Read the book: «Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I»

Name: Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I
Author: Александра Романова

Font::

Глава 1. Язвы на теле мира

Топоним

«Зельвальт'андор», сохранившийся в

хрониках Предраскольной Эры,

принято

переводить как «Союз Шести

Земель». Примечательно, что корень

«Zel»

присутствует в числительном

«шесть» как у сильванорцев, так и

у нефелийцев, что

служит лишь одним из ключевых

доказательств некогда

существовавшего глубокого

политического и культурного

симбиоза между

прото-сильванорскими и

прото-нефелийскими народами в

рамках структуры Империи

Зельвальт'андор.

— Из трактата «Этимология утраченного: Происхождение государственности» Мал'Каил Куива'Нариен.

Заполонённая полукровками и людьми таверна на одном из Безымянных островов ревела и чадила, словно кузнечная печь.

Полукровки — живые памятники запретным союзам, копошились в дыму и углах таверны. Одни — с пятнистой кожей, другие с конечностями, что торчали под неестественными углами, у третьих и вовсе не хватало частей тел. Лишь те, в чьих жилах текла сильванорская кровь, сохранили благородные черты: высокие скулы, миндалевидные глаза, кожу цвета тёплого янтаря — дар божественных предков, не подвластный смешению кровей.

Воздух, густой от запахов прокисшего эля, едкого табачного перегара и пота, пропитывал насквозь деревянные стены, одежду и даже мысли тех, кто осмеливался переступить порог. Это логово давно стало пристанищем для отребья морей — разбойников, контрабандистов, беглых колдунов-полукровок. Таверна «У Старого Хью» была местом, где хоронили свои грехи на дне кружки и тонули в хриплом хохоте, пьяном угаре и звоне монет, предаваясь дикому веселью под пиратские песни и хруст осколков разбитой посуды, но сегодня даже здесь царила иная атмосфера. Близился Турнир Пяти Орденов — событие, от которого дрожали воды не только Разбойничьего Архипелага, но и всей Империи. В воздухе висело напряжение. Каждый выдох, каждый звон кружек шептал: «Урви-схвати-убей» и искрился алчностью. Даже завсегдатаи с обожжёнными ледяным пламенем Бездны душами ёжились под тяжестью всеобщего напряжения. Турнир манил и обещал столько золота, что сердце замирало. Достаточно, чтобы перерезать глотку собственной матери. Хватит, чтобы предать родного брата. И с лихвой — чтобы продать душу дважды.

В углах, у стойки и за столами, покрытыми шрамами от кинжалов, бандиты сторожили момент, и их глаза, неотрывно следили за дверью. Ждали, когда явится хотя бы один из них — капитан с Меткой Удачи, чей жест, слово, даже взгляд станет сигналом. И тогда из этого пышущего жаром котла вырвется настоящая лавина — команда призраков, готовая растерзать саму Смерть ради тяжести монет в карманах… или вечного покоя на дне бескрайнего океана.

Внезапно в стену вонзился кинжал, да так, что перебитая клёпка отлетела в темноту.

— Долго ль мы ещё будем вымачивать якоря, ночной шип их дери?! — голос бородача, швырнувшего нож, звучал словно из бочки. — Капитаны стали рыбами-молчальниками, что ль?

Из-за стола, испещрённого зарубками, поднялся коренастый пират с лицом, будто перепаханным драконьими когтями. Левый глаз его прятался под бельмом, а вместо носа зияла дыра, прикрытая кожей.

— Во-во! Турнир через неделю, а новостей нет. Да и ставки делать не на кого! — рявкнул он, тыча в воздух обрубком пальца.

Тень у стойки колыхнулась, и в свет факелов выплыла женщина. Красно-рыжие волосы падали на плечи водопадом, а левая часть её лица, покрытого сетью вен, напоминала потрескавшийся глиняный горшок. Вторя ядовитому взгляду изумрудных глаз, у пояса её сиял острый клинок.

— Не гони, прощелыга подкильная, — зашипела она, заставив вздрогнуть ближайших к ней выпивох. — Юнец До'Ленн'Тар из Алых Лепестков сломает спины всем этим щенкам, хоть он и мальчишка. Чистая кровь Илл'Танар течёт в нём! Бабка его — живая легенда, а мать долиной Лириэ'Арнес правит! Ставлю сотню ауреусов на сильванорского отпрыска!

— Бьюсь об заклад, кислые морды! — взревел парень с медными волосами, хлопнув кулаком по столу. — Сильванорский щенок раздавит всех остальных наследников как скорлупу! Слыхали? Шесть сундуков ауреусов и аргентусов на него поставила капитан «Громовержца»! Раз уж даже она на девку из своей расы ставить не стала… о многом говорит!

Хохот загремел по залу, сливаясь с перезвоном кружек, но вдруг стих. Из угла тяжело поднялся полукровка. Он с трудом держался за край стола и выглядел совсем чахлым, будто сгорал от болезни. Левая щека уродливо сползала вниз растопленным воском, в запавших глазах тлел лихорадочный блеск, а на лбу синело кривое клеймо Истинного.

В зале повисла нехорошая тишина. Мужики за ближайшими столами подались назад, с недоверием и страхом уставившись на чужой лоб. Священный знак на шкуре такого же забитого полукровки выглядел, по меньшей мере, жуткой насмешкой или дурным знамением. Кто-то торопливо сплюнул на пол, а кто-то вжал голову в плечи и украдкой сжал на шее оберег в виде раковины наутилуса.

— А Амис'Драэль? — он провёл костлявыми пальцами по знаку на лбу. — Сосуд Божественного слова! Сам Многоликий через его уста говорит! Свет Истинного да озарит его путь!

— Ну да, что те девки-то против них сделают? — перебил его кто-то, шумно отхлебнув из кружки. — Аэлиндорнская серебряная дева или как там её? Торвенгарская? Тьфу! Проклятая она! И мамаша её наверняка нагуляла. Говорят, совсем на свою родню не похожа, да и уродка она. А другая — девка золотая эта аурелийская… в шелках запутается, пока бежать будет по Острову да юбки подбирать!

— А про род Куива'Нариен не слыхал никто, что ль? — старый полукровка с явными чертами пруденитской расы поднял голову, и его тёмная, будто графитовая кожа замерцала в свете факелов. — Отец его — не просто глава Ордена и Хранитель вечных знаний, а щит нашей Империи Зельвальт'андор. Умрёт старик — и мир осиротеет… — он прищурился, и в уголках полубеззубого рта заплясали тени. — А детишки его… Гении! Помяните слово моё: турнир Первооткрыватель Неизведанного, может, и не выиграет, но мир наверняка перевернёт!

Внезапно дверь со скрипом распахнулась, и все головы мгновенно повернулись к силуэту в дымке, но то оказалась лишь кучерявая девчонка с подносом. Почти ребёнок — малорослая, в платье, перешитом из парусины. Кудри обрамляли круглое личико, удивительно правильное для полукровки — должно быть, капля сильванорской крови защитила её от уродств.

— Эй, Хью! — заорал кто-то из толпы. — Говорят, «Серебряный Лис» в порту уже! Твоя воспитанница-красотка, может, нам работёнку подкинет? Поговаривают, кстати, что в ней сильная сильванорская кровь — потому и лицо что у богини! Да я бы за ней и в пучину морскую нырнул, если бы только приказала… Она ведь один из капитанов с Меткой Удачи, в конце концов! А он, кстати… — голос дрогнул, и мужчина невольно оглянулся. — Говорят, этот ублюдок где-то рядом шныряет. Ох и смертей тут будет, если пересекутся эти двое…

— Лучше молитесь, чтоб он вас не завербовал. От Безумного Пса и сами исчадия Бездны бегут, в Истинного уверовав… — старик хрипло рассмеялся, вытирая кружку. — А что до Эвы…

Таверна затаила дыхание, когда дверь распахнулась, впустив ночной ветер и её.

Эвендель вошла бесшумно. Длинные чёрные волосы, выгоревшие до шоколадного отлива, рассыпались по спине тяжёлыми волнами. Каждый шаг отдавался в тишине глухим эхом. Звякали пряжки высоких сапог, подчёркивавших стройность ног, но под женственным изяществом угадывалась сухая сила канатов и стальной стержень воли. Кожа её мерцала в полутьме, не тронутая золотистым загаром чистокровных сильванорцев. Но цепляли, конечно, глаза — два рубина, горящие холодным расчётом и насмешкой. И уши: острые пики, изогнутые лезвиями лунных серпов, лишённые перепончатых кружев, что украшали ушные раковины чистокровных сильванорцев. В них не было ответа — только корона из неразгаданных влекущих тайн.

Десятилетиями Остров Разбойников ломал зубы об эту загадку. Чья кровь? Шёпот лианами вился в портовых кабаках: мать — вероятно, жрица, возносившая молитвы у алтарей Илл'Танар и сражавшаяся, как подобает женщинам-сильваноркам; отец — человек-скиталец, чьё имя стёрли из летописей.

Эва давно сожгла эти страницы.

Она не дочь легенд о чьих-то похождениях — она и есть легенда. Путеводная звезда, что светила лишь тем, кто осмеливался потеряться в тумане. Сплетни стали прахом под каблуками её сапог. Пусть гадают, чьей крови в ней больше. Она давно отполировала душу до блеска, чтобы в ней отражалась лишь морская пучина — безродная и свободная, как и она сама.

Капитан остановилась и обвела зал пронзительным взглядом. Сидевшие в дыму полукровки невольно отводили глаза. Эва знала эти взгляды слишком хорошо. Рядом с ней их шрамы казались особенно отвратительными, белые веснушки, украденные у аурелийцев, — грязью, тёмно-рыжие волосы, взятые у сильванорцев, — грубой пародией на шелковистые пряди, что обычно полнились изысканным блеском и магией, кривые массивные носы, выдававшие остатки крови аэрн'тале, — насмешкой над красотой.

Она выглядела как живой укор этим покалеченным судьбой существам, но сама была одной из них — просто по случайности её тело не выдало тайну. Внешность почти что чистокровной, душа полукровки. Ей повезло родиться без печати запретного союза на лице, и лишь она знала, что внутри та же бездна.

— Эй, дед! Старый ворчун, глянь-ка! Живой до сих пор! — сдавленно рассмеялась Эва, упираясь ладонями в покрытую трещинами стойку.

Старик, сгорбленный под непосильным бременем лет и забот, издал хриплый вздох, в котором слышалась вся тяжесть мира, и его морщинистое лицо, вечно подёрнутое гримасой недовольства, исказилось ещё сильнее.

— Вашими молитвами… — буркнул он. — Чтоб тебя шторм унёс… Что ещё за шуточки? Помирать не собирался, знаешь ли… Ну, спрашивай уже! Знаю ведь, зачем пришла.

Эва не моргнув приняла его взгляд — ястребиные глаза старика, не потерявшие синевы за долгие годы, тонули в тенях, но она знала: под коркой ворчливости теплится что-то вроде отеческой тревоги. Много лет назад, когда Эвендель ещё не была капитаном, а Пёс ещё не носил шрамов от вражеских клинков, именно Хью налил им по первой в жизни кружке медовухи со словами: «Пейте за дружбу».

— Когда он здесь был? — начала она мягче, чем планировала, и тут же поправилась, приняв деловой тон.

Старик швырнул в раковину грязный стакан и посуда звякнула о камень.

— Три дня назад. Стоял на том же месте, что и ты, жрал похлёбку, да глазки строил Маренке, — он махнул рукой в сторону кухни, где краснолицая кухарка громыхала котлами. — Спрашивал, как ты, живая ли. На Острове он. Где ошивается... не знаю. Наверняка неприятностей ищет на свою башку дурную.

Эва выпрямилась, играя серебряной монетой между пальцев. Аргентус упал на стойку с мелодичным звоном — плата, как всегда, больше положенного.

— Налей-ка лучше ядрёного, дедуля. Не дашь же ты мне умереть от жажды, пока я пытаюсь избежать встречи с ним?

Хью фыркнул, но бутылка с горячительным уже была в руке. Он знал: эти двое встретятся у его же стойки даже лет через десять, всё так же пряча за колкостями дрожь голосов, и ему, проклятому старому хрычу, опять придётся слушать их бесконечное «а он спрашивал? а она говорила?». Но пока он наливал, уголок его рта дёрнулся в едва заметной улыбке — именно ради таких моментов он и держал таверну все эти годы.

Наёмники с бинтами, пропитанными сукровицей, пираты в сапогах, стоптанных до дыр в портах Безымянных островов, барды с лютнями, чьи струны помнили лишь похабные баллады, — все застыли, будто чары морской девы сковали их. Эвендель полулежала на исцарапанной клинками и когтями стойке, и шёпот полз по залу: «Щас скажет… Слыхал, в прошлый раз взяла только ублюдка-полунефелийца да беглого аурелийского щенка, который от собственной тени шарахается!»

Серебро на треуголке звякнуло, будто колокольчики на лодыжках танцора из сильванорских земель, когда капитан встала. Взгляды — жадные и полные суеверного страха — прилипли к её спине, пока она шагала к выходу.

— Спасибо за компанию, дед.

Старик кивнул, вытирая ту же кружку, что и полчаса назад.

— Эй, капитан! — рябой детина вскочил, опрокинув кружку. — А добровольцев когда набирать будешь? Хоть слово! Турнир же на носу!

Эвендель замерла на пороге, обернувшись.

— Ха! Не по Тильде шёлк да бархат¹, крысы помойные! Моя команда — не бордель, чтоб с улицы всякую шваль подбирать. А такой сброд как вы, мне и даром не нужен! — бросила она, и звучный смех её растворился в звоне дверного колокольчика.

Эва прищурилась, всматриваясь в туманную полосу прибоя. Ветер с Осколочных рифов рвал пряди волос, швыряя в лицо пыль, но она не шевелилась.

Она выросла в хаосе, выточенном из соли и стали. Остров Разбойников — клочок земли, где море выплёвывает на берег не ракушки, а обглоданные кости. Воздух здесь воняет гниющими водорослями и свежепролитой кровью, а небо вечно затянуто дымом факелов и костров. Дети тут учатся метать ножи раньше, чем складывать буквы, — Эва в восемь лет уже носила на поясе клинок с рукоятью, обмотанной кожей морской змеи. «Дядюшка» Торгар вручил его со словами: «Режь смело. Или сдохнешь слишком быстро». В двенадцать её ударила по лицу куртизанка Лорайн — та позже нашлась в гавани с перерезанным горлом и монетой во рту. Удар выбил последний молочный зуб, зато научил Эву никогда не доверять улыбкам.

В пятнадцать лет, когда она ходила в море на «Чёрной Розе», шальная пуля из фитильного ружья пробила ей предплечье. Вальдеон, хоть и юный, но уже капитан, взбесился так, будто подстрелили его самого:

— Ты что, сука, творишь?!

Он вырвал дымящийся огнеплюй из дрожащих рук матроса и, не слушая ни виновника, ни саму Эву, тут же всадил стрелку пулю в лоб. Тело рухнуло на палубу, и будущий Пёс, чьё прозвище позже станет куда известнее настоящего имени, не моргнув вышвырнул мертвеца за борт.

— Кто тронет её, убью нахрен! — рявкнул он остолбеневшей команде.

А уже через месяц Вальдеон вручил Эве свой лучший кортик с рукоятью из кроваво-красной яшмы.

Стоило «Серебряному Лису» бросить якорь в очередной гавани, как знающие прятали глаза и перешёптывались: «Гадюка в бархате». Имя Эвендель давно обросло легендами. Болтали, будто команда «Призраков Полуночи» умеет растворяться в воздухе, корабль скользит по воде на крыльях, а её поцелуй одурманивает сильнее любого яда. Правда же была куда проще: она выжила там, где другие сгнивали заживо, потому что научилась втираться в доверие и всегда кусала первой.

А вот корабль её действительно был чудом. Под обшивкой из гладкого белого сильванорского дуба скрывался прочный стальной костяк. Нос венчала резная фигура серебряного лиса, застывшего в хищном прыжке навстречу волнам. В лунные ночи посеребренный борт вспыхивал призрачным сиянием, заставляя почитателей Матери Приливов испуганно шептать молитвы. Двадцать орудий, спрятанных за потайными фальшбортами, и команда отборных головорезов делали его опасным хищником, но главным оружием оставалась скорость. С узким обтекаемым корпусом «Лис» рассекал морскую гладь быстрее, чем ветер успевал надуть паруса любого преследователя.

Бездна дёрнула выйти на полчаса раньше срока, и теперь Эве приходилось месить сапогами грязь в самых паршивых закоулках Острова, проклиная собственное нетерпение.Толку от этой спешки не было: сам информатор из тени носа не казал, а его посыльные всегда объявлялись минута в минуту — ни раньше, ни позже. Этот тип оставался для Эвы безымянным призраком. Ни лица, ни голоса — только обрывки пергамента с печатью из воска и запекшейся крови, которые приносили случайные мальчишки-посыльные. Зато знал он пугающе много: от маршрутов торговых караванов и графиков смены караула до любимой выпивки гарнизонных капитанов. Места для встреч тоже выбирал себе под стать: то гниющие остовы на кладбище кораблей, то сырые прибрежные пещеры. Эва уважала такую паранойю. На Острове, где даже портовые крысы донесли бы на сородича за плесневелую корку, доверять стоило только стали на поясе.

Каждый шаг по этим с детства знакомым улицам давался с раздражением, словно она продиралась сквозь смердящее нутро дохлого кита. Лачуги из кривых, почерневших досок нависали над головой, зажимая проход в тесную щель. Воздух здесь стоял тяжелый и липкий, сваренный из прогорклого жира, помоев и въедливой тухлой рыбы. Эва дышала ртом, мелко и осторожно, но жирный мерзкий привкус всё равно оседал на языке. Она придирчиво выбирала булыжники почище, перепрыгивая через маслянистые радужные лужи, в которых плавала какая-то неопознанная дрянь.

