тебя не в армейский штаб, а в штаб фронта везти, в Сандомир. Мол, там и поговорят с тобой.

– Странно, зачем меня аж в Сандомир везти, если можно все вопросы решить и на уровне армии, то есть прямо тут, на месте?

– Открою тебе секрет, – подмигнул Шубину Першин. – Сам Рыбалко узнал о твоей истории. И кое с кем переговорил. Но ты очень-то не радуйся пока. Вполне может быть, что в главном штабе будет принято решение не в твою пользу. В общем, я сам предложил Слюсаренко отвезти тебя в Сандомир и там дождаться решения о твоей дальнейшей судьбе. Если что, буду просить за тебя от имени нашего комбрига. Эх, и времени-то на все про все у нас практически нет! Наступление назначено на послезавтра, на двенадцатое число. Так-то!

Першин замолчал, так как в землянку вернулся Зубов и принес для всех троих еду в котелках.

– Садитесь и вы с нами, товарищ майор, – пригласил он Першина.

Тот не отказался. Ели молча, неторопливо. Наконец Толик, не вытерпев долгого молчания, спросил:

– Товарищ майор, вы хотя бы мне скажите, Глеб вернется обратно в часть?

Першин и Шубин переглянулись.

– Ты что, подслушивал под дверью? – спросил Першин Зубова.

Тот смутился и ответил:

– Только в самом конце, когда уже вернулся с кухни, малость за дверью постоял. Ну, и кое-что расслышал. Но, конечно, не все. А потому остались вопросы.

– Понятно, – усмехнулся майор. – Можно было предположить, зная твой характер.

– Да я что? Я же никому ничего не скажу, – заверил его Зубов.

Першин укоризненно покачал головой:

– Вот и молчи. А насчет твоего вопроса так тебе скажу. Все будет зависеть не от меня, не от Глеба и даже не от нашего комбрига и даже не от самого командующего нашей 3-й гвардейской танковой армии. Был бы я верующий, так сказал бы, что от Господа Бога, а так… Не знаю. Вот и весь мой ответ.

– Когда поедем и какие вещи с собой брать? – спросил Шубин майора.

– Бери все, что есть, – уверенно ответил Першин. – Кто знает, что потребуется?

– Понял… Толик. – Шубин посмотрел на Зубова. – Напиши матери Рената. Я ему обещал. Самому написать, видишь, не получается. Напиши, что пал смертью храбрых и… В общем, сам знаешь, что написать… Обещаешь?

– Напишу, как надо, не переживай, – заверил Зубов. – Скажи только, где он погиб. Где то место? Чтобы знали…

– Напиши, что в Польше, неподалеку от Хмельников. Точнее сказать пока никак нельзя, – вместо Шубина ответил Анатолию Першин. – А я, когда вся эта буза успокоится, поговорю со Слюсаренко о представлении Рената и остальных ребят к наградам. Потому как погибли они как настоящие герои.

– К Красному Знамени посмертно. Не меньше, – предложил Зубов.

Першин не стал ничего обещать, и дальше разговор не заклеился. Глеб собирался молча, стараясь не забыть ничего из вещей. Першин был прав – мало ли как обернется дело. Шубину, конечно же, было жаль уезжать сейчас, накануне наступления. Он так надеялся сражаться рядом с теми, к кому успел привязаться за это время. Но судьба снова отправляла его в неизвестность. И в этот раз гарантии того, что он вообще вернется в строй и продолжит воевать, она, эта судьба, ему не давала. Впрочем, оставался еще вариант со штрафным батальоном, и этот вариант был для Глеба наиболее подходящим. Все лучше, чем быть отправленным в тыловой лагерь или быть расстрелянным за воинское преступление…

Какое именно это может быть преступление, Шубин не знал, да и знать не хотел. Какая разница, если после этого он не сможет принести никакой пользы ни своему народу, ни Родине?

Пока добирались до Сандомира на машине Першина, которую он вел по старой своей привычке сам, Глеб все больше молчал, размышляя, что он может сказать в свое оправдание, когда его будут допрашивать, и стоит ли вообще в чем-то оправдываться. Смысла в оправданиях он не видел, а говорить с особистами о совести и о долге перед простыми людьми было бесполезным занятием.

Особый отдел всегда руководствовался только буквой закона и воинского устава, а на чувства Шубина, да и остальных разведчиков, которые вместе с ним тогда принимали решение, им было наплевать. Ренат и все, кто был с ним, погибли, и встать на защиту Глеба и сказать, что они добровольно пошли на смерть, было некому. Значит, Глебу и отвечать единолично.

– Не думай о плохом, – словно бы читая его мысли, сказал Першин, нарушив молчание. – Не так уж все и плохо, как тебе кажется. Война на то и война, чтобы принимать единственно правильные на тот или иной момент решения. Думаешь, что ты один такой командир, который пошел на поводу своей совести, а не устава? Если ты так думаешь, то глубоко ошибаешься. Таких случаев, как у тебя, по всему фронту не один и не два. Каждый день бывают такие случаи. Всего в устав не запишешь.

Першин оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Глеба. Тот молчал, глядя перед собой.

– Все обойдется, вот увидишь, – повторил майор.

Глеб понял смершевца по-своему и ответил:

– Не надо меня успокаивать, Андрей Михайлович. Я спокоен и приму все, что меня ждет, со спокойной совестью. Я и Ренат поступили так, как и должны были поступить в той ситуации. А если бы все было по-другому, то тогда… Тогда совесть у меня была не такой спокойной, как спокойна она сейчас. Вот и весь сказ.

В Сандомире поехали сначала в главный штаб фронта, но их оттуда перенаправили в здание, где временно размещался штаб Особого отдела.

– Не нравится мне все это, – проворчал Першин. – Спокойней было бы, если бы в штабе твое дело разбирала дисциплинарная комиссия. А если его сразу отдали в ОсО… Не нравится мне это, – повторил он.

Но Першин напрасно волновался. В здании их провели по коридору и, оставив возле одного из кабинетов, попросили подождать. Примерно через полчаса к кабинету подошел гвардии полковник Кашин – начальник разведки 3-й танковой армии. Поздоровавшись за руку с Першиным, он искоса глянул на Шубина, ничего ему не сказал и прошел в кабинет.

– Хороший знак, – заметил майор. – Если на разборе вопроса будет присутствовать Кашин, который лично курировал выполнение вашего последнего задания, то будем надеяться на хороший исход дела.

– Почему вы так думаете? – хмуро посмотрел на него Глеб. Он вспомнил, как ругал его Кашин, когда Шубин докладывал ему по рации о том, что им нужен самолет.

– Я гвардии полковника знаю с самого начала войны, – наклонившись к Глебу, негромко начал говорить Першин. – И знаю, что он как командир – строгий, а как человек – справедливый. Никогда не даст в обиду даже простого бойца, если будет уверен в его невиновности. Знаю несколько случаев, когда после вмешательства Кашина человека, приведенного в Особый отдел и находившегося под подозрением, отпускали без всяких последствий.

Глеб промолчал, но про себя подумал, что если так и есть, то, возможно, и у него есть шанс выйти из этого кабинета свободным и вернуться обратно в часть.

Мимо них в кабинет прошли еще три человека в военной форме. Один из них – широкоплечий, статный и высокий мужчина с густой, черной, уже седеющей шевелюрой и капитанскими погонами – остановился и, кивнув на Шубина, спросил у Першина:

– Это и есть тот самый капитан Шубин?

– Он, – кивнул майор.

Капитан внимательно, с ног до головы осмотрел Глеба и ушел в кабинет вслед за остальными.

– Капитан Шубин, входите, – выглянув из дверей, пригласил молодой лейтенантик. – А вам, товарищ майор, велено подождать, – посмотрел он на Першина.

– Да я и не собирался заходить, – проворчал майор и, похлопав Глеба по спине, произнес таким бодрым тоном, словно отправлял Глеба на сдачу экзамена, а не на дисциплинарную комиссию: – Давай, Глеб, покажи им всем…

Шубин выпрямился и, сделав глубокий вдох, шагнул в кабинет.

В помещении сидели четверо. Кроме Кашина, Глеб не знал больше никого. Но и хмурое, не обещающее ничего хорошего выражение лица гвардии полковника делало и его чужим и неприступным.

