Read the book: «Бесконечное лето и Потерянная брошь. Книга первая – Первая неделя»
Пролог
В какое-то время, в каком-то месте и в какой-то из множества вселенных, где всё ещё существовал пионерский лагерь «Совёнок», день застыл так, будто боялся пошевелиться.
Солнце висело высоко, но не жгло. Его свет мягко ложился на крыши деревянных корпусов, на дорожки, на траву, на старые скамейки и сосны, которые здесь всегда казались слишком яркими, слишком зелёными, будто их не вырастила земля, а кто-то аккуратно вывел кистью по полотну. Ветер едва трогал листву, и от этого лагерь казался не живым и не мёртвым.
Возле одного из деревянных зданий сидел обычный, ничем не примечательный пионер. На первый взгляд, таких здесь могли быть десятки: белая рубашка, красный галстук, немного растрёпанные волосы, усталый взгляд человека, который давно перестал удивляться невозможному. Он сидел, облокотившись спиной о стену, и держал на коленях раскрытую книгу. В другой руке была ручка. Она быстро, но аккуратно бегала по строкам, оставляя после себя новые слова, новые сцены, новые судьбы. Иногда он останавливался, словно прислушивался к чему-то. Потом снова склонялся над страницами и продолжал писать.
Рядом с ним, на траве, лежала она. Её голова покоилась у него на ногах, будто это было самое естественное место во всех возможных мирах. В руках она держала другую книгу, но уже не читала. Страницы были раскрыты, пальцы всё ещё лежали между ними, однако взгляд давно ушёл от текста. Она смотрела не на буквы, а на него. На того, кто писал. На того, кто снова пытался взять на себя больше, чем мог вынести.
– Значит, ты до сих пор думаешь, что автор несёт ответственность за свой рассказ? – тихо спросила она, закрыв книгу. – Даже если этот рассказ был всего лишь твоим воспоминанием?
Он не сразу ответил. Ручка ещё несколько секунд скользила по странице, выводя последние слова. Лишь потом замерла. Пионер поднял голову. Её жёлтые глаза смотрели прямо на него. Спокойно, внимательно, почти ласково. Но в этом взгляде была и тревога. Та самая тревога, которую невозможно спрятать, если знаешь кого-то слишком давно и слишком хорошо.
– Именно, – сказал он наконец. – От чего бы ни отталкивался автор: от сна, от памяти, от чужого рассказа или от того, что однажды где-то прочитал, он всё равно делает главное. Он записывает. А значит, оживляет. Мир появляется между строк. Сначала кажется, что это просто буквы, просто бумага, просто история по ту сторону страницы. Но потом кто-то открывает книгу, начинает читать, и всё… Декорации встают на место. Небо устремляется ввысь. Лес начинает шуметь. Куклы оживают.
Он провёл пальцами по странице, будто проверяя, не горячая ли она.
– Мир существует, пока его читают, – продолжил он. – Пока о нём помнят. Пока кто-то держит его в голове, спорит о нём, любит его, ненавидит, возвращается к нему хотя бы мысленно. Потом, может быть, вместе с последним воспоминанием, он уйдёт в небытие. Растворится. Как лагерь после белого света. Хотя это лишь теория. Ведь мы это так и не проверили.
Она молчала несколько секунд. Потом снова посмотрела на книгу, которую держала до этого.
– Получается, эта легенда о двух сёстрах тоже где-то ожила? – спросила она. – Пока я читаю, младшая кого-то убивает? Даже если это лишь твои воспоминания о прочитанной в недалёком будущем книге?
Пионер чуть заметно улыбнулся, но улыбка вышла не весёлой. Скорее усталой.
– Для мира между строк не так важно, когда его написали, – сказал он. – Вчера, завтра, через год или уже после случившегося. Главное, что он написан. Лёг на бумагу. Значит, обрёл форму.
Она нахмурилась.
– Но тогда, может, не надо было писать вообще? – её голос стал тише. – Если ты знаешь, что всё так и будет. Если знаешь, что каждый автор, даже неосознанно, может где-то создать живой мир. Мир, где у людей есть судьбы. Где они смеются, плачут. Где боль – это боль, а не очередная прочитанная глава.