Вокруг привычно копошился порт. Не люди, а шаркающие силуэты с цепкими глазами-щёлочками, высматривающие набитый кошель или чужую неосторожную спину. У стены пара облезлых псов, больше похожих на переросших крыс, лениво лизали бурые разводы на камнях. Эва привычно опустила пальцы на рукоять кортика, не сбавляя шага: лезть к ней никто не решился бы, но спину здесь холодил каждый чужой взгляд.

Из переулка вывалилось сцепленное месиво из двух тел. Одно — с лицом, изъеденным оспой. Другое — просто мишень. Блеснуло лезвие. Короткий, мокрый звук и хрип:

— Сдохни, тварь! Провались в Бездну!

Тело осело к ногам капитана. Из разреза на животе, тёплого и дымящегося на холодном камне, выползли сизо-розовые петли. Тошнота подкатила к горлу едким комом, и Эва сглотнула, закусив внутреннюю сторону щеки до крови. Сочувствие — слабость. Слабость — смерть. Старая, выжженная в мозгу истина Безымянного Острова.

Злость, жгучая и бесполезная, клокотала в груди. Не на убийцу — тот уже растворился в сумеречной ткани переулка. На себя. На этот проклятый клочок суши, куда её ноги возвращались раз за разом, хотя море открывало сотню других дорог. На тоску, что жгла нутро сильнее пламени.

Она подняла взгляд к небу. Там, над рваными мачтами и покосившимися крышами, раскинула крылья Плачущая Гарпия — созвездие, под которым, если верить пьяным картографам, лежали земли, о которых здесь боялись даже шептаться вслух. Лириэ'Арнес. Она смотрела на звёзды, и где-то глубоко в груди ныло: там, куда указывала слеза Гарпии, патрули магов прочёсывали побережье, течения ломали киль чужакам, а берег встречал незваных гостей смертью. Говорили, что реки там светятся изнутри, как жидкое серебро, а деревья хранят в стволах целые города. Магия там — не ржавый клинок в потной ладони, а сама плоть мира. Для таких, как Эва, — полукровки с разбойничьей душой, — это звучало как бред безумца. Сказка для тех, кто никогда не увидит ничего, кроме гниющих доков. И всё же иногда, в ночи, когда ветер приносил с востока сладковатые запахи, она ловила себя на мысли, что верит в эту чушь. И от этого становилось только больнее.

«Там я могла бы дышать», — пронеслось в голове.

Но она была здесь. На Острове Разбойников, где сказки имеют вкус тухлой селёдки и запах мочи. Мечтать о свете в таком месте — всё равно что пытаться зажечь факелом море.

Бесполезно, унизительно и глупо.

Эва посмотрела на кишки, уже собиравшие мух, и подняла взгляд на тёмный провал переулка, куда скрылся убийца. Спокойно, почти рассеянно, она сделала шаг вперёд, и каблук её сапога с хрустом и мягким чавканьем вдавил скользкую петлю в грязь. Звук был до отвращения знакомым — так они в детстве давили тараканов в трюмах.

Капитан не вздрогнула. Просто почувствовала, как по спине пробежала холодная волна неприятия этого места. Себя в этом месте.

— Жри, Остров, — прошипела она. — Жри до отвала. Твой обед остывает.

Прижав рукав грубой рубахи к носу, она ускорила шаг, но бежать было некуда. Смерть на Безымянных островах была делом быстрым и некрасивым. К утру от того несчастного останется лишь тёмное пятно на брусчатке, да пара обглоданных костей, которые сметут в воду вместе с прочим мусором.

И мир даже не вздрогнет.

Глава 2. Театр одного Пса

Эвендель шагнула в затхлый воздух лавки алхимика. Запах стоячей воды и чего-то горького, словно сама тоска обрела аромат, мгновенно окутал её. Эва прислонилась к притолоке, скрестив руки.

— Л-леди Эвендель, — выдохнул посланник дрожащим голосом, кутаясь в плащ, протёртый до просветов. — Всё… всё как вы велели…

Она кивнула.

— Информация. Маршруты. Охрана.

Человечек — нет, скорее сгусток страха в людском теле, — засуетился. Его пальцы заметались по столу, раскидывая грязные и испачканные чем-то жирным пергаменты.

— Тут расписание Турнира… Прибытие кораблей Орденов… Грузы.

Дверь на ржавых петлях взвыла, изрыгнув в комнату ледяной сквозняк и полосу грязно-жёлтого света. И в этой раме, залитый им сзади, так что фигура казалась вырезанной из самой тьмы, стоял он.

Знакомый. Ненавистный. Неизбежный, как прилив.

Он заполнил собой проём, и комната внезапно стала теснее от одного его присутствия. Полукровка, чьё происхождение было клубком сплетен и страхов и он носил эту загадку, как иные носят корону — с вызывающей небрежностью. Сначала виднелся лишь силуэт — огромный, с широкими плечами, перекрывающий свет. Потом детали проступали из полумрака одна за другой.

Загорелая кожа, испещрённая белёсыми шрамами. Чёрные узоры татуировок, что жили на его теле, извиваясь при каждом движении мускулов. Древние символы, вписанные не чернилами, а, как шептались, пеплом сожжённых кораблей и кровью жрецов культа Донатрикс или же Матери Приливов. Среди этого тёмного леса татуировок на запястье левой руки чернела Метка Удачи. Переплетение волн, штурвала и раковины наутилуса пульсировали тусклым багрянцем, словно под кожей билось ещё одно сердце. Правый глаз скрывала грубая повязка из кожи ската, но левый был ловушкой — цвета океанской глубины, куда не доходит свет, с таящейся в синеве не бурей, а тишиной.

Он двинулся вперёд плавно, скользя будто хищник, уверенный, что добыча уже не уйдёт.

Чёрные волосы, тяжёлые и густые, пропитанные морской солью и дымом, колыхнулись. В них поблёскивали обсидиановые бусины, вплетённые в мелкие косы, — счётчик, чья арифметика была известна лишь ему.

Улыбка. О, эта улыбка. Она не касалась его глаза.

Оскал, прикрытый тонкой плотью губ, обещавший тысячу вещей: непристойную шутку, смертельную игру, животную страсть. И ни одной из них нельзя было верить. Золотой клык, вправленный на месте родного, тускло блеснул, как предостережение.

Пальцы, унизанные кольцами-трофеями, небрежно гладили рукоять кривого кинжала на поясе.

Но пугал не кинжал, а когти. Длинные, изогнутые, чернее ночи, отточенные до бритвенной остроты. Они царапнули по металлической застёжке плаща, и от этого звука по спине Эвы пробежал холодок. Этими когтями не дрались. Ими вспарывали. И даже одежда была насмешкой над любым кодексом. Бархатный плащ цвета полночного неба, затканный золотом. Треуголка с пером, выдернутым, по слухам, у альбатроса, который осмелился пролететь над его кораблём, а под плащом — расстёгнутая грубая рубаха, открывающая шрамы и татуировки.

Безумный Пёс.

Имя это шептали в портах, целуя обереги, ведь он властвовал через ужас. Даже те, кто плевал в лицо королям и богам, отводили взгляды, когда его тень ложилась на палубу.

Даже обладатели Меток Удачи, эти закалённые баловни судьбы, молча расступались, пропуская его вперёд. Он царил, без слов, одним фактом своего существования. Легенды, рождённые в пьяных тавернах в самые тёмные ночи, шептали: Пёс родился не от женщины, а от союза мрака и грохочущей волны, а душа его — обломок самой Бездны, вынесенный на берег для устрашения смертных. И пусть полукровка, пусть выродок в глазах чистых рас — в его жилах бурлила сама ярость океана.

Эва застыла, будто её вколотили в пол.

— Какого… — собственный голос показался Эвендель чужим, сорвавшимся на сиплый шёпот. Рука дёрнулась к бедру, где пальцы нащупали рукоять кинжала. — Что ты здесь забыл?

Пёс шагнул вперёд. С широких полей его треуголки, с мокрого бархата плаща капала вода. Он остановился так близко, что Эвендель почувствовала исходящий от него холод морских глубин и тепло собственного, внезапно вспыхнувшего тела.

— О-о-о, кого я вижу… — он тянул слова, наслаждаясь их вкусом и её напряжением, но в этой театральной паузе, в ленивой растяжке слогов, Эва уловила какую-то чрезмерность, словно он играл свою роль усерднее обычного. — Неужто наша лисичка наконец-то пожаловала в своё благоухающее королевство?

Взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно проплыл по ней — от грязных сапог до чёрных прядей, обрамлявших лицо. Он будто ощупывал её, сверяя с каким-то внутренним образцом, и в этом взгляде, сквозь всю насмешку и показную небрежность, читалось жадное внимание.

— А я, знаешь ли, начал думать, что ты с концами растворилась в тумане, — уголок его рта дёрнулся в чём-то, что могло бы сойти за улыбку, если бы не было таким острым. — Или нашла себе новую… нору. Рад, что ошибся.

Эва вцепилась в рукоять кинжала так, что костяшки побелели. Не страх. Никогда не страх перед ним. Что-то более едкое и личное, поднималось комом в горле. Обида. Старая, закостеневшая, как морская соль на камне.

— Я задала вопрос, — выдохнула она, заставляя голос звучать твёрже. — Какого хрена ты здесь делаешь?

Он проигнорировал её, повернув голову к информатору. Тот, бледный как мел, забормотал, хватая воздух ртом:

— Я… я всё сделал, как договаривались… вы заплатили…

Пёс сухо рассмеялся.

— Мы здесь по одной причине, моя леди, — он сделал шаг, и пространство между ними снова сократилось. — Ты же знаешь… я всегда там, где пахнет возможностью. Золото — лишь приятный бонус, — он наклонился, его губы почти коснулись её уха, а горячий шёпот обжёг кожу: — Что, испугалась?

Её тело дрогнуло от клокотавшей внутри ярости. От того, что он всё ещё мог её так задевать. Она отпрянула, спина наткнулась на шершавую стену. Бежать некуда.

— Слишком много мнишь о себе, — прошипела она, и голос, к её ужасу, дал предательскую трещину.

Он услышал. Конечно, услышал. Его зрачок сузился, поймав эту дрожь. Насмешка же на его губах потухла.

— Эв, — произнёс он, и в его хрипотце вдруг проступили до боли знакомые ноты. Те, что звучали в тишине каюты много лет назад, когда мир сводился к ним двоим и горизонту. — Не делай таких испуганных глаз. Я не причиню тебе вреда, — он медленно провёл подушечкой пальца по краю стола. — Мы же… старые друзья. Просто у нас есть невыясненные счёты. И я пришёл помочь тебе.

— Заткнись. Мы кто угодно, но не друзья, — огрызнулась она.

Пёс рассмеялся — низко, грудью, — но в этом смехе не было прежней жестокости.

— И тебе не привыкать причинять мне боль, — прошипела Эва, глотая ком в горле. — Ты ранил меня. Выбросил нас с Торгаром на Мёртвом острове, как отбросов, и уплыл, даже не обернувшись.

Он замер. Вся его игривая, но угрожающая поза за мгновение сменилась прямой спиной и почти обычной человеческой усталостью.

— Ошибка, — сказал он сухо. — Глупая, юношеская, кровавая ошибка.

Когтистая рука поднялась, осторожно, но так и не коснулась щеки.

— Я не люблю долги. А тот остров — самый скверный из них. Я сделал тебе больно, — на его лице проступила досада. — И это мешает мне дышать. Я сожалею. Каждый день, Эв. Каждый раз, когда вижу на горизонте очертания того проклятого острова.

Эвендель ударила по его руке, отбрасывая её прочь. Не от страха — оттого, что его слова больнее любого лезвия впились в старую рану. Он поймал её запястье, чтобы удержать, и его пальцы, покрытые шрамами и кольцами, оказались, как и всегда, тёплыми.

— Отпусти! — её крик сорвался, хриплый и сломанный.

— Я здесь, чтобы помочь, — повторил он настойчивее, но всё же отпустил её и резко развернулся к информатору, всей своей массой обрушившись на дрожащего человека. Тот вжался в стену, ловя ртом воздух, но Пёс не дал ему отползти — упёрся ладонью в стену рядом с его головой и наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись.

— Давай информацию... — прошептал он, и от этого вкрадчивого голоса у информатора подкосились ноги. — Если хоть одна цифра, одна мельчайшая деталь окажется ложью...

В воцарившейся тишине слышно было только, как стучат зубы посланника. Пёс недолго помолчал, и его единственный глаз, не мигая, смотрел на жертву с холодным вниманием. Он улыбнулся краешком рта, обнажив золотой клык, и закончил тем же обволакивающим шёпотом, в котором слышалось скорее обещание, чем угроза:

— ...я разорву твоё брюхо и буду по очереди показывать тебе, из чего ты состоишь, пока не сдохнешь. А то, что останется, отправлю твоему главному. Идёт?

Информатор всхлипнул, зажав рот ладонью, и по его щеке скатилась слеза, а Пёс не шелохнулся, нависая над ним.

Эва смотрела на эту сцену, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она знала, что такое — ждать удара от того, кто сильнее. И пусть перед ней был всего лишь трусливый посыльный, а не она сама десятилетней давности, смотреть на это оказалось невыносимо.

— Вальдеон, — сказала она тихо.

Пёс не обернулся, но его спина напряглась.

— Вальдеон, — повторила Эва твёрже. — Хватит. Отойди от него. Он и так всё понял.

Посланник, не веря своему спасению, бросился к столу, выхватывая свитки и карты трясущимися руками.

— Вот... вот... всё здесь, — забормотал он, выкладывая пергаменты.

Эва шагнула к столу, не глядя на Вальдеона.

— Мой корабль быстрее, — бросила она, хватая свитки. — Ты опоздаешь.

Пёс покачал головой, и на его лице появилось будто бы невинное выражение.

— Ты так ничего и не поняла... Я не хочу обогнать тебя. Я ведь сам пришёл сюда. К тебе, — он шагнул ближе. — И я предлагаю союз, Эв. На этот раз по-честному. Делим добычу — и я прикрою твою спину. Клянусь… — он запнулся, выбирая слова, — …клянусь тем, что между нами когда-то было.

Он протянул руку: ладонь раскрыта вверх, безоружная. Эва замерла. Вся её обида, весь лёд недоверия кричали внутри «НЕТ!», но где-то под ним, в самой глубине, что-то дрогнуло. Это был жест. Вероятно, самый честный, на который он был способен.

— Катись в Бездну, — выдохнула она, отшатнувшись от его ладони. — Я лучше утоплю «Лиса» собственными руками… чем ещё раз поверю тебе. И свои подачки ты можешь засунуть в свою вшивую задницу.

Дверь захлопнулась, отрезая Эву от комнаты, но её ярость ещё висела в воздухе. Вальдеон не шевелился. Он закрыл глаз и глубоко втянул воздух, пытаясь поймать за хвост шлейф её духов.

— Ну и ну! — пробормотал он, и вдруг рассмеялся. — Разве не чудо?

Он резко повернулся к оставшемуся в комнате человечку, который стоял, прижавшись к стене, явно надеясь раствориться в воздухе. Посланник открыл рот, чтобы что-то сказать, но Вальдеон приложил палец к губам.

— Тихо, — сказал пират. — Дай послушать.

Он замер, склонив голову набок.

— Слышишь? — спросил Вальдеон шёпотом. — Это кровь в моих жилах поёт. Каждый раз, когда она уходит, поёт громче. Знаешь почему?

Информатор медленно покачал головой, смотря на Пса с широко распахнутыми глазами, полными ужаса. Губы посланника зашевелились, но не издали ни звука: он то ли молился, то ли просто разучился говорить.

— Потому что знает: она вернётся. Или я сам приду к ней. Разницы нет.

Серьёзность в глазу пирата мгновенно сменилась улыбкой.

— Ну какая женщина, а? Железная, Бездна её дери, с изюминкой! — он швырнул на стол увесистый мешочек, звон золота прокатился по комнате, заставив посланника вздрогнуть. — Десять лет, понимаешь? Десять лет кручусь у неё перед носом, как голодный пёс у мясной лавки! А она — фьють! — он щёлкнул пальцами, изобразив улетающую птицу. — Иной бы уже прирезал, верно? Или силой привязал к кровати. Но нет же! Мне подавай, чтобы сама поверила. Сама выбрала. Глупо, да?

Информатор попытался что-то пробормотать, но Вальдеон уже кружил в центре комнаты, размашисто жестикулируя, и крутя в пальцах золотую монету так, что она отбрасывала жёлтых зайчиков на стены.

— Представь: несёшь ей всё на блюде! Себя самого, распотрошённого, с душой нараспашку! А она что? Плюнет в душу, да ещё и ножом по сердцу проведёт, чтоб наверняка! — он прижал ладонь к груди, изображая смертельную рану. — А я-то, дурак, думал: подарю ей пару завоёванных архипелагов, «Коготь» свой… Может, смягчится? Ха! Умная женщина — она как идеально сбалансированный клинок мастера. Красиво? Ещё как! Но возьмись не с той стороны — пальцы отрубит! А моя Эвендель… — он тяжело вздохнул, — …моя Эва — это буря, заключённая в кожу и кости. Не направить. Только… надеяться, что она тебя не сметёт, когда будет проноситься мимо.

Он умолк на мгновение, и веселье в его глазах поутихло. Взгляд стал тяжёлым, и он смотрел на свои когтистые пальцы, медленно сжимая их в кулак.

— Эх, дружище, — голос его сделался вдруг тихим и почти безжизненным. — Запомни: никогда не влюбляйся в тех, кто умнее тебя. Сожрут. Зато... если выживешь — станешь настоящим королём. Или трупом. Оба варианта по-своему хороши. А я вот... пока ни там, ни там. Застрял.

Посланник закивал как марионетка, а Пёс резко встряхнул головой, и прежняя широкая улыбка вернулась на лицо.

