Read the book: «Год в Испании. 30 историй на испанском языке с параллельным переводом Уровень B1–B2»

UN AÑO EN ESPAÑA

Год в Испании

30 историй на испанском языке с параллельным переводом

Уровень B1–B2

Одна история — один вечер

Как читать эту книгу

Полина Орлова, учительница испанского из Екатеринбурга, приезжает в Севилью на год — преподавать русский взрослым в Официальной школе языков и жить в старом доме с патио в квартале Триана. Тридцать историй — это тридцать эпизодов этого года, от сентября до августа: испанские праздники, еда, города и регионы, привычки, андалусский выговор и словечки, которых нет в учебниках.

Каждый абзац на испанском сопровождается литературным переводом на русский — он стоит сразу под испанским текстом и набран курсивом. Читайте сначала испанский абзац; если что-то непонятно, загляните в перевод и вернитесь к оригиналу.

Истории 1–15 написаны на уровне B1: короткие предложения, частотная лексика, много диалогов. Истории 16–30 — уровень B2: длиннее, богаче словарь, сложнее синтаксис. Уровень растёт постепенно, вместе с Полининым испанским.

Повествование ведётся в pretérito indefinido и imperfecto — так, как испанцы рассказывают о прошлом. Диалоги оформлены по испанским правилам — через тире (raya). Иногда звучат андалусские, кадисские, галисийские словечки; каждое объясняется прямо в тексте.

В конце каждой истории Полина записывает в тетрадь «Чего не было в учебниках» три коротких вывода. К концу книги их девяносто — маленький путеводитель по Испании.

Одна история — один вечер. ¡Buena lectura!

Герои

Полина Орлова — 29 лет, учительница испанского из Екатеринбурга. Знает всю грамматику, но в Испании живёт впервые.

Донья Энкарна — 72 года, хозяйка дома в Триане, вдова из семьи керамистов; говорит всем «miarma» и разговаривает веером.

Маноли и Рафа — её дочь, медсестра, и зять, таксист с густым андалусским выговором; у Рафы двоюродный брат на любой случай.

Курро — их сын, 10 лет, болеет за «Бетис»; каждый день просит у Полины русское «слово дня» и пишет его мелом на стене патио.

Лусия Наварро — преподаватель английского из Мадрида, Полинина подруга; в Севилье её зовут «мадридкой».

Альваро Медина — гитарный мастер из Трианы и ученик Полины; вечно опаздывает.

Бабушка Кармен — 96 лет, бабушка Альваро; в 1937 году её семилетней девочкой вывезли в СССР, вернулась в Испанию через двадцать лет.

Пако и Росио — ученики Полины: железнодорожник на пенсии, знающий три советские песни, и студентка, мечтающая читать Чехова.

Содержание / Contents

Часть 1. B1 — Сентябрь — январь

1. ¡Qué calor! · Ну и жара!

2. Cenamos a las diez · Ужинаем в десять

3. Una caña y una tapa · Пиво и тапа

4. La siesta · Сиеста

5. Un café, por favor · Кофе, пожалуйста

6. Triana · Триана

7. Aceite nuevo · Новое масло

8. Vuelva usted mañana · Приходите завтра

9. Cuando llueve en Sevilla · Когда в Севилье идёт дождь

10. De Madrid al cielo · Из Мадрида — прямо в рай

11. El derbi · Дерби

12. La noche de las tunas · Ночь туны

13. El Gordo · Эль Гордо

14. Las doce uvas · Двенадцать виноградин

15. Los Reyes Magos · Три короля

Часть 2. B2 — Февраль — август

16. El carnaval de Cádiz · Кадисский карнавал

17. Hablar andaluz · Говорить по-андалусски

18. Los niños de la guerra · Дети войны

19. Las Fallas · Фальяс

20. La Madrugá · Мадруга

21. La Feria · Ярмарка

22. Los patios de Córdoba · Патио Кордовы

23. El camino del Rocío · Дорога в Росио

24. Romero en las calles · Розмарин на улицах

25. La noche de San Juan · Ночь святого Хуана

26. ¡Vivan los novios! · Да здравствуют молодые!

27. La queimada · Кеймада

28. Agosto en la playa · Август на пляже

29. ¿Quedamos? · Встретимся?

30. Hasta luego · До скорого

Часть 1 · B1

Сентябрь — январь · истории 1–15

HISTORIA 1

¡Qué calor!