Он отвёл взгляд. На мгновение между ними повисла тишина. Не пустая, а тяжёлая, наполненная тем, что невозможно сказать сразу. Где-то вдали скрипнула старая дверь. В траве прошуршал невидимый кузнечик. Над крышей здания медленно проплыло облако, слишком белое, слишком правильное, будто его тоже кто-то нарисовал и забыл стереть края.
– Как он и сказал, судьбу не поменять, – наконец произнёс пионер. – Если им было положено оказаться на той полке, значит, они там окажутся. Так или иначе. Через меня, через какого-нибудь «Риточку», через шелест деревьев и шёпот ветров. История всё равно найдёт способ быть рассказанной.
Он посмотрел на неё уже мягче.
– Да и ты сама ведь хотела прочесть мои книги. Или тебе не понравилось? А я ведь, между прочим, старался.
Она фыркнула, но в её глазах появилась улыбка.
– Нравится, – сказала она. – Нравится, глупый. Мне всё нравится. И то, что ты делаешь, и то, каким ты остаёшься, несмотря на все обвинения других. Несмотря на то, что сам иногда готов записать себя в виновники всего на свете.
Она протянула руку и коснулась его ладони.
– Потому что я тебя люблю.
Пионер опустил взгляд на её пальцы. Потом накрыл их своей рукой.
– А я люблю тебя, – тихо ответил он.
Некоторое время они просто сидели так. Без лишних слов. Вокруг был «Совёнок»: деревянные стены, солнце, запах травы, далёкий шум листвы, вечное лето, которое когда-то казалось благом, а стало лишь рутиной.
Пионер вздохнул и снова посмотрел на книгу.
– Я закончил, – сказал он. – Уже можно отправлять. Скоро начнётся моя игра, так что нужно торопиться.
Она приподнялась на локте и недовольно посмотрела на него.
– Зачем торопиться? Мы ведь живём вне времени. Здесь даже стрелки часов работают лишь для вида.
– Всё равно привычка осталась, – сказал он. – Когда слишком долго жил среди расписаний, линеек и горнов, начинаешь верить, что опоздать можно даже в вечности.
– Тогда можно я сначала почитаю, что ты написал в последней? – спросила она. – Раз уж ты так старался.
Он усмехнулся и протянул ей книгу.
– Ладно, ладно. Держи. И всё же, сколько бы ты меня не утешала, я буду продолжать винить себя в их судьбе.
Она взяла книгу из его рук осторожно, бережно. Словно держала не кучу макулатуры, а что-то живое. Что-то, что могло проснуться от слишком резкого движения. Свою книгу она убрала в сторону, провела ладонью по обложке новой и открыла её на первой странице. Несколько секунд смотрела на строки молча, будто готовилась, собиралась с мыслями. Потом начала читать.
А он остался сидеть у деревянной стены, уже без ручки в руке, без необходимости что-то исправлять или дописывать. Теперь слова принадлежали не ему. Они ушли дальше. К ней. К будущим читателям. К тем, кто однажды откроет книгу и, сам того не зная, вдохнёт в неё жизнь.
Пионер смотрел куда-то вдаль. Туда, где стояли сосны: вечнозелёные, красивые, яркие. Слишком живые для декораций и слишком неподвижные для настоящего леса. Будто кто-то когда-то нарисовал их гуашью. Он знал, что настоящее рождается из действий, которые когда-то произошли в прошлом. Но это не означало, что в будущем нельзя направить то самое прошлое в нужном направлении. Видимо, в этом мире время и правда не подчинялось обычной логике. Оно могло петлять, возвращаться назад и меняться, подчиняясь тем, кто уже знает исход. И пионер, как и другие, не мог не воспользоваться этим.
Глава 1 – День 1
Мне вроде бы снился сон. Но о чём именно, я не помнил. Остались только мутные обрывки, которые расползались в голове, стоило попытаться за них ухватиться. Будто вода уходила сквозь пальцы, оставляя на коже лишь влажный холодок.
Я открыл глаза и тут же зажмурился.