— Ну ты это… не держи зла! Это я так, шутки ради всё, — он махнул рукой и направился к двери, напевая под нос похабный куплет про капитана и русалку, но на пороге обернулся, отдав небрежный салют двумя пальцами. — Счастливо оставаться! И не трать всё золото в одной таверне!

Глава 3. По следу

Вальдеон сидел в капитанской каюте «Когтя Вальгарма», перебирая карты. Свеча коптила, отбрасывая на стены словно бы шевелящиеся сгустки самой тьмы.

Одиночество — удел трусов. Старая пиратская мудрость, заезженная до дыр. Вальдеон всегда говорил, что она врёт. Одиночество — удел тех, кто сжёг слишком много мостов, и тех, за чьей спиной не осталось ни души. Когда-то их с Эвой фрегат, лёгкий и яростный, резал волны, оставляя за кормой пену и панику. Тогда добыча лилась рекой, а будущее казалось бесконечным, как горизонт. Теперь же… Теперь она смотрела на него так, будто он был язвой на теле моря.

— Чтоб тебя ночной шип побрал… — проворчал он, швырнув карту на стол.

Правда была проста: с ней — золотые горы и шанс против всего мира; без неё — верная смерть от Орденов. Её «Лис» мог остаться незамеченным где угодно, а вот «Коготь» неизменно привлечёт внимание. Слишком многие в Империи знали как он выглядит. И его не спутать ни с чем.

Остров Разбойников был его землёй и здесь Вальдеон мог найти любого — даже того, кто не хотел быть найденным. Он уже шёл по её следу: после стольких лет нашёл её там, в лавке, и теперь ни за что не отпустит. Просто так от Безумного Пса не уходят.

Прошло три дня. Эвендель стояла на корме «Серебряного Лиса», вглядываясь в линию, где небо цеплялось за воду.

— Шлюпка по правому борту! — крикнул вахтенный.

Капитан обернулась — и внутри всё обвалилось.

Вальдеон. Один.

Он грёб к её кораблю один, рассекая воду вёслами. Без оружия. В расстёгнутом чёрном плаще, так что на солнце играли не только золотые кольца в его ушах, но и переливы чёрных татуировок на груди.

— Свистать всех наверх! К оружию! — её команда вырвалась на полсекунды раньше, чем Пёс с немыслимой силой вскинулся на канат и перемахнул через фальшборт, приземлившись на палубу неестественно тихо для его габаритов.

Команда обступила его мгновенно, сросшись частоколом из стали и ярости. Десяток клинков блеснули, упираясь ему в грудь, в бока и спину. Боцман Гарт — полукровка от аэрн'тале и человека, здоровенный мужик под два метра, со светло-русой гривой, стянутой на затылке, и густой бородой, стоял ближе всех. В его левом, чуть заострённом ухе тускло мерцала перламутровая серьга — знак безоговорочного доверия капитана.

Вальдеон скользнул по ней взглядом и усмехнулся. Донатрикс. Конечно.

Глубокие шрамы на лице боцмана, полученные годы назад в схватке с Псом, делали его особенно устрашающим, а небольшие тёмные глаза смотрели тяжело и прямо:

— Шагнёшь — выпотрошу как сельдь, тварюга.

Вальдеон медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони, но ухмылка уже ползла по его лицу.

— Эй, Эв, — крикнул он, будто лезвий у его горла и не было, — неужто так встречают лучшего друга юности? Гартольд, старина… смотрю, мои автографы тебе к лицу. Как держатся?

Эва шагнула вперёд. Её собственный кинжал оставался в ножнах, но каждый мускул был готов к броску. Солёный ветер рвал слова, но она выдохнула их чётко:

— Ты здесь, чтобы умереть?

— М-м-м… Нет, — он растянул звук, смакуя момент. — Напротив. Я здесь, чтобы предложить тебе свою жизнь. Опять, — он медленно опустил руки. Сталь оружий дрогнула, впившись глубже. — Мой «Коготь» — крепость. Выдержит любой шторм, утащит любую добычу, а твой «Лис» обгонит саму мысль о погоне. Вместе мы возьмём всё, что прячут орденские. И даже то, о чём они боятся подумать.

— Вместе, как же… — она фыркнула, звук вышел сухим и злым. — Ты вонзишь мне нож между лопаток при первой же осечке.

Пёс рассмеялся настоящим громовым смехом, от которого дрогнули даже самые суровые лица вокруг.

— Тогда почему, спрашивается, я приплыл без оружия? — он широко распахнул плащ, обнажив торс, испещрённый узорами и шрамами. Ни пряжки для сабли, ни кобуры. — Давай как в старые добрые, а? Ты — изящный ум. Я — сокрушительный кулак. Ордена даже не поймут, кто их ограбил. У них просто… всё исчезнет!

Эва смерила его взглядом. Команда замерла в ожидании, клинки всё ещё целились в его тело. Она видела, как ветер трепал прядь волос, выбившуюся из-под шнурка. Искала в морщинках у глаза, в лёгкой дрожи губ, в биении жилки на шее хоть намёк на ложь, на игру, на старую змеиную хитрость, но в синеве его глаза не было привычного холодного блеска. Только уверенность.

— Почему я должна поверить тебе? — её голос прозвучал резко, но уже без прежней силы. — После Мёртвого Острова? После того, как ты оставил нас с Торгаром умирать ради груды сияющего хлама?

Пёс наклонил голову, и тень от треуголки скрыла его лицо. Улыбка исчезла, оставляя лишь странную серьёзность.

— Потому что ты забываешь главное, Эв, — он шагнул вперёд. Остриё кинжала Гарта впилось ему в горло, и тонкая струйка крови растеклась по коже, но Пёс не остановился. — Твой ум и моя сила… мы были штормом вместе. Разве не так?

Его голос, низкий и бархатный, окутывал её, пробуждая старые воспоминания. Шрам на груди, что он оставил своей рукой, заныл тупой болью.

«Турнир Пяти Орденов будет кишеть магами и гвардейцами, которых больше, чем наших команд вместе взятых. Без него «Лис» — просто юркая мишень. С ним — у меня есть пушечное мясо. Его команду кровожадных шакалов Ордена боятся всяко больше, чем моих ребят. И на Пса я смогу списать любую неудачу. А если он предаст...»

Её взгляд скользнул по его горлу, где тонкая струйка крови уже впитывалась в ворот рубахи. Она помнила каждую повадку этого зверя. Знала, как он думает и как дышит перед атакой. Предаст. Рано или поздно — предаст. Так было всегда.

«...тогда я брошу его. В момент, когда он будет меньше всего этого ожидать. Ордена схватят его или просто прикончат на месте. А мы с ребятами уйдём через дыру, которую он сам для меня пробьёт своим безумным напором».

План сложился в голове за секунду, но где-то в глубине души мерзкий голосок добавил: «Может, даже успею спасти его в последний миг. Безумный Пёс в должниках... хорошо звучит».

— Капитан, — проскрежетал Гарт, багровый от ярости. — Одно твоё слово и его башка полетит кормить крабов.

Пёс обернулся к боцману, и ухмылка вернулась, но теперь она была какой-то… товарищеской.

— Эй, дружище! Мы же как-то вместе дрались с той скользкой тварью в нефелийских водах! Неужели забыл, как я тебя от её щупалец отрывал?

— Заткнись, вша нечестивая! — рявкнул Гарт. — Из-за проклятых когтей у меня морда, что твоя карта! Тоже мне, спаситель херов! Тьфу!

Эва подняла руку. Тишина на палубе стала абсолютной, нарушаемая лишь скрипом снастей да её собственным сердцем, глухо колотившимся в такт набегающим волнам.

— Опустить оружие, — произнесла она.

Кто-то из матросов выругался сквозь зубы. Другой перехватил саблю поудобнее.

— Капитан, — подал голос рулевой, — с этим… с этим даже культ Донатрикс не хочет связываться...

— Я сказала — опустить, — повторила Эва резче. — Не вам мне про культ рассказывать.

Клинки отпрянули мгновенно.

Она сделала шаг к Вальдеону, так близко, что видела каждую пору на его коже, каждую линию в татуировках.

— Запомни, — голос её был холоден. — Твой «Коготь» держится на горизонте и не приближается к «Лису» ближе, чем на расстояние пушечного залпа. Твоя команда не ступает на мой борт без моего разрешения. Один неверный взгляд, хотя бы один подозрительный манёвр… и я лично высажу твою команду в открытом море, а твой легендарный «Коготь» пойдёт на дно вместе с его капитаном. И Донатрикс мне в этом поможет. Ясно?

Вальдеон медленно кивнул.

— Ясно, капитан.

Эвендель фыркнула, закатив глаза.

— Верю, — прозвучало сухо. — Ты не подчинялся ни небесам, ни Бездне. Что уж там я... капитан на шатком кораблике.

Он уже перекинул ногу через фальшборт, готовясь к прыжку в шлюпку, но замер, обернувшись.

— Ошибаешься, — сказал он просто. — До встречи в столице. Советую надеть что-нибудь… сногсшибательное. Дети Пурпура, как водится, обожают, когда их бьют по глазам роскошью.

И прежде чем она нашлась, что ответить, он исчез за бортом. Его смех ещё секунду висел в воздухе, а потом его смыл шум прибоя и крики чаек.

Эва сжала планшир. Пальцы с силой впились в отливавшую серебром древесину.

— Сумасшедший, — прошептала она сквозь стиснутые зубы, глядя, как его шлюпка рассекает воду по направлению к угрюмому силуэту «Когтя Вальгарма». — Неисправимый, безнадёжный, самовлюблённый…

— А если он предаст? — пробасил Гарт прямо у её уха.

Эва не обернулась, не сводя взгляда с уменьшающейся точки, и внутри боролись два голоса. Один, холодный и расчётливый, твердил: «Ты знаешь, чем это кончится. Он предаст». Второй, тот самый, что когда-то заставлял её смеяться вместе с ним и делить последний глоток воды, шептал: «А... вдруг? Вдруг он действительно изменился?»

— Тогда убьём, — заявила она. — Сначала его команду, а потом и его самого. И заберём корабль. У меня есть план. Наблюдай за ним, Гарт.

— Сделаю, — кивнул тот.

— Госпожа Капитан! — подал голос юнга, чьё лицо сияло смесью ужаса и обожания при взгляде на Эву. — А… а что на это скажет наш квартирмейстер? Торгар-то? Он же… он, говорят, терпеть Пса не может!

При упоминании Торгара внутри у Эвы всё сжалось. Голос разума. Единственный, чьё мнение для неё имело значение. Мнение, которое сейчас было бы одним долгим, разочарованным молчанием.

Эвендель наконец оторвала взгляд от моря и осмотрела свою команду. Увидела сомнение в глазах ветеранов, страх в глазах новичков, слепую веру в глазах таких, как этот юнга.

— Что скажет Торгар? — её голос прозвучал громко и чётко, намеренно лишённый всякой дрожи. — Он скажет, что я сошла с ума вслед за Псом и будет прав. Но я здесь капитан и я приняла решение. Кто со мной — остаётся на палубе. Кто нет — может спуститься в шлюпку прямо сейчас. Без обид и без последствий.

Тишина. Только ветер гудел в снастях. Никто не пошевелился.

— Отлично, ребята! — крикнула она, приободрившись. — Занять позиции! Все по местам! Ми'рикат, берём курс на Императорскую столицу!

Глава 4. Компас

«Императорской столицей, или

землями Пурпура, именуют самый

малый из известных нам материков,

расположенный в самом сердце

обитаемого мира. На картах ему

неизменно отводят центральное

место, и не без причины: здесь

зародилась имперская власть и

здесь же воздвигнуты престолы,

перед которыми ныне склоняются

владыки иных земель.

Прежде Пурпур, должно полагать,

носил иное имя, однако ни одна из

летописей не

сохранила его. Когда первые

императоры объединили подвластные

им земли, название их державы

постепенно распространилось на

весь материк, пережив и сами

границы первоначальных завоеваний.

С тех пор миновало немало веков.

Дворцы и храмы сменяли друг друга,

города разрастались вдоль рек, а

дороги связали между собой

поселения, прежде разделённые

лесами и холмами. Ныне трудно

сыскать на Пурпуре землю, не

отмеченную человеческим

присутствием, и едва ли найдётся

другой материк, где на столь малом

пространстве обитало бы столь

великое множество людей.

Представители иных народов также

встречаются здесь повсеместно,

хотя числом своим далеко уступают

людям.

И пусть иные земли превосходят

Пурпур размерами, богатством недр

или плодородием почв, ни одна из

них не занимает столь почётного

места на карте мира, ибо величие

земли определяется не тем, сколько

пространства она занимает, но тем,

сколь многие взирают на неё».

Из «Хроник Срединных земель» за авторством Тита Варрона, придворного историографа третьего года правления Флавиана III Кастодиана.

Императорская столица поглотила их, как вода, прорвавшаяся из разрушенной плотины, поглощает щепки. Они прибыли ещё ночью — на шлюпках, бесшумно проскользнув мимо сонных сторожей, а к утру, скрыв полукровные черты, уже растворились в пёстром хаосе города. Людей здесь было столько, что казалось, будто весь мир решил собраться в одном месте, оставив приезжим из других рас лишь тесные улочки и свободные клочки мостовых. Впрочем, чужеземцев, приехавших ради грядущего Турнира, хватало, и Эва с Вальдеоном едва ли привлекли бы внимание, если бы не вздумали выдать себя сами.

Эва, не изменяя себе, скрывалась под личиной сильванорки. Она держалась неприметно, не задерживала взгляд на чужих лицах и скользила сквозь толпу так, словно заранее знала каждый поворот этого бесконечного лабиринта. Вальдеон же вознамерился сойти за аэрн'тале. С этой целью он, по-видимому, счёл необходимым выглядеть как можно более беззаботным, улыбаться как можно шире и держаться так, будто весь город принадлежал ему по праву рождения. Плану мешали две досадные мелочи: он был слишком загорелым для аэрн'тале и слишком широко улыбался, чтобы кто-нибудь принял его за одного из них без лишних вопросов.

Столица теснилась вокруг них невысокими каменными домами с побелёнными стенами, тёмными деревянными балками и черепичными крышами, над которыми тут и там торчали покосившиеся трубы. Узкие фасады почти соприкасались друг с другом, а верхние этажи нависали над мощёными переулками, отнимая у улиц и без того скудный свет. Ближе к реке здания становились теснее и обветшалее, прижимаясь к причалам, складам и торговым рядам; за широким каменным мостом застройка постепенно менялась — улицы расправлялись, дома обрастали балконами и каменными арками, а на первых этажах вместо тесных лавчонок открывались просторные витрины. Всё здесь было построено руками людей, без особой тяги к изяществу, но с упрямой практичностью тех, кому приходилось втискивать всё новые стены в и без того переполненный город. И лишь храмы возвышались над привычной каменной сутолокой, увенчанные золотыми пиками, которые слепили глаза на солнце.

Из лабиринта улиц доносился непрерывный гам — крики торговцев, перебранка на наречиях пяти рас, звон монет и оружия. Эва, пригнувшись, растворялась в тенях переулков. Её движение было лёгким шорохом, контрастирующим с вызывающей поступью Пса. Тот вышагивал как павлин, решивший завоевать город одним лишь блеском золота на жилете и громоподобным смехом. Времени было достаточно — целый день впереди, а ночью, когда столица заснёт после предтурнирных гуляний, они выйдут на дело. Пока же следовало осмотреться и при этом не попасться на глаза ни одному слишком бдительному стражнику.

К полудню они успели перебраться из прибрежных кварталов в более зажиточную часть города. Здесь мостовые были выложены ровнее, фасады домов украшали резные балконы и каменные карнизы, а торговые палатки уступали место лавкам с застеклёнными витринами. Даже воздух, казалось, стал чуть чище, хотя запахи пряностей, кожи и жареного мяса всё равно смешивались в густое облако над улицами. Подготовка к Турниру Пяти Орденов кипела вовсю, превращая столицу в растревоженный муравейник: торговцы зазывали покупателей, посыльные протискивались сквозь толпу, а у перекрёстков уже развешивали знамёна участников предстоящих состязаний.

На одной из небольших площадей, вымощенной потрескавшимся камнем, у старого фонтана собралась кучка зевак. В центре, на подмостках из ящиков из-под солёной рыбы, стоял тщедушный черноволосый человек — парень с большими, горящими энтузиазмом тёмными глазами на миловидном веснушчатом лице. Он вещал, размахивая руками, и голос его резал городской шум.

— …и тогда наследник Ориан, чьи волосы были светлее утренней зари… — выкрикивал рассказчик, и зрители — служанки, грузчики и уличные ремесленники — слушали, разинув рты. — …бросил вызов тьме своим светом, что хранит в руках род Солейн! Говорят, в час поединка он воззвал к самому солнцу, и его воля стала проводником, что собрала свет в ослепительное копьё! С тех пор Орден Сияющих Дворцов не знает равных, а власть Верховных лишь немногим уступает власти самого Императора!

Эва сдержанно улыбнулась.

«Знает своё дело, болтун, — мелькнуло у неё в голове, — раздул из искры целое пламя и продаёт его за купрумы».

Улыбка, впрочем, быстро угасла, стоило ей покоситься на Вальдеона — тот уже успел обзавестись собственными зрителями. Он стоял неподалёку, прислонившись к стене лавки с дорогими тканями, и что-то увлечённо рассказывал паре подвыпивших торговцев. Те смеялись, он смеялся ещё громче, а золотые украшения на его жилете поблёскивали при каждом размашистом движении. Казалось, ещё немного — и он заберётся на соседние ящики, чтобы объявить о своих достоинствах всей площади.

«Идиот».

Эва ощутила, как начинает болеть голова.

«Просто законченный идиот. Мы здесь для того, чтобы не привлекать внимания, а не для того, чтобы ты успел обзавестись поклонниками до наступления темноты».

