На следующее утро я еле встала. Поспать мне удалось не больше пары часов, и на ярмарку я брела, засыпая на ходу.
Если бы не Нюнь, который недовольно мычал и, подхватив меня под руку, волочил за собой, я заснула бы раньше, чем добралась бы до ворот.
Ярмарка по зиме начиналась в утренних сумерках, а сейчас было совсем темно. Нюнь дотащил меня до площади, где под неусыпным присмотром рыжих близнецов копошились несколько нищих, расчищая дорожки от снега и мусора.
– Елька, не спи, замерзнешь! – рыжий Митка, как обычно, лучился довольством. Когда я еле держалась на ногах, это выглядело особенно мерзко. Хотелось не улыбнуться ему в ответ, а ударить черенком лопаты по спине.
– Отстань, Митка, – буркнула я. И побрела в закуток, образованный стенами чьих-то лавочек, где, прислонившись к стене, по обыкновению дремал прокутивший всю ночь Гриха. Сегодня он был мне гораздо ближе.
Снег скрипел под валенками, но ветра почти не было. После многодневных морозов предстоящее потепление порадовало. Можно хотя бы немного подремать, не боясь превратиться в сосульку.
Я вручила Грихе обычную утреннюю кружку пива, прислонилась к стене рядом и закрыла глаза, мгновенно проваливаясь в сон.
– Елька, – Гриха, громко выхлебав хмельной напиток, – ты что теперь делать думаешь?
– Чего? – не поняла я. И зевнула, – ничего не думаю. Сплю я. С чего такие вопросы?
– Пф, – фыркнул рыжий, – уже вся братва знает, что ты Гирему постель греешь. Вот я и спрашиваю, чего теперь делать думаешь? Будешь пиво по утрам приносить али нет?
– Быстро вы, – хмыкнула я. – Кто у вас болтун такой? Не боится, что Гирем мокрого места от него не оставит?
Рыжий заржал:
– Неа, – довольство в его голосе было слишком явным, – я тебя, дура, на понт взял. Чего думаю, Елька сонная такая. Неужто Гирем королевишны нашей добился-таки…
– Королевишны? – хмыкнула я. Вот ведь рыжий пройдоха. Но злиться на него не получалось. Я знала, что за хамоватым и грубым фасадом скрывается добрая душа, готовая прийти на помощь каждому.
– А то! – рассмеялся он, – тебя за глаза все так называют. Гордая ты больно, Елька. Видно, из обездоливших. Батька-то, поди, купцом был?
Нищими в этом мире становились по-разному. Кто-то с рождения жил на самом дне, не видя другой жизни. А кто-то, как мы с Лушкой, оказывался там по воле случая. И таких называли обездолившими.
– Может и был, – хмыкнула я, – а тебе-то что?
– А то! Елька, ты баба – не дура, выгоду свою видишь, – ответил Гриха, – ежели с Гиремом закрутила, тележку свою мне продай. – Зимой я возила взвар на санках, но в «бухгалтерии» Смотрящего мой бизнес числился, как тележка. Каждую неделю я платила ему за право торговать три филда. – По цене сойдемся, не обижу. Ты не думай, монеты у меня есть.
Теперь фыркнула я:
– Да с чего продавать-то? Гирем может завтра про меня забудет, – я зевнула. – А с тележкой я и себя, и детей всегда прокормлю.
– Дак, че, – удивился Гриха, – так и будешь, как сонная муха, по площади бродить? Зачем тебе это, Елька?
– Надо, – отрезала я и, приоткрыв один глаз, взглянула на рыжего. – А про нас с Гиремом не болтай. Не посмотрю, что ты мой приятель. Понял?!
