Read the book: «Развод. Во власти врага»
ГЛАВА 1
АЛИСА
Звонок раздается в четыре утра.
Тот особенный, который режет тишину и бьет прямо в солнечное сплетение. Не звонят в четыре утра с хорошими новостями.
Я уже не сплю.
Просто лежу, глядя в потолок и слушая, как в соседней комнате во сне ворочается Миша.
Мой муж.
Человек, который в последнее время стал словно чужим, даже спит отдельно, ссылаясь на свой храп, что якобы мешает мне высыпаться.
Я действительно не высыпаюсь, но причина не в его храпе.
Не успев протянуть дрожащую руку, я вижу, как экран гаснет.
Сразу же – короткая, едва заметная вибрация.
Сообщение.
И звонок, и смс – от Кати.
Моей Кати.
Подруги с институтской скамьи, которая ловила мой свадебный букет и стала крёстной для нашей Софийки.
Она исчезла из города два года назад, после того странного случая с мужем.
Пашка разбился на машине ночью, на пустой трассе, зачем-то мчась на бешеной скорости, хотя никогда не лихачил.
На экране горят два предложения, выжженные белым по-черному:
«Прости меня. Я не могу молчать дольше.»
И ниже – ссылка.
Меня окатывает волной плохого предчувствия.
Мир не кружится. Он просто останавливается. Сердце проваливается в бездну, а потом бьется где-то в горле, неровно и гулко.
Кончики пальцев покалывают, но я всё же нажимаю на ссылку.
Папка. «Для Алисы».
И фотографии. Десятки, сотни.
Они грузятся мучительно медленно, обнажая мою жизнь с хирургической, беспощадной точностью.
Первая: Миша на кухне в квартире Кати и Паши. На нём – тот самый смешной фартук с котом, который я дарила ей на новоселье.
У него такое расслабленное, удовлетворённое выражение лица, которого я не видела после рождения Софии.
Вторая: они в парке. Он катит коляску. Нашу старую коляску, которую, как он говорил, «удачно продал через интернет».
Но в ней – не Софийка.
Рыжеволосый малыш с разрезом его глаз. Мишиных.
Третья, четвертая, пятая…
Море.
Четыре месяца назад – «срочная командировка в Сочи».
Он был занят, нам с дочкой там было бы скучно… так он говорил.
Следующие фото… если бы я стояла, то обязательно потеряла бы опору под ногами.
Рождество.
Он держит на руках этого мальчика, а Катя, сияющая, прижимается к его плечу. Они стоят рядом с пышной, нарядной елью.
Идеальная семья.
Я знаю, когда это было! Ровно две недели назад!
В ту самую «сверхважную командировку», из-за которой мы с Софийкой встречали праздник вдвоём.
Мир не рушится.
Он просто испаряется. Перестает существовать. Остается только вакуумная тишина в ушах и мерцающий экран телефона в руках.
Я не кричу. Не бросаюсь будить его с вопросами или кидаться с кулаками.
Я просто выскальзываю из постели, как тень, и иду в детскую.
К Софийке.
Моей трёхлетней принцессе, которая спит, закутавшись в одеяло с единорогами. Её дыхание ровное и чистое.
Она верит, что папа работает допоздна, чтобы купить ей всё, что она захочет.
Я сажусь на ковёр возле её кроватки, прижимая телефон к груди.
Экран гаснет.
В комнате пахнет детским кремом, печеньем и невинностью.
А во мне… образуется пустота. Чёрная, бездонная, затягивающая. Она выедает всё: и боль, и ярость, и саму способность чувствовать.
За спиной мягко скрипит дверь.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. В дверях стоит мой муж.
Предатель.
– Алис? Что ты тут делаешь?
Его голос, сонный, хриплый.
Тот самый, от которого до этого мига щемило под рёбрами.
Слова выходят сами, плоские и безжизненные, как объявление в газете:
– У тебя есть сын.
Тишина становится густой, тягучей, будто наполняется свинцом.
Раздаются осторожные шаги.
– Что? О чём ты?
Медленно, как в замедленной съёмке, я отнимаю телефон от груди, разблокирую его и поворачиваю экраном к нему.
На экране – он, Катя и чужой ребёнок с его глазами. Их ребёнок!
Резкий, шипящий вдох.