Свет ударил прямо в лицо. Я поморщился, прикрылся ладонью и только через несколько секунд смог разглядеть окно. За стеклом мелькала зелень. Деревья тянулись вдоль дороги сплошной размытый полосой, будто кто-то небрежно провёл по миру широкой кистью с зелёной гуашью.
Я сидел в автобусе.
Старом, потрёпанном, насквозь пропахшем пылью, резиной и чем-то ещё, неуловимо советским. Подо мной скрипело жёсткое сиденье, где-то в полу жалобно дребезжала железка. Салон был пуст. Ни одного пассажира. Только я и водитель, молча державший руль, словно капитан странного сухопутного корабля.
«Что, чёрт возьми, происходит?..»
Последнее, что я помнил: ночная смена, дорога домой, тяжёлая голова, в которой мысли ворочались, будто мешки с цементом. Потом переход. Фары. Резкий гудок. Боль.
И темнота.
А ещё автобус. Номер, кажется, 410.
И вот теперь я здесь. Живой? Или уже нет? Может, меня всё-таки размазало по асфальту, а это не автобус, а какая-то промежуточная станция после смерти? Загробный транспорт с облезлыми поручнями и уставшим водителем.
Мысль кольнула резко и неприятно: моя жизнь закончилась.
Но додумать её я не успел.
Автобус дёрнулся и остановился. Водитель слегка повернул голову. Лица его я почти не видел, только линию щеки и тёмный силуэт фуражки.
– Выходите. Приехали.
Слово «выходите» почему-то царапнуло слух. Ведь я был здесь один. Кому ещё он мог это сказать? Но спорить с этим молчаливым шофёром не хотелось. В нём было что-то такое, от чего язык сам прилипал к нёбу.
Я поднялся, поправил сумку на плече и пошёл к двери. Ступени под ногами глухо отозвались металлом. Едва я вышел, автобус за моей спиной лязгнул створками, будто захлопнул пасть, и тут же тронулся с места.
– Эй! Ты куда?! – крикнул я вслед.
Ответом стал только густой пыльный шлейф, медленно расползавшийся над дорогой.
Я оглянулся.
Под ногами лежала старая брусчатка. Камни местами просели, кое-где между ними упрямо пробивалась трава, будто дорога давно перестала быть дорогой и теперь природа потихоньку забирала её обратно.
А впереди стояли ворота.
Большие, массивные, старые, но почему-то ухоженные. Не заброшенные, нет. Скорее такие, за которыми кто-то следит, просто делает это без лишнего шума. Над створками чётко выделялась надпись:
«Совёнок».
Ворота судьбы, – мелькнуло в голове. – Или распределения.
Когда-то в детстве мама рассказывала мне про райские врата. Мол, там встречает апостол Пётр и решает, куда тебе дальше: направо, налево или сразу в отдел претензий. Я тогда слушал с ухмылкой. Верующим я никогда особо не был. Скорее агностиком: вроде и не отрицаю, но кассовый чек из загробного мира не предъявляли.
А сейчас уже не знал, над чем смеяться. Вот только апостола Петра у ворот не наблюдалось. Вообще никого. Тихо. Пусто.
По обе стороны ворот стояли две статуи. Мальчик и девочка. Пионеры в коротких рубашках, с горнами у губ. Каменные, серые, но удивительно живые. Казалось, ещё мгновение, и они вдохнут полной грудью, задерут подбородки и протрубят так, что у меня сердце уйдёт в пятки.
Но звука не было.
Только тишина. Щебет птиц где-то в густых кронах. Да лёгкий шелест листвы, хотя ветра я почти не чувствовал.
Я медленно вытянул руки перед собой и уставился на ладони. Не прозрачные. Не светятся. Не исчезают. Самые обычные руки. Разве что кожа казалась чуть более гладкой, чем я привык. Моложе, чище. Ногти тоже выглядели аккуратнее, будто я не после смены возвращался, а уже успел помыться и внезапно помолодеть на несколько лет.
Значит, не призрак? Хотя кто вообще сказал, что призрак обязан быть прозрачным? Я душу вживую не видел. Только в фильмах, где у неё либо простыня, либо проблемы с незаконченными делами.