– Представьтесь комиссии, – попросил полковник Кашин Глеба.

Шубин назвал себя, год и место рождения, воинское звание и номер части, к которой он сейчас был прикреплен. Капитан, который интересовался Глебом у Першина и который назвался капитаном Великановым, представил всех, кто сидел рядом с ним за столом, и сказал:

– Капитан Шубин, расскажите нам, с каким заданием вы были отправлены в тыл, и все подробности его выполнения.

Глеб четко, как было положено по уставу, рассказал, что его вместе с группой разведчиков в составе девяти человек послали в район города Хмельник, чтобы обнаружить скрытый немецкий объект. На вопрос, что это был за объект, Шубин ответил, что, по данным разведки, немцы в районе Хмельников прятали бронетанковый корпус, который должен был во время наступления советских войск ударить нашим частям в тыл и сломить ход наступления.

– Вы обнаружили местонахождение этого секретного объекта? – задал вопрос Кашин.

Глеб с некоторым недоумением посмотрел на гвардии полковника.

– Так точно, мы нашли этот объект и сообщили по рации его координаты, – ответил он.

– Кто сообщал координаты? Вы сами? – чуть склонив голову набок, снова спросил Кашин.

– Нет, не я. Координаты местоположения секретного объекта и прочую информацию было поручено сообщить моему заместителю – лейтенанту Астафьеву. Это он в первый раз разговаривал со штабом армии.

– В первый раз? – переспросил капитан Великанов и вопросительно посмотрел на Кашина.

– Да, группа два раза выходила на связь, – ответил на его взгляд полковник. И, снова посмотрев на Шубина, продолжил: – Капитан, в своих объяснениях по поводу данного вашей группе задания вы сказали, что вам было приказано выходить на связь со штабом только в самом крайнем случае. То есть тогда, когда вашей группе угрожало уничтожение или окружение. Вы, а вернее, ваш заместитель вышли на связь именно при таких обстоятельствах? Ваша группа находилась в окружении, и ей грозило уничтожение?

Глеб помолчал пару секунд, потом ответил:

– Нет. На тот момент наша группа не находилась в окружении, и ей не грозило уничтожение.

– Так почему же вы решили нарушить приказ и выйти на связь со штабом? – поинтересовался капитан Великанов.

Глеб прямо и ничуть не смущаясь посмотрел на этого уже почти седого, хотя и довольно еще молодого капитана. Так как остальные присутствующие (кроме полковника Кашина) сидели и только слушали, не задавая вопросов, Шубин сделал вывод, что именно Великанову было поручено разбирательство его дела.

– Особые обстоятельства заставили меня, как командира, нарушить приказ, – четко произнес Глеб.

– Расскажите комиссии подробней об этих обстоятельствах, – попросил Кашин.

И Глеб рассказал. Он рассказал и о грузовиках, которые они увидели ночью на дороге, ведущей к Хмельнику, о своей вылазке на окраину города, о возвращении к группе, которая в это время пряталась в заброшенном храме. Рассказал и о том, что увидел во время разведки, – о детях, которых фашисты собирались вывозить из города, и о том, в каком состоянии находилась та девочка, которую он увидел, заглянув через забор. А потом поведал комиссии и о том решении, которое он принял.

– Вы самостоятельно принимали решение? – прервал Шубина Великанов. – То есть вы, как командир, поставили своих бойцов, которые зависели от ваших приказов, перед фактом?

– Не совсем так, – покачал головой Глеб. – После того, как я рассказал всем о том, что видел, я сказал, что остаюсь и попытаюсь что-то предпринять, чтобы освободить детей. Но так как я один не смогу этого сделать, то предложил остаться со мной добровольцам. Остались все. Я никого не принуждал.

– Но разве ваши слова и предложение остаться кому-то добровольно не считаются принуждением? – с ехидством в голосе поинтересовался один из до сих пор молчавших особистов по фамилии Степанов. – Вы, как командир, можно сказать, поставили всю свою группу перед фактом. О чем вы тогда думали, когда предлагали остаться добровольцам и помочь вам?

– Я думал о детях, – честно ответил Глеб. – Я думал, что если их сейчас увезут, то наверняка убьют. Убьют или сразу – в газовой камере, или не сразу, а постепенно, продолжая брать у них кровь для немецкого госпиталя. Разница, в общем, небольшая. Но дети погибнут – тут уж никаких сомнений. Я никого не принуждал оставаться со мной. Более того, как только вся группа высказалась за то, чтобы остаться, я предложил разделиться. Хотел, чтобы большая часть группы ушла. Но…

– Но все отказались от вашего предложения, – недоверчиво усмехнувшись, перебил Глеба Степанов и посмотрел при этом на Великанова.

– Да, отказались, – уверенно ответил Шубин. – Мои слова могут подтвердить бойцы, которые вернулись со мной…

– Мы спросим и у них, – прервал говорившего Великанов и добавил: – В свое время.

При этих словах он посмотрел на полковника Кашина, и тот кивнул ему с таким выражением лица, словно он уже знал что-то такое, чего не могли знать остальные. В сознание Шубина закралось подозрение, что гвардии полковник уже беседовал с кем-то из разведчиков его группы и уже знал, говорит ли Глеб правду или обманывает.

«Если это так, – подумал Глеб, – и Савельев или кто-то другой, а может быть, и все ребята рассказали Кашину, как было дело, то, возможно, у меня есть шанс выйти из этого кабинета не под конвоем».

– Так почему же вы тогда, как командир, не приказали уйти большинству и не оставили с собой, ну, хотя бы трех добровольцев? – поинтересовался Великанов.

Глеб молчал. Он понимал, что этот вопрос был задан не просто так и ответ на него должен был многое решить. Скажи сейчас Шубин, что никто его не послушал, в глазах комиссии он выглядел бы так, словно оправдывал себя. Скажи он, что не стал настаивать и позволил всем остаться – получится, что намеренно рисковал группой, а значит, виновен в гибели своего заместителя и остальных.

– Я не стал настаивать и позволил остаться всем, – наконец честно ответил он. – Я понимал, что если группа разделится, то риск погибнуть и не выполнить задачу, поставленную перед нами командованием, увеличится. Я с тремя бойцами не смог бы освободить детей. Убив нас, немцы сразу бы поняли, что неподалеку должна быть еще одна группа. Догадаться об этом просто. Немцы сделали бы все, чтобы окружить район и уничтожить вторую часть группы. У группы не было бы шансов вырваться из кольца и уйти.

– Почему вы так решили? – удивленно посмотрел на Шубина Великанов.

– Тут все просто. Перед тем, как идти в Хмельники, мы, находясь вблизи секретного объекта немцев, захватили двух языков. Двух охранников, которые охраняли секретный объект. Мы хотели узнать у них все подробности и понять, действительно ли мы нашли то, что искали, или эти охранники охраняли что-то другое. Например, обычный склад с боеприпасами.

– И что? – непонимающе посмотрел на Кашина капитан Великанов.

– Обычное дело – взять языка, – пожал тот плечами.

– Обосновывайте дальше, капитан, – разрешил Великанов Глебу.

– Охранников хватились во время пересмены, и немцы стали обшаривать район в поисках диверсионной группы…

– Почему сразу диверсионной группы? – опять усмехнулся Степанов. – Они могли бы подумать на партизан. Там наверняка есть поблизости партизаны.

– Может, и есть, – пожал плечами Глеб. – Но партизаны не стали бы брать в плен хорошо подготовленных охранников. Партизаны в Польше действуют по-иному, чем русские, принципу. Да, у них планируются и осуществляются акции. Но направлены они в основном на уничтожение железнодорожных узлов, подрыв поездов, вышек связи, нападений на полицию, карателей и тому подобное…

– Капитан знает, что говорит, – посмотрел на Великанова гвардии полковник Кашин.

– Ну хорошо. И дальше что? – поинтересовался капитан у Глеба.