От мысли, что этот умалишённый всерьёз рассчитывал сойти за аэрн'тале, ей захотелось рассмеяться. Не от веселья, разумеется.

Он был слишком загорелым для них, слишком шумным и, судя по всему, совершенно не представлял, когда следует держать язык за зубами. А эта его улыбка! Вальдеон улыбался так, словно лично одолжил солнцу его сияние и теперь ждал благодарности. В его исполнении маскировка сводилась к простой мысли: если достаточно уверенно изображать кого угодно, рано или поздно окружающие поверят.

«Чтоб тебя ночной шип побрал, Пёс».

Её собственная команда знала о маскировке куда больше. Эва и её ребята умели менять не только внешность, но и повадки, речь, манеру держаться, даже то, как смотрели на собеседника. В водах Нефелума и у Стальных Вершин их уловки не раз обманывали капитанов охранных судов, а те порой сами провожали их с самыми любезными пожеланиями, даже не подозревая, кого только что пропустили мимо своих бортов.

И вот теперь ей снова предстояло работать с пиратом, который считал всякую осторожность оскорблением собственной харизмы.

Эвендель вернулась к голосу рассказчика, стараясь не обращать внимания на очередную выходку Вальдеона. Юноша как раз описывал подвиги Ордена Сияющих Дворцов, когда вдруг встретился с ней взглядом. На мгновение он замолчал, чуть склонил голову и улыбнулся, а затем вновь повернулся к толпе, продолжая историю с прежним жаром.

Эва лишь усмехнулась. Голос его оказался на удивление приятным. Звонкий, но не резкий, с интонацией, которая заставляла слушать даже тогда, когда рассказчик принимался приукрашивать очередной подвиг давно умершего героя. И она сама не заметила, как перестала следить за Вальдеоном и увлеклась историей.

Она позволила себе немного насладиться зрелищем, прежде чем её внимание перехватил другой звук.

У самого основания фонтана, в тени, кучка грязных ребятишек, человек пять или шесть, устроила собственное представление. Они хлопали в ладоши, отбивая чёткий такт, и выкрикивали слова странного стишка. Эва слышала их и раньше в портовых городах — детская считалочка, всегда казавшаяся ей слишком витиеватой для обычной дразнилки.

— Раз! — звонко выкрикнула девочка с двумя хвостиками. — Золотой зажегся глаз!

— Два! — подхватил мальчишка в порванной рубахе. — Веры правда живёт в нас!

— Три! — уже хором. — Мудрый свиток разверни!

— Четыре! Кореньям поклонись в тени!

— Пять! И к бою сталь закалена!

— Шесть! Корона власти отдана…

Они замолчали, лукаво переглядываясь, и, как по команде, все разом перевели взгляд на Эву, стоявшую в сторонке. Ждали, произнесёт ли она следующее, запретное слово.

Эва не смогла сдержать улыбку и покачала головой.

«Нет. Не скажу».

Детишки, получив безмолвный ответ, залились довольным смехом, но прежде чем кто-нибудь из них смог шепнуть или хотя бы мысленно досказать запретное «семь», из-за угла вылетела запыхавшаяся женщина в поношенном фартуке.

— Ах вы, негодники! — запричитала она, хватая ближайшего мальчишку за ухо. — Опять эту мерзость сказываете! Сколько раз говорила — не смейте! Не смейте даже думать! Шесть и один — вот и вся ваша считалка! Шесть и один, слышите?!

Детишки, мгновенно сникнув, забормотали что-то несвязное, а женщина, бросив на Эву полный суеверного страха взгляд, потащила их прочь. Считалка повисла в воздухе неоконченной, оставив после себя странное ощущение.

Улыбка Эвы сбежала с лица так же быстро, как и появилась. Она ещё раз посмотрела на юного сказителя, который уже перешёл к описанию мудрости Ордена Хранителей Знаний, и тронулась с места, пробираясь сквозь толпу, когда её нагнал Пёс.

— Ну что, Эв? — он подначил её локтем, указывая подбородком на крошечную мастерскую резчика по дереву, стены которой были увешаны карикатурными фигурками знати. — Не пора ли и тебе обзавестись армией поклонников? Хочешь, закажу твоё изваяние? В полный рост, с кинжалом и этим вот… убийственным взглядом.

Он изобразил её ледяное выражение лица, прищурив единственный глаз.

— Поставлю у себя в каюте и буду молиться перед сном. О! И пару бардов подкуплю — пусть сочиняют баллады о твоём милосердии. Начнём с малого… скажем, «Элегия о том, как Серебряная Гадюка Эвендель благосклонно не убила нахала». Звучит, скажи?

Эва лишь хмыкнула и ловко обогнула лоток с дымящимися лепёшками, от которых несло чесноком, топлёным маслом и чем-то пряным. Пёс же, разумеется, не унимался.

— А ещё я слышал, — шепнул он, — что в самом сердце Императорского сада есть фонтан и льётся в нём выдержанное аурелийское вино! Можем пробраться туда под покровом ночи и устроить пир, от которого зависть сожрёт всех этих вышитых павлинов! Что скажешь? Уверен, бегство от дворцовой стражи под хмельным градусом — неплохая авантюра, а?

Она даже не повернула головы, на ходу вытащив из подсумка потрёпанную карту столицы.

— Скорость — наш главный козырь, — пробормотала Эва, больше для себя, чем для него, водя пальцем по бумаге. — Она позволит обойти любую блокаду Орденов. Что до маршрутов отхода… можно замаскировать «Лиса» под торговое судно с зерном, но на это уйдёт слишком много времени… нет, не вариант.

— Да-да, конечно, скорость, — Вальдеон махнул рукой, с тоской наблюдая, как ещё одна гениальная, по его мнению, идея разбивается о скалу прагматизма. — Скорость — это, без сомнения, благородно. Но что насчёт мощи, Эв? Что насчёт изящного, но сокрушительного удара? Мой «Коготь» одним бортовым залпом может превратить в воспоминания целую эскадру! Представь, как нас будут помнить! «Они пришли, увидели и… ба-бах!» Гораздо эффектнее, чем «уплыли, пока никто не увидел».

Эвендель остановилась и подняла на него взгляд, полный бесконечного снисхождения.

— Если ты не перестанешь хвастаться размером своих пушек, то единственное, что о тебе запомнят, — это очень аккуратная могильная плита, которую я воздвигну прямо здесь, на площади. В назидание другим болтунам, — она сделала паузу, сверля его взглядом. — А теперь включи то, что служит тебе за голову. Мы не можем протащить твою плавучую крепость в сердце столицы. К сожалению, ты и твой «Коготь» пользуетесь определённой славой. Первый же стражник, увидев эти чёрные паруса на горизонте, поднимет тревогу, и нас разнесут в клочья, прежде чем мы успеем сказать «вино». Понял?

Торговые ряды постепенно расступались впуская пиратов в оазис тишины — небольшой парк, где деревья, усыпанные золотыми листьями, отбрасывали кружевные тени на мощёные дорожки. Шум города сюда долетал лишь приглушённым гулом. Пёс грузно опустился на каменную скамью, отполированную тысячами задниц, и похлопал ладонью по месту рядом. Эва, помедлив ровно столько, чтобы это не выглядело уступкой, села, сохраняя дистанцию, и покосилась на него.

Вальдеон был непривычно спокоен. Взор блуждал где-то далеко, за линией горизонта, которую они оба знали наизусть. На его лице застыло выражение, которое она видела лишь однажды — много лет назад, в ночь перед их первым совместным выходом в море, когда будущее ещё пахло свободой.

— Знаешь, — начал он негромко, — а ведь когда-то я вынашивал… ну, понимаешь… идею. Плюнуть на всё это, купить клочок земли у самого края мира, построить хижину. Ловить рыбу, мастерить… что-нибудь. Просто чтобы руки помнили ремесло.

Эва, не веря своим ушам, вскинула бровь. Это говорил ей Вальдеон? Звучало как святотатство против всего, чем они были, но синева его глаза, обычно холодная и насмешливая, вдруг потеплела.

— Мечтатель хренов, — усмехнулась она.

Пёс покачал головой, тоже улыбаясь.

— Ты только представь, как было бы славно, — оживлённо начал он, повернувшись к ней, — бросить всё и уплыть туда, где нет Орденов с их законами, сокровищ с их проклятиями, предательств… Например, на какой-нибудь полупустой Безымянный остров. Где только горизонт, солёный ветер и… — он запнулся, как будто слово обожгло ему язык, — …и мы. Только мы.

Сердце Эвы дрогнуло — несильно, но неожиданно. Она отпрянула от этого чувства, как от открытого огня.

— Не валяй дурака, Вальдеон, — выдохнула она, резко отворачиваясь. — Мы — пираты. Изгои-полукровки. Нас нигде не ждут. Только предают или преследуют.

Он вздохнул с тихим, усталым пониманием.

— Да… как там говорят? Носители хаоса? Уроды от рождения, так ещё и опасные. Да и бывших пиратов не бывает... Только мёртвые. И денег, — он усмехнулся уже по-настоящему горько, — денег у нас до сих пор недостаточно, чтобы купить себе новую жизнь.

И вдруг словно щёлкнул внутренний переключатель. Вся эта хрупкая тишина в миг испарилась. Его спина выпрямилась, а лицо оживилось знакомой бесшабашностью.

— Кстати! Глянь-ка, что я для тебя откопал! — он с деланной небрежностью вытащил из-под плаща небольшой предмет, завёрнутый в выцветший, но качественный шёлк.

Эва настороженно покосилась на него. Вальдеон. И подарок. Эти два понятия в её голове отказывались складываться в логическую картинку. Он осторожно, почти с благоговением, развернул ткань. В его больших ладонях лежала шкатулка. Маленький шедевр из чёрного дерева, отполированного до зеркального блеска, инкрустированный перламутром, который переливался в свете.

— Попалась на глаза у одного старьёвщика… — он почесал когтями затылок, избегая её взгляда, и протянул вещицу. — Вспомнил, как ты всегда тащила в каюту всякую… изящную чепуху.

Эва взяла шкатулку. Дерево было неожиданно тёплым и гладким под пальцами. Крышка открылась с тихим щелчком. Внутри, на бархатной подкладке, лежал компас. Не простой моряцкий инструмент, а настоящее ювелирное изделие. Корпус из позолоченной бронзы был оплетён тончайшим узором, а вместо обычных меток сторон света крошечные изумруды и рубины отмечали основные направления.

— Но… зачем?

— Просто так, — отмахнулся он, сдвинув треуголку так, чтобы поля бросили тень на лицо. — Мало ли… вдруг, ну… заблудишься? Не бери в голову.

Эва, ценительница всего блестящего и дорогого, понимала, что ни один «старьёвщик» не продал бы такое. Узнала по стилю — грубоватая элегантность, безупречная точность деталей. Это вышло из-под его рук. Рук, которые могли и ломать хребты, и вырезать такие тонкие узоры. На это наверняка ушли недели. И состояние.

К вечеру они добрались до портовых кварталов, где воздух снова стал плотным и ядрёным — смесью ароматов жареной рыбы, дешёвого рома, пота и древесной смолы. Эва вдруг почувствовала что-то странное, щемящее под рёбрами. Тоска. Не по месту, а по времени. По детству, которого у неё почти не было, или по надежде, которую она похоронила вместе с юностью.

— Эй, Эв, — Вальдеон толкнул её локтем в бок по давней привычке. — А не тряхнуть ли нам стариной? Для разминки.

— Что ты опять задумал, безумец? — настороженно спросила она, но интерес скрыть уже не пыталась.

Он указал подбородком на вереницу тесно прижавшихся друг к другу лавок, где браконьеры и скупщики краденого торговали откровенным хламом. Прилавки ломились от безделушек, сломанных амулетов и поблёкшего стекла, выдаваемого за самоцветы.

— Спорим, я больше натырю всякой дребедени за полчаса? — он осклабился, и губы растянулись в улыбке, полной мальчишеского задора. — Я тебе даже фору дам… пять предметов вперёд!

В глазах Эвендель вспыхнул азарт. Уголки губ сами собой потянулись вверх, складываясь в дерзкую ухмылку, которой она щеголяла в свои пятнадцать. В этот миг она отбросила осторожность, подозрения, тяжёлый груз капитанства и снова стала лихой девчонкой, что носилась по пыльным улочкам Безымянного острова плечом к плечу с этим безумцем, воруя всё, что плохо лежало, просто потому что могла.

— Думаешь, мне твои жалкие поблажки нужны? — она подбоченилась, чувствуя, как знакомый яд предвкушения ударил в голову. — Да я с завязанными глазами обчищу пол-улицы, пока ты будешь ковылять и пугать продавцов своей жуткой рожей! Пошли! И готовься проигрывать как и всегда.

Глава 5. Цветы и мечи

Благоуханье нежных лепестков пьянит,
А сталь меча от бед всегда хранит.

Солнце, ударившее в золочёные купола дворца, ослепляло, но даже его блеск казался тусклым перед тем контрастом, что расколол площадь у парадных ворот. Две процессии замерли, как два разных сновидения, столкнувшиеся в одной точке яви.

Аэрн'тале стояли стеной. Их доспехи низко гудели, а плащи из шкур снежных волков несли с собой запах высоты и мороза, где не выживает ничего лишнего. Их лица были лишены не только улыбок, но и намёка на мысль, что можно было бы считать.

И в эту ледяную тишину ворвался взрыв жизни.

Сильванорцы вплыли на площадь, как стая тропических птиц. Их одежды дышали цветом: изумрудный вспыхивал молодым листком, бирюзовый звенел водой в ручье, алый горел лепестками мака. Их смех разносился в воздухе лёгким щекотанием, заставляющим невольно улыбнуться в ответ. Они болтали, обнимали знакомых и рассыпали комплименты. Земля сама смягчала шаг под их босыми ногами, украшенными звенящими браслетами, чей перезвон складывался в хаотичную музыку.

— О, ваши глаза! В них глубина целого мира! — воскликнула сильванорка со свежими орхидеями в волосах, беря за руку ошеломлённого гвардейца-человека. — Вам бы повелевать сердцами, а не караулить эти скучные камни!

Но даже в этом сияющем водовороте был свой эпицентр. Наследник дома До'Ленн'Тар появился подобно тому, как на тёмном небе загорается самая яркая звезда.

Его одежда была вызовом для чопорных жителей Императорской столицы. Верхнюю часть тела прикрывал ажурный нагрудник из тонких серебряных цепочек, и каждое звено держали крошечные аквамарины, мерцавшие холодным светом на загорелой коже. Ткань шаровар цвета лунной пыли струилась при каждом движении, открывая мускулистые ноги, покрытые тонкой вязью мерцающих узоров. Волосы — алое пламя, вплетённое в изящные косы, украшенные дышащими цветами магнолии.

Он был совершенным. И в этом совершенстве была пугающая неестественность — как будто сама природа, создавая его, забыла о мере.

— Вы спрашиваете о мире? — от его бархатного и мелодичного голоса по коже бежали мурашки. — Мир — не камень. Он — вода. И отражает лишь то, что вы в него приносите. Принесите свет — и он станет зеркалом для него. Принесите страх… — он мягко повёл рукой, и на ладони на мгновение расцвёл и тут же рассыпался на искры светящийся цветок, — …и он пойдёт беспокойной рябью. Выбор, как всегда, за нами.

Аэрн'тале фыркнули. Их глава, воин с лицом, изрезанным шрамами, и бородой, похожей на заросли колючего кустарника, бросил жене сквозь сжатые зубы:

— Болтуны. Языки острее мечей, да только пользы меньше.

Две крови. Две истины. Между ними — пропасть, которую не засыплет золото, и не зальют реки пролитой крови.

Таариса вцепилась в рукав старшей сестры с такой силой, что стальные застёжки платья впились Феариде в кожу. Голос её был сдавленным, полным того же дикого возбуждения, что заставляет охотничьего пса рваться с привязи при виде добычи.

— Феа, смотри!

Они, аэрн'тале, знали красоту суровую и функциональную: красоту идеального клинка, неприступной стены, тела, закалённого в ледяных ветрах Торвенгара. Но это… это было иное. Амарант воспринимался существом из другого мира. Воздух вокруг него преломлялся, как над раскалёнными камнями, создавая едва уловимое марево. Девушки, выглядывающие из-за спин стражей в их громоздких латах, не сводили с него глаз — не столько с восхищением, сколько с осторожным любопытством, как смотрят на ярко окрашенную, но, возможно, ядовитую змею.

Амарант двигался с такой лёгкостью, словно гравитация для него была лишь дурной привычкой мира. Каждое украшение на нём ловило свет и дробило его на тысячи бликов, а кожа была испещрена белыми узорами. Они тоже дышали. Медленно, в такт его пульсу, светясь изнутри тусклым светом.

«Чем сложнее вязь, тем мощнее маг», — вспомнила Феарида детские страшилки. Чудилось, узор бесконечен: стоило глазам поймать одну спираль, как она расползалась на ветви, те, в свою очередь, рождали новые листья и звёзды, уводя взгляд в лабиринт без выхода. Голова действительно начинала кружиться.

— Он… он фосфоресцирует, что ли? — настороженно шепнула Таариса сестре.

И правда — тончайшая дымка магии, видимая лишь краем глаза, окутывала его, как второй кожный покров. Самыми странными были глаза. Они не имели постоянного оттенка: бирюзовые глубины сменялись грозовой синью, а в следующее мгновение в них вспыхивали искры чистого света. Но больше всего Феариду, как воина, изучавшего анатомию, поразили уши. Острые, с перепонками настолько тонкими, что сквозь них просвечивали прожилки, напоминая то ли крылья бабочек, то ли листья неведомого призрачного цветка.

— Откуда только слова такие выучила… — буркнула Феарида, чувствуя, как холодок страха смешивается с любопытством. — Что это вообще? Мужчине нельзя быть таким. Он ведь краше многих девиц...