Я опустил взгляд ниже.
На мне была та же форма охранника, в которой я возвращался с работы. Сумка тоже висела через плечо. Я быстро расстегнул её и заглянул внутрь: телефон, пачка кофе, зарядка, термос. Всё на месте. Даже странно. В загробный мир, выходит, пускали с ручной кладью.
Я достал телефон и попытался, включить. Ничего. Ни вибрации, ни вспышки экрана, ни жалкой попытки ожить. Просто холодный бесполезный кирпич в ладони. То ли села батарея, то ли здесь техника решила уйти в монастырь.
– М-да… отлично, – пробормотал я и сунул телефон обратно.
Выбора у меня, по сути, не было. Автобус уехал. Связи нет. Вокруг неизвестно что. Значит, оставалось только идти вперёд. К воротам. Узнать, что прячется за этим милым названием с совёнком, которое почему-то уже начинало казаться не таким уж безобидным.
Я сделал несколько шагов. И замер. С той стороны ворот послышались шаги.
Чёткие. Лёгкие. Уверенные.
Внутри меня всё сразу сжалось. Дыхание будто застряло между рёбрами, сердце глухо ударило и тоже притихло, словно решило не шуметь раньше времени.
Я вглядывался в проём ворот, пока там не появилась девушка.
Сначала я заметил её ноги. Стройные, чистые, в немного поношенных, но аккуратных туфельках. Потом взгляд поднялся выше: юбка, белая блузка, красная тряпочка на шее, завязанная простым узлом. Не украшение, а знак. Скромный, но почему-то сразу бросающийся в глаза.
А затем волосы.
Две длинные светлые косы, густые, тяжёлые, золотисто-белые. Такие волосы обычно бывают не у случайных прохожих, а у героинь старых сказок, которые знают, где растёт живая вода, и умеют смотреть так, что человек сам начинает рассказывать правду.
Она подошла ближе. И я увидел её глаза.
Голубые. Чистые. Слишком ясные для мира, в который меня только что выбросило непонятно из какого автобуса. Я смотрел в них и на секунду совсем забыл, что хотел бояться.
– Привет, ты новенький, да? – сказала она легко и звонко. – Семён? Меня Славяна зовут. Ольга Дмитриевна попросила меня тебя встретить.
– Славяна… – машинально повторил я.
– Но все зовут меня Славя, – улыбнулась она. – Так что и ты можешь, меня так называть.
– А… меня Семён, – неуверенно ответил я, хотя она уже и так назвала моё имя.
Она снова улыбнулась. Просто, спокойно, будто ничего странного не происходило. А я поймал себя на том, что смотрю на неё слишком долго. Кто она такая? Почему знает моё имя? Кто такая Ольга Дмитриевна? И самое главное: где я вообще оказался?
Спросить вслух я не решался. Было странное ощущение, что стоит сказать что-нибудь не то, и меня тут же перенаправят в менее приятное место. С табличкой «ошибка распределения» и котлом в комплекте.
– Ольга Дмитриевна… – осторожно начал я.
– Да, Ольга Дмитриевна, наша вожатая, – кивнула Славя. – Пойдём, я провожу тебя к ней.
Что мне оставалось? Устраивать допрос у ворот? Требовать паспорт лагеря, справку о реальности и письменное объяснение, почему меня зовут по имени незнакомые пионерки?
– Ну… хорошо, – сказал я. – Пойдём.
Славя развернулась и легко зашагала вперёд. А я, чувствуя себя человеком, который согласился на экскурсию по собственному посмертию, поплёлся следом.
За воротами начиналась узкая тропинка. Она вела вглубь лагеря, к невысоким зданиям, утопающим в зелени. Всё вокруг выглядело удивительно уютно. Никакого стекла, бетона, вывесок и прочего современного шума. Простые деревянные и кирпичные постройки, аккуратные дорожки, деревья, тени на земле. Словно время здесь не остановилось, а просто свернуло с главной дороги и устроилось в тёплом углу.
Мы подошли к первому зданию. Славя остановилась и обернулась ко мне.