– Обижаешь, Елька, – вздохнул он, – что ж я без понимания что ль? Не дурень же… Все равно скоро все узнают, – хохотнул, – думаешь, я один такой догадливый…
Я промолчала. Разговор с Грихой натолкнул меня на размышления. Когда я выкуплю патент гильдии вязальщиц, бегать с тележкой в Нижнем городе мне будет не с руки. Но с другой стороны, терять стабильный источник пусть и небольшого дохода – глупо. Кто знает, как оно обернется с вязанием, а так у меня всегда будут деньги для того, чтобы купить еду и заплатить за крышу над головой.
Раньше я хотела просто все бросить. Но теперь решила сделать иначе. Возьму какую-нибудь девочку на тележку. Она будет взвар продавать, Нюнь тележку таскать, поможет ей во все вникнуть, да присмотрит заодно. Ему я доверяла на все сто процентов. Осталось только подумать, сколько я готова ей платить. Прикинула в уме свои заработки и расходы, и решила:
– Гриха, – я толкнула рыжего через несколько минут, – скажи, а у тебя нет девки какой на примете? Хочу на тележку ее поставить. По жалованью не обижу. Буду десятую долю с выручки платить.
– Есть, – тут же отозвался Гриха. – Тебе она когда нужна?
– Да хоть сегодня, – зевнула я. Спать хотелось все больше и больше. Я и правда готова была прямо сегодня оставить вместо себя продавца.
– Щас крикну, – рыжий отлепился от стены и заскрипел по снегу, выходя из закуточка.
Я спрятала нос в теплую шаль. Хоть бы девица была нормальной.
– Ирха! – заорал Гриха на площади, подзывая мою возможную работницу, – иди сюда!
Ирха, как и мы с Лушкой, оказалась из обездоленных. Но в отличие от нас выглядела она вполне пристойно: тулупчик получше моего, платок приличный, да и на внешность хорошенькая. Симпатичная девочка. Щекастая, румяная. И смотрит доброжелательно и спокойно. О, чую, не зря Гриха про тележку спрашивал. Как бы не для этой девицы решил подарок сделать. Очень уж выразительно он смотрел на нее. Явно глаз положил.
– Вот, – подтолкнул он Ирху ко мне. И добавил, подтверждая мои догадки, – знакомая моя. Батька ейный повесился недавно. Харчевню держал. В долг у наших взял, а отдать не смог. И от расстройства того… харчевню в счет долга забрали, а Ирху с матерью из дома выгнали. Я помог комнатку снять. Теперь вот с работой хочу помочь.
Я смотрела на девочку. Она мне нравилась. Что же, рискну. А там посмотрим.
– А ты, что сама скажешь? – обратилась я к ней.
– А что сказать, – она грустно улыбнулась, – Гриха все сказал уже. Работу я знаю, батьке с малолетства в харчевне помогала. Ежели возьмете меня, работать буду хорошо. Не подведу.
– Хорошо, – я решилась, – можешь начать сегодня?
– Могу, – открыто улыбнулась девушка.
– А что за харчевня-то была?
– Так на воротах, – Ирха опустила глаза, пряча боль, и виновато улыбнулась, – не слишком хорошее место. Кто быстрее уехать хочет, кто, наоборот, в город торопится. Но на жизнь хватало.
Я знала эту харчевню. Ирха была права: не слишком удобное место. Туда приходят только стражники перекусить во время смены и те, кому не досталось места в других.
Коротко объяснив Ирхе и Нюню их задачи, я отправилась домой, предвкушая, как упаду в постель и высплюсь.
Лушка и Анни еще спали. Я заползла под теплое одеяло и вырубилась кажется раньше,чем прижала к себе дочку. Но поспать вволю мне не дали.
Проснулась я оттого, что кто-то пытался открыть мне глаза крохотными пальчиками.
