Read the book: «Доказательство по телу. Живые истории судмедэксперта о работе с потерпевшими и подозреваемыми»

Издается в авторской редакции

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Л. Разживайкина

Корректоры Е. Биткова, О. Улантикова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Арт-директор Ю. Буга

Иллюстрации в книге shutterstock

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Алексей Решетун, текст, фото, 2023

© ООО «Альпина Паблишер», 2023

* * *

И. Т.

Введение

Наверное, каждый человек, который искренне любит свою работу, может написать о ней книгу. Это не так уж и сложно. Если работаешь каждый день в течение многих лет и работа тебе не надоедает, то ты можешь рассказать о ней так, что она станет интересна и другим людям. А в медицине в принципе нет неинтересных специальностей. Я знал это всегда, а сейчас понимаю еще лучше, поскольку в последнее время очень много общаюсь с врачами и студентами.

С момента выхода моей первой книги «Вскрытие покажет: Записки увлеченного судмедэксперта» прошло несколько лет. За это время вышли еще книги, «Вскрытие покажет…» была переведена на английский язык, я занимался научной редактурой книг иностранных авторов о судебной медицине, криминалистике и анатомии, выступал с лекциями в разных городах нашей необъятной страны, знакомился и общался с людьми, вел блоги в различных соцсетях, снимался в передачах и вообще был занят и востребован. Однако чувство какой-то недосказанности все больше меня охватывало.

Я каждый раз удивлялся, видя, что судебная медицина и судебно-медицинские эксперты у многих ассоциируются почти исключительно с исследованием трупов и со всем, что с этим связано, и наконец спросил себя: а чего ты хотел? Что ты сам сделал для того, чтобы далекие от медицины люди узнали, что судебная медицина – это не только трупы, но и много других интереснейших направлений? Сражаясь со стереотипами по поводу моей специальности, я совершенно забыл, что недостаточно только отвечать на уже заданные вопросы. Нужно предугадывать их и говорить в том числе о том, о чем спросить не могли, потому что не знали. Знаний много не бывает, тем более что моим читателям (которых за эти годы стало очень много), как оказалось, интересна не только судебно-медицинская танатология.

Я всегда утверждал и буду утверждать, что судебно-медицинский эксперт – специалист универсальный. Он должен вскрывать трупы, проводить освидетельствование живых лиц, осматривать места происшествия, работать с документами, участвовать в судебных заседаниях, знать, как проводятся половые экспертизы, уметь работать в лабораториях. Увы, система подготовки специалистов, особенно в последние годы, никуда не годится и тот уровень послевузовской подготовки, который был у моего поколения, сейчас уже недоступен. Огромную роль в этом играет человеческий фактор. Говоря проще – люди с конкретными именами и фамилиями.

Мне очень повезло: много лет я был как раз тем самым универсальным экспертом, потому что прошел все направления в «судебке» (исключая только лаборатории, где удалось поработать лишь несколько месяцев). Мысль о том, что стоит рассказать про судебно-медицинскую экспертизу живых лиц – этот очень обширный и интересный раздел судебной медицины, – сидела у меня в голове уже давно. Теперь настал момент это сделать.

Может быть, именно потому, что большинство людей не имеет понятия об экспертизе живых лиц, и существует в обществе тот самый угрюмый стереотип судебно-медицинского эксперта, описанный мной в первой книге. Работа в отделе потерпевших, обвиняемых и других лиц придает образу судмедэксперта классическую «врачебность». Прием людей ведется в светлом кабинете, никаких разговоров о смерти, запаха морга и формалина, только белый халат, чистота и благодарные пациенты. Хотя, конечно, насчет последнего я преувеличил.

Умение разбираться в запутанных причинно-следственных связях, глубокие познания в смежных медицинских областях, мобильность и коммуникабельность – все это присуще экспертам судебно-медицинской амбулатории. И хотя я в большей степени все-таки танатолог, но всегда с огромным уважением относился к этим моим коллегам, тем более что у меня были прекрасные учителя – Анатолий Самойлович Шаровский и Дмитрий Валентинович Скипин, профессионалы высочайшего класса.

Эта книга – не учебник по судебно-медицинской экспертизе живых лиц. Она написана для людей, не имеющих к медицине никакого отношения, поэтому многие профессиональные термины переведены с медицинского языка на «человеческий», а некоторые процессы, болезни, патологические состояния описаны максимально просто – для лучшего их понимания. Терпеть не могу, когда автор для придания веса своему произведению увлекается неологизмами, специальными терминами и определениями. Разумеется, в профессиональной медицинской литературе именно так и нужно писать – но не в научно-популярных книгах.

Цель этой книги – рассказать людям о еще одной стороне судебно-медицинской экспертизы: об очень нужной работе, которую ежедневно проводят мои коллеги и о которой мало кто знает.

После выхода моих книг судебная медицина стала более популярной и вызвала искренний интерес читателей, что не может меня не радовать. Некоторые мои коллеги тоже издали свои книги, ведут блоги, несмотря на давление и неодобрение начальства. Сил им. Многие студенты собираются связать свою профессиональную жизнь с «судебкой». Это мне очень приятно – но вместе с тем немного жаль их, потому что учеба в ординатуре, возможно, станет для некоторых разочарованием. Не сдавайтесь. Если вам интересна эта специальность, старайтесь, донимайте ваших кураторов, пользуйтесь любой (редкой) возможностью поработать самостоятельно, не уходите из секционного зала до тех пор, пока не закончилось последнее вскрытие. Если будут вопросы – пишите, я помогу.

Хочу сказать огромное спасибо своим замечательным родителям (как же мне с ними повезло!) и людям, поддерживающим меня в последние непростые месяцы: Александру Войтецкому, Эдуарду Абжинову, Алексею Неволину, а также всем моим читателям и подписчикам, с которыми мы все эти годы вместе. Мне очень приятно, когда людям нравится то, что я делаю. Должен отдельно поблагодарить моих коллег по МАСЦ РНИМУ им. Н. И. Пирогова, с вами очень легко и интересно!

Как всегда, я открыт для общения и по электронной почте mossudmed@gmail.com, и в телеграм-канале, который стал основным местом обитания блога mossudmed. Добро пожаловать: @ReshetunAlexey.

Приятного чтения!

Часть первая,
Подготовительная

Казалось бы – при чем тут судебная медицина?

Первое, что приходит в голову обывателя при словах «судебная медицина», «судебно-медицинская экспертиза», – трупы. Информация проверенная: начиная лекции в «Школе юного хирурга», я задавал такой вопрос школьникам, и они все отвечали примерно одинаково: трупы, убийства, «расчлененка» и всё в таком духе. То же самое отвечали и студенты, и читатели моих блогов. И это объяснимо: люди находятся во власти стереотипов, навязанных СМИ, кино и телевидением. Множество сериалов, детективных книг показывают эксперта суперрасследователем ужаснейших преступлений, кудесником и экстрасенсом, способным по фрагменту кожи или капле крови определить мотив преступления, последние слова жертвы, а также цвет подмышечных волос убийцы, его характер, вредные привычки, наличие зубов с кариозными изменениями и детские комплексы, которые, собственно говоря, и толкнули его на преступление. Добавьте в эту картину кровищу, самоуверенность и некоторую развязность эксперта – и готово: такой образ надолго остается в памяти.

Вместе с тем судебно-медицинский эксперт – существо универсальное, как говаривал один из моих учителей, Анатолий Самойлович Шаровский, заведующий отделением потерпевших, обвиняемых и других лиц Челябинского областного бюро судебно-медицинской экспертизы. (Ему, кстати, принадлежит еще одна крылатая фраза – «Судебно-медицинского эксперта ноги кормят», смысл которой я объясню позже.)

Здесь просто необходимо немного рассказать про этого человека. Большой и тучный, с круглым лицом, белоснежными усами и обширной лысиной, которую он постоянно прятал под плоской белой медицинской шапочкой, с глубоким низким голосом, он был невероятно эрудирован и остроумен. Его боялись все следователи, поскольку законы, приказы, СНИПы и другие нормативные документы он знал гораздо лучше их всех, вместе взятых: если следователь в беседе с ним показывал свою некомпетентность в каком-то вопросе юридического характера, то ему было не избежать справедливых издевательств. Принципиальность, объективность, человечность были отличительными чертами экспертов еще старой, советской школы, которой сейчас уже, к сожалению, нет.

Так вот, универсальность эксперта заключалась в его способности качественно работать на разных «фронтах» – и в морге, и на месте происшествия, и в амбулатории, и с медицинскими документами. Я сам так работал много лет: в определенные дни ты танатолог, то есть вскрываешь трупы, а несколько дней в неделю принимаешь живых и работаешь с документами. И то и другое происходит в одном и том же здании, что очень удобно, поскольку все нужные для работы документы и книги находятся в одном месте. Такая практика ротации очень полезна для эксперта – она позволяет на время сменить род деятельности, чтобы не погрузиться в рутину, физически отдохнуть от вскрытий и избежать застоя в мозгах. Однако на практике дело обстоит так: если в маленьких городках такой принцип универсальности и сохраняется, то в более или менее крупных населенных пунктах (областных центрах, например) все-таки существует условное разделение внутри одной медицинской специальности и сотрудники отдела живых лиц занимаются только обследованием страдающих людей, равно как и сотрудники морга занимаются людьми уже отстрадавшими.