Ну и жара!

La primera frase en español que Polina Orlova oyó en Sevilla fue «¡Qué calor!».

Первой испанской фразой, которую Полина Орлова услышала в Севилье, было «Ну и жара!».

La dijo un señor mayor con sombrero de paja, cuando se abrieron las puertas del tren en la estación de Santa Justa. La dijo una chica con una maleta rosa. La dijo un policía, sin dirigirse a nadie. Era el cinco de septiembre, eran las cuatro de la tarde y el termómetro de la estación marcaba treinta y ocho grados.

Её сказал пожилой сеньор в соломенной шляпе, когда на вокзале Санта-Хуста открылись двери поезда. Её сказала девушка с розовым чемоданом. Её сказал полицейский, ни к кому не обращаясь. Было пятое сентября, четыре часа дня, и термометр на вокзале показывал тридцать восемь градусов.

Polina salió del tren con su abrigo en el brazo. Esa mañana, en el aeropuerto de Ekaterimburgo, hacía doce grados y llovía. Después había volado a Estambul, de Estambul a Madrid, y de Madrid había tomado el AVE, el tren rápido, hasta Sevilla. Veinte horas de viaje. Ahora el abrigo le parecía un objeto de otro planeta.

Полина вышла из поезда с пальто на руке. Утром в екатеринбургском аэропорту было двенадцать градусов и шёл дождь. Потом она летела в Стамбул, из Стамбула в Мадрид, а в Мадриде села на AVE, скоростной поезд, до Севильи. Двадцать часов в дороге. Теперь пальто казалось ей предметом с другой планеты.

* * *

Polina tenía veintinueve años. Desde hacía siete años enseñaba español en un instituto de Ekaterimburgo, en los Urales. Sabía explicar la diferencia entre «ser» y «estar», entre el pretérito indefinido y el imperfecto, entre «por» y «para». Había leído a Lorca y a García Márquez en el original. Pero nunca había estado en España.

Полине было двадцать девять лет. Семь лет она преподавала испанский в школе в Екатеринбурге, на Урале. Она умела объяснить разницу между «ser» и «estar», между pretérito indefinido и imperfecto, между «por» и «para». Она читала Лорку и Гарсиа Маркеса в оригинале. Но в Испании не была ни разу.

Ahora tenía un año entero. La Escuela Oficial de Idiomas de Sevilla buscaba una profesora de ruso para un año, y la habían elegido a ella. Iba a dar clases por la tarde a grupos de adultos y a vivir en una habitación alquilada, en el barrio de Triana. «Una casa típica sevillana», decía el correo de la escuela. «Con patio».

Теперь у неё был целый год. Официальной школе иностранных языков в Севилье на год понадобилась преподавательница русского, и выбрали её. Ей предстояло вести вечерние занятия у взрослых групп и жить в съёмной комнате в квартале Триана. «Типичный севильский дом, — говорилось в письме из школы. — С патио».

* * *

Delante de la estación, en la parada de taxis, un hombre bajito y moreno, con una camisa verde y gafas de sol, tenía un cartón en la mano. En el cartón, alguien había escrito con rotulador: POLINA (RUSIA). Debajo había un dibujo: un sol enorme con gafas de sol.

У вокзала, на стоянке такси, невысокий смуглый мужчина в зелёной рубашке и тёмных очках держал в руке картонку. На картонке кто-то написал фломастером: POLINA (RUSIA). А ниже было нарисовано огромное солнце в тёмных очках.

—¿Tú eres Polina? —preguntó el hombre—. Yo soy Rafa. El yerno de Encarna, tu casera. El dibujo es de mi hijo. Dice que en Rusia no hay sol y que tienes que conocerlo.

— Ты Полина? — спросил мужчина. — А я Рафа. Зять Энкарны, твоей хозяйки. Рисовал мой сын. Он говорит, что в России нет солнца и тебе надо с ним познакомиться.

Polina le tendió la mano.

Полина протянула ему руку.

—Encantada, señor.

— Очень приятно, сеньор.

Rafa miró la mano, se rió y le dio dos besos, uno en cada mejilla, rápido, como quien hace algo completamente normal. Polina se quedó quieta, con la mano todavía en el aire.

Рафа посмотрел на руку, рассмеялся и поцеловал её два раза, в обе щёки, быстро, как человек, который делает что-то совершенно обычное. Полина застыла с протянутой рукой.