– Мама? Мама, ты спись, – маленькие ручки гладили меня по лицу. Анни проснулась и так обрадовалась, увидев меня, что, конечно же, не смогла оставить в покое. Она шлепала меня по лицу ладошками, засовывала пальцы в глаза, нос, рот, уши. Теребила мочки, слюнявила неумелыми поцелуями все лицо, – мама, спись? Ма-ма…
После того, как Селеса с детьми уехали, обязанности утренней няньки взял на себя Лушка. Он присматривал за сестрой. А когда мы возвращались домой, заменить пустые горшки на полные, я успевала одеть и накормить малышей.
– Мама?! – сонный мальчуган, услышав Анни, с закрытыми глазами взобрался на нашу постель и залез под одеяло. Он теперь спал один, но разве можно упустить возможность полежать с мамой? Он прижался ко мне, сложил на меня руки и ноги и расплылся в счастливой улыбке, выдохнув радостное, – мама…
Анни переключилась на брата, оставив меня в покое на пару минут. Лушка отмахивался от сестры и возмущался. А она недовольно пищала и все равно лезла к брату.
Я застонала. Ох, уж эти дети! Открыла один глаз. Две милые мордашки, как по команде, нависли надо мной, закрывая обзор.
– Мама! – залепетала радостно Анни и захлопала в ладоши.
Лушка тоже довольно улыбался:
– Мама, ты дома?! А почему ты не на ярмарке? Что-то случилось?
– Все хорошо, Лушка, – простонала я, – я наняла работника.
Сгребла захихикавших деток в объятия и с рычанием повалила на подушки, начала щекотать и тискать. Они довольно визжали и смеялись, дрыгали ногами и руками.
– Ты теперь всегда будешь по утрам дома? – спросил Лушка, когда они угомонились и уставшие от смеха и веселья, валялись в обнимку.
– Нет, малыш, – взъерошила я его отросшие волосы, – только какое-то время. Как только я получу деньги за жемчужины, сразу пойду в гильдию. Сдам экзамены, выкуплю патент, и буду каждое утро ходить на ярмарку в Средний город.
Мы еще немного повалялись в постели, обнимались и блаженствовали. Я уже больше года каждый день вставала ни свет ни заря, а вечером малыши так уставали, что засыпали почти сразу. И теперь они тоже наслаждались этими минутами, проведенными вместе.
Завтракали мы тоже без спешки. Хохотали над Анни, которая промахивалась ложкой мимо рта. Она уже довольно ловко ела сама, но ей нравилось нас смешить, и она нарочно тыкала кашей то в нос, то в глаз, то в ухо, роняя еду на пол. И сама звонко и заливисто смеялась вместе с нами.
Потом дети играли в комнате, а я достала из сундучка вязаные носки и, разложив их парами на расстеленной простыне, рассматривала, решая, что именно понесу в гильдию. В этом мире вязаные вещи использовали для тепла, а не для красоты. Основным узором была простая лицевая гладь. И уровень мастерства оценивался по качеству такого полотна. Самые лучшие мастерицы выдавали трикотаж, по виду схожий с тем, что в нашем мире вязали на фабриках механизированным способом. Мне до таких высот было далеко, несмотря на то, что я вязала довольно неплохо. Поэтому основной упор я хотела сделать на необычные для этого мира узоры. Простая резинка, английская резинка, косы, жгуты, переплетения, ажур, двухцветное вязание… Все то, чего здесь пока не существовало.
Я много раз думала, что отнести на суд мастеров гильдии. Иногда мне хотелось поразить их воображение, сразу выложив носки, украшенные аранами. А иногда я думала, что и простой резинки, которая так удивила Селесу, уже будет достаточно.
– Мам, – ко мне подполз Лушка, – ты все никак не можешь выбрать?
– Не могу, – улыбнулась я, – а тебе какие больше нравятся?
– Вот эти, – Лушка ни секунды не раздумывая, ткнул пальцем в крошечные пинетки, связанные из нежной пряжи тонкорунных овец. Один моток стоил целый лурд, а его хватало только на одну пару детских носочков. – Раньше у меня тоже были такие же мягкие, а не чесучие, как сейчас, – вздохнул он. – Помнишь?