Люди наносили друг другу травмы с незапамятных времен. Каин, как известно, убил Авеля и тем самым начал непрерывную цепь убийств, повреждений и увечий, сопровождающую человечество и поныне. При каких обстоятельствах произошло убийство Авеля, доподлинно неизвестно, но если учесть тот факт, что Каин был земледельцем, то можно предположить, что для этой цели был использован какой-либо землеобрабатывающий инструмент – мотыга, лопата или что-то подобное. Если бы Авель выжил после ударных воздействий таких предметов, то наверняка на его теле остались бы повреждения, которые можно описать и охарактеризовать по степени тяжести.

Телесные наказания, разбойные нападения, стихийные бедствия, войны и прочие «мероприятия» всегда сопровождались повреждениями: человечество в течение долгого времени их изучало и классифицировало, для того чтобы в конце концов накопить сумму знаний, которые на современном этапе развития судебно-медицинской науки помогают получать доказательства, очень важные для следствия. Некоторые из повреждений подсказывают категорические выводы о свойствах, характере и индивидуальных особенностях травмирующих предметов, другие же позволяют судить лишь о каком-то воздействии на определенную область человеческого тела. Связано это с различными факторами: областью тела, которая подверглась травматическому воздействию, направлением воздействия, наличием или отсутствием одежды, особенностями сосудистой сети, характером предмета, причинившего повреждения, и многими другими. Кроме того, в отличие от повреждений на мертвом теле, повреждения у живых постепенно исчезают: происходит великий процесс регенерации, заживления, позволяющий высшему животному – человеку – выживать даже при очень серьезных травмах. Заживление, в свою очередь, тоже зависит от множества факторов, но при этом обладает более или менее устойчивыми временны́ми закономерностями, позволяющими эксперту определять давность причинения повреждений, – это также имеет очень большое значение для расследования преступлений.

Работа с трупом, безусловно, требует внимания и сосредоточенности, но работа с живым человеком, тем более пострадавшим, униженным и оскорбленным, требует от эксперта быть еще и психологом. Надо понимать, что за каждым случаем физического воздействия, причиненного человеку против его воли, стоит судьба как минимум двух людей – пострадавшего и нападавшего, – а то и нескольких человек. Каждый из них при рассмотрении дела в суде надеется на справедливость и максимальную объективность, и для того чтобы это обеспечить, эксперт обязан быть очень внимательным и ответственным. Необходимо иметь в виду и тот факт, что получивший повреждения или причинивший их может быть (и часто бывает) не согласен с экспертными выводами и может их оспорить, обратившись, например, для проведения так называемой независимой экспертизы в одну из многочисленных в наше время автономных некоммерческих организаций.

О работе судебно-медицинского эксперта с живыми лицами широкой публике известно мало, многие обыватели даже не догадываются о том, что вскрывать труп и обследовать изнасилованную женщину может один и тот же человек. Киношников эта часть работы экспертов привлекает не особо (точнее, совсем не привлекает), а зря. Еще неизвестно, где интереснее работать: в морге или в амбулатории. Проработав более 20 лет в судебной медицине, я все же не готов дать объективный ответ на этот вопрос. Однозначно можно говорить только о том, что для работы в судебно-медицинской амбулатории эксперт должен обладать более широкими и глубокими знаниями в очень разных медицинских и немедицинских специальностях, чем танатолог. Когда молодой судебно-медицинский эксперт проходит постдипломную специализацию (на сегодняшний день это двухгодичная ординатура, в мое время – годичная), он постепенно постигает все нюансы специальности, работая и в морге, и в амбулатории, и в лабораториях, – и постепенно у него формируются предпочтения относительно своей будущей деятельности. Редко бывает так, что эксперта заставляют быть, например, исключительно танатологом, в то время как он хочет работать в гистологическом отделении или в отделе живых лиц. Предпочтения и пожелания учитываются. Так что каждому свое.

Я неоднократно говорил, что мне в жизни повезло с учителями. Все мои наставники или просто коллеги, с которыми я начинал работать сперва как интерн, потом как молодой доктор, были личностями – многогранными, оригинальными, человечными и настоящими. Разными – среди них были женщины и мужчины, танатологи и сотрудники лабораторий, спокойные и очень раздражительные, выпивающие только по праздникам и пьющие каждый день. Упомянутый выше А. С. Шаровский был заведующим отделением и во время моей интернатуры не сидел на приеме, переключившись на комиссионные экспертизы, – а вот Ольга Алексеевна Черных, с которой я проработал несколько лет, как раз занималась в основном непосредственным освидетельствованием живых лиц. Она начала работать еще в военные годы и много лет вскрывала трупы, но в пору моей судебно-медицинской юности, будучи в уважаемом возрасте, от вскрытий уже, так сказать, отошла.

Не могу сказать, что я в свое время стоял на распутье и мучительно выбирал между моргом и амбулаторией: все-таки танатология мне ближе. Но я знаю множество экспертов, которые, пару месяцев позанимавшись мертвыми людьми, возвращались к живым и впоследствии работали с ними много лет, даже не вспоминая о морге.

Так что работа судебно-медицинского эксперта отдела живых лиц – дело непростое, увлекательное и никак не менее важное, чем вскрытие трупов. Отсутствие интереса к этому аспекту судебно-медицинского мира со стороны писателей и сценаристов, по-видимому, объясняется банальным незнанием, отсутствием информации. Что ж, постараемся этот пробел ликвидировать.

Врач сказал, в морг, – значит, в морг!

Работа врача с живым пациентом должна проводиться в больнице или в поликлинике – обычно так и бывает. Но судебно-медицинский эксперт – доктор специфический, и его рабочее место не всегда в больнице. Разумеется, бывают скучные условия, когда у эксперта отдела живых лиц есть кабинет в поликлинике или даже несколько кабинетов при бюро, но такая роскошь присуща все-таки крупным городам. Как правило, районное или межрайонное отделение судебно-медицинской экспертизы – это типовое здание советской постройки (встречаются и дореволюционные морги), в котором проводятся все манипуляции как с живыми, так и с мертвыми.

Конечно, в последние годы ситуация меняется в лучшую сторону, новые современные морги строятся (наверное), но улучшение это происходит медленнее, чем хотелось бы. Деньги на патанатомию и судебную медицину всегда выделялись по остаточному принципу. В самом деле, при наличии фиксированного бюджета у большого начальника при равной степени нуждаемости на что он выделит деньги – на роддом, например, или на морг? Ответ очевиден. Типичное здание для вскрытия трупов и освидетельствования живых лиц – это расположенный на окраине больничной территории одноэтажный домик с двумя-тремя кабинетами. В том самом небольшом городке, о котором шла речь в книге «Вскрытие покажет», такой домик был из стандартного серого силикатного кирпича. Много лет он был одноэтажным, пока (видимо, от хорошей жизни) к нему не пристроили вначале второй этаж, а потом сразу два этажа (первый и второй) с торца здания. Эта часть, занимаемая судебно-медицинской службой, с течением времени начала, как бы обособляя себя, отваливаться от основного помещения, где располагалось отделение патологической анатомии. Но волевым решением хозяйственного главного врача произошла смычка обеих медицинских специальностей путем простой фиксации частей одного здания при помощи металлического уголка и болтов.

Так как в здании был довольно-таки глубокий подвал, предназначавшийся для хранения трупов, фундамент и крыльцо отличались значительной высотой. Перил на крыльце не было, и с него периодически падали пришедшие на освидетельствование граждане, чей вестибулярный аппарат был утомлен вчерашним праздником. Иногда некоторым господам и дамам в процессе выяснения своего места в этой жизни в очереди придавали ускорение другие пришедшие на освидетельствование, что вело к увеличению скорости их падения с крыльца, получению дополнительных повреждений, новым дискуссиям из разряда «А ты кто такой?» и «Вас тут не стояло» и вызову наряда полиции для успокоения страждущих.

Что удивительно, за все время не было ни одной жалобы на отсутствие перил и ни одного случая каких-то серьезных повреждений при падении.

Помещения для приема живых лиц имеют некоторые особенности. Кабинеты должны быть изолированными, поскольку освидетельствование часто сопровождается обнажением пациента, и иметь достаточную площадь, так как оборудования требуется немало: гинекологическое кресло, ширма и т. п. В нашем случае кабинетик был очень маленький, едва повернуться, и окно выходило как раз на крыльцо, так что все разговоры на нем были хорошо слышны. Иногда один из участников конфликта, сидя в кабинете, узнавал о себе много нового из уст второго участника, который самозабвенно излагал свою версию событий коллегам по очереди, не догадываясь, что его хорошо слышно. Версии обоих могли при этом кардинально отличаться друг от друга, что придавало последствиям обычного бытового пьянства некоторую загадочность.