– Давай я сразу покажу тебе, что где находится. Смотри, это у нас клубы, – она указала на здание с массивными дверями. – Здесь клуб кибернетиков, кружок рисования, готовки… В общем, каждый может найти себе занятие. Так что если будет свободное время, заглядывай сюда.
Она махнула рукой чуть в сторону.
– А там жилые корпуса. Домики, где живут пионеры.
Я кивнул, хотя половину слов пропустил мимо ушей. Взгляд зацепился за другое: за зданием клубов, почти на отшибе, рядом с деревьями, виднелась ещё одна постройка. Небольшая, чуть более уединённая. От неё почему-то веяло тишиной.
Славя заметила, куда я смотрю.
– А это музыкальный клуб.
– Клубы… – протянул я, будто пробовал слово на вкус.
– Угу. Если чем-то интересуешься, можешь записаться, – легко ответила она.
– А ты? Ты куда записана? – спросил я, скорее чтобы не идти рядом молча.
Славя чуть смутилась. Совсем немного: опустила взгляд, пробежавшись пальцами по косе, как по струнам гитары.
– Я? Никуда. У меня и так дел хватает. Больше помогаю Ольге Дмитриевне. Слежу, чтобы в лагере всё было в порядке, чисто, аккуратно и дисциплинированно.
Слово «лагерь» неприятно отозвалось в голове.
Лагерь.
Странное слово. Слишком широкое. Трудовой? Исправительный? Загробный? Что-то в этом было не так. Если это лагерь, то кто я здесь? Заключённый?
Я покосился на Славю.
Нет, на надзирательницу она совсем не походила. Скорее на добрую старшую сестру, которой зачем-то доверили порядок во всём этом странном месте. Правда, иногда самые милые люди и открывают двери туда, откуда потом не выходят.
– Пошли дальше, – улыбнулась она.
Но мы не успели сделать и пары шагов.
Дверь клубов внезапно распахнулась с таким грохотом, будто внутри только что взорвался небольшой кружок юных артиллеристов. И наружу не вышел, а выскочил кто-то, а точнее девочка.
Нет, даже не выскочила, а вылетела, словно рыжий вихрь, сорвавшийся с цепи. Первое, что бросилось в глаза, это густая копна тёмно-рыжих волос. Потом голубые глаза, почти как у Слави, только не спокойные, а с таким задорным блеском, будто в них постоянно горел маленький костёр шалостей. Улыбка до ушей, в руках какой-то листок, а вся она, от макушки до пяток, была похожа на живую угрозу лагерному порядку.
Форма на ней была такая же, как у Слави: юбка, белая блузка, красная тряпочка на шее. Вот только сидело всё это на ней так, будто форму ей выдали, а вот инструкцию по примерному поведению забыли приложить.
Девочка спрыгнула со ступенек и, даже не оглянувшись, понеслась в сторону жилых корпусов.
Мы со Славей только проводили её глазами. И, судя по лицу Слави, слегка ошарашен был не я один.
Следом из здания вышла ещё одна девушка.
– Ульяна! Отдай немедленно! Это мой рисунок! – крикнула она, осторожно спускаясь по ступенькам.
Увидев нас, она тут же остановилась. Застыв в моменте.
Я посмотрел на неё внимательнее и невольно задержал взгляд. Девушка была красива. Одета также как и другие тут девушки. На губах темнела тонкая полоска, будто след от кисточки, а на щеке виднелся мазок краски. Тёмные волосы были короткими и собраны в два аккуратных хвостика. Глаза зелёные, глубокие, внимательные. Такие, в которые смотришь и сразу начинаешь думать, что лишнее слово лучше не говорить.
– Лена, Ульяна у тебя опять рисунок стащила? – спросила Славя.
– Угу… – тихо кивнула Лена и тяжело вздохнула.
– Не держи на неё зла. Ты же знаешь, какая она, – улыбнулась Славя. – Рыжая бестия. Я сама всё расскажу Ольге, она ее накажет как всегда.
– Но… рисунок, – начала Лена.