– А дальше, – продолжил объяснять Шубин, – чтобы не попасть в ловушку и не быть отрезанными от пути отступления, нам пришлось отойти к Хмельникам. То есть немцы уже были в курсе, что где-то на этой территории работает разведгруппа, и, разумеется, были начеку. Освобождение детей точно бы связали с нами, а не с партизанами. А если бы мы разделились, то возникал риск, что обе группы не смогут выполнить задуманное. Одна бы – не смогла освободить детей ввиду своей малочисленности, а другая – не смогла бы выйти из оцепленного района, если бы шла пешком. А так у нас у всех был шанс прорваться на двух грузовиках и успеть уехать с детьми как можно ближе к нашим позициям.

– Вполне разумный ход, – вынужден был согласиться полковник Кашин. Он искоса глянул на сидевшего рядом с ним Великанова.

– Но это ничуть не умаляет того факта, что вы, капитан Шубин, нарушили приказ, – заметил Великанов, и сидевший рядом с ним Степанов и второй – молчавший все время допроса – особист, закивали в знак согласия с ним.

Капитан посмотрел на Шубина, словно бы ожидая и от него согласия на свои слова, но Глеб молчал. Он смотрел не на комиссию, а куда-то мимо нее. Смотрел так пристально, что Великанов невольно оглянулся и посмотрел себе за спину.

– Зачем вы вообще пошли в город за этими грузовиками? – спросил он, снова посмотрев на Шубина.

– После того как мы обнаружили объект и зафиксировали его координаты, нам пришлось отступить к Хмельникам. Я об этом уже говорил. Но была и еще одна причина, по которой я решил проследить за грузовыми машинами.

– Какая? – нетерпеливо поинтересовался Степанов.

– Наше задание, как я считал, было бы выполнено не до конца, не узнай мы, где расположена пехота и противотанковая артиллерия, которые должны были входить в танковый корпус. Вернее, часть корпуса, спрятанного немцами для контрудара. Когда мы были неподалеку от города, то увидели грузовики на дороге, которые направлялись от одной из гмин в сторону Хмельников. Я подумал, что, возможно, если мы узнаем, что это за грузовики, то узнаем и где находится пехотная поддержка…

– И как? Узнали? – снова оборвал Глеба Степанов, но полковник Кашин строго посмотрел на выскочку, и тот, смутившись, отвел взгляд от Шубина и взглянул на капитана Великанова.

На этот раз Великанов не стал его поддерживать. Он, чуть наклонившись к Кашину, что-то тихо его спросил, и Кашин в ответ молча кивнул.

– Хорошо. А теперь, капитан Шубин, нам хотелось бы услышать все подробности того, как оказалось, что ваши действия привели все-таки к гибели половины группы.

– На грузовиках мы по дороге, что шла через лес, рядом с Хмельниками, добрались до одного из хуторов, который находился недалеко от назначенного нам места приземления самолета.

– Что значит – недалеко? – уточнил Великанов.

– Если по прямой, то не больше семи километров.

– Так почему же вы не проехали эти несколько километров на грузовых автомобилях, если это было недалеко?

– За нами была погоня, и все окрестные дороги к тому времени, когда мы выехали к хутору, по моим предположениям, были уже перекрыты и…

– Опять же, по вашему предположению, – заметил, перебив Шубина, Великанов. – Не много ли предположений для опытного разведчика? А как насчет фактов?

– Я не договорил. – Шубин исподлобья глянул на капитана. – Я не стал рисковать, не зная, точно ли открыта дорога и сможем ли мы по ней проехать дальше. Дело в том, что немцы вполне могли увидеть наши грузовики на дороге, пока мы еще не свернули в лес. Поэтому я приказал загнать грузовики во двор хутора и отправил к дороге разведку. В любом случае нам надо было где-то спрятать архив этого… Не знаю, как назвать… медицинского учреждения, что ли. В общем, документы, которые мы вывезли на одном из грузовиков.

Глеб, испытывая волнение, замолчал. Он сейчас словно снова очутился там, на хуторе, и заново переживал все события, которые тогда произошли с ним и его группой.

– И разведка показала, что дороги перекрыты, – подсказал ему Великанов.

– Так и было. Нам надо было что-то придумать, и мы решили просить поляков – хозяев хутора, чтобы они помогли нам вывезти детей через лес. То есть не по прямой дороге, а окольной дорогой, если таковая имелась. И нам согласились помочь.

Глеб подробно рассказал, что произошло после того, как он узнал, что немцы уже находятся неподалеку от хутора и наверняка должны были свернуть на сам хутор, чтобы проверить – не укрылись ли там те, кого они пытались настичь.

– Времени на то, чтобы добраться пешком до лесной заимки, где у поляка была спрятана лошадь и сани, у нас было совсем мало, – объяснял Шубин. – К этой заимке с обессилевшими после издевательств и недоедания детьми и женщинами нам пришлось не менее часа добираться по снегу. Если бы немцы вошли во двор и обнаружили там стоявшие грузовики, то они не пощадили бы никого из жильцов. И к тому же сразу бы догадались, где нас искать. Нагнать нас было бы нетрудно…

Глеб замолчал. Воспользовавшись паузой, Великанов спросил:

– И поэтому вы приказали своему помощнику и еще нескольким разведчикам остаться и прикрывать ваш отход в лес?

– Нет, – покачал головой Глеб, глядя прямо в глаза седому капитану. – Я никому ничего не приказывал. Инициатива вывести грузовики со двора хутора и отвлечь немцев, вызвав их огонь на себя, исходила от самого лейтенанта Астафьева. Остальные бойцы – Пиня, Летица, Александров и Китаев – последовали за ним добровольно.

В кабинете на короткое время наступила тишина. Даже лейтенантик-секретарь и тот перестал стучать на своей машинке. Наконец Великанов, откашлявшись, сказал, посмотрев при этом на полковника Кашина:

– М-да. Ситуация. Если все было так, как вы утверждаете, капитан… – Он снова перевел взгляд на Шубина, опять откашлялся и, выпрямившись на стуле, заявил: – Но это нисколько не уменьшает вашей ответственности как командира. Если бы вы изначально не приняли решение вмешаться в ситуацию с детьми, то…

– Я не мог поступить иначе, – перебил Глеб, хотя и знал, что, перебив капитана Великанова, он тем самым вызовет лишь еще большее недовольство к себе.

– Что значит – не могли поступить иначе? – недобро прищурившись, спросил Глеба Степанов.

– Я сказал то, что сказал, – посмотрел ему прямо в глаза Шубин. – Я капитан Красной армии, я советский человек, и моя совесть не позволяла мне оставаться равнодушным к боли и страданиям людей. В данном случае к польским и еврейским детям и женщинам. Для того мы и боремся с фашистами, чтобы такие вещи не повторялись. Я считаю, что лейтенант Астафьев и остальные, кто пошел с ним, поступили так, как должны были поступить советские бойцы. Они, как и я, не могли поступить иначе. Они на тот момент не думали, что нарушают приказ, а просто хотели, чтобы эти дети остались живы. Чтобы у них было будущее. Иначе для чего тогда мы тут воюем?

Глеб говорил охрипшим от волнения голосом. Он говорил о том, о чем кричала его душа, о чем болело его сердце. Не задумываясь при этом, чем обернутся для него его слова.

– Моя совесть важнее для меня, чем моя жизнь. Поэтому я считаю, что я поступил правильно. Хотя и признаю, что именно мои приказы в одном случае и мое молчаливое согласие как командира в другом случае послужили причиной гибели моих боевых товарищей. Моих друзей.

Шубин замолчал и стал смотреть в окно. Зимние дни коротки, и за окном уже вечерело. Глебу с того места, где он стоял, ничего, кроме темнеющего на закате неба, видно не было. Но смотреть на это небо было для него лучше, чем глядеть в серьезные и строгие лица членов комиссии.

Внезапно в двери кабинета кто-то постучал, и вошел вестовой.

– Письмо для товарища гвардии полковника Кашина, – доложил он.

Все сидевшие за столом переглянулись, а Кашин встал и, подойдя к вестовому, взял у него пакет. Дождавшись, когда вестовой уйдет, полковник снова отошел к столу, вскрыл письмо и стал его читать. Потом передал листок Великанову и сказал, обращаясь к Шубину:

– Выйдите в коридор, капитан, и подождите. Вас позовут.

Глеб вышел.

– Ну что там? Уже все решили? Тебя отпускают? – шагнул к нему майор Першин.

– Нет. Пока ничего не решили. Сказали ждать в коридоре, – ответил Шубин.