К обеду, распродав все без остатка, Ирха и Нюнь вернулись с ярмарки. Нюнь вез тележку, Ирха, довольно улыбаясь, шла рядом.
– Елька, – кинулась она ко мне, – это так здорово! Жаль мой батька до такого не додумался! Это же так удобно. Ходишь себе, взвар, да пиво продаешь. Я, считай, продала почти столько же, сколько мы за вечер в харчевне продавали. А затрат-то почти никаких! Платишь лурд за месяц и все. А мы, считай, за харчевню четыре отдавали. И еще стряпухе платили да подавальщицам. Хорошее дело ты, Елька придумала. Прибыльное.
Она говорила слишком громко, бесцеремонно считала мои деньги, размахивала руками, но ее глаза горели искренним восторгом, она восхищалась тем, что я сделала. И это сглаживало неприятное впечатление.
И с деньгами у Ихри был полный порядок. Она отчиталась, сдав все до последней гринки. Не путалась, не заикалась, не терялась. Сразу было видно, что девица опытная, старательная и очень хочет у меня работать. Получив оговоренные десять процентов от продаж, Ирха довольно рассмеялась. Ее чистый доход составил целый филд.
– Спасибо, Елька, – она виновато улыбнулась, – я боялась, что обманешь… Теперь нам с мамкой и на еду хватит, и на комнату. Так я завтра с утра пораньше прибегу? – Ее глаза засияли, как голубые сапфиры в моей шкатулке. Ох, не зря Гриха голову потерял, совсем не зря.
– Прибегай, – кивнула я и рассмеялась. Сердиться на Ирху не получалось, хотя ее слова прозвучали обидно.
Утром Ирха примчалась ни свет ни заря. Я только проснулась и еще лежала в постели, закрыв глаза и уговаривая себя вылезти из-под теплого одеяла в холодную избу, чтобы затопить печь. Стук в окно оказался полной неожиданностью. Я вскочила и, пробежав на цыпочках по обжигающе ледяному полу, выглянула в окно. Радостная физиономия Ирхи сияла ярче летнего солнца.
Я еще ни разу не выезжала на ярмарку так рано. Да, и зачем. Пока не наступит поздний зимний рассвет, там все равно никого не будет.
Но делать нечего. Не гнать же трудолюбивую работницу. Пришлось накинуть шаль, сунуть ноги в меховые тапочки, открыть дверь и пустить Ирxу в дом.
– Елька, – ввалилась она в избу, окутанная паром, – ну, и холод сегодня. Взвару надо много, хорошо брать будут. Я тут подумала, а может взять сани побольше, да сразу два горшка поставить? Ну, чтобы по два раза туда-сюда не мотаться? У тебя же есть два больших горшка, я видела. Давай мы и во второй угли насыпем, а? Я уже сани приволокла… мне Гриха их нашел. И бортики приколотил, чтоб горшки не свалились. А то вчерась сани так на кочке качнуло, чуть горшок с пивом не упал. Хорошо Нюнь подхватить успел.
– Тише ты, неугомонная, – рассмеялась я, – дети спят. Ты чего так рано прискакала-то? До рассвета еще долго.
Ирха потупилась и, выдержав паузу, призналась со вздохом.
– Холодно дома-то… я вчерась все деньги потратила. За комнату отдала, еду купила, а на дрова не хватило. Пара поленьев было, мы вчера ужин сготовили. Мамку я с утра к Грихе отвела. Она к нему подрядилась по хозяйству помочь. А я вот… Думала, может тебе чем помогу.
– Сказала бы, – закуталась я в теплую шаль поплотнее, – я б тебе на дрова одолжила.
– Нет, – мотнула головой Ирха, – мой батька всегда говорил: ежели в долг чужие деньги берешь, то отдавать свои приходится. А на свои всегда нужда есть. Дак, что там с санями-то? Поставим второй горшок? Жалко прибыли-то упускать.