Амарант мягко повернул голову. Его взгляд, скользнув по толпе, на мгновение остановился на их укрытии. Феарида почувствовала тёплое, как солнечный луч, прикосновение, пробежавшее по её щеке. Она отпрянула к сестре, ощутив, как кровь ударила в лицо. Сердце, выдрессированное годами тренировок биться ровно даже в бою, заколотилось с неприличной частотой.

— Ты видела, как узоры движутся? — прошептала Таариса, вглядываясь в сильванорцев. — Говорят, они реагируют на эмоции. На магию вокруг. Живая броня? Если это правда… с тактической точки зрения, это страшное преимущество.

Феарида кивнула, не в силах отвести взгляд.

— Он будто состоит не из плоти, а из света, — пробормотала Феа, и её собственный голос показался ей слишком сиплым. — А мы… высечены из камня. Тяжёлого, твёрдого, вечного камня.

Она посмотрела на свои руки. Крепкие, с чёткими сухожилиями, покрытые старыми белёсыми шрамами. Посмотрела на грубую, практичную ткань своего платья, сшитого так, чтобы не сковывать движений в схватке. Рядом с этим сияющим существом она чувствовала себя неуклюжей глыбой.

Амарант рассмеялся в ответ на чью-то реплику, заставив Феариду вздрогнуть. Её осенило с пугающей ясностью: их миры разделяла не простая политическая ненависть. Они были сделаны из разного материала, и эта чуждость… манила. Как обрыв манит того, кто боится высоты.

Таариса и Феарида представлялись же двумя вершинами одного хребта, но выточенными из разных пород.

Таариса шагала по саду так, будто проводила инспекцию завоёванной территории. Она возвышалась над придворными, заставляя их отступать. Тёмные волосы, жёсткие и прямые, обрамляли лицо, черты которого казались выбитыми ударами молота — нос-клин, скулы-уступы. Её холодные блестящие глаза метали оценивающие взгляды, а у висков пульсировали синие жилы — свидетельство титанического, вечно сдерживаемого давления внутри. Её доспехи звенели басовито, а платье цвета грозового неба лишь подчёркивало плечи, способные снести ворота.

Феарида же была её тенью — не по статусу, а по сути. Её собственный рост, считавшийся среди сородичей скромным, всё же выделял её на фоне прочих рас, но впечатление было иным. Она двигалась бесшумно, с выверенной плавностью. Белые волосы, струящиеся водопадом и бледность казались даже сородичам болезненными, и лишь тонкие прожилки вен у глаз выдавали в ней жизнь. Её платье, украшенное серебряной нитью, подчёркивало точёность сложения, а на шее алел кулон — единственная кричащая капля цвета.

Феарида пригнулась, увлекая сестру в тень кипарисов. Волосы сестры были слишком заметными и Таариса, ворча, набросила на них складки своего тёмного плаща.

— Ты идиотка! — прошипела Таариса, но без злобы. — Отец скормит нас на псарне, если узнает!

— Не узнает, — улыбнулась Феарида. — Разве ты не хочешь рассмотреть их вблизи? Услышать, как устроена их речь? Они же… как иллюстрации из тех запретных книг о южных землях. Живые.

— Юго-восточных, вообще-то, — поправила Таариса.

— Много умничаешь, смотрю, сегодня, — пробубнила Феа, хмурясь.

Сильванорцы стояли у фонтана, их смех был похож на переливчатый щебет птиц, а шёлковые одежды ловили свет так, что слепили глаза. Уж слишком нарочито. Феарида замерла, заворожённая чуждостью зрелища, и её пальцы впились в рукав сестры.

— Смотри… тот, с волосами цвета крови. Это он? — девушка едва шевельнула губами. — Боги, они все будто на подбор. Слишком идеальные.

Таариса сжала челюсти так, что хрустнуло. Да, это был Амарант. По её спине пробежала холодная волна — кожей ощущаемое противостояние, когда одна стихия сталкивается с другой. И это наследник? Воин? В голове не укладывается.

— Слабаки, — процедила она сквозь зубы. — Ни брони, ни стали. Только болтовня да блёстки. Какой из него боец? — она прищурилась, оценивая его стан. — Хотя… сложен неплохо. Гибко. Но мышцы не те. Не для настоящей работы.

Феарида сухо фыркнула.

— Говоришь как отец. Пойди и попробуй сразиться с тем, что не сломать кулаком. Их оружие — не в мускулах, — она кивнула в сторону Амаранта. — Видишь те мерцающие прожилки на коже? Их очень много. Значит, он сильный маг. Не всякий наш меч выдержит.

Таариса уже собралась огрызнуться, но в этот миг Амарант, будто услышав их спор, повернул голову. Его взгляд скользнул прямо по кустам. Не думая, на рефлексе охотника, почуявшего, что сам стал целью, Таариса рванула сестру за плечо.

— Вниз! — её шипение было резким, и девушки грузно осели в сырую листву. Сердце Таарисы колотилось где-то в черепе, ровно и гулко. Феарида затаила дыхание, но в её широко распахнутых глазах горел азарт.

— Кажется, он нас видел… — прошептала Феа с почти детским ликованием.

— Нет, — мрачно выдавила Таариса, кожей всё ещё чувствуя тот взгляд. Она потянула сестру за собой, глубже, под сень кедров. — Не видел. Почуял. У них не зрение, а… чутьё, как у зверя.

Феарида позволила увести себя, но оглянулась через плечо. Амарант улыбался в сторону их бывшего укрытия, и улыбка его показалась ей понимающей. От этого неожиданного жеста сердце Феариды сделало один болезненный кульбит где-то в районе желудка.

Они снова замерли в чаще, теперь уже в царстве фиалок, чей дурман кружил голову. Едва они перевели дух, прислушиваясь к далёкому смеху сильванорцев, как звук оборвался. Первым пришёл запах земли после дождя, дикого мёда и чего-то электрического, отчего по коже бежали мурашки. Потом — стук чужого сердца. Феарида замерла с полуоткрытым ртом. Таариса инстинктивно встала вполоборота, выставив плечо вперёд. Ноги чуть согнуты, — стойка, из которой можно ринуться в атаку или уйти в глухую защиту.

— Предпочитаете аромат живого сада перезвону светских бесед? — раздался голос прямо за спиной. — Я вас так понимаю...

Сёстры обернулись одновременно. Амарант стоял в двух шагах от них. Улыбка его была открытой, радушной, но глаза подмечали всё: сдержанную дрожь кончиков пальцев Феариды, боевую стойку Таарисы, и то, как их руки на мгновение сплелись.

— Приветствую вас, дочери Стальных Вершин, — он склонился в изящном реверансе, и серебряные цепочки на его груди тихо зазвенели. — Ваше присутствие озаряет этот сад, как редчайшие самоцветы озаряют сокровищницу. Для меня честь стоять перед гордыми девами рода Аэлиндорн.

Он выпрямился, и тут стало заметно то, что ускользало, пока он стоял вдали: Амарант был чуть выше Феариды — где-то на полголовы, — но рядом с массивной Таарисой всё равно казался слишком изящным, даже хрупким. И всё же в этой лёгкости чувствовалась сила, которую не измерить одним лишь ростом. Его взгляд, живой и внимательный, мягко перешёл с младшей сестры на старшую. В нём не было ни капли удивления. Было лишь обезоруживающее восхищение, словно он смотрел не на девушек, а на два редчайших цветка.

— Как вы… — начала Таариса, пытаясь вложить в голос командирскую твёрдость.

— Уши, — сказал он, предупреждая её вопрос, и коснулся кончика собственного изогнутого уха. — Улавливают не только звук, но и намерение. Особенно столь яркое, как ваше, — он произнёс это без тени упрёка, с усмешкой, которая скорее признавала их право на любопытство, чем осуждала его.

— Мы просто... наблюдали, — выпалила Феарида, и её бледные щёки вспыхнули румянцем. — То есть… мы проводили разведку местности.

— Разведку? — Амарант сделал один плавный шаг вперёд, и Феарида отпрянула, наткнувшись на твёрдое плечо сестры. — А мне показалось, вы любовались пейзажем, — тёплый взгляд вернулся к Таарисе, задержавшись на пульсирующих синих прожилках у её висков. — Искренне надеюсь, что вид открывался достойный.

Таариса сглотнула. Его слова обволакивали, проникая сквозь броню, кожу и мышцы, добираясь до чего-то спящего и смущённого глубоко внутри.

— Нас не интересуют ваши… уловки.

Амарант рассмеялся.

— Уловки? О нет, госпожа. Я лишь восхищаюсь, — произнёс он, и в его взгляд скользнул обратно к Феариде. — Леди, ваши волосы… они будто впитали в себя всё сияние полной луны, а ваша кожа… простите дерзость, она напоминает мне первый, самый хрупкий иней на лепестках смеющихся лилий у наших озёр. Это… неописуемо.

Он протянул к ней руку и на его ладони, будто из самого воздуха, расцвёл цветок. Лепестки переливались, как крыло бабочки, а в сердцевине пульсировал свет.

— Говорят, истина Силы и истина Любви редко понимают друг друга. Позвольте мне доказать, что это не так, — произнёс Амарант тихо. — Пусть этот цветок, рождённый Любовью, станет данью восхищения Силе, что вы носите с таким достоинством.

Девушка потянулась к нему, вмиг забыв про сестру, про долг, про всё. Её пальцы, сильные и ловкие от упражнений с оружием, вдруг показались ей неуклюжими, но Таариса с силой схватила её за запястье.

— Не смей! — её голос стал низким, каким он обычно бывал только на тренировочном поле. — Это же магия! Ты не знаешь, какая она!

В её глазах читался настоящий ужас. Для аэрн'тале — детей гор, чья сила была в плоти, стали и несгибаемой воле, — магия была заразой. Чумой, что проникает внутрь, ломает естественный порядок вещей и размягчает твёрдое. Видеть магию в таком голом проявлении было тошнотворно и опасно.

— Не бойтесь, леди стали, — Амарант не переставал улыбаться, но его взгляд стал чуть более внимательным. — Он не причинит вреда. Это просто… приветствие. Дар.

Пальцы Феариды, вопреки сестриному захвату, всё же сомкнулись на хрупком стебле. В момент прикосновения лепестки вздрогнули и томно развернулись, обнажая сияющую сердцевину. Амарант наблюдал за девушкой, слегка прищурившись.

— Б-благодарю, — прошептала Феарида, опустив глаза и пытаясь укрыть пылающее лицо за пеленой белых волос.

— Не стоит, — он махнул рукой, словно подарил ей не воплощённое чудо, а сорванный у дороги одуванчик. — Он будет цвести, пока вы смеётесь. Хотите проверить?

Таариса, отступив на шаг, скрестила руки на груди, и её доспехи глухо звякнули. Острые кончики ушей порозовели, выдавая вспыхнувшую кровь, которую воля не смогла усмирить. Её взгляд оставался ледяным щитом, сквозь который, однако, уже пробивалось любопытство. Как это работает? В чём слабость?

— Вы весьма… изобретательны, господин До'Ленн'Тар, — произнесла Таариса, вкладывая в голос всю выдержку, на какую была способна. — Но наши инструкции категоричны: избегать контактов с… неизученными явлениями.

Амарант рассмеялся, и воздух вокруг наполнился мелодичным перезвоном.

— Ах, грозная госпожа, ваша осторожность делает вам честь, — ответил он, приложив руку к груди в знак уважения. — Но разве можно назвать «неизученным явлением» того, чью историю вы уже наверняка слышали? В моих чертогах, к примеру, говорят, что вы, леди Таариса, можете остановить летящую стрелу голой рукой.

Феарида снова улыбнулась, на этот раз широко и безудержно, и цветок в её ладонях мгновенно отозвался. Он распустился во всю свою немыслимую ширь, и облачко сияющей золотистой пыльцы поднялось в воздух, обвив её запястья браслетами из живого света.

Райгар Аэлиндорн вторгся в пространство сада грозовым облаком, внезапно нависшим над безмятежным полем. Его массивная фигура в латах, покрытых зазубринами битв, дышала неприкрытой угрозой. Он увидел, как его дочери — его кровь и его честь — беседуют с отпрыском сильванорского Ордена, и ярость вспыхнула пожаром. Грубость, что была вплавлена в саму его душу, уже рвалась наружу.

— Не смейте пачкать себя общением с этим слащавым, разукрашенным… — голос, низкий, как грохот обвала, начал нарастать, но споткнулся.

К ним приближалась женщина. Явление. Она шла, и чудилось, что сама весна ступает по земле, заставляя мир замирать в благоговейном ожидании. Алые волосы, подобные жидкому огню, обрамляли лицо с безупречными чертами. Роскошное платье струилось по телу водопадом из шёлка, подчёркивая осанку, которую не сломить годами. Она едва доставала сыну до груди, но в этой миниатюрности не было и тени хрупкости. Напротив, от неё исходило несокрушимое спокойствие, какое бывает лишь у вековых деревьев. Каждый, кому довелось узреть Кир'Лианну До'Ленн'Тар, Матриарха Ордена Алых Лепестков, клялся, что не видел никого прекраснее и безмятежнее. Сама природа, казалось, признала её своей и наделила собственной силой, но не той, что крушит, а той, что дарит жизнь.

Она остановилась рядом с сыном, мягко положив руку ему на спину, а её взгляд был прикован к главе Ордена Стальных Вершин.

— Боюсь, Райгар, тебе стоит пересмотреть свои слова, — её голос был тих. — Оскорбление, брошенное в адрес моего сына, я воспринимаю как объявление войны мне лично и всему Ордену. Продолжи — и последствия окажутся столь же суровы, сколь и неизбежны. Не забывай, перед кем позволяешь себе эти вульгарные вспышки. И помни, — её взгляд, тёплый и острый одновременно, скользнул по бледным лицам дочерей Райгара, — твои наследницы впитывают не только твои уроки меча, но и твой яд. А гнев — самый едкий из всех.

Лицо мужчины вмиг налилось тёмной кровью, а челюсти свело так, что послышался скрежет. Но он был полководцем, а полководец умеет превращать бушующее пламя в направленный взрыв. Вместо крика его рука взметнулась в чётком жесте — жесте отзыва сторожевых псов.

— Ко мне. Немедленно.

Реакция девушек была выверена до миллиметра и отточена тысячами повторений. Всё лишнее — смущение, мимолётная печаль, намёк на собственную волю — было срезано. Плечи распрямились, подбородки приподнялись до предписанного угла, взгляды, ещё мгновение назад живые, стали остекленевшими. Они синхронно сомкнулись с отцом, заняв предписанные позиции: Таариса — чуть позади по левую руку, Феарида — по правую.

В воздухе повисла тишина, которую нарушал лишь тяжёлый стук их удаляющихся шагов по плитам.

Кир'Лианна и Амарант обменялись целым диалогом, уложенным во взорах. Её говорил: «Достойно». Его — «Благодарю». Амарант, верный своему кредо, изящно склонил голову в сторону удаляющихся фигур:

— Для меня было редкой привилегией. До встречи на Турнире, Серебряная леди Торвенгара. Надеюсь, ваши клинки будут столь же ослепительны, сколь и ваше присутствие.

Шагая следом за отцом, Феарида позволила себе одно-единственное преступление. Опасаясь оказаться замеченной, она повернула голову, чтобы краем глаза поймать силуэт Амаранта, и неуловимо кивнула.

Отойдя на расстояние, где слова уже не могли долететь до посторонних ушей, Райгар резко развернулся к дочерям. Его жёсткий взгляд прошёлся по их стойке, осанке, положению рук, выискивая малейший сбой.

— Феарида, — он произнёс её имя не как имя дочери, а как позывной на плацу. — Установление контакта с представителем противостоящей силы — тактический просчёт. Демонстрирует уязвимость. Уязвимость фиксируется. Уязвимость используется. Ясно?

Голос Феариды был таким же плоским:

— Так точно. Инцидент исчерпан, повторение недопустимо.

Райгар молча изучал их, ощущая на себе жгучий след от взгляда Кир'Лианны.

— Суть не в беседе, — пробормотал он, смягчив командный тембр. — Суть — в сохранении нейтралитета. Все неслужебные коммуникации — после завершения основной задачи. Принято?

— Так точно! — ответ сестёр слился в один.

— Отдыхать и готовить снаряжение, — отчеканил он, переводя взгляд с одной девушки на другую. — Время: до заката. Цель: полная боеготовность. Мероприятие: практические занятия с оружием. Феарида, — он повернулся к старшей, — ответственность за состояние оружия младшего бойца на тебе.

— Ответственность принята!

Они прекрасно понимали: «отдых» в лексиконе отца означал «переведёте дух, пока будете начищать доспехи и клинки». Пыль дорог ещё не стряхнули с сапог, а солёная сырость моря будто въелась в кожу, но неумолимая логика их вождя уже выстроила их в колонну и повела на плац.

Шаги девушек отбивали ровный ритм по каменным плитам, а в голове у Феариды под этот марш звучали чужие ритмы: переливчатый смех, бархатный голос, назвавший её не бойцом, а «серебряной леди». Она сжала ладони в кулаки, и сквозь железную дисциплину пробилось тепло от стебля цветка, что теперь прятался в ножнах под рукавом её платья.

Глава 6. Глоток свободы

Вечерние тени уже обвивали стены гостевого дворца, выделенного сильванорцам, когда Амарант, томимый зевотой, шагал по лишённым привычной взору зелени коридорам. Каменные своды глухо отражали звук его шагов, и от этой монотонности юноша чуть не заскрипел зубами. Ноги сами свернули туда, где ещё пахло домом. У дверей материнских покоев стояли стражницы: жрицы в алых туниках до щиколоток. Амарант улыбнулся им с такой искренностью, что жрицы не сдержали ответных тёплых улыбок.

— Is'durinn ann'ar venn'al, Idrir-mi², — пропел он, на ходу касаясь пальцами сердца в привычном жесте приветствия.