– Рисунок подождёт, – мягко перебила её Славя. – Ты лучше познакомься. У нас новенький прибыл в наши ряды. Это Семён. А это Лена.
Лена перевела взгляд на меня.
Сначала посмотрела в глаза, потом ниже, на одежду. На мою форму охранника. На сумку через плечо. Я почувствовал этот взгляд почти физически. Он был слишком долгим, слишком пристальным для обычного любопытства. Будто она не просто смотрела, а пыталась что-то вспомнить. Узнать. Найти в памяти нужную страницу.
– З-здравствуйте, – неловко выдохнул я.
– П-привет… Семён, – робко произнесла Лена, заметно смутившись.
– Приятно познакомиться, – сказал я и попытался улыбнуться так, чтобы это не выглядело, будто меня только что выдернули из морга и поставили на экскурсию.
– Ладно, Семён, пошли дальше, – позвала Славя. – Ольга Дмитриевна нас ждёт. Потом ещё будет время познакомиться со всеми получше.
Я кивнул.
Лена ещё раз задержала на мне взгляд, после чего развернулась и быстрым шагом направилась туда, куда скрылась рыжая девочка. А мы пошли дальше, куда-то слушая по пути Славю. Которая на ходу показывала строения и пыталась рассказать про них...
Но я слушал вполуха, всё ещё пытаясь собрать в голове происходящее в хоть сколько-нибудь вменяемую картину. Автобус. Ворота. Девочки. Славя. Лена. Ульяна. Какая-то Ольга Дмитриевна. Всё это слишком бодро складывалось в пазл, только коробку с картинкой мне, похоже, никто выдавать не собирался.
Потом мы вышли на большую улицу. Видимо местную площадь.
Здесь было куда оживлённее. Мальчишки и девчонки носились между деревьев, кто-то спорил и размахивал руками, кто-то жадно пил воду из кранов у обочины, кто-то, прищурившись, читал объявления на стенде. В воздухе стоял ровный гул голосов, смеха, шагов, летней суеты.
А в центре площади возвышалась статуя солидного мужчины в кителе. Он смотрел вдаль и одной рукой поправлял очки. Под ним крупными буквами красовалась надпись:
«Генда».
Я остановился, огляделся ещё раз. И тут меня кольнуло.
Стоп. Эти красные тряпки. Белые рубашки. Форма. Горны у ворот. Клубы. Площадь. Памятник. Да и само слово, которое Славя уже произносила.
Лагерь.
Не тюрьма. Не перевалочный пункт на тот свет. Пионерский лагерь, чёрт возьми.
Я уставился на ребят с галстуками, и в голове всплыли старые фильмы: костры, речёвки, песни под гитару, линейки, бодрые лица с плакатов. Всё стало складываться слишком очевидно.
И какой сейчас год? Может, я попал в прошлое? Или в чьи-то воспоминания?
В моей жизни тоже был лагерь. Я когда-то там подрабатывал: помогал вожатым, мёл дорожки, чистил картошку, таскал что попросят. Но дети там были обычные, без всякой формы и советского антуража. А здесь всё выглядело так, будто СССР не просто не развалился, а решил устроить мне персональный квест с полным погружением.
Значит, я не просто где-то. Я в каком-то советском прошлом, куда по всем законам логики попасть не должен. Или это всё-таки рай? Пионерский рай. Интересная, конечно, версия. Хоть и немного странная.
Славя шла уверенно, не останавливаясь, а я, выбравшись из ступора, догнал её и пошёл рядом. Мы пересекли площадь. Я всё разглядывал по сторонам: людей, деревья, дорожки, здания. Даже воздух казался другим. Тёплым, чистым, густым от запаха травы, пыли и лета.
Позже сы свернули на тропинку, и вдруг позади, раздался голос:
– Славя!
Она обернулась. Я тоже.
К нам приближалась ещё одна девушка. Ну, по крайней мере, я сразу понял, что это девушка: юбка, блузка, красный галстук. Правда, почти всё остальное скрывала огромная стопка книг в руках. Из-за этой бумажной башни виднелись только глаза за очками, чёрные волосы и смешной локон на макушке, взбитый вверх. Локон загибался так, будто кто-то нарисовал над её головой вопросительный знак.