—Aquí, a las mujeres, dos besos —explicó Rafa—. Entre hombres, la mano. Y nada de «señor», que me haces viejo. Rafa y de tú.

— Здесь женщин целуют два раза, — объяснил Рафа. — Мужчинам пожимают руку. И никаких «сеньоров», а то я себя стариком чувствую. Просто Рафа и на «ты».

Rafa era taxista. Mientras metía la maleta en el coche, habló sin parar: del calor, del tráfico, del Betis, del Sevilla, de su suegra. Polina entendió más o menos la mitad. Rafa no hablaba como los profesores de sus cursos. Las palabras perdían las últimas letras por el camino. «Los niños» sonaba como «lo' niño'». «Mis amigos» sonaba como «mih amigo'». Y casi todas las frases terminaban con «¿sabe' lo que te digo?».

Рафа был таксистом. Пока он укладывал чемодан в машину, он говорил без остановки: о жаре, о пробках, о «Бетисе», о «Севилье», о тёще. Полина поняла примерно половину. Рафа говорил не так, как преподаватели на её курсах. Слова теряли по дороге последние буквы. «Los niños» звучало как «ло нинё». «Mis amigos» — как «мих амиго». А почти каждая фраза кончалась на «понимаешь, о чём я?».

—Esto es andaluz —dijo Rafa, contento—. En los libros no viene. Tú, tranquila. En un mes, me entiendes. En dos meses, hablas como yo. Y en tres, te casas con un trianero.

— Это андалусский, — довольно сказал Рафа. — В учебниках такого нет. Ты не волнуйся. Через месяц будешь меня понимать. Через два — заговоришь, как я. А через три выйдешь замуж за парня из Трианы.

* * *

El taxi cruzó el río Guadalquivir por un puente de hierro, con farolas antiguas. Al otro lado empezaba Triana: calles estrechas, casas blancas y amarillas, balcones con flores, tiendas de cerámica con platos de colores en las paredes. A esa hora las calles estaban casi vacías. Las persianas estaban bajadas. Solo un gato dormía a la sombra de un coche.

Такси пересекло Гвадалквивир по железному мосту со старинными фонарями. На другом берегу начиналась Триана: узкие улочки, белые и жёлтые дома, балконы с цветами, лавки керамики с разноцветными тарелками на стенах. В этот час улицы были почти пусты. Жалюзи были опущены. Только кот спал в тени машины.

—¿Dónde está la gente? —preguntó Polina.

— А где люди? — спросила Полина.

—En su casa, con el aire acondicionado —dijo Rafa—. A las cuatro de la tarde, en septiembre, solo salen los turistas y los locos. Y los taxistas.

— Дома, под кондиционером, — сказал Рафа. — В четыре часа дня в сентябре на улицу выходят только туристы и сумасшедшие. И таксисты.

* * *

La casa estaba en una calle pequeña, detrás de una puerta de madera muy alta. Rafa abrió, y Polina vio algo que solo conocía por las fotos: un patio. Un patio cuadrado, con el suelo de baldosas rojas y blancas, una fuente pequeña en el centro y macetas por todas partes, en el suelo, en las paredes, en las escaleras. Geranios rojos, claveles, jazmines, una buganvilla morada que subía hasta el segundo piso. Allí dentro hacía casi fresco. El agua de la fuente hacía un ruido suave.

Дом стоял на маленькой улочке, за очень высокой деревянной дверью. Рафа открыл, и Полина увидела то, что знала только по фотографиям: патио. Квадратный дворик с полом из красной и белой плитки, маленьким фонтаном посередине и цветочными горшками повсюду — на полу, на стенах, на лестнице. Красная герань, гвоздики, жасмин, лиловая бугенвиллея, которая поднималась до третьего этажа. Внутри было почти прохладно. Фонтан тихонько журчал.

En una silla, al lado de la fuente, había una señora mayor, pequeña y redonda, con el pelo blanco muy bien peinado, un vestido negro con flores pequeñas y un abanico en la mano. Se levantó en cuanto vio a Polina.

На стуле у фонтана сидела пожилая сеньора, маленькая и кругленькая, с аккуратно уложенными белыми волосами, в чёрном платье в мелкий цветочек и с веером в руке. Увидев Полину, она сразу встала.

Polina quería ser educada. Había preparado la frase en el tren.