Гинекологическое кресло стояло в проходной комнате, поскольку в кабинетик втиснуть его не было никакой возможности, а в кабинет экспертов оно не подходило по фэншую по причине как небольшой площади, так и того, что многочисленные сотрудники правоохранительных органов, врачи и просто посетители не одобрили бы такое соседство. Если возникала необходимость осмотреть пациента на кресле, то входная дверь закрывалась, а само кресло отгораживалось ширмой. Женщине приходилось раздеваться в другом кабинете, а потом без трусов идти на кресло. Не очень удобно, но другого варианта не было.

Чтобы у читателя не сформировалась ужасная картина условий, в которых проходила работа эксперта, скажу, что все познается в сравнении. Бывает и хуже.

Но если здание строилось специально для судебной экспертизы или если речь идет о крупном бюро, в котором находится отделение живых лиц, то условия работы, конечно, гораздо лучше. Потоки живых и мертвых в таких случаях не пересекаются: пострадавшие не заходят в здание под звуки похоронного марша и рыдания родственников, у врачей светлые и большие кабинеты, а для так называемых половых экспертиз есть специальные комнаты со всем необходимым оборудованием. В некоторых больших городах судебно-медицинская амбулатория иногда располагается отдельно от морга, в другом районе города.

Также надо сказать, что в некоторых особенных случаях судебно-медицинская экспертиза и освидетельствование живого лица могут проводиться и не в государственном судебно-экспертном учреждении. Бывает это нечасто, причем только тогда, когда нет возможности доставить человека во врачебный кабинет. Например, если пострадавший находится в тяжелом состоянии, прикован к постели, не может покинуть стационар. В таких случаях эксперт приходит в палату и проводит освидетельствование там. Другой пример – нахождение освидетельствуемого в местах лишения свободы и невозможность его транспортировки. Расскажу про один такой случай.

На зоне я бывал много раз, и повод для очередного визита был более чем веский – нужно было освидетельствовать одного заключенного, к которому были применены спецсредства. Накануне пришел этап, и все доставленные люди, как обычно, подвергались полному осмотру, с инспекцией в том числе и естественных отверстий тела. Как бы забавно это ни звучало, но случаи, когда в заднем проходе проносили наркотики, а иногда даже ножи, известны. Так вот, один из заключенных, грузин (как потом выяснилось – «отрицала», то есть открыто презирающий тюремные порядки), наотрез отказался подчиняться команде «Нагнуться, раздвинуть ягодицы!». Случился конфликт, который закончился помещением бунтаря в карцер с использованием спецсредства ПР-73, что означает «палка резиновая длиной 73 см». Сотрудники ФСИН имеют право применять резиновые дубинки и наручники при неподчинении их законным требованиям. Человек пострадал – положено освидетельствование для фиксации и оценки повреждений. Вот прямо в карцере, в присутствии сотрудников исправительного учреждения, и проводилось освидетельствование. Повреждения были поверхностные, ссадины и кровоподтеки, они были должным образом зафиксированы на бумаге и пленке.

В дальнейшем при описании различных случаев и ситуаций, принимая во внимание тот факт, что экспертиза может быть в принципе проведена где угодно, будем тем не менее считать, что речь идет о специализированном судебно-экспертном учреждении и о нормальных рабочих условиях.

«Снятие побоев» как способ воздействия на окружающих

Прежде чем объяснить термин «снятие побоев», нужно описать типичную картину, открывающуюся перед судмедэкспертом в начале рабочего дня.

Прием пострадавших обычно проводится в определенные дни (если речь идет о маленьких городах, в больших – каждый день), и уже с самого утра, еще до открытия морга, у крыльца собирается разноцветная толпа. Разноцветность ее определяется оттенками кровоподтеков и ссадин на лицах собравшихся, а также различной степенью опухлости этих лиц. На 80 % толпа обычно состоит из тех, кому еще вчера было сначала очень хорошо, а потом стало немного обидно и больно. Проще говоря, эти люди надысь выпивали в различных компаниях по различным поводам, а часто и без таковых. Дальше события протекали точь-в-точь как в песне Розенбаума: «Два ханыги спозаранку выпили полбанки и решили вдруг, что один из них неправ, результат – в башке дыра, вот что значит глаз, налитый поутру…» Некоторая часть пришедших на прием – жертвы семейных скандалов: часто это оба супруга, которые продолжают выяснять отношения прямо под окнами кабинета. Многие почему-то уверены, что тот, кто первый обратится на прием и «снимет побои», и будет в конце концов прав в суде, и поэтому стараются прийти раньше своей второй половины. Совсем немногие из пришедших – жертвы какого-либо криминала, этих людей обычно сразу видно: они выделяются из толпы своим искренним страданием, часто не физическим, но моральным.

Но что же значит «снять побои»?

В этой, казалось бы, такой простой и короткой фразе часто заключена великая сермяжная правда человеческого бытия. Понять и в полной мере ощутить всю значимость этой фразы можно только тогда, когда ее произносит тот, кто пришел именно за этим самым «снятием побоев». Здесь имеет значение все – интонация, с которой эта фраза произносится, выражение и цвет лица и запах, исходящий от просителя. Много раз я был свидетелем того, как на вопрос, где тут побои снимают, следовал ответ: «Там же, где и вешают». Но эта реакция была не из-за грубости эксперта – такой ответ вылетал сам собой, автоматически, поскольку при взгляде на того, кто задавал такой вопрос, просто ничего другого на ум не приходило.

Никто не знает, откуда появилась фраза «снять побои». Думаю, по аналогии с фразой «снять мерку», то есть зафиксировать некие параметры, метки, особенности. Ну а слово «побои», хоть и имеет вполне конкретное определение (согласно ст. 116 УК РФ – побои или иные насильственные действия, причинившие физическую боль, но не повлекшие последствий, указанных в ст. 115 УК РФ, и совершенные из хулиганских побуждений, а равно по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы), все-таки носит народный, широкий смысл, заключающийся в причинении вообще любых повреждений.

То есть с юридической точки зрения побои – это поверхностные повреждения (а иногда и их отсутствие), сопровождающиеся физической болью и не причиняющие никакого вреда здоровью. «Вред здоровью» здесь рассматривается опять же в юридическом смысле.

Людям, далеким от судебной медицины и юриспруденции, эти определения непонятны да и не очень нужны. Для человека, получившего какие-либо повреждения от другого лица, эти повреждения – всегда побои, и «снятие» их – та самая цель, ради которой он и идет на прием к судебно-медицинскому эксперту. Разумеется, после причинения повреждений пострадавший обращается за медицинской помощью: как правило, в травмпункт или в поликлинику, гораздо реже его госпитализируют на скорой в стационар. Все повреждения, имеющиеся на теле, должны быть зафиксированы врачом при первичном осмотре, и они фиксируются, хотя очень часто делается это не в полной мере качественно.

Для доктора, к которому поступает избитый человек, самое главное – поставить правильный диагноз, исключив серьезные последствия повреждений. Поэтому при описании ссадин, кровоподтеков и ран врач, как правило, ограничивается лишь констатацией факта их наличия, отдавая обоснованное предпочтение обследованию жизненно важных параметров организма. По сути, это верно, поскольку врач, увлекшись описанием повреждений, которые часто бывают множественными, может потерять драгоценное время на выявление какого-либо нарастающего угрожающего жизни состояния и с опозданием начать лечение, что может привести к печальным последствиям. Кроме того, нередко врач просто не умеет правильно и полно описывать повреждения.

Для решения же следственных задач и ответа на вопросы о механизме причинения повреждений, их давности, свойствах травмирующего предмета и т. д. простой констатации наличия повреждений недостаточно.

Именно для того, чтобы качественно зафиксировать и описать повреждения (то есть «снять» их), пострадавшие и идут к судмедэксперту. Понятия не имею, откуда у наших людей такие знания, но порядок действий после «побоев» известен всем чуть ли не с детства. Особенно это заметно в небольших населенных пунктах, где жизнь течет по-пролетарски – ярко, эмоционально – и где практически любое мероприятие, от крестин до похорон, часто заканчивается дракой. Русские поговорки – «Какая свадьба без драки?», «Что за шум, а драки нет?», «В доме драка – народ у ворот» – указывают на то, что таким традициям очень много лет. Вообще, рукоприкладство присутствовало в нашей жизни всегда: почитав тот же «Домострой», можно получить массу советов о том, как «правильно» общаться, например, с женой. Телесные наказания детей были совершенно обычным делом (очень колоритно описаны они у Горького), не говоря уже о выяснении отношений с соседями при помощи кулаков.

Мощнейшим стимулирующим фактором конфликтных ситуаций во все времена являлся алкоголь. Выпивший человек сам по себе нередко становится агрессивным, легковозбудимым, скандальным. Кроме того, он гораздо чаще, нежели трезвый, попадает в разные нелепые ситуации, заканчивающиеся мордобоем. Думаю, что все читатели так или иначе со мной согласны и даже бывали свидетелями (или, может быть, даже участниками) таких сцен.