– А что за письмо? Кому? – не отставал Першин.

– Кашину. А что там и от кого – не знаю, – устало проговорил Глеб и сел на стул, стоявший у стены.

– Ты хотя бы скажи, как там настроение у комиссии? Ты ведь разведчик и должен чувствовать, что у них на уме. Отпустят или…

– Не знаю, – покачал головой Глеб. – Пока неясно. Но, думаю, что Кашин или, может, еще кто-то уже говорили с ребятами, которые были со мной на задании. Во всяком случае, мне кажется, что гвардии полковник в курсе всего, что у нас там происходило.

– Так это, наверное, и хорошо, – не очень уверенно заметил Першин. – Наверняка теперь ясно, что ты говоришь правду, а не выкручиваешься.

Глеб посмотрел на него, но промолчал. Закрыл глаза. Ему почему-то вдруг стало спокойно на душе и все равно, что с ним будет. Он просто сидел, прислонясь затылком к прохладной стене, и ни о чем не думал.

– Капитан Шубин.

Глеб услышал голос секретаря, открыл глаза и встал.

– Заходите, – пригласил он.

Не оглядываясь на Першина, чтобы не видеть его беспокойного взгляда, Глеб вернулся в кабинет. Едва он вошел, как двое из комиссии – Степанов и молчаливый старший лейтенант Егоров – вышли из-за стола и удалились. Проходя мимо Шубина, Степанов на ходу бросил ему, усмехаясь:

– Счастливчик.

Глеб удивленно посмотрел на него, но, не зная, что ответить, промолчал. В кабинете остались только он сам, Кашин и Великанов.

– Капитан Шубин, вы признаетесь, что как командир нарушили четко данный вам приказ, в результате чего погибли ваш заместитель лейтенант Астафьев и еще четверо бойцов из вашей разведгруппы? – задал ему вопрос капитан Великанов.

– Признаю, что действовал так, как подсказывала мне моя совесть советского человека, – ответил Шубин. – Но так как в результате моих решений и действий погибли мои боевые товарищи, то я готов понести наказание, назначенное мне дисциплинарной комиссией.

– Мы не дисциплинарная комиссия, – несколько смутившись от его ответа, сказал Великанов. – Мы в Особом отделе не разбираем дисциплинарные нарушения командиров Красной армии. Мы выявляем изменников Родине, работаем над искоренением недостатков и некомпетентности командиров частей, которые ведут работу с секретными данными. Разведка как раз относится к таким частям, как вы сами должны понимать. Вы это понимаете?

– Понимаю, – ответил Шубин, действительно понимая, к чему клонит Великанов.

А говорил этот капитан Особого отдела о том, что ему, Шубину, как командиру, было поручено провести невероятно сложную сверхсекретную операцию. Он и его группа, находясь в глубоком тылу противника и выполняя стоявшую перед ним задачу, ни в коем случае не должны были раскрывать своего присутствия. И только непредвиденная случайность, которая привела бы к тому, что немцы их обнаружили, могла стать оправданием Шубину в невыполнении приказа. Случайность, но никак не намеренное нарушение приказа. А получалось так, что Глеб как раз и нарушил приказ намеренно, решив из жалости к детям рискнуть, в результате чего и потерял половину группы.

Все это Глеб понимал. Он понимал, что теперь ему вполне могут вменить в вину некомпетентность, а то и намеренное нарушение приказа и… Впрочем, о том, что его может ждать в этом случае, Шубин предпочитал не думать. Все равно он тут ничего поделать не мог, и решение о его дальнейшей участи будут принимать (а может, уже и приняли), не спрашивая его мнения и согласия.

– Это хорошо, что вы все понимаете, капитан, – сказал полковник Кашин. Он встал и, подойдя к Глебу совсем близко, продолжил: – Возможно, как советский человек, вы были и правы, решая спасти польских детей. Не стоит думать, что мы с капитаном Великановым, в отличие от вас, не имеем совести и нам не жаль ребятишек.

Кашин помолчал, опустив голову, затем снова посмотрел Шубину в лицо.

– Но есть вещи, от которых зависит куда как большее, чем гибель невинных детей и женщин. Спасая нескольких человек, вы тем самым могли подставить под удар не только пятерых своих товарищей, но и тех многих и многих бойцов, которые погибли бы во время наступления, попав под подлый удар противника в тыл.

– Но ведь мы сообщили вам…

Глеб попытался не оправдаться, но напомнить, что они успели сообщить в штаб ту важную информацию, за которой их, собственно, и посылали. Но Кашин, нахмурившись, с досадой рубанул рукой по воздуху и не дал ему договорить.

– Я еще не все сказал, – жестко прервал он Глеба. – Да, вы сообщили нам координаты секретной базы противника и другие не менее важные для будущего наступления сведения. Но вы не учли, что противник, запеленговав ваш выход на связь, начнет охотиться за вами. А значит, как командир, вы поступили некомпетентно. Не думал я, Шубин, что вы, опытный командир и разведчик, пойдете на поводу у своих эмоций и тем самым подставите под удар своих боевых товарищей.

Кашин снова замолчал и с минуту смотрел на Шубина укоряющим взглядом. Укоряющим, но не осуждающим. И Глеб это почувствовал. Он понимал всю правоту гвардии полковника, а потому молчал и не пытался больше ничего сказать в ответ на обвинения.

– Лейтенант Степанов прав – вы везунчик, капитан Шубин, – наконец проговорил Кашин. – В письме, которое я получил от командующего 3-й гвардейской танковой армией генерал-полковника Рыбалко, содержится просьба не применять к вам наказания в виде ареста или более того – направления дела в военно-полевой суд. Павел Семенович просит записать только строгий выговор в личное дело и временно отстранить вас от командной должности. Мы с капитаном, – оглянулся он на Великанова, – решили последовать совету командующего армией.

Глеб, который напряженно слушал его, не пропуская ни слова, вздохнул с облегчением. Его оставляют на фронте – и это самая лучшая для него новость.

– Но ты сильно не радуйся, – вмешался в разговор Великанов. Пока полковник Кашин говорил с Глебом, особист что-то диктовал своему секретарю и теперь тоже подошел к Шубину, держа в руках несколько листов с отпечатанным на них текстом. – Обратно ты к себе в часть не вернешься, на это и не надейся. По крайней мере, в ближайшее время.

Глеб вопросительно посмотрел на капитана, но промолчал. Ждал от него дальнейших пояснений.

– Иди, подпиши свои показания, – вместо ответа сказал Великанов и направился к столу.

Шубин прошел за ним и сел на предложенный ему стул. Читать все написанное он не стал. Ни к чему это ему было. Если там что-то и было написано не так, как он сказал, то все равно – перепечатывать никто это не станет. Написали так, как было нужно им – вот и все дела.

– Почему не читаешь? – поинтересовался Кашин, подходя и заглядывая ему через плечо.

– Я доверяю Особому отделу, – не скрывая усмешки, ответил Шубин.

– Ну-ну… – ответил Глебу такой же усмешкой полковник и сел напротив него. Подождал, пока все листы будут подписаны, и тогда только сказал: – Приказано отправить тебя в одну из частей 18-й армии под командование генерал-лейтенанта Гастиловича Антона Иосифовича. Доберешься до штаба армии, а уж куда тебя там конкретно направят… – развел руками Кашин.

– На каком они сейчас направлении? – поинтересовался Великанов у гвардии полковника.

– Четвертый Украинский фронт сейчас где-то в восточной части Словакии, – ответил тот на вопрос. – Где-то в Карпатах твоя армия стоит, капитан. Там тоже наступление скоро начнется. Вернее, оно там и не прекращается, но очень уж медленно наши наступают. Немцы в горах много мощных укреплений за это время успели настроить. Так что там у наших войск жизнь не сахар.

– Сейчас нигде жизнь не сахар, – заметил Великанов. – Зима свои коррективы вносит.

– Не скажи, – не согласился с ним полковник. – Нам все-таки по равнине проще передвигаться. Мы технику можем на передовую бросать для прорыва. А в горах – какие танки? Не пройдут они там. А по ущельям попробуй немца выковырять. Это тебе не из окопов фрицев артиллерией гнать. Так-то, капитан, – снова обратился Кашин к Глебу. – У тебя, кроме этой шинельки-то, есть что-то посущественней?