Полина хотела быть вежливой. Она заготовила фразу ещё в поезде.

—Buenas tardes, señora. Encantada de conocerla. ¿Es usted doña Encarnación?

— Добрый день, сеньора. Рада с вами познакомиться. Вы донья Энкарнасьон?

La señora dejó de abanicarse. Miró a Polina de arriba abajo. Después miró a Rafa.

Сеньора перестала обмахиваться веером. Оглядела Полину с головы до ног. Потом посмотрела на Рафу.

—¿«Usted»? —dijo—. ¿Pero tan vieja me ves, miarma?

— «Вы»? — переспросила она. — Неужто я такая старая, душа моя?

Polina se puso roja como un tomate.

Полина покраснела как помидор.

—Perdón, yo… en los libros…

— Простите, я… в учебниках…

—En los libros, en los libros. —La señora se rió y le dio dos besos fuertes, que sonaron en todo el patio—. Yo soy Encarna. Encarnación es para el cura y para el médico. Aquí, todo el mundo de tú, que estamos en Triana. Y «miarma» quiere decir «mi alma». Aquí se lo decimos a todo el mundo. A ti, al panadero y al gato.

— В учебниках, в учебниках… — Сеньора рассмеялась и звонко, на всё патио, расцеловала её в обе щёки. — Я Энкарна. Энкарнасьон — это для священника и для врача. Здесь все на «ты», мы же в Триане. А «miarma» — это «душа моя». Мы тут так говорим всем. Тебе, булочнику и коту.

* * *

La habitación de Polina estaba en el primer piso. Tenía una cama, un armario antiguo, un ventilador en el techo y una ventana con rejas que daba al patio. En la cama había una hoja de papel con un dibujo: otra vez el sol con gafas, y al lado, una niña con un abrigo enorme y un gorro de piel, sudando. Debajo, con letras grandes: BIENVENIDA POLINA.

Комната Полины была на втором этаже. Кровать, старинный шкаф, вентилятор под потолком и окно с решёткой, выходившее в патио. На кровати лежал листок с рисунком: опять солнце в очках, а рядом девочка в огромном пальто и меховой шапке, вся в поту. Внизу большими буквами: BIENVENIDA POLINA.

Por la tarde, cuando el sol bajó un poco, apareció en el patio el autor del dibujo. Era un niño de diez años, delgado, moreno, con una camiseta verde y blanca del Betis y las rodillas llenas de tiritas.

Под вечер, когда солнце немного опустилось, в патио появился автор рисунка. Это был мальчик лет десяти, худенький, смуглый, в зелёно-белой футболке «Бетиса» и с коленками в пластырях.

—Soy Curro —dijo—. ¿Es verdad que en tu ciudad hace menos treinta?

— Я Курро, — сказал он. — Это правда, что у вас в городе бывает минус тридцать?

—En invierno, a veces.

— Зимой иногда бывает.

Curro la miró con mucho respeto, como se mira a alguien que ha sobrevivido a algo terrible.

Курро посмотрел на неё с большим уважением — так смотрят на человека, пережившего что-то ужасное.

—¿Y cómo se dice «calor» en ruso?

— А как по-русски «calor»?

—«Жара». Zhara.

— «Жара».

Curro repitió la palabra tres veces. Luego sacó una tiza blanca del bolsillo y escribió en la pared del patio, al lado de la puerta, con letras grandes y torcidas: ZHARA = CALOR.

Курро повторил слово три раза. Потом достал из кармана белый мелок и написал на стене патио, у двери, большими кривыми буквами: ZHARA = CALOR.

—¡Curro! ¡La pared! —gritó una voz desde la cocina.

— Курро! Стена! — крикнул голос из кухни.

—¡Es para aprender, abuela! —gritó Curro—. Una palabra cada día. —Miró a Polina—. ¿Vale?

— Это чтобы учиться, бабушка! — крикнул Курро. — По слову каждый день. — Он посмотрел на Полину. — Договорились?

—Vale —dijo Polina.

— Договорились, — сказала Полина.

* * *

La cena fue a las diez de la noche. Polina tenía tanta hambre que casi no podía hablar. Comieron en el patio: tomates con aceite de oliva, queso, jamón, pan, y una sopa fría de color naranja que se tomaba en vaso.

Ужинали в десять вечера. Полина так проголодалась, что почти не могла говорить. Ели в патио: помидоры с оливковым маслом, сыр, хамон, хлеб и холодный оранжевый суп, который пили из стакана.