Она быстро подошла, чуть запыхавшись.
– Ой, Женя! – обрадовалась Славя. – Смотри, у нас новенький прибыл. Это Семён.
Женя приподняла голову, глянула на меня поверх очков и оценила так, будто мысленно уже поставила мне инвентарный номер. Голос у неё оказался сухим, с лёгкой язвительной ноткой:
– Ага-ага… новенький, значит. Опять.
У меня внутри что-то неприятно кольнуло.
Опять? Почему опять? Я же здесь первый раз. По крайней мере, насколько может быть уверен человек, который утром ещё, возможно, умер под колёсами, а днём уже стоит в пионерском лагере перед девочкой-библиотекарем.
Хотя… может, это просто манера такая. Разбрасываться колкостями, как канцелярскими кнопками. А может, я не первый, кого Славя ведёт к этой Ольге Дмитриевне, и тут у них пополнение случается каждый день.
Женя перевела взгляд на Славю.
– Ты ключи свои дома забыла. Я дверь закрыла. Возьми, а то опять будешь меня искать и ныть, что домой попасть не можешь.
– Ой, Женя, спасибо! Хорошо, что ты любишь когда все предметы лежат на своих местах, – улыбнулась Славя.
– Ага. Ладно, бери. Я пошла, дел много, – фыркнула Женя.
Славя подошла и аккуратно сняла связку ключей, которые висели у Жени на пальце. Та больше даже не посмотрела в мою сторону. Просто развернулась и пошла дальше, лавируя между кочками с такой уверенностью, будто земля сама обязана выравниваться под её шагами.
Я поймал себя на том, что провожаю её взглядом.
Худенькая, стройная, чуть ниже нас со Славей. Книги не роняет, под ноги почти не смотрит, идёт быстро и уверенно. Словно весь лагерь был для неё не местом, а давно прочитанной книгой, где она знала каждую страницу.
– Это моя соседка. Женя. Ты не обращай внимания, что она такая нервная, – сказала Славя. – Она хорошая девочка. Просто характер у неё… своеобразный. И библиотекой заведует.
Да уж. На ней и правда было написано: библиотекарь. Очки, книги, строгий взгляд и вечное «фыр-фыр» вместо нормального приветствия. Полный комплект.
Мы пошли дальше.
Вскоре перед нами показалось здание, которое сразу отличалось от остальных. Оно было треугольной формы, выкрашенное в зелёный цвет. У стены валялся велосипед с оборванной цепью, рядом покачивалось кресло-гамак. По бокам росла сирень, пышная, цветущая, густая. Аромат от неё стоял такой плотный, что его, казалось, можно было черпать ложкой.
Я втянул воздух и невольно выдохнул.
Вот оно, лето. Настоящее. Не то, которое в городе прячется между асфальтом и пылью, а полное, тёплое, наглое, цветущее.
Славя подошла к двери и постучала.
– Войдите, – раздался голос изнутри.
– Заходи, – сказала Славя и открыла дверь.
Мы вошли.
Внутри стояла девушка. Сначала спиной к нам, потом она развернулась.
Я замер.
Стройная, высокая, в той же пионерской форме, что и остальные. Но в её облике сразу чувствовалось что-то другое. Статность. Уверенность. Возраст. Старше пионеров, но при этом, если судить по лицу, младше меня настоящего, лет на пару. Взгляд строгий, собранный, будто она привыкла держать под контролем не только лагерь, но и погоду по расписанию.
– Здравствуй, новый пионер, – сказала она. – Семён, верно? Меня зовут Ольга Дмитриевна. Я вожатая в этом лагере. Ты, конечно, опоздал на неделю, но твои родители попросили принять тебя. Так что добро пожаловать.
Родители.
Внутри всё ёкнуло.
Мои родители умерли тринадцать лет назад. Значит… что? Я правда попал в загробный мир?
– Подождите… вы говорили с моими родителями? – спросил я, с трудом сглатывая.
– Ну да, по телефону, – спокойно кивнула Ольга Дмитриевна.