В пору моей судебно-медицинской юности одним из постоянных посетителей нашего межрайонного отделения был некий мужчина среднего возраста, которого знали все. Это был на вид вполне приличный гражданин, с высшим образованием, работавший инженером, но имеющий одну, но пламенную страсть. Каждую пятницу, в любое время года, независимо от официальных и религиозных праздников, солнечной активности, политической обстановки, показателей добычи угля шахты, на которой он работал, и т. д., он покупал «чекушечку для расслабона». Завязка его уик-эндов была всегда одной и той же, поэтому все эксперты знали ее наизусть. Каждый раз, имея очень строгий настрой только на одну «чекушечку», инженер выпивал ее очень культурно (или на лавочке в ближайшем сквере, или в ближайшем подъезде), после чего ему становилось невыносимо скучно. Накатывали мысли о смысле бытия, единстве и борьбе противоположностей, и возникало непреодолимое желание общаться. Надо сказать, что он был хорошо образован и начитан, что позволяло ему очень красиво рассуждать на самые разные темы. Компанию для общения он находил быстро, но беда была в том, что к концу такого общения инженер становился другим человеком. Он активно искал проблем, приставая к прохожим и отдыхающим, останавливал автомобили, ходил по соседям, которые уже знали, чем это заканчивается, и не открывали ему двери. Иногда приходилось вызывать наряд полиции, и в такие дни пострадавших не было. Но, как правило, на следующей неделе, во вторник (понедельник – неприемный день), на нашем крыльце встречались этот инженер и еще несколько человек: все с побитыми лицами, задетым чувством собственного достоинства, а инженер – еще и с чувством глубокого стыда. На приеме он каялся и даже плакал, обещая всем, включая лаборанта и санитара, никогда больше не пить и никого не бить. Мы всегда ему верили. Всю неделю он работал тихо как мышь и вел себя максимально прилично, а в пятницу история повторялась. Однажды, во время очередной избирательной кампании, не найдя никого, с кем можно было бы выяснить отношения, он был замечен избивающим столб, на котором висел плакат с каким-то кандидатом в депутаты. Инженер о чем-то громко спорил с фотографией кандидата и бил его по лицу.

Историй такого рода у меня огромное количество. Львиной долей тех, кто приходил «снимать побои», были пострадавшие от рук своих же родственников или знакомых; настоящих «криминальных» случаев было относительно немного. Если говорить сухим языком статистики, то в моей практике около 70 % всех приходящих на освидетельствование составляли «самоходы» – люди, пришедшие самостоятельно, а 30 % были направлены правоохранительными органами.

Про жертв таких несчастий поговорим далее, а пока – про поврежденные родственные связи. Именно все эти родители, дети, шурины и девери, невестки и свекрови, зятья и тещи считали, что, «сняв побои», можно сильно повлиять на своего обидчика. Как я уже писал ранее, почему-то в обществе сформировалось такое мнение: кто первый зафиксирует повреждения, тот и прав. Люди в это свято верили и старались прийти на прием как можно раньше – чтобы максимально опередить второго участника конфликта. За многие годы работы некоторых таких хронически побитых начинаешь узнавать в лицо и быть в курсе их семейной жизни.

Меня всегда удивлял смысл, который эти люди вкладывали в это мероприятие. Они «снимают побои» не для того, чтобы написать потом на обидчика заявление в полицию и наказать его в законном порядке, а для того, чтобы напугать. Ох уж эта вера в то, что человек может измениться! Не имея на руках статистики, я тем не менее рискну утверждать, что 90 % таких «пугателей» составляют женщины, побитые мужьями, детьми и сожителями. У многих наших женщин особенный менталитет. Они сострадательны и эмпатичны даже к тем, кто бьет их каждый день смертным боем. Какие-никакие чувства к человеку, боязнь остаться одной, да еще и с детьми, восприятие такого обращения как нормального (и мама, и бабушка жили так же) – все это запускает бесконечный сериал под названием «бьет – значит любит» со стандартными, повторяющимися сюжетами и вполне закономерным, известным заранее финалом. Кроме этого, чисто юридически разбирать случаи домашнего насилия довольно сложно: известны примеры, когда женщина неоднократно обращается в полицию, но дальше беседы с обидчиком дело не идет, а такие вещи, как газлайтинг, вообще крайне труднодоказуемы и наказуемы. Иногда женщины (или мужчины) вынуждены терпеть издевательства ввиду некоторых непреодолимых обстоятельств – финансовая зависимость, отсутствие собственного жилья и т. д.

Справедливости ради, стоит отметить, что в самом начале «сериала» такие «пугалки» действительно работают. Осознание, что «акт судебно-медицинского исследования» с зафиксированными повреждениями, подписями и печатями может быть предъявлен в полицию и стать поводом для возбуждения уголовного дела, охлаждает воинственный пыл второй половины и способствует ремиссии, иногда довольно длительной. Однако по мере ухудшения отношений, деградации человека под влиянием алкоголя, привыкания к угрозам периоды ремиссии укорачиваются, а «снятие побоев» вместо страха порождает только злобу. Несмотря на это, очень немногие женщины решаются довести дело до суда: даже если они идут в полицию и пишут заявление на обидчика, то часто забирают свое заявление – опять же из жалости (по моей статистике, около 30 % женщин, подавших заявления, забирают их через несколько часов или дней, а около 80 % женщин вообще не обращаются в правоохранительные органы). Обиды и боль как-то быстро забываются, когда вчерашний «герой» приносит букет цветов, валяется в ногах, плачет и клянется никогда больше не пить и не распускать руки. Увы, это так не работает, люди не меняются. (Кстати, несмотря на то, что в подавляющем большинстве случаев жертвы семейного насилия – это представительницы женского пола, однако встречаются и обратные случаи, и они бывают не менее трагичными.)

Означает ли это, что фиксировать побои не нужно? Конечно, не означает. Делать это необходимо, и подходить к «снятию побоев» стоит серьезно.

Пострадавшие в результате каких-то реально криминальных действий очень отличаются от остальных. Семейные конфликты – это, к сожалению, дело привычное. Ни в коем случае не обесценивая актуальность проблемы семейного насилия и понимая, насколько оно бывает ужасно (тем более что законодательство в этой области несовершенно), я тем не менее не могу отрицать того факта, что в обществе более терпимо и обыденно относятся к проявлению жестокости в семьях, особенно если члены этих семей склонны к алкогольным или наркотическим «слабостям».

Совсем другое дело – нападение на человека, ничего не подозревающего да и вообще далекого от насилия и не готового к нему. Кроме физических повреждений такой пострадавший получает сильную эмоциональную, психологическую травму, поскольку сам факт того, что можно просто так ударить человека (а часто при этом и отобрать что-то, ограбить, оскорбить), просто не укладывается в голове. Большинство людей именно так и думают, и применение физического насилия к кому-то без особой причины – такой, например, как самооборона, – для них практически исключено.

Мне всегда было искренне жаль таких пациентов. Их рассказы о случившемся отличались конкретикой, хотя иногда пострадавшие не могли сообщить никаких более-менее важных сведений. Возможностей получить травму было множество – нравы в тех местах, где я тогда работал, царили вполне простые: на пустые разговоры никто времени не тратил. Один мой знакомый, спортсмен, боксер, мужчина необычайной физической силы, однажды стал жертвой нелепой ситуации. Он как-то шел по улице вечером, когда услышал за спиной легкий топот, после чего сознание его покинуло. Оказалось, что к нему просто подбежали сзади и ударили металлической трубой по голове, а затем ограбили. Не помогли ни физическая сила, ни звание КМС по боксу.

Конфликтные ситуации могут возникнуть внезапно и в любом месте – от общественного транспорта до детского сада. Я сам был свидетелем (хорошо, что не участником) множества подобных случаев, о которых можно написать отдельную книгу. Потасовки при посадке в автобус, например, были обычным явлением, и участвовали в них как мужчины, так и женщины (и далеко не всегда мужчины одерживали верх). Наверное, в это сейчас трудно поверить, но тогда автобусы ходили крайне нерегулярно и на перроне в ожидании транспорта собиралась огромная толпа. Если дело было зимой, в мороз, люди были настроены особенно по-боевому. Увидев приближающийся автобус, толпа выплескивалась ему наперерез, на проезжую часть, – вместо того чтобы оставаться на перроне и дать водителю спокойно подъехать. Последние метры автобус двигался синхронно с бежавшими рядом людьми, которые хватались за двери и не отпускали рук, дабы влезть первыми и занять место в салоне. После того как автобус наконец-то останавливался и открывал двери, начиналось побоище. Толпа едва не переворачивала бедный пазик, люди врывались внутрь с энтузиазмом матросов-революционеров, берущих Зимний дворец, и набивались внутрь, как сельди в бочку. Вот в таких условиях и возникали конфликты вплоть до рукоприкладства.