—Gazpacho —dijo Encarna—. Con este calor, la sopa caliente es para los extranjeros.

— Гаспачо, — сказала Энкарна. — В такую жару горячий суп едят только иностранцы.

A medianoche todavía había treinta grados. Polina se tumbó en la cama, con el ventilador encendido, y sacó un cuaderno nuevo de la maleta. En la primera página escribió: Lo que no venía en los libros de texto.

В полночь было всё ещё тридцать градусов. Полина легла на кровать под включённым вентилятором и достала из чемодана новую тетрадь. На первой странице она написала: «Чего не было в учебниках».

Y debajo:

А ниже:

1. En Sevilla, la primera frase que se aprende es «¡Qué calor!». Te la dice todo el mundo, aunque no te conozca.

2. Aquí casi todos se hablan de tú. Si dices «usted» a una señora, puede ofenderse. A las mujeres, dos besos; entre hombres, la mano.

3. «Miarma» quiere decir «mi alma». Se lo dicen a todo el mundo. Al panadero y al gato también.

1. В Севилье первая фраза, которую выучиваешь, — «Ну и жара!». Тебе её говорят все, даже незнакомые.

2. Здесь почти все на «ты». Если сказать сеньоре «вы», она может обидеться. Женщин целуют два раза, мужчинам жмут руку.

3. «Miarma» — это «душа моя». Так здесь говорят всем. Булочнику и коту тоже.

HISTORIA 2

Cenamos a las diez

Ужинаем в десять

En España, descubrió Polina, el día tenía otro horario. No eran las dos horas de diferencia con Moscú, ni las cuatro con Ekaterimburgo. Era otra cosa. Era como si todo el país viviera dos horas más tarde que el resto del mundo.

В Испании, как обнаружила Полина, у дня было другое расписание. Дело было не в двух часах разницы с Москвой и не в четырёх — с Екатеринбургом. Тут было что-то другое. Будто вся страна жила на два часа позже остального мира.

El desayuno era pequeño: un café y una tostada, a las ocho o a las nueve. A las once, mucha gente volvía al bar para tomar otro café. El almuerzo, la comida principal, era a las dos y media o a las tres. La merienda, a las seis. Y la cena… la cena era a las nueve y media, a las diez, a veces a las once.

Завтрак был маленький: кофе и тостада, в восемь или в девять. В одиннадцать многие снова шли в бар выпить ещё кофе. Обед, главная еда дня, — в половине третьего или в три. Полдник — в шесть. А ужин… ужин был в половине десятого, в десять, а иногда и в одиннадцать.

—¿Y los niños? —preguntó Polina el segundo día—. ¿Cuándo duermen los niños?

— А дети? — спросила Полина на второй день. — Когда спят дети?

Encarna miró a Curro, que estaba jugando al fútbol en el patio con una pelota de goma a las once de la noche.

Энкарна посмотрела на Курро, который в одиннадцать вечера гонял в патио резиновый мяч.

—Cuando se cansan —dijo.

— Когда устанут, — сказала она.

* * *

La Escuela Oficial de Idiomas estaba en un edificio grande y moderno, al norte de la ciudad. Allí se enseñaban once idiomas: inglés, francés, alemán, italiano, portugués, árabe, chino, japonés, griego… y ruso. Los alumnos eran adultos. Estudiaban por la tarde, después del trabajo, dos días por semana, y al final del curso hacían un examen oficial de su nivel: A2, B1, B2, C1.

Официальная школа иностранных языков помещалась в большом современном здании на севере города. Там преподавали одиннадцать языков: английский, французский, немецкий, итальянский, португальский, арабский, китайский, японский, греческий… и русский. Ученики были взрослые. Они занимались по вечерам, после работы, два раза в неделю, а в конце года сдавали официальный экзамен на свой уровень: A2, B1, B2, C1.

La primera reunión de profesores fue el lunes, a las diez de la mañana. Polina llegó a las diez menos veinte. La puerta estaba cerrada. A las diez llegó el conserje, con un café en la mano. A las diez y cuarto llegaron los primeros profesores. A las diez y veinticinco, el director.

Первое собрание преподавателей было в понедельник, в десять утра. Полина пришла без двадцати десять. Дверь была заперта. В десять пришёл вахтёр с кофе в руке. В четверть одиннадцатого — первые преподаватели. В десять двадцать пять — директор.