В тусклом свете ночника его лицо искажено не раскаянием, а… страхом.
Страхом быть пойманным.
В его глазах я ищу хоть каплю стыда, раскаяния, любви ко мне.
Не нахожу.
Только панику, что его поймали.
Он стоит ещё мгновение, и я вижу, как в его взгляде паника сменяется на что-то другое.
На облегчение.
Чёрт, на облегчение! Маска сорвана, можно не притворяться. Не надо больше играть в семьянина.
– Его зовут Артём, – говорит он тихо, как будто это что-то меняет. – Ему полтора года. Катя… она не хочет тебя ранить. Мы не хотили.
«Мы».
Это слово звучит как последний гвоздь в крышку.
Не «я накосячил». «Мы».
– Сколько лет? – спрашиваю я.
Он молчит.
– СКОЛЬКО ЛЕТ, МИША?!
Софийка шевелится во сне, и мой крик обрывается.
Я снова говорю шёпотом, горло сжимается от спазма:
– С института? С нашей свадьбы? С рождения Софийки? Когда?
Неужели вся наша жизнь?
Каждое «задержусь на работе».
Каждое «устал, не сегодня».
Каждое ласковое слово, что должно принадлежать мне, он говорит ей.
Вся моя любовь, вера, поддержка, когда он построил бизнес на мои деньги, унаследованные от бабушки…
Всё это – фон.
Декорация для его второй, настоящей жизни.
Где у него есть любимая женщина и наследник!
– Как ты мог? Почему, Миш?! И с кем? С Катей, с моей подругой?
Вопросы висят в воздухе, жалкие и беспомощные, как я сама.
Я жду увидеть на его лице хоть тень раскаяния, хоть искру того человека, в которого я когда-то влюбляюсь.
Вместо этого его губы медленно, отвратительно растягиваются в усмешку.
Не смущенной, а презрительной, полной холодного превосходства. Он даже не пытается прикрыться.
– Как я мог? – хмыкает он, – А я сейчас скажу, всё скажу! Давно пора! Ты спрашиваешь, почему так всё случилось? – его голос теряет хрипоту сна, становится гладким, деловым.
Тем, каким он говорит с неугодными подрядчиками.
– Во всём виновата ты, и только ты! Посмотри на себя. В кого ты превратилась? Я уже давно не хочу на тебя смотреть, а ложиться в одну постель и подавно.
Он делает шаг вперед, и его тень накрывает меня и кроватку спящей Софии.
– Ты перестала существовать, как женщина. Ты превращаешься в клушу. Наседка, родила себе дочь и на этом успокоилась. Весь твой мир – это Софа! Ты думала, мне интересно слушать твои бесконечные разговоры, как проходит ваш день с Софией? Что она делает, что говорит, что рисует, как ведет себя в садике? Нет! Мне это не интересно! Мне это осточертело! Ты перестала следить за мной, за собой, за жизнью вокруг. Ты просто… засыхаешь.
Я просто смотрю, как человек, с которым я делю жизнь, с наслаждением выворачивает наизнанку всё.
Каждое слово бьет с остервенением.
Он обвиняет меня?
Ту, кто годами является его тылом, кто готовит ему еду, держит дом в чистоте, стирает его рубашки, кто воспитывает его дочь, поддерживала в трудные минуты жизни, кто лечила его сорванную спину в начале нашей семейной жизни, когда он работал обычным грузчиком в магазине!
Когда сам сутками пропадал на работе, так я думала, теперь же я знаю, где на самом деле он бывает!
Он же сам перестал проводить с нами время, Софа ужасно скучает, по вечерам ждет его домой, а оказывается…
…собственная дочь ему не нужна.
– А Катя… – его лицо смягчается на миг, и это невыносимее любой боли.
– Катя – женщина. Умная, красивая, целеустремлённая. Она не зацикливается на ребёнке, она живёт, она меня понимает. Она родила мне сына, Алиса. Наследника. А не дочь. С ней мне не стыдно появляться на любом мероприятии, перед любым партнёром. Она – лицо моего успеха. А ты… ты его позорное пятно. В растянутых домашних кофтах, с дуратским пучком на голове, без макияжа.
Он морщится с брезгливостью.