Приходили «снимать побои» граждане еще одной категории – вернее, их приводили специальные люди. Я имею в виду задержанных и арестованных. При задержании человека, подозреваемого в каком-то преступлении, полагается провести его освидетельствование на предмет наличия или отсутствия повреждений. Делается это для того, чтобы выявить какие-либо повреждения, полученные в драке, за которую его и задержали, а также для того, чтобы задержанный не мог впоследствии отказаться от своих показаний, заявив, что они из него выбиты сотрудниками правоохранительных органов. Для этого задержанного под конвоем доставляют в кабинет эксперта, где и производится освидетельствование. У таких людей нередко выявлялись поверхностные повреждения – ввиду того, что задержания далеко не всегда проходят нежно и аккуратно. Каких-то более или менее тяжелых повреждений, переломов и т. п. в моей практике почти никогда не наблюдалось.

По сути своей «снятие побоев» есть освидетельствование на предмет выявления и фиксации повреждений, но сама эта формулировка красива и глубокомысленна. Я буду употреблять ее далее, в следующих главах, имея в виду ее истинный – официальный и профессиональный – смысл.

Часть вторая,
Амбулаторная

«Ох уж эти сказки! Ох уж эти сказочники!..»

После того как желающий «снять побои» добрался-таки до эксперта, начинается первый этап освидетельствования – опрос, перед которым обязательно нужно установить личность освидетельствуемого путем проверки паспорта или иного документа с фотографией. Такая предосторожность обусловлена тем, что на освидетельствование могут прийти подставные лица.

Практически в любой сфере услуг присутствует беседа. Придя в автосервис с какой-то автомобильной проблемой, вы отвечаете на вопросы механика, который знает, что спрашивать; в парикмахерской вы объясняете мастеру, какую стрижку хотите; в такси рассказываете водителю, куда свернуть для того, чтобы проехать более коротким путем… Обмен информацией в форме беседы позволяет достичь своих целей обеим сторонам: в нашем случае пострадавший желает изложить свою точку зрения на события в выгодном для себя свете (так происходит подсознательно, а отнюдь не всегда из-за корыстных побуждений или злого умысла), а эксперту важно зафиксировать обстоятельства получения повреждений, пока они – обстоятельства – еще свежи в памяти, а впечатления не испорчены чужими советами или собственными рассуждениями пострадавшего.

Если пострадавший пришел на прием по направительному документу – постановлению или направлению, то фабула случившегося иногда понятна врачу и без опроса. Сразу уточню: так же как и в направлении на вскрытие, в направлении на освидетельствование фактические обстоятельства причинения повреждений могут отсутствовать, так как сотрудник правоохранительных органов ввиду своей лени, веры в экспертную способность a priori знать то, что случилось, нехватки времени или просто небрежного отношения к заполнению документов не всегда считает нужным их изложить. Согласитесь, что из фразы «…направляется гражданин такой-то для освидетельствования» мало что можно узнать об обстоятельствах произошедшего.

В любом случае опрос освидетельствуемого обязателен: он необходим для выяснения всех подробностей, деталей, позволяющих эксперту в дальнейшем сделать правильные выводы и максимально точно ответить на вопросы следователя. Как говаривал капитан Жеглов в известном фильме, «Спрос, он в нашем деле дорого стоит!». Искусство беседы с пострадавшим человеком раньше передавалось между поколениями экспертов, от учителя к ученику и шлифовалось годами. К каждому конкретному человеку нужно подходить индивидуально, а для этого требуется быть психологом или просто неравнодушным человеком, поскольку даже за самой банальной и отвратительной семейной «разборкой» так или иначе стоит человеческая драма. Судебно-медицинский эксперт, при всей специфичности своей специальности, в первую очередь врач, а главная заповедь врача еще со времен Гиппократа – «Не навреди». Человек, физически и морально униженный, часто испытывающий боль, не всегда настроен на беседу: он понимает, что ему необходимо пройти через определенные процедуры, для того чтобы запустить расследование, – но не более того. Произошедшее может погрузить его в депрессию или же, наоборот, сделать очень возбудимым, склонным к скандалам, словоблудию и фантазерству. В моей практике были прямо противоположные случаи. Первый – женщина, на которую напали, причинив ей незначительные повреждения, тем не менее получила огромную психоэмоциональную травму из-за того факта, что вообще кто-то среди бела дня может просто так напасть, и пыталась покончить с собой через пару дней после нападения. Второй – молодой мужчина, избитый группой подростков за пустяковое замечание (подростки выпивали и матерились в людном месте), пришел на освидетельствование в крайне возбужденном состоянии. Он контролировал каждую букву, написанную экспертом, агрессивно спорил, обвинял эксперта в предвзятости, при этом «употребляя слова и термины, принятые в среде графологов, хиромантов и лошадиных барышников», как та гадалка мадам Грицацуевой из романа «12 стульев». Дело кончилось тем, что в целях безопасности пришлось вызывать полицейских и проводить дальнейшее освидетельствование в их присутствии.

Задача эксперта при опросе – максимально подробно зафиксировать обстоятельства причинения повреждений, которые записываются со слов пострадавшего. Так же как при составлении протокола допроса, когда следователь обязан записывать информацию исключительно со слов опрашиваемого, не внося редакторские правки, не заменяя слова и выражения, не корректируя стиль, так и при освидетельствовании эксперт фиксирует все то, что рассказывают пострадавшие. А рассказывают они порой истории, достойные пера писателя-фантаста. За редким исключением все люди думают, что чем страшнее и живописнее будет их рассказ, тем более тяжелой степени будет вред здоровью и тем острее будет меч правосудия, занесенный над обидчиком (спойлер: это не так).

За годы работы я слышал множество невероятных рассказов, чудесных примеров выживания после нанесения безусловно смертельных (по описанию) повреждений и даже случаев воскресения из (почти) мертвых. Те, кто хоть раз видел любой индийский фильм, несомненно, помнят, что в нем обязательно должны быть несколько сцен: песня, танец и драка. И первое, и второе, и особенно третье отличаются драматизмом, экспрессией, прыжками и эмоциями нечеловеческой силы. Для любой драки также характерны движения руками и ногами – этакая смесь стиля пьяной обезьяны и просто пьяной обезьяны, – сопровождающиеся многочисленными ударами, каждый из которых, судя по звуку, способен расплющить человека в лепешку. Однако после такой убийственной драки главный положительный герой имеет пару ссадин на лице – и только, в то время как отрицательный герой умирает заслуженной мучительной смертью. Примерно такая картина встает перед глазами, когда приходится проводить очередное освидетельствование.

В первый же год моей работы, в один из приемных дней, на наше многострадальное крыльцо поднялся немолодой помятый человек, внешний вид и выражение лица которого говорили о том, что он находится в самой активной фазе поиска справедливого возмездия. Так и оказалось. Накануне, будучи в приятной компании, употребляя модный в то время напиток «Льдинка», он не сошелся во мнении по какому-то пустяковому вопросу с остальными компаньонами, результатом чего стали слегка подпорченные лица всей честной компании – и в особенности моего пациента. На дворе было начало 2000-х гг., интеллигентные выпивохи типа Венички Ерофеева давно уже канули в Лету, и наверняка поводом для выяснения отношений стал отнюдь не спор о категорическом императиве Канта или основных законах диалектики Гегеля. Записав паспортные данные, я попросил мужчину кратко изложить обстоятельства произошедшего, указать, сколько человек били, куда и чем. Тут, как говорится, Остапа понесло. Даже трезвый человек не в состоянии запомнить столько подробностей, сколько было сообщено мне в тот раз. Как оказалось, удары наносились различными предметами, палками, стаканами; негодяи использовали поясные ремни, чтобы душить, пинали по ребрам и даже резали ножом. По всем медицинским критериям после таких физических воздействий человек не должен был как минимум самостоятельно передвигаться, а как максимум – жить. Рассказ сопровождался демонстрацией различных ударов – при этом посетитель изображал как себя в момент нанесения ударов, так и нападавших. Особо трагичные этапы избиения даже были проиллюстрированы звуками и словами, которыми сопровождались удары. Выглядело все это очень монументально и торжественно. На мой осторожный вопрос, терял ли пострадавший сознание, жертва чудовищного избиения сообщила, что, конечно же, потеря сознания была и неоднократная, что прибавляло всей ситуации элементов особой жестокости, граничащей с геноцидом.

Надо сказать, что вопрос о потере пострадавшим сознания часто является этакой лакмусовой бумажкой, позволяющей понять, говорит он правду или лукавит. Человек без сознания не может оценивать окружающую обстановку, видеть предметы, которыми наносятся повреждения, слышать разговоры и т. д., да и вообще потерять сознание не так уж легко, как показывают в кино. Это только на экране при любом ударе по голове человек падает без чувств, в жизни же утрата сознания является признаком довольно серьезной черепно-мозговой травмы – например, сотрясения головного мозга. (Про сотрясение головного мозга подробнее расскажу в третьей части книги.) Так вот, объяснить свою феноменальную память с учетом неоднократной потери сознания пациент не смог и «поплыл», нивелируя свой получасовой рассказ. После раздевания и осмотра тела оказалось, что, кроме пары ссадин и царапин, других повреждений не имелось, что свидетельствовало либо о феноменальной регенеративной способности организма, либо о том, что гражданин, говоря словами Коровьева, соврамши. Закономерно получив вердикт «без вреда здоровью» и не найдя справедливости в кабинете эксперта, человек безвозвратно удалился, как это обычно и бывает.