—¡Bueno, bueno, ya estamos todos! —dijo el director, un hombre alto con barba gris y una camisa de cuadros—. ¿Tú eres la profesora de ruso? Bienvenida. Soy Ignacio.

— Ну вот, ну вот, все в сборе! — сказал директор, высокий мужчина с седой бородой, в клетчатой рубашке. — Ты преподавательница русского? Добро пожаловать. Я Игнасио.

—Encantada, señor director.

— Очень приятно, господин директор.

Algunos profesores se rieron, pero sin maldad. Ignacio levantó las manos.

Несколько преподавателей рассмеялись, но беззлобно. Игнасио поднял руки.

—Por favor, nada de «señor director». Aquí nos tuteamos todos. El director, el conserje, los profesores, los alumnos. Si me hablas de usted, me voy a sentir como un ministro. Y yo no quiero ser ministro.

— Пожалуйста, никаких «господин директор». Мы здесь все на «ты». Директор, вахтёр, преподаватели, ученики. Если ты будешь говорить мне «вы», я почувствую себя министром. А министром я быть не хочу.

Polina pensó en su instituto de Ekaterimburgo, donde llamaba a la directora por el nombre y el patronímico desde hacía siete años, y nunca se había atrevido a otra cosa. Aquí, en cinco minutos, todo el mundo era «tú».

Полина подумала о своей школе в Екатеринбурге, где она семь лет называла директрису по имени-отчеству и ни разу не решилась на что-то другое. А здесь через пять минут все были на «ты».

* * *

En la reunión se sentó a su lado una mujer de unos treinta y cinco años, con el pelo corto, rizado, y unos pendientes muy grandes. Le pasó un caramelo de menta sin decir nada, como quien da algo importante.

На собрании рядом с ней села женщина лет тридцати пяти, с короткими кудрявыми волосами и очень большими серьгами. Не говоря ни слова, она протянула Полине мятную конфету — с таким видом, будто передаёт что-то важное.

—Las reuniones aquí duran dos horas —susurró—. Lo importante se dice en los últimos diez minutos. Soy Lucía. Inglés. De Madrid. Bueno, aquí me llaman «la madrileña», que no es exactamente un cumplido.

— Собрания здесь длятся по два часа, — шепнула она. — Всё важное говорят в последние десять минут. Я Лусия. Английский. Из Мадрида. Вернее, здесь меня называют «мадридкой», а это не совсем комплимент.

Lucía tenía razón. La reunión duró dos horas. Durante una hora y cincuenta minutos, los profesores discutieron, se interrumpieron, hablaron todos a la vez, contaron sus vacaciones y se enfadaron por el aire acondicionado. En los últimos diez minutos, Ignacio repartió los horarios.

Лусия была права. Собрание длилось два часа. Час пятьдесят преподаватели спорили, перебивали друг друга, говорили все одновременно, рассказывали про отпуск и ругались из-за кондиционера. В последние десять минут Игнасио раздал расписание.

Después, Lucía invitó a Polina a cenar el viernes. «En mi casa, con unos amigos. A las nueve y media». Polina apuntó la dirección y la hora en su agenda, con mucho cuidado.

Потом Лусия пригласила Полину в пятницу на ужин. «Ко мне домой, будут друзья. В половине десятого». Полина очень аккуратно записала адрес и время в ежедневник.

* * *

El primer martes de octubre empezaron las clases. El grupo de ruso de primer año tenía catorce alumnos, y Polina los miraba con curiosidad, porque eran muy diferentes.

В первый вторник октября начались занятия. В группе русского первого года было четырнадцать учеников, и Полина разглядывала их с любопытством — они были очень разные.

Había un señor de sesenta y cuatro años, Paco, ferroviario jubilado, con bigote blanco, que se sabía de memoria tres canciones soviéticas, aunque no entendía ni una palabra. Había una estudiante de diecinueve años, Rocío, que bailaba ballet desde niña y quería leer a Chéjov. Había una enfermera que trabajaba con pacientes rusos, un ingeniero que había vivido dos años en Kazajistán, una pareja que planeaba viajar en el Transiberiano.