– Когда ты последний раз посещала салон красоты, когда покупала красивую одежду? В твоём гардеробе только удобное, «мне так легче, с Софией, в платье неудобно нагибаться, на каблуках не набегаешься», – передразнивает моими же словами, – вот только для Кати это не проблема. Она тоже мать, но не запускает себя, как ты.
Он наклоняется ещё ближе, и его дыхание, знакомое, родное, теперь пахнет чужим.
– Ты сама вытолкала меня из наших отношений, сделала всё, чтобы я обратил внимание на другую. Своим нытьём, про вечную усталость, плохое самочувствие, у тебя вечно болит голова, своим полным отсутствием интереса ко мне. Ты вынудила меня искать понимание на стороне. Так что даже не делай из себя невинную овечку, и не смей меня обвинять. Виновата во всём только ты!
Я чувствую, как холод всё больше расползается от кончиков пальцев к сердцу, сковывая дыхание. Внутри всё превращается в лёд.
Это первобытный ужас от осознания: ты делила жизнь с чудовищем, которое, предав, с наслаждением топчет тебя в грязь.
– Мы… мы разводимся, – шепчу я, и это не вызов, а попытка схватиться за хоть какую-то соломинку в этом обрушившемся мире, другого я просто не могу произнести.
Его усмешка становится шире, почти добродушной, и от этого становится не по себе.
– О, разумеется, разводимся. Я уже давно собираюсь покончить с этим, да всё жалел тебя. Но видимо, терпению Кати пришёл конец, раз она прислала тебе всё это. Вот только хочу предупредить, забудь про «поровну» и «по-честному». Ты ничего не получишь. Ни этой квартиры, ни машины, и про вклады на счетах забудь. Всё заработал я, ты и копейки в дом не принесла, ты три года сидишь на моей шее, пока я вкалывал.
Он выпрямляется, засовывает руки в карманы пижамных штанов, принимая позу хозяина положения.
– А если вздумаешь против пойти, на тебя тут же повесят долг по кредитам примерно на… эээ, ну, на стоимость этой квартиры. Оформлял я их, конечно, давно и грамотно, с твоими подписями, которые ты ставила, не глядя, на «каких-то бумажках для бизнеса». Помнишь? А бизнес мой, между прочим, записан на меня, как и квартира с машиной.
Мир вокруг плывет.
Стены детской, единороги на одеяле, лицо дочери – всё это становится нереальным, картонным.
Реальным остается только он, этот монстр в домашних штанах, методично уничтожающий меня.
– А что касается Софийки… – он кашлянул, делая паузу для драматизма. – Суды, знаешь ли, очень не любят матерей с гигантскими долгами, нестабильной психикой и… ну, скажем так, неприглядным прошлым. У меня есть друзья. И кое-какие фотографии. Где ты, например, после родов в депрессии позволяешь себе лишнего успокоительного. Это можно преподнести как некую зависимость. Кто оставит ребёнка такой матери? Ну ты сама понимаешь.
– Ты… ты что такое говоришь? Как ты можешь так?– срывается с губ.
Я смотрю на него. На этого красивого, успешного, ухоженного мужчину.
На отца моей дочери.
И вижу не человека. Вижу гнилую сущность, обёрнутую в дорогую кожу и холодный, расчётливый разум.
Он ловит мой взгляд и, кажется, удовлетворяется тем, что видит – полное крушение, отсутствие борьбы.
Он выигрывает.
Не только сегодняшний скандал. Он выигрывает нашу с ним войну, которую я даже не успеваю начать.
– Я еду к Кате и Артёму. К моей семье, в которой я не просто приносящий деньги, а тот, кого ждут, любят, уважают, – произносит он, разворачиваясь к выходу. – Советую не делать глупостей и не звонить мне. Адвокат свяжется с тобой завтра. И, Алис… – он оборачивается на пороге, его лицо в полумраке почти доброе.
Почти.
– Будь умницей. Уступи по-хорошему. Так будет лучше для Софийки. Если, конечно, ты хочешь, чтобы она осталась с тобой.
Дверь в детскую тихо закрывается.
Через минут пять я слышу, как хлопает входная дверь.
Я сижу на полу, прижавшись спиной к кроватке.
Холод внутри достигает апогея, я начинаю дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью. Зубы стучат. Я обхватываю себя руками, но согреться не получается.