– Поставим, – рассмеялась я.
На первый взгляд Ирхина идея возить на санях два горшка вместо одного должна была сэкономить только время на поездку домой за новой порцией взвара, но неожиданно для меня выросли и продажи. Если обычно я продавала четыре горшка напитка, то Ирха продала почти шесть. И это было удивительно.
К обеду, когда наш рабочий день закончился, я отсчитала десять процентов от выручки и вручила девице полтора, честно заработанных, филда. А потом с улыбкой протянула еще один филд:
– Держи! Это тебе за идею. Ты молодец, Ирха…
– Мне?! За идею?! – она растерянно хлопала глазами, а потом шмыгнула носом и обиженно заявила, – я же не за деньги! Я же хотела людям как лучше сделать! Я же слышала, как они говорили, что мало ты, Елька, взвара привозишь… вкусный у тебя взвар-то… а ты мне деньги…
Она отвернулась, тяжело вздохнула, вытерла рукавом тулупа намокшие глаза и, не поворачиваясь, спустилась с крылечка, где мы проводили расчеты. А я осталась стоять с монетой в руках.
– Ирха, стой! – я отмерла и сбежала со ступенек, догоняя Ирху. – Стой! – Схватила ее за рукав, развернула к себе лицом и неожиданно для себя обняла, прижимая к себе. – Ты что, дуреха, выдумала?! Да, я разве же со зла? Я же тебе благодарна за придумку твою!
Ирха всхлипнула и вдруг разревелась, обнимая меня в ответ.
– Папка мой, – рыдала она, – всегда говорил, коли гринка не тобой заработана, не тебе ей и владеть. А коли возьмешь, так будь готова потом втридорога заплатить… а я не хочу так… не хочу снова все потерять! Не надо мне этого филда! Вон, лучше Нюню отдай. Он же сани тяжеленные таскал, а я только и делала, что черпачком размахивала.
– Нюнь со мной живет, – улыбнулась я, – ему не надо мать старую кормить, за квартиру платить, да дрова покупать. А филд этот ты честно заработала. Сама же видишь на сколько больше взвара продала. И посчитать можешь на сколько прибыль моя выросла от твоей придумки. А батя твой прав.
– Прав, – кивнула Ирха. Она почти успокоилась, только громко всхлипывала, шмыгала носом, да терла покрасневшие глаза. – Один раз он правило свое нарушил, и трактир потерял. Брат мой лихоманкой заболел в прошлую зиму. Отец сначала местных лекарей водил, то так лечили Ильху, то эдак, а ему все хуже и хуже было. Батя мой всю жизнь каждую лишнюю гринку берег, а тут все спустил. Ничего не осталось.
Она вытерла слезы рукавом, высморкалась в снег. Я сделала вид, что ничего не заметила. Ирха продолжила свой рассказ.
– Батя Ильху любил очень… гордился… Говорил, мол, ты Ирха, замуж выскочишь и отца с матерью забудешь. А вот Ильха с нами до старости жить будет… и на смертном одре стакан воды подаст… И решил батя, что у нас в Нижнем городе лекари бестолковые, не могут от брата лихоманку отогнать. Занял деньги у Смотрящего и в Среднем городе самого дорогого лекаря нанял. Целый грил заплатил… Лекарь так кривился, когда к нам в харчевню пришел… До брата пальцем не дотронулся. Только взглянул раз и говорит, мол, не жилец сын твой. Не лихоманка у него, а паучья болезнь… в груди поселилась… коли где снаружи паук был бы, можно было бы попробовать вырезать его, чтобы дальше не рос. А так, только ждать, когда паучище проклятый жизнь заберет, – Ирха скривилась, вытерла текущие по щекам слезы и, длинно всхлипнув, закончила рассказ. – Как Ильха помер, батя и сорвался. Пил… про долг забыл совсем. Мы с мамкой только и могли, что долю Смотрящему платить. На большее не хватало. А как батька помер, так харчевня наша и ушла… за тот грил, что батя в долг взял… А я так больше не хочу…
Кое-как всучив Ирхе честно заработанную премию, я проводила ее до ворот и заперла калитку. Когда повернулась, увидела Лушку. Он стоял на крыльце, накинув на себя полушубок и задумчиво смотрел вслед Ирхе. Мы молча вошли в дом. Анни радостно хохотала наверху, на мансарде, с Нюнем. Она обожала его и везде таскалась за ним, как хвостик. Он любил ее не меньше, и я без страха оставляла дочь под присмотром Нюня.