Там был шестидесятичетырёхлетний сеньор Пако, железнодорожник на пенсии, с белыми усами; он знал наизусть три советские песни, хотя не понимал в них ни слова. Была девятнадцатилетняя студентка Росио, которая с детства занималась балетом и мечтала читать Чехова. Была медсестра, у которой лечились русские пациенты, инженер, проживший два года в Казахстане, пара, которая собиралась проехать по Транссибу.

—Bueno —dijo Polina—. Vamos a empezar. Primero, el alfabeto ruso.

— Итак, — сказала Полина. — Давайте начнём. Сначала — русский алфавит.

En ese momento se abrió la puerta. Entró un hombre de unos treinta y tantos años, con el pelo negro despeinado, una camiseta llena de polvo de madera y una carpeta debajo del brazo.

В этот момент открылась дверь. Вошёл мужчина лет тридцати с небольшим, с растрёпанными чёрными волосами, в футболке, обсыпанной древесной пылью, и с папкой под мышкой.

—¡Perdón, perdón! Un cliente, una guitarra, un problema con una cuerda… —Miró a Polina y sonrió—. ¿Llego tarde?

— Простите, простите! Клиент, гитара, проблема со струной… — Он посмотрел на Полину и улыбнулся. — Я опоздал?

—Veinte minutos —dijo Polina.

— На двадцать минут, — сказала Полина.

—Ah, entonces llego pronto —dijo el hombre, muy serio, y se sentó en la primera fila—. Me llamo Álvaro. Hago guitarras. En Triana.

— А, тогда я рано, — очень серьёзно сказал мужчина и сел в первый ряд. — Меня зовут Альваро. Я делаю гитары. В Триане.

Toda la clase se rió. Polina no se rió. Pero tuvo que mirar la pizarra durante unos segundos para que nadie viera su cara.

Весь класс засмеялся. Полина не засмеялась. Но ей пришлось несколько секунд смотреть на доску, чтобы никто не видел её лица.

* * *

El viernes, a las nueve y veintinueve, Polina llamó al timbre de Lucía con una botella de vino y una caja de bombones. Abrió Lucía, en bata, con el pelo mojado y una toalla en la mano.

В пятницу, в девять двадцать девять, Полина позвонила в дверь Лусии с бутылкой вина и коробкой конфет. Открыла Лусия — в халате, с мокрыми волосами и полотенцем в руке.

—¡Polina! ¿Ya? ¡Pero si son las nueve y media!

— Полина! Уже? Да ведь сейчас половина десятого!

—Dijiste a las nueve y media.

— Ты сказала — в половине десятого.

Lucía la miró con cariño y con un poco de pena, como se mira a un niño que no sabe todavía cómo funciona el mundo.

Лусия посмотрела на неё с нежностью и немного с жалостью — так смотрят на ребёнка, который ещё не знает, как устроен мир.

—Ay, Polina. En España, «a las nueve y media» quiere decir «a partir de las diez». Nadie llega a la hora. Si llegas a la hora, la anfitriona está en la ducha. —Se rió—. Bueno, pasa. Me ayudas con la tortilla.

— Ах, Полина. В Испании «в половине десятого» значит «не раньше десяти». Вовремя никто не приходит. Если придёшь вовремя, хозяйка будет в душе. — Она рассмеялась. — Ну, проходи. Поможешь мне с тортильей.

Los otros invitados llegaron a las diez y cuarto, a las diez y media y a las once menos cuarto. Nadie pidió perdón. Nadie parecía tener prisa. Cenaron a las once, en la terraza, y la conversación duró hasta las dos de la mañana. A las dos, alguien dijo: «¿Vamos a tomar la última?». Y salieron todos a la calle, donde había familias con niños pequeños paseando tranquilamente, como si fuera mediodía.

Остальные гости пришли в четверть одиннадцатого, в половине одиннадцатого и без четверти одиннадцать. Никто не извинился. Никто, похоже, никуда не спешил. Ужинали в одиннадцать на террасе, а разговор продолжался до двух ночи. В два кто-то сказал: «Ну что, по последней?» И все вышли на улицу, где спокойно гуляли семьи с маленькими детьми, как будто был полдень.

* * *

Esa noche, en su cuaderno, Polina escribió con letra cansada:

В ту ночь Полина написала в тетради усталым почерком:

4. En España, se cena a las diez. Si te invitan «a las nueve y media», llegas a las diez. Si llegas a las nueve y media, la anfitriona está en la ducha.

5. En la escuela, todos nos tuteamos: el director, el conserje, los alumnos. Si llamas «señor director» al director, se siente ministro.