– Нет, – честно ответил Шубин, не вдаваясь в подробности, почему так получилось.

Кашин хмуро, но не сказать что неприветливо, а, скорее, задумчиво посмотрел на него и кивнул, словно понимая, о чем Глеб ему хотел бы сказать, но не сказал.

– Ладно, я распоряжусь, чтобы тебе выдали подходящую одежду. В самолете тоже не лето красное. А то, может, еще и холоднее, чем внизу. Ступай и жди меня в коридоре. Я все бумаги для тебя подготовлю и вынесу. Постой, я с тобой пойду. Першина обратно в часть отправлю. А то он тут так и будет с тобой нянчиться.

Последние слова полковника смутили Глеба: он вдруг подумал, что очень уж майор Першин за него беспокоится, прямо как за дитя неразумное.

Вышли в коридор, и Кашин, отведя в сторону Першина, что-то негромко стал ему говорить, время от времени посматривая в сторону Шубина. Майор что-то коротко иногда отвечал, но о чем именно они говорили, Глеб не слышал. Правда, по лицу Першина он догадывался, что тот не очень доволен тем, что ему было сказано, но не мог возражать, а только изредка поводил головой так, словно ему натерло воротничком шею.

Наконец Кашин ушел обратно в кабинет, а майор Першин, подойдя к Глебу, сказал:

– Вот оно какое, значит, дело. Забирают тебя от нас. Захар Карпович как знал, что так и будет. Это ведь он мне наказал, чтобы ты все свои вещи с собой забрал.

– Может, и знал, потому и сказал, – предположил Глеб.

– Жалко, конечно, что все так получилось. Ты мне всегда нравился, что уж тут скрывать. Я ведь хотел тебя к себе в СМЕРШ зазвать. Уже и со Слюсаренко на эту тему разговаривал, чтобы он, значит, с тобой переговорил и уговорил, что ли. Ты ведь упрямый, сразу бы не согласился. Не согласился бы?

– Нет, – улыбнулся Глеб, – не согласился бы. Мне и в военной разведке хорошо.

– Да ладно. Теперь-то чего жалеть? Как получилось, так и получилось, – словно бы уговаривая самого себя, произнес Першин. – Мне приказали обратно в часть возвращаться. Но я уговорил Кашина подвезти тебя до аэродрома. Не против? – искоса и несколько неуверенно посмотрел на Шубина майор.

– Не против, – согласился Шубин и снова улыбнулся, думая при этом, что Першин и вправду относится к нему как…

«Нет, не как нянька, а, скорее, как отец к сыну. Или, если брать по возрасту, – как старший брат к младшему брату», – определил для себя Глеб отношение к нему своего старшего боевого товарища.

Необходимые для перевода Глеба в другую часть бумаги были готовы только через час. В какой-то момент Кашин вышел из кабинета и куда-то надолго ушел. Или, как предположил Глеб, уехал в штаб армии за разрешением. Капитан Великанов оставался все это время в кабинете. Видимо, это был его личный кабинет, и после допроса Шубина он занимался в нем своими текущими делами. Из-за приоткрытой двери время от времени слышались неясные голоса и стук печатной машинки. Вернувшись, Кашин на минуту зашел в кабинет к Великанову и почти сразу вышел из него.

– Вот возьми, – протянул он Шубину запечатанный конверт. – Передашь, кому положено, по прибытии в штаб 18-й армии. А там жди, куда направят. А это, – протянул он Глебу еще какую-то бумагу, – отдашь на складе. Майор знает, где находится склад, и отвезет тебя. Ни пуха ни пера тебе, капитан. Глядишь, еще свидимся. После победы или, может, еще и до победы – это уж как получится.

Неожиданно для Глеба Кашин протянул ему руку для пожатия. Глеб крепко ее пожал, тем самым ставя точку в их служебных отношениях.

– Был рад знакомству с тобой, Шубин, – кивнул Кашин и, резко повернувшись, ушел по коридору.

– Что-то есть в тебе такое, Глеб, что даже полковники рады знакомству с тобой, – недоуменно покачал головой Першин. – Не поделишься со мной своим секретом?

Глава третья

Глеб дремал под гул двигателя самолета. В салоне было на удивление душно. Пришлось даже расстегнуть полушубок, который ему после некоторых сомнений и пререканий с Першиным все-таки выдали на вещевом складе фронта.

Прибыв на аэродром, с которого вылетали в основном самолеты, задействованные в переброске раненых в тыловые госпитали, в доставке почты и других хозяйственных и медицинских вещей и оборудования, необходимых для нужд фронта, Першин распрощался с Глебом.

– Удачи тебе, капитан, – пожелал он, протягивая Шубину руку. – Пиши хотя бы изредка, как там у тебя сложатся дела. Как приняли, как устроился… Куда писать, ты знаешь. Пиши хотя бы Толику. А через него и я о тебе буду узнавать. Как там сегодня сказал полковник Кашин? Может, свидимся еще – до победы или после нее. Хотелось бы.

– Дожить до победы или свидеться? – улыбнулся Глеб, крепко пожимая руку майора.

– И то, и другое, – усмехнулся тот. – Победа-то небось не за горами. Обидно будет не войти вместе со всеми в Берлин и не посмотреть на Гитлера живьем.

Глеб ничего не ответил, а только еще раз улыбнулся. Уходил Першин быстрым шагом, не оглядываясь. Да и Глеб недолго смотрел ему вслед. Надо было искать самолет, который летел бы в Жешув. Разыскав начальника аэродрома, Шубин узнал, что самолет в направлении Жешува будет отправлен только через два часа. Пришлось Глебу дожидаться вылета, сидя в маленькой комнате начальника аэродрома. Тот напоил его чаем с сахаром и, что было удивительным, накормил печеньем. Не какими-то там сухими галетами, которые обычно выдавали в качестве сухпайка, а настоящим, с приятным сливочным вкусом.

– Это меня один из интендантов, обеспечивающих офицеров высшего командования, угостил, – отвечая на удивленный взгляд Шубина, пояснил начальник аэродрома.

Это был еще довольно молодой, но уже полностью седой однорукий мужчина лет тридцати в звании старшего лейтенанта. За разговором выяснилось, что войну он начинал летчиком. Летал на истребителе, но в январе сорок первого, под Москвой, его самолет был сбит. Пехотинцы, рядом с окопами которых и упал его самолет, вытаскивали его из горящей машины, всего иссеченного осколками и раненого, не надеясь, что он вообще выживет. Но он выжил, вот только руку, которая сильно обгорела, пришлось ампутировать. Лицо мужчины и вправду было все в мелких шрамах, а единственная рука, которой он вполне даже ловко управлялся, носила следы ожогов.

– Хотели комиссовать, да я заупрямился. Думал, что смогу и с одной рукой летать, – рассказывал начальник аэродрома. – У меня многие друзья после ранения обратно в строй вернулись. Один даже с одной ногой на самолете продолжил летать. Геройский, скажу тебе, парень. А у меня вот – не получилось… И дело не в том, что одной руки нет. У меня, понимаешь, после того, что произошло, психика нарушилась. Не смог я себя заставить даже в самолет сесть, не то чтобы взлететь на нем.

Бывший летчик помолчал, помешивая ложкой чай, потом усмехнулся и сказал:

– Да чего уж теперь об этом говорить? Стал просить у начальства, чтобы меня хоть к какой-нибудь должности приставили – только бы рядом с самолетами быть и видеть, как они каждый день взлетают и садятся. Следить за их полетом. Вот меня и назначили начальником аэродрома. Что ж, все лучше, чем в тылу бездельничать да себя калекой ощущать.

– И в тылу сейчас есть чем заняться, – возразил Шубин.

– Есть, – не стал спорить начальник аэродрома. – Да только самолетов там нет. А какие есть, так все не те, что тут, рядом с фронтом. Ощущения причастности нет в тылу. Да, там тоже много работы. Всем достается – и бабам, и детишкам. Но все – не то. Не мое это – в тылу сидеть.