Крикнув им, чтобы спускались обедать, я нарезала хлеб, сало, пару луковиц, почистила несколько долек чеснока, достала из печи чугунок с борщом. «Борьсч» так полюбился детям, что готовила его я довольно часто. А с легкой руки Селесы, с которой я поделилась рецептом, борщ стали готовить на многих кухнях Нижнего города.
Все это время Лушка о чем-то думал, а когда все расселись за столом, поболтал ложкой в миске и спросил:
– Так жалко Ирху и ее брата… да, мам?
– Ты все слышал? – вздохнула. Рано ему все это знать. Видеть рано. Я сама до своих восемнадцати, живя в королевском замке, никаких бед и горестей вблизи не видела… Даже когда мама умирала, меня к ней не пустили.
– Слышал, – кивнул Лушка. – Мам, а почему лекари из Нижнего города не смогли узнать, что у Ильхи паук в груди?
– Наверное, они никогда такого раньше не видели. Мне жаль, что ты это слышал, – кивнула на скамью за столом. – Садись. Сейчас
– Мам, а почему лекарь не помог Ильхе? Выгнал бы из него паука…
– Наверное, он не мог.
– Но тогда зачем он не вернул деньги? Мам? Это же неправильно брать деньги за то, что не сделал?
– Ему заплатили за то, что он пришел и определил причину болезни. Понимаешь, Лушка, чтобы вот так сходу узнать, чем человек болен, надо много учиться, много думать, много работать… Лекарь из Среднего города потратил очень много времени и сил на то, чтобы все это знать. Надо много читать, изучать болезни, – он не понимал. Я видела это по его глазам и, вздохнув, перешла на понятный язык. – Вот смотри, воров много, а “ночной король” один. Как ты думаешь, почему именно Гирем стал “ночным королем”?
– Он много читал?! – удивился Лушка. Я рассмеялась.
– Он много учился, думал и работал… чтобы стать хорошим специалистом в любом деле нужно очень сильно стараться.
– Говорят, Гирему просто везет…
– На одном везении, Лушка, далеко не уедешь. Полагаться только на удачу слишком рискованно… она ведь так переменчива. Сегодня везет тебе, и ты принц, – произнесла я задумчиво, – а завтра повезет другому, и вот ты уже изгнан из замка, а королем стал твой двоюродный брат…
Мы замолчали. Какое-то время было слышен только тихий стук деревянных ложек о донышки глиняных мисок, хруст лука и бормотание Анни, которая старательно пыталась донести суп до рта без потерь. Но это не всегда ей удавалось, и тогда она недовольно хмурилась и бурчала. Я хотела ей помочь, но она недовольно захныкала и спрятала ложку под стол. Моя дочь была до ужаса самостоятельной.
– Мам, – прервал молчание Лушка, – я все понял. Мне надо много учиться и много работать, чтобы прогнать Грегорика с трона и стать хорошим королем. – Громко брякнула ложка, выпавшая из рук Нюня. Я вздрогнула. А Лушка безмятежно закончил, – как Гирем. А потом я издам указ, чтобы бедняков не выгоняли из дома и еще выкуплю харчевню и подарю ее Ирхе…
The free excerpt has ended.