Опрос пострадавшего имеет свою специфику в зависимости от разных факторов: например, в случае половых преступлений необходимо выяснить некоторые детали, не имеющие значения в других случаях (об этом будет рассказано в соответствующей главе), опрос несовершеннолетних проводится в присутствии одного из родителей или законного представителя. Кстати, несовершеннолетние далеко не всегда рассказывают правду и вообще что-то рассказывают при родителях, поэтому в некоторых случаях, особенно если нужно выяснить какие-то принципиальные вопросы, граничащие с нарушением дисциплины, родительских запретов на что-то, допускается беседа наедине, без родителей, при этом осмотр, безусловно, проходит в присутствии третьих лиц. Родители могут, сами того не желая, смущать ребенка или даже пытаться рассказать обстоятельства произошедшего самостоятельно, своими словами – что, конечно, недопустимо, но с родительской точки зрения вполне объяснимо: родитель всегда хочет защитить своего отпрыска, сообщая иногда неверные, выигрышные для него сведения.

В моей практике был случай, когда при опросе несовершеннолетнего его мама рассказывала про одноклассников, избивавших ее ребенка, и даже называла конкретные фамилии, настаивая на том, чтобы я вписал их в акт освидетельствования. Сам же ребенок молчал, что вызывало здоровые подозрения. Когда же мамаша была удалена из кабинета и я разговорил школьника, оказалось, что никто из одноклассников его не бил, а повреждение (кровоподтек на бедре) он получил при падении во время игры. У мамы мальчика был давний конфликт с родителями одноклассников, обвиненных ею в избиении, – и она решила воспользоваться случаем и привлечь их к ответственности якобы за избиение сына. Ребенок, будучи задавленным родительским авторитетом, не мог отказаться от участия в спектакле. История дикая, но, к сожалению, случается и такое. Разумеется, выяснение конкретных обстоятельств произошедшего – это задача органов следствия, а не судебно-медицинского эксперта, однако экспертную бдительность никто не отменял.

Никто из нас не застрахован от неприятностей, поэтому позволю себе дать совет тем, кто будет вынужден пройти процедуру судебно-медицинского освидетельствования: не пытайтесь приукрасить ситуацию, «утяжелить» ее или вообще выдумать подробности. Рассказывайте все как есть, простыми словами, кратко, но по сути.

Как бы ни была ужасна картина, описанная пострадавшим, в определении степени тяжести повреждений будут играть роль только объективный осмотр освидетельствуемого и – при наличии – данные медицинских документов.

Осмотр освидетельствуемого: ожидание и реальность

После подробного и тщательного опроса пострадавшего эксперт приступает к осмотру. Целью является поиск и фиксация, описание повреждений, поскольку у живого человека любые повреждения заживают, изменяются со временем и в конце концов исчезают (некоторые – бесследно). Кроме того, необходимо сопоставить ту картину, которую «нарисовал» пострадавший при опросе, с картиной фактически имеющихся повреждений. Как я уже говорил ранее, человек зачастую склонен очень приукрашивать то, что с ним случилось, а иногда и выдумывать то, чего не было вообще.

Случается, что люди, пришедшие на освидетельствование, не понимают, зачем врачу необходимо их осматривать, если с момента травмы прошло уже много времени и повреждения как будто исчезли. На самом деле осмотр нужно проводить во всех случаях. Даже зажившая рана, ссадина и кровоподтек могут оставлять после себя очень характерные следы, не видимые и не понятные простому человеку, но хорошо понятные эксперту. Рубец, пигментация, истончение, шелушение или какие-то иные изменения кожи на месте бывших повреждений могут многое сказать специалисту. В судебно-медицинской литературе описаны случаи, когда через много лет после получения повреждения по рубцу удавалось установить травмирующий предмет и изобличить преступника. Например, после избиения ребенка армейским ремнем с характерным рельефным рисунком на пряжке, имеющим уникальный дефект, который прекрасно отпечатался на коже и сохранился на несколько лет до такой степени, что это позволило следствию сличить отпечаток с найденным ремнем и безусловно установить их идентичность. Проведение экспертизы или освидетельствования без осмотра пострадавшего допускается лишь в исключительных случаях (например, абсолютная невозможность найти пострадавшего или доставить его на освидетельствование) и только при наличии подлинных медицинских документов, в которых имеющиеся повреждения максимально тщательно описаны.

После получения любого повреждения, будь то кровоподтек, ссадина, рана, перелом и т. д., в организме живого человека происходит ряд закономерных изменений, посредством которых восстанавливается целостность и структура тканей, – то есть процесс регенерации, заживления. Изменения эти имеют четкую специфическую макроскопическую и микроскопическую временну́ю картину. Если в случае исследования трупов установить давность причинения повреждений нам помогает гистологическое (микроскопическое) исследование, то при освидетельствовании живого лица основную роль играет визуальный метод исследования – тот самый осмотр, с которого мы и начали наш разговор.

Поговорим немного о повреждениях вообще, тем более что у людей, далеких от медицины (а иногда и у врачей), бывает путаница на этот счет. Итак, что же такое повреждение?

В широком смысле слова повреждение – это любое нарушение целостности органов, тканей либо их функций под влиянием различных факторов внешней среды – механических, химических, электрических, радиационных и т. д. Нас сейчас больше будут интересовать механические повреждения – те, с которыми судебно-медицинский эксперт сталкивается наиболее часто. Согласно скучному определению, механическое повреждение – это результат взаимодействия травмирующего орудия и повреждаемой части тела. Говоря проще, человеческим языком, это все то, что остается на теле человека после того, как по нему ударили, выстрелили в него, сдавили, поцарапали, растянули. Механических повреждений огромное множество – от самых поверхностных, едва заметных царапин до грубейшего размозжения тканей, отрыва органов, переломов костей.

Кровоподтеки. Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что кровоподтек, гематома, синяк, фингал, бланш – все это синонимы, с одной лишь разницей, что первые два термина сугубо медицинские, а остальные дворово-популярные. Кровоподтеки относятся к поверхностным повреждениям без повреждения кожи и образуются при ударах или сдавлениях тела каким-либо предметом, при этом форма и размеры кровоподтеков зависят от формы и размеров травмирующего предмета. При таких воздействиях кровеносные сосуды кожи и подкожной основы рвутся – кровь из них выливается и пропитывает ткани, просвечивая через кожу. Размеры кровоподтеков могут варьировать – от мельчайших до обширных, занимающих несколько областей тела, с массивным пропитыванием кровью подкожной основы, что может даже вызвать обильную кровопотерю, приводящую к смерти. Цвет кровоподтека обусловлен его глубиной, толщиной кожи в области тела, на которой он образовался, и некоторыми другими факторами. Если контактирующая с телом поверхность травмирующего предмета имеет рельефный рисунок, а сила удара довольно велика, то такой рисунок может оставаться на коже в виде негативных или позитивных отпечатков, что позволяет эксперту в некоторых случаях установить конкретный травмирующий предмет (см. фото 1)¹.

В специальной литературе можно найти множество таких примеров. Уже в самом начале карьеры я столкнулся с несколькими подобными ситуациями. Однажды на освидетельствование привели ребенка, мальчика, в которого, как утверждали родители, выстрелил сверстник. В скуловой области у ребенка я обнаружил красновато-синюшный кровоподтек в виде подковы, шириной около 0,3 см. Очень характерная форма кровоподтека сразу позволила заподозрить вполне конкретный механизм его образования. В моем бурном детстве бывало всякое: среди прочих взрывпакетов, самострелов, пугачей мы изготавливали ружья, состоящие из деревянного ствола-приклада с прикрепленной к нему толстой резинкой. Имелся даже спусковой крючок и зажимной механизм, в который помещалась пуля, сделанная из алюминиевой проволоки, которой в то время было везде в избытке. Фрагмент проволоки, согнутый в виде буквы U или V, натягивался резинкой и фиксировался зажимом. При нажатии на спусковой крючок такая пуля легко убивала воробья. Именно такой механизм образования кровоподтека я и предположил, осматривая мальчика, что впоследствии и подтвердилось.

В другом случае кровоподтек на передней поверхности груди имел характерную закругленную форму, напоминающую отпечаток подошвы сапога, причем он был настолько четким, что можно было даже определить круглые мелкие кровоподтеки – следы от гвоздей, которыми была прибита подошва. Вспомнив комиссионный магазин из своего детства, в котором среди прочих товаров продавались кирзовые сапоги, имевшие очень похожую, подбитую гвоздями подошву, я высказал мнение, что преступник мог быть именно в кирзовых сапогах. Это не стало основной уликой, но когда в тот же вечер злодея поймали и доставили на освидетельствование, на нем были именно кирзовые сапоги, один из которых и оставил след на теле потерпевшего.