И только три вопроса тупо бьются в заледеневшем мозгу, не находя ответа:
Куда идти? Что делать? Где найти помощь?
Я так и сижу на полу, обняв колени.
Нет сил ненавидеть. Нет сил даже плакать. Есть только осознание, что всё, что я считала любовью, – искусная, многолетняя ложь.
И что я, Алиса, тридцати трёх лет от роду, не жена, не любовница, а просто… дура.
Которую обвели вокруг пальца с таким изяществом, что я сама отдала ему деньги на жизнь его второй семьи.
А в телефоне, уже почти севшем, светится последнее, непрочитанное сообщение от Кати, пришедшее минуту назад:
«Он выбирает нас, Алиса. Он давно уже выбирает нас. Отстань. Дай нам быть счастливыми, признайся уже сама себе, что ты не достойна такого мужчины, он даже брезгует с тобой в постель ложиться…
Резкая тошнота сжимает горло, я отбрасываю телефон в сторону, не дочитав сообщение, подрываюсь на непослушные ноги и пошатываясь бреду в ванную комнату.
Меня тошнит, из горла вырываются противные звуки.
Они обсуждают меня, нашу постель!
Когда в желудке становится пусто, я умываюсь холодной водой и замираю, увидев собственное отражение.
Бледная кожа, красные глаза, под глазами тёмные круги, кожа давно перестает сиять тем здоровым блеском, что был до появления Софии…
По всей квартире разносится настойчивый звонок в дверь.
В груди всё обрывается, это явно кто-то посторонний, если бы это был Миша, то он открыл бы ключами. Тогда кто пришёл так рано?
Звонок повторяется, и я кидаюсь к двери, тот, кто там, может сейчас разбудить Софию.
ГЛАВА 2
АЛИСА
Распахиваю дверь и гулко выдыхаю, ослабляя хватку на ручке.
По ту сторону стоит Света, Мишина одноклассница, что стала моей подругой, переехав в наш дом три года назад.
– Слушай, я сейчас Мишу у подъезда видела, он такой злой был, с кем-то по телефону разговаривал, мимо меня так резво проскакал, даже не поздоровался, мне показалось он меня даже не заметил. До тебя не дозвонилась. Вот решила зайти узнать, не случилось ли чего? – Тараторит Света.
Что-то внутри обрывается со звоном, и я чувствую, как начинаю сотрясаться всем телом, глаза сразу застилает влажная пелена.
– Что с тобой? – Света шагает вперед, через порог, хватает меня за плечи. – Алиса? Говори! Что-то с Софой?
Я пытаюсь сказать, но из горла вырывается только хриплый, сдавленный звук, похожий на скрип ржавой петли.
Закусываю губу до крови, чтобы не закричать, и беззвучные рыдания заставляют судорожно вздрагивать.
Света не ждёт больше. Она резко закрывает дверь, щёлкнув замком, и, обняв меня за плечи, ведёт, как беспомощного ребенка, по коридору, мимо приоткрытой двери пустой спальни, где последнее время спал Миша, заводит на кухню.
Её движения уверенные, почти грубые, но эта грубость – единственное, что сейчас удерживает меня от полного падения.
– Сиди, – коротко командует она, усаживая меня на стул у стола. – Не двигайся.
Она хватает со стола пустой стакан, рывком открывает холодильник, достаёт бутылку с водой.
Она наливает полный стакан, ставит его перед домной с таким стуком, что вода расплёскивается.
– Пей. Маленькими глотками. Сейчас же.
Послушно беру стакан дрожащими руками. Пальцы не слушаются, стекло звенит о зубы.
Делаю один глоток, второй.
Ледяная жидкость обжигает горло, проталкивает ком в груди. Выпиваю полстакана, и закрываю глаза, делая глубокий, прерывистый вдох.
– Миша ушёл, – выдыхаю наконец, и голос звучит чужим, разбитым. – У него… там… ребёнок. С Катей.
Света замирает на полпути, собираясь что-то достать из шкафа.
Она медленно поворачивается.
– Что? – её голос тихий и опасный. – Повтори.
Я начинает рассказывать.
Сначала обрывочно, спотыкаясь о слова.
Потом потоком.
Про звонок. Про фотографии. Про мальчика.