Дверь открылась, выпустив волну тепла и аромата сушёной лаванды, перемешанной с вереском.

— Ма-атушка, можно? — в голосе Амаранта, что только что полнился скукой, прорезалась капризная нотка.

— Входи, милый, — последовал отклик из глубины комнаты.

Амарант переступил порог, и дверь сама собой затворилась. Он не стал церемониться — сбросил изящные туфли, оставив их у порога, и босой подошёл к большому бархатному креслу, где полулежала Кир'Лианна. Два юных слуги, стоявшие близ матриарха, замерли в почтительном поклоне.

— Достаточно, — сильванорка легко махнула рукой, и юноши бесшумно покинули покои.

Как только они остались одни, с Амаранта слетела вся напускная важность. Он рухнул на мягкий ковёр, положив голову на колени матери и с облегчением вздохнул.

— Ну что, мой скиталец? — спросила Кир'Лианна, привычно распутывая сложную причёску сына. — Покажи-ка мне своё недовольное личико.

— Всё здесь такое... каменное, — заныл Амарант, поворачиваясь к ней и позволяя недовольному лицу явить себя во всей красе. — И пахнет не лесом и дождём, а пылью и нечистотами. А люди?! Матушка, они все ходят такие надутые, будто проглотили... воздержусь, пожалуй, от продолжения. Даже птицы чирикают здесь исключительно по утверждённому церемониалу!

— Ужас, — согласилась матриарх, изображая серьёзность. — Настоящая пытка для моего вольного цветка. Смею предположить, ты уже успел кого-нибудь возмутить своим босыми ногами и дурным воспитанием?

— Естественно, — он самодовольно ухмыльнулся, поджав ноги под себя. — Какой-то местный граф смотрел на мои ступни так, будто я принёс проказу прямо в его бальный зал.

Кир'Лианна рассмеялась мелодичным смехом, служившим лекарством от любой тоски сына.

— А если присмотреться? — мягко уточнила она. — Душа города ведь не в башнях и лордах, а в местных жителях. Может, тебе прогуляться? Узнать, как здесь смеются?

— Правда? — Амарант замер и брови его взлетели к волосам. — Бабушка бы сказала, что носиться по улицам рядом с местной шпаной недостойно наследника.

— Милый, ты сильнее полка жриц, — пальцы матери легли ему на ладонь. — Но спрячь свои волосы и ушки. А бабушка… — она наклонилась вперёд, заговорщицки шепнув, — слишком далеко, чтобы заметить, как ты прыгаешь по крышам. К тому же Зантарий уже прибыл. Может, и его сын тоже здесь? Хотя, зная Анаксагора, это вряд ли. Он предпочитает пыльные свитки живым… впрочем, чему угодно.

— Матушка, ты сокровище! — Амарант вскочил, обняв её так стремительно, что зазвенели украшения, а в воздухе на мгновение вспыхнули крошечные искорки от невольного выплеска магии.

Их смех слился в единую переливчатую мелодию.

— Лети, Амарант, — Кир'Лианна помахала ему вслед, тепло улыбаясь. — Только к рассвету возвращайся. Целым! И чтобы ни единой царапинки!

Час спустя, на заднем дворе гостевого дворца аэрн'тале.

Полумесяц висел над тренировочным полем, заливая серебристым сиянием две фигуры, чьи тени плясали на утоптанной земле. Клинок Феариды описывал в воздухе широкие дуги, а каждый удар был идеальным в исполнении. Таариса же билась с яростью лесного зверя: её меч вгрызался в деревянные манекены, оставляя зарубки, а шаги отзывались глухим топотом. Кожаные наручи, прошитые семейной символикой — перекрещенными мечами, — тускло поблёскивали от пота. Ветер шевелил волосы, срывая с губ сестёр короткие вздохи усталости, а тренировочные туники, чёрные, вытканные у ворота белоснежными нитями, прилипали к спинам, но ни одна девушка не замедляла темп. По приказу отца они должны были отточить пятьдесят ударов без единой ошибки, и счёт уже приближался к нужной отметке.

Амарант, притаившийся в зарослях чертополоха, едва сдерживал улыбку. Его волосы, наспех окрашенные в тусклый, землистый цвет, были туго стянуты в косу — практично, совсем не по-сильванорски. Острые уши ловили ритм дыхания, скрип кожаных рукоятей, едва уловимый свист рассекаемого воздуха. Он сам редко брался за меч, но бабушка научила его понимать геометрию боя. Каждое движение либо направляло поток силы, либо создавало в нём опасный вихрь. И сейчас он видел, как на сорок восьмом ударе дыхание Таарисы сбилось, и её клинок отклонился, нарушив дугу.

«Пережала плечо, локоть повело», — пронеслось у него в голове.

Сильванорец глубже вжался в тень, когда девушка резко обернулась, будто нутром почувствовав наблюдение. А Феарида в это мгновение завершала цикл, и меч, описав образцовый полукруг, замер.

Амарант приник к земле, впиваясь пальцами в холодный грунт и невольно присвистнул про себя. Так чисто работали с мечами даже не все наставники его дома.

— Юные госпожи, — донёсся из-за кустов игривый шёпот.

Реакция была мгновенной. Клинки взметнулись в сторону звука, остриё к острию, образуя смертоносный угол в точке предполагаемой угрозы. Из темноты возник Амарант — руки подняты в шутливой капитуляции, а улыбка светится ничем не прикрытым озорством. Его «замаскированные» волосы лишь оттеняли теплоту кожи, а за спиной угадывался небольшой свёрток, перехваченный алыми, как его истинная шевелюра, лентами.

— Тише-тише, грозные воительницы… Я безоружен и настроен исключительно дружелюбно, — прошептал он.

Таариса не опустила меча. Её взгляд, холодный и оценивающий, прошёлся по нему, будто выискивая угрозы: поза — расслабленная, открытая; одежда — слишком простая для наследника, небольшая дорожная сумка на плече; глаза — смеющиеся, что само по себе уже раздражало девушку.

— Как ты прошёл периметр? — её голос прозвучал ровно.

Амарант приложил палец к губам в театральном жесте.

— Я обладаю не только чарующей красотой, но и незаурядным умом, грозная госпожа.

Он подмигнул, а Таариса, закатив глаза, прошипела сквозь зубы:

— Бестолковый наглый щёголь…

— Не желаете сменить локацию на более живописную? Насладиться столицей, когда она сбрасывает дневные доспехи?

Сёстры переглянулись. В их взглядах читалась внутренняя борьба, где долг, вбитый как аксиома, столкнулся с нарушителем порядка в лице сильванорца.

Феарида сделала полшага вперёд.

— Господин До'Ленн'Тар, нам отдан приказ оставаться в пределах отведённого сектора.

— Ах, он не узнает! — парировал Амарант, отмахиваясь, как от пустяка и выхватил из сумки два плаща, протягивая им. — Ну же! Когда ещё увидите, как город Детей Пурпура выдыхает после дня?

Сёстры снова переглянулись. В глазах Таарисы бушевала яростная внутренняя полемика, но в самой глубине тлел тот же уголь, что заставлял её украдкой изучать карты незнакомых земель вместе с сестрой. Во взгляде Феариды мелькнул азарт и тут же исчез под привычной маской старшей сестры.

Амарант, будто считывая этот немой диалог, встряхнул плащами.

— И я подготовил небольшой сюрприз! — он протянул им одеяния, и алые ленты на его собственном свёртке дёрнулись, как если б что-то живое пошевелилось внутри.

Тишина. Только назойливый стрёкот цикад, звучавший как обратный отсчёт для двух аэрн'тале.

— Если наш отец узнает… — начала Феарида.

— Узнает — скажете, что я применил запретную магию обольщения и силой уволок вас за собой, — беззаботно рассмеялся Амарант, уже накидывая капюшон и с лёгкостью акробата взбираясь на узкий парапет.

Таариса хмыкнула, признав собственное поражение, и натянула плащ.

— Ладно, сильванорец. Но если нас заметят, — её голос стал низким и обещающим, — я состригу твои драгоценные алые локоны и сплету из них аркан для поимки горных скакунов. Клянусь сталью гор.

И они растворились в ночи.

Феарида шла по-прежнему чётко, отмеряя шаг, но по мере удаления от дворца её плечи разворачивались чуть шире. За спиной оставались кварталы знати с их широкими лестницами, светлыми фасадами и крытыми галереями, переброшенными между верхними этажами. Здесь улицы уже сужались, дома теснее жались друг к другу, а над лавками и мастерскими нависали деревянные балконы. Каменные арки сменялись низкими переходами, украшенные резьбой мосты — простыми переправами, а за нарядными витринами всё чаще попадались распахнутые двери трактиров и ремесленных мастерских. Они пересекли границу уровня знати и теперь держались на стыке зажиточных и прибрежных кварталов, хотя пока ещё ближе к первым.

Амарант оглянулся на дворцовые огни и поморщился. Уходить из кварталов знати ему нравилось куда больше, чем находиться в них, хотя и здешние каменные улицы не вызывали особого восторга. Он вообще предпочёл бы видеть над головой не стены и арки, а открытое небо.

Таариса двигалась своей привычной, немного раскачивающейся походкой охотницы, но внимание её не ослабевало, переключившись с охраны периметра на разведку незнакомой территории.

С заходом солнца столица словно меняла русло собственной жизни. Днём дальние кварталы соединяли солнечные порталы — чудо, рождённое магией аурелийцев и расчётами пруденитов, ведь для большинства людей магия оставалась скорее предметом изучения, чем врождённым даром. Теперь же сияние порталов погасло до рассвета, и движение вновь принадлежало каналам. Ускоренные течения несли лодки и небольшие речные суда сквозь город с такой скоростью, что добраться до другого конца столицы по воде зачастую удавалось быстрее, чем верхом, не говоря уже о пешем пути. Под днищами судёнышек мерцали зачарованные узлы, на бортах поблёскивали руны, а фонари отбрасывали на стены домов длинные полосы света. Вдоль набережных тянулись каменные причалы, лестницы спускались прямо к воде, а над узкими протоками смыкались тёмные силуэты зданий, соединённых пешеходными мостиками. Все народы Империи почитали корабельное дело: умение вести судно требовало знаний течений, ветров и хитросплетений магических устройств, а профессия моряка была весьма уважаемой. Пиратам, разумеется, полагалась отдельная статья в этом негласном законе.

Амарант первым ступил на борт небольшого судна и указал лодочнику нужное направление. Сёстры последовали за ним. Феарида и Таариса впервые оказались в столице, и, не сговариваясь, решили просто довериться сильванорцу. Он, в отличие от них, прекрасно знал здешние каналы и уверенно вёл их к нужному месту. Судно скользило по тёмной воде, минуя мосты и причалы, пока впереди не показались портовые огни. На воде дрожал маслянистый свет фонарей, а воздух был пропитан запахами океана, специй и дешёвого табака.

Таверна обрушилась на них оглушительной симфонией бытия: рёв матросской песни, лязг кружек, дух солёной рыбы, пота и перебродившего мёда. Амарант влился в этот хаос, словно его недостающий элемент. Он ловко увернулся от пьяного моряка, похлопал по плечу подносчика, и воздух вокруг будто пришёл в движение. В тесноте между столами, где секунду назад едва ли протиснулся бы худой мальчишка, вдруг обнаруживался проход. Кто-то убирал локоть прежде, чем Амарант успевал приблизиться, кто-то невольно поворачивался боком, освобождая ему дорогу, и никто, казалось, даже не замечал, что только что потеснился. Пламя свечей дрогнуло без сквозняка, вытянулось вслед за ним тонкими золотистыми язычками и снова успокоилось. Где-то под потолком сами собой зазвенели подвешенные ложки, и даже трактирный кот лениво поднял голову, провожая сильванорца внимательным взглядом.

Феарида шла следом, прижимаясь к стене так плотно, будто пыталась стать частью обшивки. Капюшон она поправляла почти машинально, но пряди волос цвета луны всё равно выбивались наружу, привлекая любопытные взгляды. Глаза девушки метались по толпе, а каждый всплеск чужого хохота заставлял её едва заметно вздрагивать. И всё же спина её оставалась идеально прямой, а подбородок гордо поднятым.

Таариса же, напротив, шагала с абсолютной уверенностью. Плащ развевался на её тренированных плечах, открывая мускулистые руки в боевых наручах. Острый взгляд, унаследованный от отца, сканировал помещение, отмечая запасные выходы, состав компаний и потенциально опасных забияк. В её позе читалась готовность в любой миг превратить этот кабак в поле боя.

— Ну вот и наш причал! — провозгласил Амарант, обернувшись к ним с такой ослепительной улыбкой, что две свечи у барной стойки вытянулись ввысь и вспыхнули чуть ярче.

Взяв обеих девушек под руки, он ловко провёл их к углу, где тени сплетались в самое тёмное и уединённое пятно. Стол, исцарапанный ножами, пропитанный запахом пивных дрожжей и полынной настойки, показался им единственным островком относительного спокойствия. Когда Амарант направился к нему, тени словно чуть сгустились у стены, очерчивая узкое подобие укрытия. Мгновение спустя всё снова выглядело как прежде: закопчённая доска, неровный пол, старый стол и несколько стульев, чудом переживших не одну драку.

— Идеальное место, чтобы сгинуть в первой же потасовке, — проворчала Таариса, устраиваясь так, чтобы видеть и дверь, и барную стойку.

Феарида молча сглотнула комок в горле, втянув голову в плечи.

— Если отец…

— Если он явится, я сыграю ему колыбельную, после которой он немедля посвятит остаток дней изучению искусств, — промурлыкал Амарант, с лёгкостью сбрасывая со спины свой свёрток.

Алые ленты развязались, и в полумраке блеснула лютня. Инкрустация из червлёного серебра вилась по её грифу, словно ветви волшебного дерева, а струны мерцали, как сама луна.

— Безумец, — выдохнула Таариса, но впервые за вечер в уголках её строгих губ мелькнула улыбка. — Все сильванорцы такие… безрассудные?

— О нет! — Амарант провёл пальцами по струнам, и лютня издала первые звонкие ноты. — Только избранные. И, как вы, несомненно, уже догадались, — он подмигнул, — ваш покорный слуга возглавляет этот славный список.

Хозяин, мужчина с фигурой бочонка и бородой, в которой застряли крошки, возможно, ещё прошлогоднего хлеба, грохнул пустой кружкой о стойку.

— Эй, красавчик! Да-да, ты, сильванорец с косой длинной! — просипел он, размахивая тряпкой. — Уселся тут с лютней, как павлин на насесте! Так давай, тронь струны-то, а? Не для красоты, чай, таскаешь!

Амарант замер, притворно округлив глаза. Его взгляд метнулся к сёстрам — Феарида вжалась в спинку стула, бледнея, а Таариса скрестила руки на груди, в глазах ясно читалось: «Сиди и не рыпайся». Но юноша только показал им язык, грациозно вскочив на ноги.

— О, прозорливый владыка этого гостеприимного крова! — он воздел руку к закопчённым балкам, перепрыгнув через опрокинутый прямо перед ним табурет. — Разве может былинка отказать дубу, что приглашает её разделить свою тень?

Сильванорец взлетел на низкие подмостки, перекинул ногу через стул, будто садясь на резвого скакуна. Лютня легла на колени, струны заворчали под пальцами, но Амарант лишь хихикнул, подкручивая колки с видом знатока.

— Внемлите, почтеннейшие гости этого славного заведения! — провозгласил он, ударив по струнам так, что зазвенели бокалы на дальних столах. — Сия баллада поведает вам историю, от которой слёзы градом покатятся даже по щекам суровых аэрн'тале!

Скептический смех прокатился волной, но тихие и печальные ноты заставили таверну затихнуть. Не сразу. Сперва песня продолжала тонуть в гуле голосов, потом ближайшие разговоры словно сами собой оборвались, а шум за соседними столами постепенно отступил, уступая мелодии место.

Голос Амаранта, обычно полный озорства, теперь звучал глубоко и проникновенно.

В кущах древних, где шепчут
незримо листва и трава,
Где в созвучьи с природой
рождались живые слова,
Родилась лучезарная дева — огня
чистота,
Словно капля росы, чья невинна и
ясна черта.
Ликом — лунный цветок, что расцвёл
на заре,
А глаза как янтарь, утонувший в
багряном огне.
Улыбалась она — и склонялась
листва, замирая,
И в танце кружилась, её красоту
прославляя.
Стала истинным даром для всей
Сильвано́рской земли,
И в Лириэ'А́рнес надежды страны
расцвели.
Славил каждый её — от низин до
великих плато,
Ведь прекрасней принцессы не видел
вовеки никто.
Но внезапно на мир опустилась
тяжёлая тень,
Погасила светило и в сумрак
повергла их день.
Растворилась она, точно утренний
хрупкий туман,
Будто образ её был лишь грёза и
вечный обман.
Матриарх-королева не знала отныне
покоя,
Её душу пронзило железо судьбы
ледяное.
Словно раненый зверь, она рыщет в
ночи под луною,
Истекая не кровью — а горькой
слезы пеленою.
Отец, чей рассудок — осколки
разбитых зеркал,
В безмолвии Бездны лишь шёпот
теней отыскал.
Он к небу воззвал, проклиная
божественный дар,
И в груди его вспыхнул безумный и
страшный пожар.
Сорвал он Цветок, что в саду его
сердца алел,
Рассудок в костре святотатства
дотла обгорел.
Нет больше огня, только крик, что
летит до светил, —
Он в горе своём этот мир навсегда
разлюбил.
Склонился народ Илл'Танар под
бременем горькой судьбы,
Затихли напевы и звуки священной
мольбы.
И стала принцесса звездой, что
ведёт сквозь туман,
Печалью скрепив весь огнём
поцелованный клан.
Она — вечный свет, что в душе их
бессмертно горит,
О ней каждый корень и лист вековой
говорит.
Их общая боль — словно древо с
единой судьбой,
Чьи корни навеки сплелись под
священной землёй.