Глеб не стал возражать. Не ему было судить, где сейчас труднее, а где проще. Человек сам выбирает, где ему быть. Где его место. Вот он, Шубин, выбрал для себя военную разведку. И никакую бы другую для себя работу на фронте он не желал бы иметь. Не променял бы разведку ни на штабную работу, ни на работу в СМЕРШ или контрразведке, как ему уже не раз предлагали.

И вот теперь он летел в Жешув и, пребывая в полудреме, думал о том, что его ждет на новом месте. Куда его пошлют, какое новое задание ему предстоит выполнять? Он не мог об этом знать, да и, по большому счету, ему было все равно. Главное – его оставили в разведке, а остальное – мелочи. Глеб даже в какой-то степени был рад, что его отстранили от командирской должности. Одно дело – быть ответственным только за себя и за выполнение задания и совсем другое – отвечать за жизни других.

Вместе с Шубиным в самолете летели еще три человека. Видимо, они были из одной части, потому что знали друг друга, называли друг друга по именам и все время о чем-то говорили, шутили и смеялись. С попутчиками Глеб не стал знакомиться. Не потому, что был букой и нелюдимым, а просто – он просто устал. На все вопросы он отвечал неохотно и односложно, и вскоре его оставили в покое. Вот и теперь, когда он дремал и мысли лениво шевелились у него в голове, его попутчики о чем-то негромко переговаривались. В какой-то момент Глеб услышал, как кто-то из троих сказал:

– Жалко, что меня перекидывают в Словакию. Жалко расставаться с вами, друзья. Эх, и угораздило же меня написать в анкете, что я знаю венгерский и чешский языки! Теперь вот расплачиваюсь за свою откровенность, – рассмеялся он.

Глеб открыл глаза и, повернув голову, посмотрел на говорившего – черноволосого, черноглазого, высокого, статного и, по меркам женского пола, очень симпатичного молодого человека лет двадцати. Судя по погонам, это был младший лейтенант, а его руки, чистые, не мозолистые, говорили о том, что лейтенант – из штабистов или, по крайней мере, только недавно окончил учебу на офицерских курсах.

Увидев, что Шубин смотрит на него, лейтенант улыбнулся и спросил:

– Нам, случайно, не по дороге, товарищ капитан?

– Вполне может быть, – ответил Глеб. – Если вас направили в расположение 18-й армии, то до нее, вероятней всего, будем добираться вместе.

– Вот, а я вам что говорил! – повернулся младший лейтенант к своим спутникам. – Один попутчик у меня уже есть. Я ведь как чувствовал, что нам с вами по пути, – снова обернулся он к Глебу. – Интуиция сработала. Как на вас посмотрел, так и понял, что нам с вами в одном направлении придется лететь.

– Жорик, а ты сейчас и так с товарищем капитаном в одном самолете в Жешув летишь, – рассмеялся один из товарищей – тоже молодой лейтенант с тонкими усиками. – Так что тут и гадать не надо – вы и так попутчики.

– Да нет, Славик, не то ты говоришь, – махнул тот на него рукой. – Я знал, что нам и дальше вместе потом лететь. У меня бабка – цыганка. Она знаешь, какая прозорливая была! Могла, например, сказать, куда коня со двора свели. И где она говорила, там коня и находили. От нее и мне ее прозорливость передалась…

При этих словах Жорика раздался дружный смех молодых людей, Глеб тоже невольно улыбнулся.

– Ну ты, парень, и даешь! – сквозь смех проговорил Славик. – Небось сами цыгане коня свели, а потом твоя бабка прозорливо и догадывалась, куда конь подевался.

– А вот этого мне бабуля не говорила, – развел руками Жорик, который, понимая всю комичность своего рассказа, смеялся вместе со своими товарищами. – Так вы, товарищ капитан, в штаб разведки потом будете добираться, или вас в какую-то конкретную часть направили? – поинтересовался он у Глеба.

– Сначала в штаб армии, а потом уже куда направят, – ответил Глеб.

Спать ему перехотелось. Теперь, когда он узнал, что у него есть попутчик аж до самого конца пути, ему захотелось поближе с ним познакомиться. Но смущало присутствие двух его товарищей. А потому он решил просто понаблюдать за лейтенантом, а вопросы, если таковые возникнут, задать позже, когда они останутся одни.

На этот раз, хотя и не имея большого желания, Глебу пришлось поддерживать беседу с летевшими с ним лейтенантами. Так он узнал, что связывает их всех. Оказалось, они все трое учились в одной школе по подготовке младшего офицерского состава и были направлены сначала в распоряжение 1-го Украинского фронта, а потом их распределили по разным частям. Двое из них остаются на Польском направлении, а того, которого они называли Жориком, направили в расположение частей 4-го Украинского фронта, а конкретно – в 18-ю армию.

– Вам, ребята, повезло, – сетовал, вздыхая, Жорик. – Тебя, Славик, направили в разведку, Борька вон в СМЕРШе будет работать, а мне, как самому невезучему, досталась роль переводчика при штабе армии. Ну какой толк, скажите мне, на фронте от переводчика? – вопрошал он, отчего-то глядя на Шубина. – Никакого.

– Не скажи, – пряча улыбку в уголках губ, отвечал Глеб. – Очень даже большой толк от переводчика на фронте. Тем более сейчас, когда мы начали освобождать соседние с нашей страной государства. Вот, скажем, приведут в штаб пленного офицера – какого-нибудь венгерского полковника или немецкого генерала. А кто его будет допрашивать, если не будет рядом человека, который знает венгерский язык? Как узнать от него важные для нашего командования сведения? Вот и получается, что переводчик в этом случае очень даже важное и необходимое для нашей армии лицо.

– И все равно, – не сдавался молодой человек. – Сидеть в штабе и бездельничать, ждать, когда этого полковника или генерала венгерского или немецкого поймают… Я бы лучше сам пошел к немцам в тыл такого генерала ловить. Просил же направить меня в разведку – так нет, в штаб распределили. В 18-й армии, говорят, такие полиглоты, как ты, очень нужны, – вздыхал Жорик. – А вы, товарищ капитан, в каких войсках служите?

– Разведка, – улыбнулся, предполагая реакцию молодого лейтенанта, ответил Шубин.

– Вот видите – и вы из разведки! А я, как дурак…

– Какой же ты дурак, Жорик? – похлопал его по плечу, утешая, второй товарищ Жорика, имени которого Глеб не знал. – Ты у нас и вправду бесценный кадр. Сколько языков, кроме русского, знаешь? Пять! Представляете, товарищ капитан, – пять языков! А все почему?

– Почему? – с интересом спросил Глеб.

– А все потому, что Жорик у нас уникальная личность, – стал пояснять Шубину молодой человек. – Ему выучить какой-нибудь язык – это плюнуть и растереть. Память у человека и способности к этому делу просто феноменальные! Ладно, бабка у него из венгерских цыган, поэтому он с детства венгерский язык знает. В школе немецкий учил – тоже нормально. Чешский язык он выучил тоже в школе, после того как в Артеке отдыхал и там с одним мальчишкой-чехом, у которого родители были коммунистами и в Союз бежали, познакомился. Пока с ним общался, и выучил. Здорово, да?

– Да, действительно, – согласился Глеб и с некоторым даже уважением посмотрел на Жорика.

– Так вот, пока мы учились в школе офицеров, он еще два языка выучил – польский и французский, – закончил рассказывать о товарище Славик. – Получается, что, кроме русского языка, он знает еще пять. А ведь и это не предел. А, Жорик? Не предел ведь?

– Нет, – коротко и ничуть не смущаясь скрытой похвалы товарища, ответил Жорик и добавил: – Не предел, потому как, кроме русского, моим вторым родным языком является еще и грузинский. Отец-то мой – грузин! А значит, я знаю не пять, а шесть языков, – сказал молодой человек и улыбнулся.

– Вот и я говорю – уникальная ты, Жора, личность.

Глеб слушал молодых и пока совсем еще неопытных, необтесанных войной лейтенантов и думал, что таким ребятам совсем не место на войне. Им бы еще учиться и учиться. Стать не военными, а, например, врачами, учителями, инженерами, а то и какими-нибудь учеными. А война, будь она неладна, все поставила с ног на голову. И теперь вместо того, чтобы мирно учить детей, лечить больных и продвигать советскую науку вперед, им приходится рисковать своей жизнью… Жизнью, которая, по большому счету, для них еще толком и не началась. Ну какая была у них жизнь, когда они чуть ли не сразу после окончания школы пошли учиться на офицеров, а потом сразу же были отправлены на передовую? Им бы сейчас с девушками гулять и планы на будущее строить. А какие могут быть планы на будущее тут, на войне? Только один план – дожить до конца, до полной Победы.