Про их поездку на море, Рождество. Про то, что он сказал.
Каждое слово, каждое обвинение, каждую угрозу.
Стараюсь говорить шёпотом, но этот шёпот, кажется, громче крика.
Света не перебивает. Она сидит напротив.
Слушает.
Её лицо, обычно живое и насмешливое, застыло в каменной маске.
Только глаза – огромные, тёмные – следят за каждым моим движением, ловят каждое слово.
Когда я замолкаю, на кухне повисает гробовая тишина.
Слышно, как за окном начинает оживать город.
Обычная жизнь. Которая больше не имеет ко мне отношения.
– Дай телефон, – говорит она тихо, но так, что не поспоришь.
Я безвольно поднимаюсь и плетусь в комнату к Софии, телефон нахожу на полу. Потом иду в комнату за зарядкой, и всё это отдаю Свете.
Она берёт телефон, ставит на зарядку, ждёт с минуту, и следом включает, листает переписку с Катей, разглядывает фотографии.
Её пальцы сжимают корпус так, что костяшки белеют.
Она медленно выдыхает, долгим, свистящим звуком, будто выпуская из себя яд.
– Тварь, – произносит она наконец. – Оба. Твари.
Она кладёт телефон на столешницу. Начинает ходить по немаленькой кухне, её шаги жёсткие, отрывистые.
Она не похожа сейчас на весёлую Светку, владелицу цветочной лавки, которая всегда пахнет розами и землёй.
Она похожа на генерала перед боем.
– Слушай меня, Алиса. Внимательно. – Она останавливается напротив, упирается ладонями в стол и наклоняется. – Ты сейчас в шоке. Это нормально. Но мы не будем терять время на сопли и слёзы.
Я смотрю на неё, не понимая.
– У нас есть, считай, несколько часов. Может, даже целый день. Пока эта гнида празднует схождение с той стервой. Пока он не запустил свой «юридический арсенал». Мы действуем сейчас.
– Что… как? – слышу свой голос, слабый и безжизненный.
– Когда его адвокат принесёт бумаги, ты, подпишешь всё, что он захочет, лишь бы оставили тебе дочь. Так?
Я киваю. Именно так я себе это и представляю, другого выхода нет.
Тупик.
– Кажется я знаю, как уделать твоего муженька, – с какой-то странной улыбкой на губах произносит Света, – Ты сейчас идешь в душ. Ледяной. Будет холодно, но ты должна прийти в себя. Пока ты моешься, я приготовлю Софийке вещи в садик. Она сегодня туда идёт?
Я снова киваю, машинально.
– Отлично. Рутина – это сейчас наше всё. Для неё ничего не должно измениться. Возвращаемся домой и составляем список.
– Список? – повторяю я, как эхо.
– Да, всего. Абсолютно всего, что у вас есть. Квартиры, машины, счета, вклады, бизнес, который он построил на деньги твоей бабушки. Всё, что вспомнишь. Каждый документ, каждую бумажку. Он думает, ты дура и ничего не сможешь. Докажем, что очень даже можешь. И нам помогут.
В её глазах загорается незнакомый мне ранее огонь.
– Но он говорил про кредиты… про мои подписи… – пытаюсь я возразить.
– А мы найдём эти кредиты. И посмотрим, насколько они «легальны». Я уже сказала, у нас есть тот, кто поможет, – с каким-то придыханием говорит подруга, – он с радостью раздавит Мишку.
– О ком ты? – с тревогой задаю вопрос.
– О Никите, – отвечает подруга.
При упоминании двоюродного брата Миши, по телу проплывает волна озноба.
Нет!
К этому человеку я точно не обращусь за помощью, уж лучше пусть Миша всё забирает, только бы не встречаться с этим человеком, если его можно так назвать.
– Нет, я не буду к нему обращаться, – качаю головой.
– Будешь! Только он нам может помочь! Ты забудешь всё, что было между вами и примешь его помощь! – жестоко говорит подруга.
– Нет! – чуть не кричу. – Я не буду ему звонить, не буду просить о помощи!
– А тебе и не надо, я сама позвоню Никите и всё объясню.
Света достаёт свой телефон, и закусив нижнюю губу, что-то листает в нём, а после прикладывает его к уху.