Пальцы Амаранта порхали по струнам, и таверна зачарованно замерла — даже дым от очага стелился в такт, змейками обвивая балки.

Феарида почти сразу поняла о ком он поёт, и от этой догадки внутри всё оборвалось. Серебристые ресницы дрогнули, но взгляд не соскальзывал с лица сильванорца. Он пел о своей боли. И пел здесь: в грязной таверне, перед чужаками. Перед ней и Таарисой. Теми, кого должен был считать врагами.

Таариса сидела, выпрямившись, как истукан, и отбивала каблуком ритм. Ритуальные марши аэрн'тале не учили этому — там били в барабаны, чтобы пробудить ярость, а не чтобы сердце замирало от грусти. Её пальцы сжали ткань платья, пытаясь вернуть контроль, но губы предательски подрагивали.

«Проклятый сильванорец…» — мысленно ворчала она.

Амарант, закончив балладу, уже соскользнул со стула, когда дрожь длинных ушей пронзила его, как стрела. Он метнулся вбок, прижимая к себе лютню, и массивные дубовые двери таверны тот час вылетели из косяков с громоподобным шумом.

Взрыв щепы, скрежет железа и треск ломающейся древесины оглушили зал. В проёме на миг застыло огромное тело, прежде чем его с силой швырнули внутрь. Мужчина успел зацепиться когтями за дверной косяк, но нападавшая дёрнула его за руку, поднырнула под выставленное плечо и, крутанувшись на каблуке, отправила его прямиком в центральный стол. Тот разлетелся под ним с таким грохотом, что звякнули даже кружки на дальних столах.

— Ну, извиняй, дорогой! Доконал! — раздался с порога насмешливый женский голос.

На месте уничтоженных дверей стояла женщина. Статная и подтянутая, в ней чувствовалась сила, что бывает только у тех, кто годами карабкается по вантам и выживает в портовых драках. Практичная дорожная одежда облегала фигуру, открывая рельеф мышц на предплечьях — не грубых, но опасных, как у хорошего фехтовальщика. Длинные чёрные волосы были собраны в простой хвост. Нога, только что совершившая нехилый пинок, всё ещё была выставлена вперёд — мощный, хлёсткий удар, от которого здоровенный мужик влетел внутрь, как тряпичная кукла. На губах женщины играла дерзкая ухмылка, полная дикого удовлетворения.

— Ты совсем охренела, бестия?! — прорычал мужчина, с трудом поднимаясь из-под обломков разломанного стола. — Я тебе что, мешок с картошкой?!

— Мешок картошки хотя бы не скулит, — отозвалась женщина. — А ты так и не научился перед дамой двери открывать. Пришлось напомнить как это делается правильно.

Амарант, прижимая лютню к груди, застыл у стены и все краски сбежали с его лица. Он нервно хихикнул, наблюдая, как незнакомка с проворностью кошки взобралась на барную стойку, схватила полный кувшин и со всей дури запустила им в соперника. Посуда разлетелась у того над головой, окатив липкой медовухой. Только тогда Амарант заметил среди пыли и синяков на запястье мужчины знак, что пульсировал багрянцем.

Феарида вскочила, вцепившись в край стола.

— Прекратите! — рявкнула она так, что самой стало страшно, но крик потонул в новом взрыве хохота и звона.

— Ставлю на девку! Десять аргентусов! — орал пьяный кучер, швыряя монеты на стойку, где уже росла дрожащая пирамида из серебра и меди.

Таариса, слившаяся с тенью, прошипела так, что слышно было только Феариде:

— Полные кретины... Сейчас ещё Пурпурная гвардия набежит, — она чуть повела плечом, разминая мышцы, и покосилась на сестру. — Ты только кивни — и я их обоих в бараний рог скручу.

Её слова утонули в новом рёве. Одноглазый гигант, вытирая медовуху с лица, ораторски воздел кулак:

— Ты стервозная, истеричная, падшая сука!

Его противница, не отступая, ответила с той же яростью:

— А ты, продавший даже остатки своей чести, скорее кошак драный, чем Пёс!

И тут, будто молния, Феариду поразило узнавание. Она вгляделась в могучую фигуру мужчины, в его повязку на глазу, под которой пролегал старый шрам, и увидела длинные чёрные когти на его пальцах. Девушка резко схватила сестру за руку, когда та уже готова была сорваться с места, и младшая тут же осела обратно.

— Этот полукровка… быть не может, — выдохнула Феарида. — Таариса, не вздумай.

— Да ты… Не смей так говорить со мной, проклятая ты баба! — заорал мужчина в лицо сопернице.

Амарант поморщился. У них, в Лириэ'Арнес, за такое можно было схлопотать вызов на поединок или и вовсе отправиться в Рощу Тишины на перевоспитание.

Хлоп!

Голова мужчины дёрнулась от пощёчины с такой силой, что его потрёпанная треуголка слетела и, описав дугу, шлёпнулась прямо к ногам Феариды. Та бездумно подняла её дрожащими руками. А женщина, раскрасневшаяся за мгновение, схватила его за грудки:

— Баба?! — её крик взметнулся под потолок. — Я тебе, падаль, сейчас покажу бабу!

Полукровка, пошатываясь, вытер кровь с рассечённой губы рукавом. На миг в его единственном глазу полыхнул голодный восторг, но уже в следующую секунду он расхохотался с варварским удовольствием.

— Ой, да ты обиделась, Эв! — он поддел когтистым пальцем её подбородок. — Стерва, падшая, дрянь последняя… Всё стерпела. А стоило назвать бабой, так всё? Святотатство?

— Пасть захлопни, — бросила она, шлёпнув того по руке. — Ещё раз назови, проверим, что у тебя целого останется.

Пёс, всё ещё крякая от смеха, обхватил её за плечи:

— Ладно, фурия ты моя… Пойдём, куплю тебе чего покрепче — глядишь, и подобреешь.

— Сама куплю! — она дёрнула плечом, пытаясь скинуть его руку. — Придурок. Вечно лезешь со своими подачками…

— Как можно? — он и не думал отпускать, ведя её к стойке. — Я лишь покупаю твою снисходительность. И женщина в моём присутствии за себя не платит!

Эва резко выставила ладонь и отодвинула его лицо от своего — грубо, как отпихивают морду настырного пса.

— Достал уже, — буркнула она.

Амарант, наблюдавший за этой сценой с открытым ртом, медленно опустился на стул рядом со своими спутницами. Его взгляд перебегал с одного новоприбывшего на другого, и на его лице читалось восхищение, смешанное с лёгким ужасом.

— А вы ещё говорите, что я безумец… — выдохнул он, обращаясь к сёстрам. — Похоже, в этом заведении всё-таки водятся куда более отчаянные головы, чем моя.

Эвендель и Вальдеон, запылённые дорогой и явно утомлённые битвой друг с другом, протиснулись к единственному сравнительно свободному столу, где сидели две девушки и один парень, словно выпорхнувшие из дворцовой миниатюры.

— Как бодро вы швырнули этого здоровяка, леди! Это было невероятно! — всплеснул руками Амарант, как мальчишка, увидевший фокусника. — Словно куклу тряпичную!

Мужчина, чей глаз был прикрыт чёрной повязкой, хрипло фыркнул, скрестив на груди мускулистые руки, и насупился.

Феарида смотрела на незнакомца дольше, чем того требовала вежливость. Повязка. Татуировки по всему телу. Треуголка, явно повидавшая больше морей, чем некоторые капитаны. И эти жуткие чёрные когти. Она видела это лицо раньше. Гравюры, листовки, донесения об очередных потерях флота. Одноглазый пират с Меткой Удачи. Безумец, которого одинаково не любили и торговые дома, и флоты Орденов, и даже собственные союзники. Поговаривали, будто даже внутри культа Донатрикс — где, как считалось, поклонялись кровожадной богине — его сторонились, хотя на деле культ не имел к его зверствам никакого отношения. Сердце Феариды забилось быстрее. Она узнала его — пока не наверняка, но с каждым новым совпадением внутренний голос крепчал: «Это он». Если её догадка верна, то сидеть сейчас за одним столом с этим полукровкой было примерно так же разумно, как разводить костёр рядом с бочкой пороха.

Таариса перехватила взгляд сестры и мгновенно подобралась. Ни слова, ни жеста. Только ладонь, скользнувшая ближе к бедру, где под плащом покоился клинок.

— Ха! Не впервой! — Эва махнула рукой, усмехаясь, и её взгляд быстро скользнул по троице. — А вы, красавчики, что здесь забыли? Две воительницы... — кивок в сторону сестёр, — явно аэрн'тале. И сладкий мальчик-сильванорец... На Турнир поглазеть приехали, как и все эти павлины-аристократы?

Пёс, внезапно оживившись, облокотился на стол, изучая троицу с профессиональным интересом.

— Глаза-то у нас зоркие, — проворчал он. — Видали виды. Спины прямые, взгляд упёртый... С младых ногтей на плацу муштровали, не иначе.

Смешок Амаранта прозвучал неожиданно резко.

Таариса мгновенно повернула голову. Что-то изменилось в звуке, что исходил от его сердца. Аэрн'тале привыкли чувствовать подобное, ведь каждое сердце билось по-своему. Таверна гудела десятками таких ритмов, но сейчас звук крови сильванорца забил все остальные. А следом пришло иное: колебание магии — неуловимое для обычного человека, но для дочерей Стальных Вершин осязаемое вполне явственно.

Амарант подавил смешок и вдруг осёкся. Он только сейчас осознал, что не чувствует этого полукровку. От воительниц веяло холодом гор и жаром крови, от пиратки — колючим пламенем, даже от пьяного моряка в углу тянуло сонным теплом.

От одноглазого же не исходило ничего. Ни тьмы, ни защиты, ни сопротивления. Его магия скользнула в пустоту и не встретила даже эха.

Пальцы принца сжались под столом. На мгновение ему показалось, что он потерял способность чувствовать окружающий мир и теперь обнаружил это самым унизительным образом, на глазах у незнакомцев. Но хуже всего было другое: пустота в пирате была неправильной. Невозможной. Будто в самой ткани мира зиял разрыв, который все вокруг почему-то не замечали. Амарант должен был отвести взгляд, улыбнуться и позволить кому-нибудь другому вести разговор. Так было бы разумно. Так поступил бы он сам ещё минуту назад. Вместо этого внутри поднялось упрямое, неожиданно злое желание заставить незнакомца хоть как-то ответить. Если его магия не могла нащупать в пирате ничего, то хотя бы сам пират должен был отреагировать. Улыбка осталась на лице Амаранта, но стала тонкой и непривычно острой. Сильванорец поднял руку и указал прямо на чёрную повязку Вальдеона.

— Глаза, говоришь? — его голос потерял певучесть. — А второй-то где удосужился потерять, дружище? Тоже «баба» выбила?

Феарида и Таариса переглянулись. От сильванорца, а уж тем более от принца, трудно было ожидать подобной дерзости. По крайней мере, так говорили. Феарида смотрела на Амаранта и видела уже не «цветочного принца». Взгляд сильванорца сверлил пирата с безжалостной сосредоточенностью, а магия вокруг него — теперь она чувствовала это всей кожей — уплотнилась до звона в ушах. По её спине пробежал холодок осознания: «Он умеет не только лепестки рассыпать».

Единственный глаз Вальдеона остановился на лице Амаранта. С лица пирата в миг исчез даже намёк на усмешку. Эва заметила перемену первой. Она знала этот взгляд. Обычно после него кто-нибудь умирал. В горле поднялся знакомый ком тошноты. Не страх — за себя она не боялась, не после того как сама отправила Вальдеона в полёт второй раз за день, а тянущее отвращение, которое всегда накатывало перед чужой кровью.

Пёс медленно подался вперёд. Его когти легли на столешницу и с тихим скрежетом протянулись по дереву, оставляя четыре борозды.

— Слышь, птенчик, — прошипел пират. — Ты эту штучку то, что во рту зазря болтается... прикуси-ка лучше, пока не вырвал. Услышал меня?

Эва со шлепком захлопнула ему рот и уже была готова рявкнуть, но осеклась, заметив, что юнец не дрогнул. Он смотрел на Пса в упор, и в его глазах не нашла ни испуга, ни бравады. Её собственная чуйка, которая всегда безошибочно распознавала хищника, даже если тот носил шёлк и улыбался, сейчас вопила. Под всей этой красотой и цветочной пыльцой Эвендель ощутила нечто такое, что заставило её внутренний компас развернуться на сто восемьдесят градусов. От мальчишки за версту несло опасностью.

— Помолчи-ка, — бросила она Псу, а затем снова обратилась к троице, переводя тему: — Лучше скажите-ка, зачем знатные пташки влетели в эти трущобы. Ищете, кому кружевами похвастаться?

Амарант, всё ещё ощущая на себе взгляд пирата, нервно перебирал в руках длинную косу. Его улыбка стала вымученной, а плечи слегка напряглись. Он перевёл дыхание и инстинктивно повернулся к женщине. От неё исходило что-то правильное и даже тёплое, несмотря на острый взгляд. Её аура тоже ускользала от его магии, не позволяя разглядеть, что скрывается за искусной маскировкой, но это не вызывало в нём отторжения. В ней чувствовалось живое, колючее тепло. С одноглазым всё было иначе. Его пустота царапала Амаранту душу, словно сама реальность предупреждала его об опасности, которой он не мог ни увидеть, ни понять.

В первый миг он едва не обратился к незнакомке на родном наречии. Слишком уж знакомым показался ему её облик: в ней было что-то до странного сильванорское, но стоило приглядеться, как уверенность пошатнулась. Перепонки на ушах были ненастоящими. Искусная работа, приклеенная так тщательно, что заметить подделку мог лишь тот, кто с детства знал, как выглядят подлинные. Белоснежные линии на коже тоже напоминали узоры сильванорских магов, однако стоило чуть прищуриться, и обман становился очевиден: краска. Нанесённая тонко и умело, почти безупречно, но всё-таки краска.

«Кто же ты?» — подумал Амарант и осторожно потянулся к ней магией.

Отклик пришёл, но не тот, которого он ожидал. Он чувствовал её присутствие, улавливал какое-то мягкое тепло, однако не мог различить ни истинной природы незнакомки, ни следа её крови. Там, где должна была проступить знакомая ему сильванорская сущность, магия словно скользила по невидимой завесе, не позволяя заглянуть глубже. Полукровка? Возможно. Внешность говорила об одном, магическое чутьё — совсем о другом. И всё же в ней было что-то, отчего Амаранту не хотелось отводить взгляд. Напротив, странность незнакомки лишь разжигала любопытство.

Кем бы она ни была, она нравилась ему куда больше мужчины, который старательно изображал аэрн'тале. Тот, конечно, прятал уши под волосами и низко надвинутой треуголкой. Но аэрн'тале так себя не ведут. Да и загар у него был совсем не горный, а южный, морской. Такой не получишь в Стальных Вершинах.

— Да… — протянул он, обращаясь к Эве с подчёркнутой учтивостью. — Решили просто… прогуляться. Улицы посмотреть. И на Турнир, конечно, тоже. Говорят, зрелище будет незабываемое.

— Незабываемое? — Пёс отбросил руку Эвы со своего лица и, перехватив у проходящей разносчицы две полные кружки, одну не глядя сунул пиратке. — Да на Безымянных островах щенки драчливее! Там хоть кровь настоящая льётся, а не эти ваши танцы с веерами!

Амарант покосился в его сторону, прежде чем снова повернуться к Эве, словно ища у неё если не поддержки, то хотя бы понимания.

— Да вы что! — Феарида подалась вперёд. — Турнир — это не бойня! Остров Пятиконечной Звезды сам восстаёт из пучин, чтобы избрать Верховного Владыку! Это древний обряд, он душу выворачивает, а не мускулы меряет!

— Душу? — хмыкнув, Пёс развалился на стуле. — А договориться нельзя? Чай, не звери, чтобы по расписанию рвать друг другу глотки.

— Такова высшая воля, — произнесла Таариса с абсолютной уверенностью, брезгливо косясь на Вальдеона. — И там никто никому глотки рвать не будет. Хоть бы знающих спросил, прежде чем рот разевать, полукровка.

Пёс едва не поперхнулся элем.

— Высшая воля? — он отёр губы тыльной стороной ладони и подался вперёд. — Видал я высшую волю в деле. Знаете как она является? В виде шального ядра, которое сносит мачту. Или в виде скалы в тумане. А эти ваши сказки про священный обряд… — он прищурился, и улыбка стала откровенно недоброй. — Это вы нефелийцам расскажите. Их, вон, «высшая воля» благословляет глотки резать. Особенно тем, у кого кровь «нечистая». Хотя, вы, чистокровные, о таких страшилках точно не слыхали. Вам няньки да мамки, небось, перед сном сказки читали о том, как все в Империи сказочно живут, а не о мёртвых детях.

Амарант мягко качнул головой. Он и сам не до конца понимал, зачем минуту назад набросился на пирата. Уши сильванорца чуть заметно вздрогнули, когда он снова покосился на чёрную повязку, и принц поспешно отвёл взгляд, досадуя на себя за этот необъяснимый порыв.

— Традиция... — начал Амарант. — Она старше наших прадедов, а наследникам остаётся лишь следовать ей.

Вальдеон снова открыл рот, но Амарант и Эвендель синхронно повернули головы к входу.

Гул таверны прорезал лязг металла. В дверном проёме, где всё ещё болтались выбитые с петель доски, вспыхнули пурпурные плащи. Тяжёлая поступь, бряцанье нагрудников. Императорские гвардейцы, все как один люди, застыли на миг, удивлённо разглядывая искореженные двери и несколько перевёрнутых столов внутри; пара солдат даже присвистнула, оценив масштаб.