В Жешуве Жорик распрощался с друзьями и подошел к Шубину, который ждал его в стороне. Решили держаться вместе и вместе искать попутный самолет, летевший или в сторону Словакии, или еще куда-то, откуда они могли бы на попутном транспорте добраться до нужного им места.

– Теперь куда? – спросил Жорик у Шубина.

– Для начала давай с тобой толком познакомимся, – вместо ответа сказал Глеб. – Не могу ведь я тебя, как твои друзья, звать Жориком, – улыбнулся он.

– Младший лейтенант Георгий Чичхавидзе, – встав по стойке смирно и козырнув, как и полагалось младшему по званию, представился Жорик.

– Капитан Глеб Шубин, – представился Глеб и в ответ на приветствие по уставу просто протянул молодому человеку руку для пожатия. – Теперь нам надо выяснить, где сейчас находится наша с тобой 18-я армия, и думать, как туда можно добраться.

– Так я и без того знаю, где сейчас находится штаб 18-й армии, – заметил Георгий. – Он неподалеку от города Богдановце, в районе Кошице-околице. Но вот конкретно в каком месте, точно не скажу. Может, в Ракосе, а может, где-то рядом.

– Надо же, какие у тебя ценные сведения, – удивился Шубин.

– Ничего удивительного, – смутился Чичхвадзе. – Просто мне в штабе фронта сказали, какой я должен назвать летчикам свой конечный пункт назначения. А то перепутают, и улечу вместо 18-й армии еще куда-нибудь.

– А мне вот никто не сказал, – вздохнул Шубин.

– Ну, наверное, посчитали, что, как разведчик, вы и сами сообразите, куда вам нужно, – широко и добродушно улыбнулся Жорик.

– Значит, это правильно, что я тебя встретил. Теперь и соображать не надо, – подмигнул ему Глеб. – Пойдем искать попутный самолет.

Но с того аэродрома в Жешуве, на который они прилетели из Сандомира, никакого самолета по направлению в сторону Чехословакии не намечалось. Начальник аэродрома стал обзванивать другие ближайшие аэродромы и только уже поздно ночью сообщил Шубину не очень радостную для него новость:

– Вам, товарищ капитан, в том направлении не улететь. Придется вам добираться до Ужгорода и уже оттуда на почтовом самолете лететь в Словакию.

– Вот те на! А до Ужгорода нам как добираться? – поинтересовался у начальника Жорик.

Тот пожал плечами и ответил:

– Это уж как придется – где на машине, а где и на самолете, если повезет.

Им повезло – по крайней мере, наполовину. Один из транспортных самолетов как раз утром должен был лететь из Жешува в Самбор и мог забрать их с собой в качестве попутных пассажиров.

В Самборе они долго не могли найти никакого транспорта в сторону Ужгорода, но в конце концов их отправили к одному из тыловых армейских госпиталей.

– Сегодня из госпиталя в Ужгород поедет один доктор. Вернее, хирург. Его направляют куда-то дальше потом. Но до Ужгорода, как я слышал, его повезут на машине, – пояснил Шубину офицер-снабженец, к которому Глеб обратился с вопросом о попутной машине. – Спросите в госпитале. Может, и вас с собой заберут.

Офицер рассказал Глебу, как найти этот самый госпиталь, и Шубин с Чичхавидзе отправились его искать.

– Есть охота, – вздохнул по дороге Жорик. – Я как вчера вечером поел, так с тех пор и крошки во рту не было.

– А тебе разве не выдали на дорогу ничего? – поинтересовался Глеб.

– Выдали, но я, как-то не подумав, все за раз и съел, – снова вздохнул лейтенант. – Организм молодой. Требует своего. Вот я и не подумал, что придется долго добираться.

– Ну, теперь терпи, – покачал головой Глеб. – Останавливаться и кормить тебя я сейчас не буду. Нам надо скорее отыскать госпиталь. А то как бы без нас не уехали.

Но им снова повезло, и никто без них никуда не уехал.

– Вам только до Ужгорода надо или вы куда-то потом еще дальше выдвинетесь? – поинтересовался у Шубина пожилой и сухопарый доктор в очках и с погонами подполковника медицинской службы, когда Глеб поинтересовался у него насчет попутной машины.

– Нам потом дальше, – ответил Шубин и уточнил: – Нам в штаб 18-й армии.

– Удивительно, – покачал головой доктор. – Я как раз тоже двигаюсь именно в том направлении. Не в штаб, конечно же, а в госпиталь, но все равно можно считать, что туда же, куда и вы, молодые люди. Что ж, и мне, и вам, как я понимаю, повезло. Идемте, напою вас чаем. Машина, как мне сказали, будет готова через полчаса, а пока познакомимся поближе, время у нас еще есть.

Подполковник медицинской службы Игорь Владимирович Карелин (так представился Шубину и Георгию доктор) провел их в свой, как он пояснил, кабинет при тыловом госпитале.

– Сейчас чайку попьем, – сказал он, ставя чайник на примус. – Правда, кроме чая, мне вас угостить нечем, все свои пожитки я уже упаковал и отправил в машину… Но, как говорится, чем богаты, – улыбнулся он, доставая из кармана сверток и выкладывая его на стол.

В свертке оказалось несколько кусочков сахара и больше ничего. Жорик с сожалением посмотрел на это «богатство» и тяжело вздохнул. Глеб, искоса наблюдавший за молодым человеком, снял с плеча вещмешок и, раскрыв его, достал свои запасы, которые ему были выданы на дорогу: половину буханки черного хлеба, три банки тушенки, галеты и небольшой кусок сала. Сало, завернутое в бумагу, было подарком от Першина. Тот, словно чувствуя, что Глеб уже не вернется обратно в часть, загодя прихватил его с собой и сунул Шубину в карман уже при расставании.

– Ничего себе! Вот это богатство! – удивленно-радостно воскликнул Чичхавидзе.

– Ты ведь сам говорил, что есть хочешь. Вот и ешь, пока время есть, – кивнул на выложенные харчи Глеб. – И вы, товарищ подполковник, тоже поешьте. Путь неблизкий предстоит. Кто знает, когда еще придется перекусить.

Карелин с улыбкой посмотрел на выложенную Шубиным провизию и сказал:

– Да я, собственно, не голодный. Поел недавно. А вот кое-кто наверняка не откажется с вами перекусить. Я ведь не один лечу, а с помощницей. Сейчас ее позову.

Доктор вышел и вскоре вернулся с молоденькой медсестрой. Маленькая, светловолосая, ясноглазая, с правильными чертами лица и курносым носиком, она смутилась, увидев в комнате незнакомых мужчин.

– Вот, знакомьтесь с еще одной попутчицей. Наденька Адриянова, – по-отечески ласково представил девушку доктор и подтолкнул ее к столу: – Хватит тебе суетиться. Поешь лучше. Вот, товарищи угощают. А то ведь нескоро придется трапезничать, – вставил он старинное словечко.

– Да я и не голодная, Игорь Владимирович… – попыталась отказаться девушка.

Но тут к ней подошел черноокий красавец Жорик и, элегантно прищелкнув каблуками сапог и наклонив голову так, словно бы приглашал девушку на танец, а не к столу, попросил:

– Составьте нам компанию, пожалуйста. А то и кусок в горло не полезет. Где же это видано, чтобы мужчины ели, а девушка стояла и смотрела? Раз уж вы тут, то не откажите. Товарищ подполковник прав – когда еще придется поесть в следующий раз?

Наденька, посмотрев на старания молодого лейтенанта, чуть заметно улыбнулась и согласилась.

– Ну хорошо, уговорили, – кивнула она и решительным тоном добавила: – Но с условием, что и Игорь Владимирович поест с нами. Вы небось сказали, что уже ели? – вопросительно посмотрела она на доктора. – Вы ему не верьте, – почему-то обратилась она к Шубину, – Игорь Владимирович всегда так отвечает, даже если не ел двое суток.