Я слышу, как раздаются гудки и со страхом смотрю на подругу.
Боже, только этого мне не хватало.
Двоюродный брат Миши – это сущий дьявол, ему плевать на людей, он идёт по их головам, он безупречный адвокат, клиенты души продают только бы именно он взялся за их дела..
Но как человек….
Он привык добиваться то, чего ему хочется, и протягивать свои руки к тому, что ему не принадлежит, даже…
… к жене брата!
Я бросаюсь вперёд, чтобы остановить подругу, но…
…не успеваю.
– Никита привет, нужна твоя помощь.
Щебечет Света, а в моей груди всё обрывается.
Дорогие читатели, не забываем добавлять книгу в библиотеку, а также оставлять комментарии и подписываться на автора!
Голос из трубки – низкий, бархатный, с едва уловимой насмешкой – долетает до моих ушей даже на расстоянии.
Это как удар током. Всё тело мгновенно сковывает ледяной паралич.
«-Привет, Светлана. Какой приятный сюрприз. Чем обязан?»
Слова тонут в гуле собственной крови в ушах.
Кухня растворяется.
Я больше не вижу Свету, не слышу голос Белова из динамика телефона. Я не вижу знакомых шкафчиков, утренний свет на кафеле.
Я проваливаюсь в прошлое.
В тот вечер, четыре года назад, на вечеринке по случаю открытия Мишиной фирмы.
Он тогда ещё не был успешен, но сиял, как новенький гвоздь. Там он представил меня своему кузену.
«Это Никита. Гений, монстр, наш семейный вампир в дорогом костюме. Не слушай, что он говорит, и не смотри в глаза – загипнотизирует».
Никита тогда действительно посмотрел мне в глаза. Долгим, оценивающим, пожирающим взглядом. Он не был похож на Мишу.
Выше, скептичнее, холоднее.
В его улыбке не было тепла, только острый, хищный интерес. Он пожал мою руку, и его пальцы задержались на секунду дольше необходимого.
«Миша всегда был счастливчиком, в выборе женщин, – сказал он тогда, не отпуская моей ладони. – Но даже ему не должно так везти».
Потом он везде появлялся рядом.
Предлагал вино, когда бокал был ещё полон. Его шутки были двусмысленными, комплименты – откровенными.
Я отшучивалась, краснела, чувствуя себя неловко.
А потом, когда Миша отошел принимать поздравления от незнакомых мне людей, Никита загородил мне путь к выходу на балкон.
Он стоял слишком близко.
От него пахло дорогим парфюмом, дорогим коньяком и абсолютной, непоколебимой уверенностью.
«-Не надоело ещё быть призом для недостойного? – спросил он тихо, наклоняясь так, что его губы почти касались моего уха. – Он не оценит. Он умеет только брать. А ты… ты создана для того, чтобы тебя боготворили. Брось его. Скоротай со мной моё временное одиночество. Обещаю, скучно не будет».
У меня перехватило дыхание. От такой наглости, от такого бесстыдства от брата мужа.
Я не нашлась что ответить. Просто стояла, остолбенев, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец. Я даже не поняла «про какой приз и про какого недостойного» говорил Никита.
И спросить не успела.
Потому что появился Миша.
Он услышал слова брата.
Его лицо, секунду назад сияющее, исказилось яростью. Он не кричал. Он рыкнул что-то невнятное, низкое, звериное, и бросился на него.
Это была не драка. Это было избиение.
Миша, крепкий, разъярённый, обрушивал на Никиту тупые, тяжелые удары.
Тот, почти не сопротивлялся, словно специально давал себя бить, только прикрывая голову и лицо от ударов.
Звон разбитого бокала, хруст опрокинутой мебели, хриплые вздохи. Гости в ужасе замерли. Я вжалась в стену, не в силах пошевелиться.
Их растащили.
Никита поднялся с пола, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони. Но в его глазах не было ни боли, ни злости. Было…
…удовлетворение.
Как будто он проверил какую-то теорию и получил подтверждение.
Он посмотрел на Мишу, который тяжело дышал, сжав кулаки, потом медленно перевел взгляд на меня.
«Как жаль, – сказал он совершенно спокойно, поправляя смятый воротник рубашки. – Ты наконец-то сделал свой выбор, кузен. Надеюсь, в дальнейшем не изменишь его».