Кровоподтеки на шее или внутренней поверхности бедер могут повторять форму пальцев нападавшего, а в некоторых случаях помогают понять, был преступник левшой или правшой. Кровоподтеки на губах, имеющие характерную форму и расположение, могут подсказать эксперту, что жертве закрывали рот, на тыльной поверхности кистей и предплечий эти повреждения могут образовываться при самообороне и т. д. В старых книгах по судебной медицине, например в учебнике Э. Гофмана (1891), указано, что иногда на кровоподтеки может быть похожа синюшность, присущая людям очень худым и с тонкой кожей, когда некоторые органы могут просвечивать через нее. Я с таким не сталкивался ни разу – возможно, потому, что людей с выраженной кахексией сейчас почти не встретишь, а те, у которых она наблюдается (например, страдающие онкологическими заболеваниями и больные СПИДом), имеют грязно-серо-желтый цвет кожи из-за сопутствующих патологий, что маскирует синюшность.

Процесс заживления кровоподтека называют «цветением» из-за постепенного закономерного изменения окраски, скорость которой, опять же, зависит от многих факторов: состояния крови, области тела, глубины и размера кровоподтека, сопутствующих повреждений, применения различных лекарственных средств. «Цветение» проходит несколько фаз, связанных с гемоглобином, и если при исследовании трупа эксперт имеет возможность изучить травмированный участок под микроскопом и выявить тонкие, клеточные закономерности заживления кровоподтека, то при освидетельствовании живого человека эксперт ориентируется на свой опыт и свое цветовосприятие. Множество ученых исследовали процесс заживления кровоподтеков, и если суммировать эти данные, то можно выделить несколько более-менее устойчивых фаз.

В первые два-три часа кровоподтек имеет красновато-багровый цвет за счет наличия в крови оксигемоглобина. Важный признак совсем недавнего повреждения – припухлость тканей в проекции кровоподтека, которая формируется за счет отека мягких тканей, неизменного спутника любого повреждения. Если человек не умирает, то сразу же после причинения повреждения начинаются процессы восстановления травмированных тканей. Я всегда говорил, что наш организм – это почти идеальная машина, где нет ничего лишнего и любой процесс, связанный с поддержкой этой машины, крайне организован и рационален.

В течение следующих 6–12 часов кровоподтек приобретает сине-багровую окраску: оксигемоглобин переходит в восстановленный гемоглобин. К концу первых – началу вторых суток восстановленный гемоглобин переходит в метгемоглобин, что придает кровоподтеку сине-фиолетовую окраску (как раз на этой стадии кровоподтек чаще всего называют «синяк»). В конце вторых или в начале третьих суток присоединяется зеленоватое окрашивание по краям (образование биливердина и вердогемохромогена), интенсивность которого увеличивается и сохраняется до 5–6 (иногда до 10) суток. К исходу первой недели по периферии кровоподтека появляется желтоватое или желтовато-коричневое окрашивание за счет образования билирубина и гемосидерина. К этому времени кровоподтек в центральной части сохраняет синюю окраску, а в средней зоне – зеленоватую. Такая картина может наблюдаться до 10 суток посттравматического периода или даже дольше. На 10–15-е сутки – стадия желтой окраски – кровоподтек постепенно исчезает, сливаясь по цвету с кожей. Повторюсь, что указанные сроки являются усредненными, глубокие и обширные кровоподтеки могут заживать месяцами и судебно-медицинский эксперт, проводя освидетельствование, всегда учитывает все факторы, влияющие на скорость «цветения». Так как кровоподтеки – очень распространенный вид повреждений, часто не связанный с какими-то преступными действиями, то каждый желающий может сам проследить стадии заживления своих собственных синяков и сравнить с приведенными здесь сроками.

На переходных стадиях высмотреть оттенки коричневого, зеленоватого или желтоватого цвета бывает очень сложно, именно поэтому в помещении, где проводится освидетельствование, нужен хороший уровень освещенности, причем свет по возможности должен быть естественным, без искажений.

Иногда встречается проблема, связанная с определением наличия и давности кровоподтеков, – это выявление таких повреждений у людей негроидной расы. Цвет кожи у них самый различный: от светло-коричневого до черно-фиолетового с зеленоватым оттенком на ушах; описан даже случай темно-зеленого цвета кожи у негроида с болезнью печени. Кровоподтеки на ладонях, стопах и слизистых оболочках такие же, как у европеоидов, а вот на коже варьируют – в зависимости от ее основного оттенка. Давным-давно для выявления кровоподтеков в подобных случаях прибегали к так называемому мучному методу: на слегка увлажненную кожу наносили тонкий слой обычной пшеничной муки, который выявлял все кровоподтеки, их основные черты и границы, а в наше время используют ультрафиолетовую лампу типа Black Ray, которую также применяют криминалисты в исследовании гладких поверхностей для поиска пальцевых отпечатков; при этом кровоподтеки с различной интенсивностью флуоресцируют.

Ссадины наряду с кровоподтеками являются одними из самых распространенных повреждений: нет такого человека, у которого они бы ни разу не встречались. Так же, как и кровоподтеки, ссадины относятся к поверхностным повреждениям, хотя и принято их разделять на поверхностные, когда повреждается только эпидермис, и глубокие, когда повреждается и дерма, но не глубже сосочкового ее слоя (кожа состоит из нескольких слоев, различимых при микроскопическом исследовании). В отличие от кровоподтеков, образующихся при ударном или давящем воздействии, для образования ссадины необходимо тангенциальное воздействие, то есть касательное, под углом, сопровождаемое трением, причем предмет или тело (а иногда и то и другое) находятся при этом в движении. Иногда ссадины могут образовываться от сильных ударных воздействий, когда контактирующая часть предмета смещает эпидермис. Линейные ссадины, часто образованные острыми предметами (например, когтями), называют царапинами, то есть ссадины и царапины – это синонимы. Чем более рельефна поверхность травмирующего предмета, тем более легко, при прочих равных условиях, возникает ссадина (см. фото 2).

Судебно-медицинское значение ссадин трудно переоценить: при внимательном и тщательном исследовании таких повреждений можно многое понять о форме травмирующего предмета, расположении пострадавшего и нападавшего, направлении травмирующей силы. Форма ссадин может быть разнообразной: она зависит от формы и размеров поверхности предмета, угла, под которым он действовал по отношению к коже. Так, если в механизме образования ссадины превалировал удар, трение было небольшим, а угол, под которым действовал тупой твердый предмет, был близок к прямому, то форма ссадины может более или менее полно зеркально отображать форму, размеры, а иногда и особенности рельефа орудия травмы. Если же основным в механизме образования ссадины было трение и продвижение поверхности тупого твердого предмета с давлением его на поверхность кожи имело место под острым углом, то ссадина приобретает полосовидную форму. В таком случае она становится менее информативной. В качестве примера информативности ссадин можно рассказать о ссадинах, оставленных на шее при сдавливании ее руками. Они образуются от давления на кожу шеи свободных краев ногтей, имеют дугообразную форму, и по их расположению и количеству эксперт вполне может сделать вывод о том, какой рукой душили человека (и предположить – был преступник левшой или правшой) и как располагался нападавший относительно пострадавшего. Странгуляционная борозда, имеющая вид ссадины, часто отображает рельеф материала, из которого была изготовлена петля, причем иногда это отображение поражает своей четкостью (см. фото 3).

За более чем 20 лет работы я видел тысячи ссадин, которые повторяли рельеф травмирующего предмета: рисунок металлической арматуры, фигурного металлического забора, имеющего ковку цветочной тематики, элементов защиты мотоциклетной куртки, пуговиц от форменной куртки, садовых грабель, различных протекторов шин, поясного ремня, гантельных дисков, колючей проволоки и многого другого. В одном случае обнаружения трупа скотника на его голове была обширная ссадина, формой повторяющая часть подковы лошади. Как оказалось, скотник, будучи в пьяном состоянии, часто бил лошадь, которая однажды не выдержала и ударила его копытом. Масса одной подковы от 200 до 720 г, каждая подкова может иметь различные выступающие поверхности (пеньки, шипы, прорези и т. д., в зависимости от ее назначения) и обладает тем или иным набором групповых признаков. Сила удара копытом может достигать 600 кг, и если такой удар приходится в голову, то, кроме примечательного отпечатка подковы или копыта, могут образовываться очень тяжелые повреждения костей черепа и вещества головного мозга.