— Именем Его Императорского Величества! — рявкнул офицер, вскинув руку с поблёскивающим сургучной печатью пергаментом. — Объявлен розыск пропавших наследников двух Орденов, прибывших для участия в Турнире!

Тишина длилась лишь миг. Время, достаточное, чтобы сделать глоток, — а потом таверна взорвалась хаосом.

— ВРАССЫПНУЮ, БРАТЬЯ! — рёв Вальдеона перекрыл все остальные звуки, и пират вскинулся, отшвырнув тяжёлый дубовый стул так, что тот, крутясь, протаранил соседний стол.

Стулья, люди, кружки — всё полетело в разные стороны. Эва, ещё до того, как первый гвардеец шагнул внутрь, впилась пальцами в рукав Амаранта. Она заприметила чёрный ход ещё в первые минуты — старая привычка, въевшаяся в кровь: никогда не садиться там, откуда нет хотя бы двух путей к отступлению.

Пёс, будто зверь, чьи ноздри на всю жизнь запомнили запах тюремной сырости, уже тащил за собой Феариду. Капюшон слетел с её головы, и белоснежные волосы рассыпались по воздуху.

— Бегом, бегом, бегом! — рявкнула пиратка, со свистом проталкивая Таарису к замызганной дверце за стойкой, в которую, казалось, можно было втиснуться только боком.

— Куда вы?! Мы не… Мы не можем! — Феарида попыталась вырваться, спотыкаясь о разлитое пиво и опрокинутый кувшин.

— Без паники, голубка! — Пёс схватил её за шкирку, чтобы не упала, и без видимого усилия перебросил девушку через перевёрнутую бочку, из которой рекой хлестал сидр. Дочь Стальных Вершин, рослая и крепкая по человеческим меркам, в его руке казалась почти невесомой и он тащил её за собой, как нашкодившего щенка за загривок. — Беги, если жизнь дорога!

Они нырнули в чёрную пасть коридора, где воняло страхом и тухлой требухой. За спиной нарастал гул: тяжёлые сапоги по доскам, звяканье кирас, приказы, ругань. Эвендель, поскользнувшись на чём-то склизком, выплюнула ядрёное проклятие, но Амарант, двигавшийся с отточенной ловкостью, мгновенно перехватил её, не дав упасть. Она бросила на него удивлённый взгляд, а юноша уже тянул её дальше.

Чёрный ход с глухим стуком захлопнулся за их спинами, отрезав шум, и весь квинтет вывалился в промозглый переулок. Ветер, гуляющий между стенами, швырнул им в лица едкую гарь и пепел из соседней кузницы.

Вальдеон, прислонившись к шершавой каменной кладке, отдышался и оскалился в темноте золотым клыком:

— Ну что, птахи? Прогулка по ночным садам столицы впечатлила? Я так и думал…

Феарида стояла, прижавшись спиной к стене, вся дрожала. Таариса, напротив, встала в чёткую, готовую к бою стойку, хотя оружия в её руках не было. Дорогая, но лишённая украшений тренировочная туника, простая и прочная, кричала о дисциплине и происхождении громче любых гербов.

И Амарант… Эва не дышала. Из-под потускневшей краски на его волосах пробивалось пламя — насыщенно-алые, как только что пролитая кровь, пряди. Этот цвет был родовым знаком. Перед ней стоял сам наследник рода До'Ленн'Тар. Наследник тех самых земель, где реки светятся жидким серебром, деревья держат на ветвях целые города, а воздух пахнет вечным цветением и мёдом.

Принц Лириэ'Арнес.

Она грезила об этом крае в вонючей портовой дыре Острова Разбойников, кусая губы до крови, — и вот сейчас его принц стоял перед ней в промозглом переулке. Существо из сказок. Полубог, внезапно упавший в грязь.

Две аэрн'тале и один сильванорец. Офицер говорил о пропавших наследниках двух Орденов. Всё складывалось слишком быстро и слишком точно.

— Ну конечно, — выдохнула она, с силой проводя ладонью по лицу. — Не просто залётные аристократишки, а самые что ни на есть золотые птенцы, выпавшие прямиком из императорских вольеров.

Пёс надсадно расхохотался, вытирая рукавом смесь пота, грязи и капель эля, стекавших по его щеке.

— Ну что, господа хорошие? Вечер выдался на славу! — синий глаз сощурился, оглядывая каждого с жадностью, словно прикидывая сколько золота можно получить, если сдать их прямо сейчас. — Рассказывайте, какими ветрами вас, барчуков, занесло в нашу грешную жизнь? И, главное, — он выпрямился, улыбаясь всё шире, — что прикажете с вами делать теперь, а? Наследнички... Целых два Ордена! Прямо в руки плывут, даже на абордаж идти не пришлось.

Глава 6 и 1. Лучи и молитвы

Она — рассвет, а он — тумана мрак,
Связал их судьбы рока вещий знак.

Аурика стояла у узкого окна, впиваясь пальцами в грубый камень подоконника. Солнечный луч скользнул по её лицу, и серая келья на миг вздрогнула: свет вспыхнул ярче, отозвавшись на негодование девушки. Чистая магия, что текла в крови рода Солейн, пела, даже когда сама Аурика стискивала зубы. Кожа девушки, гладкая и напитанная солнцем, цветом напоминала карамель. Веснушки, белоснежные, словно кто-то рассыпал по щекам созвездия, коротко вспыхнули, когда она отвернулась от окна. Длинные золотые кудри тяжёлыми волнами спадали на спину. Глаза — расплавленное золото, переливающееся в полумраке, и в самой глубине, вокруг зрачков виднелось тонкое белоснежное кольцо. Знак рода Солейн — наследников самого светила. Но здесь, в серой, бездушной клетке, даже самое чистое золото обречено было меркнуть.

Гостевой дворец Ордена Светопения подавлял. Тяжёлые каменные своды глушили шаги, а серые стены будто высасывали душу. Прямо напротив кровати, на стене тускло мерцало всевидящее око Истинного — выложенное из потемневшего серебра, оно следило за каждым движением. После трёх лет, проведённых в туманном и прохладном Эйлингале — столице Нефелума, где крыши храмов терялись в вечной мгле, Императорская столица с её просторами и солнцем должна была стать освобождением. Но даже в сердце Империи, её вновь заточили в каменный склеп, где с утра до ночи только и делали, что молились Истинному. Не то что в Голдмарке — столице аурелийских земель, где мрамор сиял в лучах утренней зари, а в каждом арочном окне плескались занавески цвета спелого искроплода, по которым Аурика так истосковалась. Сам воздух там был сладким и приветливым, а здесь даже дышать было трудно — едкий ладан пропитывал всё вокруг. Едва слуги зажигали курильницы, Аурика морщила носик и тушила их раз за разом, с каким-то детским упрямством.

Аурелийка дёрнула плечом, сбрасывая струящееся шёлковое покрывало, и оно легло на пол безжизненным сугробом. Три долгих года в Эйлингале, три дня в Императорской столице — и ни единого намёка, что старшая сестра вспомнила о её существовании.

— Ну конечно, — едко прошипела она. — Теперь у неё есть сын… наследник! И более не нужно никаких глупых сестёр, вечно путающихся под ногами, — аккуратные золотистые ногти вонзились в нежную ладонь. — И этот проклятый город… Везде камень! Даже небо здесь выцветшее, будто солнце и не рождалось вовсе!

Она ринулась к кровати, но по пути зацепила локтем курильницу на низком столике. Та покачнулась, выплюнув облако сладковатого дыма. Запах ладана ударил в ноздри — Аурика, не сдерживаясь, со всей силы задула тлеющий уголёк. Терпеть не могла ладан. Ещё с Эйлингаля. Девушка схватила подушку и с силой швырнула её в сторону окна, где за узорчатой решёткой маячили башни столицы. Аурика ненавидела это. Ненавидела тяжёлые, закрытые робы нефелийцев, их блёклые глаза и бесконечные ритуалы. Её тошнило от этой гнетущей тишины, что висела в покоях.

Но больше всего она ненавидела себя за то, что до сих пор ждала. Ждала, что Мириэлия вот-вот явится — в ослепительном сиянии шелков и самоцветов, улыбнётся своей солнечной улыбкой, как в детстве, и скажет: «Пойдём домой, глупышка Рири. Я так скучала по тебе». А Мириэлия всё не приходила. Гнев, горький и беспомощный, поднимался в горле жгучим комом. Не на сестру, нет. На этот холодный дворец, на душащие правила, на весь мир, который будто отгородился от неё высокой стеной.

— О, Голдмарк… — прошептала она, закрывая глаза.

В памяти вспыхнули витые террасы, утопающие в водопадах алых и сапфировых цветов, фонтаны, чьи струи вздымались, чтобы рассыпаться мириадами радужных отблесков, и звонкий смех Мири.

Здесь же… даже такое родное солнце казалось выцветшим и незнакомым, его лучи с трудом пробивались сквозь вечную дымку столицы, не в силах прогреть холодный камень. А ведь дома, в Голдмарке, светило вгрызалось в кожу, но за это его и любили. Весь город был оазисом: живой, зелёный, поющий фонтанами посреди пустыни, которая уходила за горизонт жарким маревом.

Лишь его глаза были единственным утешением в этой серой духоте — два аметиста, горящих собственным светом на нежно-голубой коже. А его улыбка… Обезоруживающая, по-детски невинная, заставляющая трепетать сердца и забывать о здравом смысле. В ней не было ни капли святости — один лишь задор и что-то тёмное, что Аурика никак не могла разгадать.

Аэрион Амис'Драэль стоял в дверях, нарушая унылую симметрию комнаты ехидным выражением лица. Нефелиец шагнул вперёд, и шелест его белоснежной робы заглушил скрип двери. И первое, что всегда неизменно приковывало взгляд — уши. Не просто оперённые мочки, как у большинства нефелийцев, нет. Всё изящное длинное ушко, от самого основания до заострённого кончика, было укрыто нежнейшими перьями. Серебристо-голубые, с холодным переливом, они трепетали при малейшем его движении, украшая голову юноши живым венцом. «Крылья Послушника» — так почтительно называли этот редкий знак благословения Истинного у нефелийцев. Горделивые перья едва заметно вздрагивали, будто ловили незримые потоки молитв, плывущие в воздухе. Тёмные кудри мягко падали на высокий лоб, обрамляя лицо, черты которого, несмотря на скрытую в них силу, дышали юношеской мягкостью и незапятнанной чистотой. А его взгляд делал его похожим на сошедшего с древних фресок небожителя, случайно заглянувшего в шумный и грешный мир живых. Роба струилась свободными складками, едва касаясь икр, и не могла скрыть его сложения — стройного, но не тщедушного.

Когда он приблизился, Аурика невольно выпрямила спину, ощущая привычное, но оттого не менее досадное давление. Он возвышался над ней как кипарис над цветущим кустом. Правда, в этом не было его личной заслуги: просто Аурика, как и большинство сородичей-аурелийцев, была малого роста и едва ли доставала Аэриону до подбородка.

— А ты, я посмотрю, как всегда в прекрасном расположении духа с самого утра, моя сияющая госпожа.

Каждое слово обволакивало слух, а интонации, отточенные годами молитвенных песнопений, заставляли дыхание замедляться. В нём не было резкости, только плавный ритм и едва уловимая насмешка в конце фразы выдавала, что он прекрасно осознаёт свою власть над звуком.

— Что ты тут забыл? — Аурика фыркнула, метнув на него взгляд, полный мнимого презрения, и запрокинула голову, чтобы встретиться с его взором. — Пришёл продемонстрировать свою образцовую праведность? Мол, вот я какой — утреннюю молитву отстоял…

Аэрион насмешливо приподнял бровь, и перья на его ушах мелко задрожали, словно от дуновения ветерка.

— Ну, знаешь ли, молитва успокаивает душу. Хотя, конечно, твоя вряд ли нуждается в успокоении, ведь ты всегда та-а-ак невероятно сдержана… — он нарочно тянул слова, беспечно плюхнувшись на край её кровати.

Аурика вцепилась в подоконник так, что ногти клацнули по камню.

— Всё! — выпалила она, резко повернувшись к нему. — Решено! Отправляемся на прогулку! Надоело дышать этой пылью и слушать, как твои святоши орут славословия на рассвете!

Аэрион засмеялся так, будто услышал лучшую шутку в своей жизни.

— Наконец-то мы пришли к единому мнению! Только вот… — он театрально приподнял указательный палец, — слуги Ордена бдят днём и ночью. Будем хорошими, послушными детьми и почтительно испросим дозволения у старших или же... сбежим тайком? Второе, несомненно, куда веселее, да и мне, признаться, больше по душе.

Аурика прикрыла глаза, сдерживая улыбку, — уж очень ей не хотелось признавать, что его наглая непосредственность хоть чуть-чуть, но забавляет её.

— Используем мою магию. День солнечный — проблем не будет. Захвати побольше монет. Я знаю, ты сможешь их... достать. И переоденься во что-нибудь менее осеняющее твою безгрешность.

— Ах! — Аэрион вскочил, грациозно взмахнув рукой. — Значит, твой драгоценный Орден Сияющих Дворцов благосклонно взирает на вольное обращение с чужими кошельками? Что ж... пойду поболтаю с братией. Скажу, что моя солнечная госпожа всей душой жаждет уединённых практик со мной. Ну, знаешь... для укрепления тела и духа, — он подмигнул.

— Мерзкий поганец! — она швырнула в него подушкой, но он ловко увернулся, его задорный хохот наполнил комнату.

— У тебя час, светлейшая! — Аэрион скользнул к двери. — И не забудь надеть платье без вышитых солнц — а то вдруг кто-то узнает, что ты сестрица самой Верховной Золотой Стервы?

Дверь захлопнулась, и Аурика стиснула зубы, но тут же уголок её рта предательски дрогнул. Наигранная ярость, которой она пыталась прикрыться, рассыпалась в одно мгновение, утекая как песок сквозь пальцы. Она никогда не терпела оскорблений в адрес своей сестры — гордость рода Солейн была незыблема, но Аэрион... был особым случаем. Она знала его слишком хорошо, чтобы по-настоящему злиться на эти колкости. Для всего двора Ордена Светопения он был живой иконой — юношей с ясным взором и душой чистой, как горный хрусталь. Наставник Елий, почтенный старец, чья длинная седая борода хранила мудрость веков, часто ставил его в пример: «Вот, взирайте на юного господина! В его сердце — лишь благоговение и свет!». Лишь Аурика была свидетельницей истинного лица Гласа. Она помнила, как во время изнурительных практик «Стояния на Слове», когда наследники по часу замирали в неудобных позах, распевая монотонные славословия, Аэрион, стоявший рядом, с идеально ровной спиной и умиротворённым выражением лица, мог игриво шепнуть ей: «Интересно, если у столь праведного мужа, как наставник Елий, во время медитации внезапно зачешется место сосредоточения всей его мирской суеты, сохранит ли он и тогда свой благостный вид? Или нам стоит подготовиться к внезапному просветлению в виде замысловатого священного танца? Того и гляди в Староверы запишут...»

От таких внезапно брошенных фраз у неё перехватывало дыхание, и сдавленный смех вырывался наружу именно в тот момент, когда наставник Елий обводил их строгим взором, ища признаки «благодатного просветления». И пока Аурика, багровея и давясь приступом кашля, пыталась объяснить свой неподобающий порыв «глубоким душевным откликом на священный текст», Аэрион стоял рядом с таким невинным и одухотворённым видом, что наверняка и сам Истинный поверил бы в его непогрешимость.

Он за глаза дразнил абсолютно всех — от своего отца Иерофанта до последнего служки, и его насмешки были чем-то вроде стихийного бедствия, которое Аурика просто принимала как данность.

И всё же.

В его словах о Мириэлии всегда проскальзывала какая-то особо зазубренная нотка. Не просто лёгкая издёвка, а нечто более личное, почти... неприязненное. Будто на мгновение его язык переставал ему подчиняться и сквозь улыбку Гласа проглядывал кто-то другой, и тут же исчезал, оставляя Аурику гадать, не показалось ли ей. Она ловила себя на мысли, что за всё время их странного знакомства он ни разу не произнёс имени Мириэлии без этого ядовитого привкуса. Это было загадкой, которую она пока не могла разгадать, и его шутки о «Верховной Золотой Стерве» задевали не столько её гордость, сколько любопытство.

Аэрион скользил сквозь анфилады гостевого дворца — щедрый, но мрачный дар Императора на время Турнира Пяти Орденов. Воздух здесь был сух и неподвижен, лишённый знакомого ему аромата влажного камня и бесконечных рек родного Эйлингаля. Проходя мимо высокого зеркала в резной раме, Аэрион мельком глянул на своё отражение. Улыбка, мальчишеская и наглая, была при нём, однако взгляд нефелийца задержался на собственном лице. Всё было как всегда, и всё же Аэриону вдруг показалось, что глаза у него какие-то до странности спокойные: ни веселья, ни раздражения, ни даже любопытства. Аэрион чуть склонил голову, разглядывая себя. Отражение повторило движение. Ничего необычного.

1
Не по Тильде шёлк да бархат — устойчивое выражение в Зельвальт'андоре, означающее, что кто-то претендует на то, что ему не по статусу (аналог «Не по Сеньке шапка»).

[Закрыть]

1
Is'durinn ann'ar venn'al, Idrir-mi (с сильв.) — дословно: «Да будет сон наш без тени, сёстры мои». Для сильванорца сон — это малое подобие смерти, время уязвимости души. Пожелать «сна без тени» — значит отогнать от спящего страхи, кошмары и тёмные силы. Форма «наш сон» подчёркивает: Амарант включает себя в их покой, ибо знает — они заступают на стражу, пока он спит, а он — пока они отдыхают. Эти жрицы — личные стражницы его матери, и он вырос среди них. Они для него семья, не по крови, а по духу и долгу.

[Закрыть]

The free sample has ended.