Закипела вода в чайнике, и все сели за стол. В ходе разговора выяснилось, что Игорь Владимирович не просто доктор, а высококлассный хирург, которого направляют в один из прифронтовых госпиталей 18-й армии на место недавно убитого при бомбежке хирурга. Наденька, которая летела вместе с Карелиным, была кем-то вроде сестры-хозяйки, отвечающей за лекарства, медицинские инструменты и прочие нужные для хирурга вещи. А еще она должна была выполнять разные поручения доктора и быть при нем кем-то вроде секретаря.

Шубин о себе практически ничего не рассказывал. Только сказал, что он разведчик, и вопросы к нему сами собой отпали. Все понимали, что много о себе капитан рассказать все равно не сможет. Зато Жорик старался, как мог, и болтал за них двоих. Глеб, глядя на него исподтишка, сразу понял, что младший лейтенант хочет произвести благоприятное впечатление на девушку, а потому так общителен и галантен.

По всей видимости, это заметил не только Шубин, но и доктор, и даже сама Наденька. Доктор поглядывал на молодого человека задумчивым, изу-чающим взглядом, а девушка все время смущалась и вспыхивала, когда Жорик к ней обращался по имени. Впрочем, сам Чичхавидзе не очень-то и скрывал своего интереса к симпатичной медсестре.

– Игорь Владимирович, – в комнату, где они сидели за чаем и разговорами, заглянула женщина в белом халате. – Машина готова. Пора ехать.

– Да-да, Василина Андреевна, мы уже бежим, – встал из-за стола Карелин. – У нас вот даже два попутчика появились, так что нескучная предстоит дорога, – сказал он бодрым голосом и, уже выходя из комнаты, бросил на ходу, обращаясь к Глебу: – Жду вас во дворе.

Наденька, тоже вскочив, заторопилась следом за доктором.

– Ах, какая красивая девушка, – прицокнув языком, с восхищением заметил Жорик, когда девушка вышла из комнаты. – Я ее как увидел, так и влюбился. Совсем, понимаешь, голову потерял. Моментально! Как думаете, товарищ капитан, есть у меня шансы на ответные сердечные чувства?

– Ну, Георгий, ты и спросил, – усмехнулся Шубин. – Не такой уж я и знаток девичьих сердец, как ты думаешь. Откуда же мне знать? Может, у Наденьки уже есть кто-нибудь.

– Вы так думаете? – сразу как-то сник Жорик.

– А вы что сидите? – В комнату вернулась Василина Андреевна. – Я тут сама все приберу, а вы – бегом в машину. Иначе к самолету опоздаете.

К самолету, который ждал их в Ужгороде, они не опоздали. И даже прибыли на аэродром несколько раньше. Об этом им, словно бы оправдываясь, сказал летчик, который представился Тимофеем Лешаковым. Это был невысокий, коренастый, средних лет мужчина с усталыми глазами, но при этом с какой-то удивительно мягкой, детской улыбкой.

– У нас задержка выходит небольшая. Не получается у нас вылететь по графику. Ждем какой-то срочный пакет. Позвонили начальнику аэродрома, сказали, задержите вылет, пока не привезем пакет. Так что придется подождать.

Ждать пришлось почти всю оставшуюся половину дня. Пока ждали, сидя в довольно теплом вагончике, который служил при аэродроме чем-то вроде зала ожидания и диспетчерской одновременно, познакомились с еще двумя попутчиками. Ими оказались двое военных. Один – Семен Чучалов, двадцативосьмилетний старший лейтенант, был инструктором по взрывному делу и направлялся в одну из частей 18-й армии. Второй – капитан Олег Выдрин, относился к шифрслужбе и добирался, как Чичхавидзе и Шубин, непосредственно до штаба армии.

Итого пассажиров набиралось шесть человек, что, собственно, и было пределом, который мог позволить себе загрузить вместе с почтой и другим необходимым для армии оборудованием грузовой «ПС-40».

Пока знакомились, обсуждали погоду и вероятность того, когда смогут вылететь, прибыл курьер, которого ждали летчики. Войдя в помещение вагончика, он осмотрел всех находившихся в нем и строгим, деловым голосом спросил:

– Кто из вас капитан Шубин?

Все дружно посмотрели на Глеба, и он встал, чтобы было ясно, что именно он и есть тот, кого спрашивают. Курьер шагнул к нему, достал довольно объемистый и толстый, запечатанный сургучом пакет, протянул его Глебу и сказал:

– Приказано передать вам в руки под подпись и под личную ответственность. Отдадите по прибытии в штаб 18-й армии лично в руки командующему, генерал-лейтенанту Гастиловичу.

Глеб расписался за получение пакета. Спрашивать ничего не стал. И так было понятно, что в пакете находятся весьма важные и секретные для армейского штаба документы, доставить которые по назначению необходимо кровь из носу. Когда нарочный ушел, не оставаясь даже, чтобы погреться, в помещение вагончика зашел парень в летном шлеме и спросил, кто летит в Чехословакию. Узнав, что летят все, присвистнул.

– Ну, тогда всем подъем, – рассмеялся он. – Если сейчас не вылетим, то застрянем тут надолго. Обещают метель. А нам как-никак через горы лететь.

Пока, громко переговариваясь, шли до самолета, узнали, что молодого мужчину зовут Иваном, фамилия у него – Жаров и он является штурманом на их самолете.

– Скажите, наши ящики точно погрузили? – поинтересовался у штурмана доктор Игорь Владимирович.

– У вас сколько всего ящиков было? – уточнил тот, не останавливаясь и продолжая быстро шагать к самолету.

– Четыре, – ответил доктор. – Там все самые необходимые для операции медицинские инструменты и материалы. Они не должны пропасть. Если мы вдруг по нечаянности оставим их…

– Не переживайте, из вашей машины мы все перегрузили на борт, – успокоил хирурга Жаров. – Ни одного ящика не оставили. У нас даже место еще осталось.

– Спасибо, – поблагодарил Карелин. – Я ведь не просто так спрашиваю. Просто там все очень и очень важное – спирт, лекарства, перевязочный материал, инструменты…

– Да-да, я понял, – серьезным тоном отозвался штурман. – Поторопитесь с посадкой, доктор.

И снова Глеб сидел в салоне самолета и летел в неизвестность. Для Шубина неизвестностью было не какое-то конкретное место, а его дальнейшая судьба.

«Все мы, в общем, летим в неизвестность, – думал он. – Нет, конечно же, каждый из нас в отдельности знает, куда он конкретно должен прибыть и что с ним будет потом. Доктор и медсестра Наденька займутся операциями и уходом за ранеными в госпитале, в который они попадут. Георгий и шифровальщик Олег будут служить при штабе. Семен Чучалов займется обучением бойцов, научит их новым способам взрывного дела. Я – пойду в разведку. Но вот в чем вопрос – так ли все будет на самом деле или что-то, о чем мы пока еще не знаем, помешает нам?»

Глеб не верил в судьбу, как в нечто уже определенное и неизменное. Скорее он верил в непредвиденность будущего, а раз так, то и в неизвестность того, что может ждать человека.

«Все может измениться буквально каждую секунду, – мысленно рассуждал Шубин. – Сейчас мы думаем, что всю нашу дальнейшую жизнь определяет наш прилет в пункт назначения. Но ведь уже через минуту все может измениться…»

Словно услышав его мысли, самолет довольно сильно тряхнуло и чуть накренило вправо.

– Что это? – испуганно спросила Наденька и вопросительно посмотрела на Игоря Владимировича, но тот и сам пребывал в недоумении.

– Наверное, попали в воздушную яму, – с видом знатока предположил Жорик. Он успокаивающе положил свою руку на маленькую ручку медсестры и добавил: – Не переживайте, Наденька. Воздушные ямы – это обычное дело в полете. Особенно когда летишь…

Он не договорил, потому что самолет снова тряхнуло и стало как-то необычно покачивать.

– Держитесь за что-нибудь! – выглянув из пилотской кабины, сказал штурман Жаров. – Попали-таки в непогоду. Эх, надо было раньше вылетать! – произнес он с досадой и снова скрылся.

– Это опасно? – к большому удовольствию Жорика, Наденька теперь напрямую обратилась к нему.