Иногда, в случаях издевательства над человеком, ссадины могут иметь вид надписей, часто оскорбительных, или примитивных рисунков. Для причинения такого рода повреждений используются острые предметы: ножи, вилки, иглы. Фантазия преступников, как правило, довольно убогая и ограничивается нанесением коротких слов – например, «тварь» или «мразь» (причем в последнем примере было написано с ошибкой – «мраз»). Такие оскорбления чаще всего встречались на лбу или щеках и наносились преимущественно женщинам их неуравновешенными мужьями или сожителями. Несколько раз встречались выцарапанные изображения свастики или рун.

Как и кровоподтеки, ссадины постепенно исчезают. При этом процесс заживления ссадины длится в среднем 10–14 суток и принципиально отличается от заживления кровоподтека. В первые несколько часов ссадина запавшая – ниже уровня окружающей кожи. Ее поверхность блестящая, красноватая, влажная за счет выделения лимфы и крови, а мягкие ткани, окружающие ссадину, часто отечные. Примерно через 4–6 часов поверхность ссадины подсыхает, становится тусклой, красновато-коричневой, несколько ниже уровня окружающей кожи, и на ней образуется защитная корочка, предохраняющая нижележащие ткани от загрязнения. Все это время непрерывно идут процессы регенерации. За счет отека и дальнейшего подсыхания корочки она начинает постепенно подниматься и к концу первых-вторых суток, как правило, располагается уже на уровне окружающей кожи, становится бугристой, темно-коричневой. В конце вторых суток с момента травмы корочка поднимается выше уровня неповрежденной кожи за счет восстановления поврежденного эпидермиса и значительно уплотняется, приобретая постоянный темно-бурый цвет. Поскольку процессы регенерации эпидермиса сильнее проявляются на периферических участках ссадины, где, как правило, он поврежден менее глубоко, на 3–5-е сутки может наблюдаться периферическое отслоение корочки, которое заканчивается к 7–10-м суткам. На месте отпавшей корочки остается розовая нежная пигментация, исчезающая к концу второй недели, а иногда и гораздо позже.

У меня было активное (иногда слишком активное) детство, и ссадины практически никогда не проходили на моем теле, в особенности на руках и ногах, находясь на разных фазах своего обратного развития. Я очень хорошо помню все стадии их заживления, хотя, конечно, ничего не знал про них в то время. Пигментация после некоторых ссадин, особенно загрязненных и не обработанных своевременно, сохранилась до сих пор – а ведь с тех пор прошло уже более 30 лет.

Выявить ссадины на теле пострадавшего довольно просто – нужно лишь внимательно осмотреть тело даже без применения каких-то технических средств, при этом, однако, необходимо помнить, что некоторые кожные заболевания могут иметь вид заживающей ссадины, и уметь отличать одно от другого.

Более серьезными, чем кровоподтеки и ссадины, являются раны – такой вид повреждений, при котором повреждается не только вся толщина кожи, но, как правило, и подлежащие биологические ткани – подкожная основа, мышцы, кости, внутренние органы. Если ссадины и кровоподтеки в основном образуются от действия твердых тупых предметов, то раны могут формироваться от всего, чего угодно, отсюда и такое их разнообразие.

Рану можно причинить любым твердым предметом – тупым или острым, действующим как снаружи тела, так и изнутри (например, рваная рана, которая образуется при прокалывании сломанной костью кожи изнутри наружу). Нет ни одного человека в мире, у которого ни разу не было бы раны (предвкушаю здесь недовольный ропот ни разу не травмированных людей и сообщаю, что медицинская инъекция по сути своей – это колотая рана, а инъекции у современного человека начинаются еще в роддоме).

Раной называется нарушение целостности всей толщины кожи или слизистой оболочки (а иногда и глубже лежащих тканей) с проникновением в полости тела под действием различных факторов, отсюда и многообразие их названий: ушибленные, резаные, колотые, колото-резаные, огнестрельные, укушенные, ожоговые, рваные и т. д. Иногда встречаются и сочетания нескольких типов ран. Не имея возможности рассмотреть здесь все имеющиеся виды ран, поговорим о наиболее часто встречающихся.

Ушибленные раны – наверное, наиболее частотные (см. фото 4). Любой ребенок во время подвижных игр разбивает себе локти и коленки, а иногда и голову. Ушибленная рана причиняется твердыми тупыми предметами, коих, в свою очередь, также имеется бесконечное разнообразие. Оглянитесь вокруг себя: если вы не в музее холодного оружия и не в разделочном цехе мясокомбината, все предметы вокруг вас будут тупыми, а большинство – также и твердыми. Помнится, классе в третьем для меня таким предметом оказался школьный стул, которым я случайно разбил голову однокласснику во время драки. Можно ли причинить ушибленную рану острым предметом? Конечно, да: например, обухом топора или рукояткой ножа.

Так как плотность твердого тупого предмета больше плотности кожи, то последняя под ударным или давящим воздействием разминается и разрушается, тем самым и образуя рану. Еще одним необязательным, но очень часто встречающимся условием является наличие плотной «подложки» в месте удара или сдавления, как правило кости (сложно причинить ушибленную рану, например, на ягодице (но можно)). Поэтому ушибленные раны чаще всего располагаются на голове или в тех местах, где прослойка подкожной основы весьма тонка, – например, на передней области голеней. Вид такой раны очень характерен, и эксперт даже с небольшим опытом работы вряд ли спутает ее с какой-то другой. Края раны кровоподтечные, пропитанные кровью, размозженные, размятые, концы могут быть остроугольными, закругленными, прямоугольными или неопределенными, а в глубине ран видны так называемые тканевые перемычки из более плотных структурных элементов кожи, не разрушившихся под травматическим воздействием. Если ушибленная рана располагается на волосистой части головы, то ее отличительной особенностью будут неповрежденные волосы, нависающие над раной. Кроме этого, нередко по краям раны можно наблюдать кровоподтек, который также образуется при ударе, а сами края могут быть загрязнены частицами травмирующего предмета или преграды, через которую наносилось повреждение, часто видимыми невооруженным взглядом, например кирпичной крошкой, фрагментами древесины, текстильными волокнами и т. п. Кроме того, ушибленная рана нередко отображает форму и размеры действовавшего травмирующего предмета, что позволяет эксперту делать определенные выводы о свойствах орудия преступления.

Ушибленные раны отличаются разнообразием размеров: от самых маленьких до обширных, сопровождающихся отслойкой кожи от костей, разрывом и выпадением внутренних органов и переломами костей скелета. В меньшей степени, чем другие, ушибленные раны чаще наносятся посторонней рукой, хотя в специальной литературе описаны случаи самоповреждений головы, нанесенных, например, молотком (речь о психически больных людях).

В некоторых случаях ушибленная рана может быть нанесена полумягким или полужестким предметом (например, кнутом). Из истории телесных наказаний на Руси известно устройство кнута палача: к деревянной рукояти кнута крепилось кнутовище, иногда называемое косой или косицей, представлявшее из себя скрученные наподобие женской косы узкие длинные ремни, – а уже к кнутовищу подвязывалась ударная часть, так называемый язык. Длина «косы» колебалась от 2 до 2,5 м и подбиралась индивидуально под рост экзекутора. «Язык» изготавливался из полосы толстой свиной кожи, вымоченной в крепком соляном растворе и высушенной под прессом таким образом, чтобы придать ее поперечному сечению V-образную форму. «Язык» имел длину около 70 см, которая никогда не менялась, и удар наносился его концом. Удар плашмя считался слабым, непрофессиональным: мастер должен был наносить удары только острой частью «языка». Если он намокал от крови, его меняли на сухой. Жесткая свиная кожа рассекала человеческое тело подобно ножу, но, конечно, такие раны по механизму образования походили на ушибленные. Применительно к современным реалиям раны, причиненные кнутом, в некоторых случаях вполне можно было бы расценить как повреждения, влекущие тяжкий вред здоровью по одному из квалифицирующих признаков.

Острых предметов, как и тупых, великое множество. Все эти предметы наносят колотые, резаные, колото-резаные, пиленые, рубленые раны, а также их сочетания. Острый предмет разделяет ткани своей режущей кромкой или раздвигает их без раздавливания. Чем острее кромка, тем меньше силы необходимо приложить для нанесения раны: об этом хорошо знают повара, патологоанатомы и судебно-медицинские эксперты (профессиональные травмы иногда случаются).

Резаные раны характеризуются преобладанием длины над глубиной, ровными, гладкими краями и остроугольными концами. Если в проекции раны есть волосы, они нередко бывают пересечены (см. фото 5). В отличие от ушибленных, на волосистой части головы резаные раны встречаются редко; в основном они обнаруживаются на шее и конечностях. Объясняется это довольно просто: человек, наносящий повреждение (преступник или сам пострадавший), прекрасно понимает, что рана вызовет кровотечение, – чего он и хочет, собственно говоря, добиться. Элементарные познания в анатомии (в частности, мест расположения крупных кровеносных сосудов) подсказывают локализацию таких повреждений. Именно поэтому резаные раны так часто встречаются при самоубийствах или попытках самоубийств. У людей истеричных или находящихся под воздействием каких-то веществ резаные раны бывают множественными, длинными, но неглубокими, без повреждения крупных сосудов.