С тех пор мы не виделись. Миша запретил даже упоминать его имя.
Говорил, что он – дьявол воплоти. Что он портит всё, к чему прикасается. Что его методы – грязные, а мораль отсутствует напрочь.
Я и сама не желала его больше видеть, от него по коже шёл мороз, а к горлу подступал ком тошноты! Как вообще можно предлагать такое жене брата?
И теперь его голос, звучит в моей кухне из телефона моей подруги. Её голос вырывает меня из ледяного оцепенения воспоминаний.
«…С Алисой?» – доносится вопрос, и в нём слышится неподдельный, живой интерес.
Точно такой же, как тогда.
Света, не замечая моего оцепенения, кивает, хотя он её не видит.
– Да, с Алисой. Здесь… полный трындец, Никита. Миша таких дел наворотил. Нужен адвокат. Точнее, нужен ты.
Пауза.
Я слышу, как на том конце линии Никита медленно выдыхает.
«-Интересно, – говорит он, и в его голосе проскальзывает что-то вроде зловещего удовольствия. – Миша всегда был проблемным, что сделал на этот раз узнаю по приезду. Адрес».
– Чей адрес? – переспрашивает Света словно теряется.
«– Адрес где она. Где эта… трагедия разворачивается. Я выезжаю».
Ужас, свежий и острый, пронзает пустоту внутри.
– Нет! – хрипло вырывается у меня.
Я делаю рывок, выхватываю телефон из руки Светы. Мой палец судорожно тычется в экран, разрывая соединение.
– Нет! Ты не понимаешь! Он не поможет! Он… он монстр! Хуже Миши!
Света смотрит на меня с изумлением, затем с жёстким пониманием.
– Я всё понимаю, Алиса. Больше, чем ты думаешь. Но сейчас у тебя нет выбора. Нужен волк, чтобы поймать волка. Твой муж – подлый шакал, который думает, что загнал тебя в угол. Никита – единственный, кто может его раздавить. Он знает все его кости, знает его как свои пять пальцев. И, – она прищуривается, – у него к Мише свои, личные счёты. Поверь, он сделает это не ради тебя. Ради мести. И это идеально.
– Ты не знаешь, чего он захочет взамен! – почти кричу я, всё ещё сжимая её телефон в руке. – Ты не слышала, что он… что тогда он предлагал!
– Я не слышала, но знаю, что он хотел от тебя тогда, – спокойно говорит Света, забирая телефон. – И знаю, что Миша его избил за это. Прекрасный мотив. А что до его «хотелок»… Сейчас у него будет только одна цель: уничтожить Мишу. Всё остальное – потом. А «потом» мы как-нибудь разрулим. Но сначала – выжить. Сохранить тебе дочь и не остаться на улице с долгами. Поняла?
Она смотрит на меня не как на подругу, а как на солдата, которого надо вытащить из окопа под шквальным огнём. В её глазах – решимость, граничащая с жестокостью.
– Иди в душ. Прямо сейчас. И верни мой телефон, я отправлю человеку наш адрес. И пока он едет, ты должна собраться. Кажется, садик отменяется, ну и ладно, развлечём Софию дома. Так, нужно приготовить поесть, уверена, Никита любит вкусный и полезный завтрак, – говорит Света и на её губах расцветает улыбка, а в глазах вспыхивают искорки.
Подруга словно в предвкушении чего-то очень долгожданного.
Я киваю. Медленно, будто моя голова сделана из чугуна.
Отдаю ей телефон.
Разворачиваюсь и, шатаясь, иду в ванную. Прохожу мимо приоткрытой двери в комнату Софии. Она спит, её дыхание ровное. Она – единственная причина, по которой я могу сделать ещё один шаг.
Ещё один вдох.
Я захожу в ванную, закрываю дверь и включаю воду.
Холодную.
Ледяной дождь обрушивается на кожу, заставляя тело сжаться в спазме, вышибая из лёгких остатки воздуха. Но он же вышибает и первое оцепенение, и волну тошноты.
Физическая боль оказывается проще, понятнее душевной.
Стоя под ледяными струями, я понимаю: дьявол скоро постучится в мою дверь.
И чтобы спасти то, что дорого, мне придётся эту дверь открыть.