– А… я могу с ними поговорить?
– Не-а. У нас тут телефон не работает. Я с ними созванивалась, когда ездила в райцентр.
Райцентр.
Значит, рядом есть город. Или хотя бы что-то похожее на город. И если она говорила с ними по телефону, значит, они где-то существуют. Живут. Дышат. Может, мне ещё выпадет шанс увидеть их. Хотя бы один раз.
Мысль была слишком острой, слишком холодной. Я даже не сразу понял, радоваться ей или бояться.
– Мне нужно было тебя куда-то поселить, но у нас мест нет, – продолжила Ольга Дмитриевна. – Так что ты будешь жить со мной.
– С… с вами? – я чуть не поперхнулся.
Жить с девушкой в одном доме? С этой вожатой? Она, конечно, красивая. Стройная, зелёные глаза, волосы аккуратно уложены. Но жить вместе? Серьёзно? Я ведь буду ходить как на иголках. А может, это здесь так принято? Привезли нового пионера и сразу подселили к вожатой, чтобы не расслаблялся. Или это испытание? Ловушка? Кто она вообще такая на самом деле: вожатая, суккуб или кадровик загробного отдела?
– Ну да, будешь жить со мной, – сказала Ольга так буднично, будто речь шла о лишней чашке компота. – Вот твоя кровать, тумбочка, в шкафу есть место для вещей. На тумбочке мы со Славей уже подготовили тебе одежду. Надеюсь, она подобрала по размеру. Да, Славь?
– Ага, всё нашла, как просили, – улыбнулась Славя, машинально перебирая пальцами свою косу.
– Спасибо, Славя. Можешь идти, занимайся своими делами. А я тоже выйду, подожду его у порога, – сказала Ольга Дмитриевна. – Осваивайся, Семён. Только не задерживайся. Как переоденешься, выходи. Потом решим, что делать с тобой дальше.
Они обе направились к двери и вышли.
Я остался один.
Несколько секунд просто смотрел на закрытую дверь, будто ждал, что она сейчас снова распахнётся и кто-нибудь скажет: «Шутка. Сейчас будет нормальное объяснение». Но дверь молчала. Комната тоже.
Я обернулся.
Кровать. Шкаф. Тумбочка с аккуратно сложенной одеждой. Мой новый дом, если это слово вообще подходило к месту, куда меня занесло непонятно каким ветром.
Что ж. Похоже, вот она, моя новая жизнь. Если, конечно, это не сон. Хотя сон уж больно настоящий.
– Эх-хэ-хэй… ну что, переоденемся? – пробормотал я себе под нос и подошёл к тумбочке.
Взял рубашку. Ткань оказалась мягкой, почти хлопковой, будто только что из прачечной. Приятная, чистая, пахнущая свежестью. Я ещё раз огляделся.
Кровать Ольги Дмитриевны была обычной панцирной кроватью, скрипучей на вид, заправленной кое-как, больше для порядка. На спинке висели её вещи. В том числе и лифчик.
Я невольно присвистнул.
– М-да… строгая вожатая, говорите? Что-то я сомневаюсь… – усмехнулся я.
Моя кровать, наоборот, казалась почти новенькой. Над ней висела картина. Я всмотрелся и чуть не прыснул.
Фантомас.
Мужик с синеватой кожей, ехидной улыбкой и холодными глазами смотрел на меня со стены так, будто тоже хотел спросить: «Ну и как тебя сюда занесло?» Старый фильм. Отец его обожал.
Я снял куртку охранника, сложил свои вещи в шкаф, обувь сунул под кровать. Натянул пионерские шорты, рубашку, новые ботинки. Всё сидело удобно, но непривычно. Будто я надел не одежду, а чужую роль.
Оставался последний предмет. Красный галстук.
Я взял его в руки, покрутил, пощупал.
– Ну и как тебя вообще завязывать? – пробормотал я.
Подошёл к зеркалу, чтобы разобраться. И замер. В отражении на меня смотрел юноша. Лет семнадцати. Молодой. С незнакомым лицом. Совсем другой. Не я сейчас. Не я десять лет назад. Не я вообще.