6. Álvaro llegó veinte minutos tarde. Dice que llegó pronto.

4. В Испании ужинают в десять. Если тебя пригласили «в половине десятого», приходи в десять. Если придёшь в половине десятого, хозяйка будет в душе.

5. В школе мы все на «ты»: директор, вахтёр, ученики. Если назвать директора «господин директор», он почувствует себя министром.

6. Альваро опоздал на двадцать минут. Говорит, что пришёл рано.

HISTORIA 3

Una caña y una tapa

Пиво и тапа

—Esta noche te llevo de tapas —dijo Lucía el jueves, después de clase—. Sevilla no se entiende sin las tapas. Es como leer un libro sin abrirlo.

— Сегодня вечером веду тебя по тапас, — сказала Лусия в четверг после занятий. — Без тапас Севилью не понять. Это как читать книгу, не открывая её.

—¿Ir de tapas? ¿Es un restaurante?

— «Идти по тапас»? Это ресторан?

—No, mujer. Es un deporte.

— Да нет же. Это вид спорта.

* * *

Polina sabía, por los libros, que una tapa era una porción pequeña de comida. Sabía que la palabra venía de «tapar»: antiguamente, en los bares de Andalucía, ponían un trozo de pan o de jamón encima del vaso de vino, para tapar el vaso y que no entraran las moscas. Lo que no sabía era cómo se hacía. Y se hacía de una manera muy concreta.

Полина знала из книг, что тапа — это маленькая порция еды. Знала, что слово происходит от глагола «tapar» — «накрывать»: в старину в андалусских барах на стакан вина клали ломтик хлеба или хамона, чтобы накрыть стакан и чтобы туда не залетали мухи. Чего она не знала — так это как это всё делается. А делалось это совершенно определённым образом.

Primero: no se iba a un bar. Se iba a varios. En cada bar se tomaba una bebida y una o dos tapas, de pie, y después se iba al siguiente. Segundo: en cada bar había una especialidad, y había que saber cuál. Tercero: no se pedía para uno. Se pedía para todos, y todos comían de todos los platos.

Во-первых, ходили не в один бар. Ходили в несколько. В каждом выпивали что-нибудь и съедали одну-две тапы стоя, а потом шли в следующий. Во-вторых, в каждом баре было своё фирменное блюдо, и надо было знать, какое. В-третьих, заказывали не на себя. Заказывали на всех, и все ели из всех тарелок.

* * *

El primer bar era muy antiguo. Tenía las paredes cubiertas de azulejos, jamones colgados del techo y fotos de toreros en blanco y negro. Detrás de la barra, de madera oscura, un camarero de sesenta años escribía las cuentas con tiza, directamente sobre la barra.

Первый бар был очень старый. Стены в изразцах, под потолком висят окорока, на стенах — чёрно-белые фотографии тореро. За тёмной деревянной стойкой шестидесятилетний официант записывал счета мелом прямо на стойке.

El bar estaba lleno. La gente estaba de pie, hablaba muy fuerte, se reía, gesticulaba. Nadie estaba sentado. Polina buscó una mesa libre con la mirada. Lucía la cogió del brazo.

Бар был битком. Люди стояли, громко разговаривали, смеялись, размахивали руками. Никто не сидел. Полина поискала глазами свободный столик. Лусия взяла её под руку.

—Olvídate de las mesas. Aquí se come en la barra. Mira y aprende.

— Забудь про столики. Здесь едят у стойки. Смотри и учись.

Lucía se metió entre la gente, levantó la mano y gritó por encima de las cabezas:

Лусия протиснулась сквозь толпу, подняла руку и крикнула поверх голов:

—¡Dos cañas, por favor! ¡Y una de espinacas con garbanzos y una de solomillo al whisky!

— Два пива, пожалуйста! И порцию шпината с нутом и порцию вырезки в виски!

—¡Marchando! —respondió el camarero, sin mirarla, y escribió algo con la tiza.

— Сейчас будет! — ответил официант, не глядя на неё, и что-то написал мелом.

Una caña, aprendió Polina, era un vaso pequeño de cerveza de barril, muy fría. En Sevilla nunca se pedía una cerveza grande, porque con el calor se calentaba antes de terminarla. Era mejor pedir otra caña. Y otra.

«Канья», как узнала Полина, — это маленький стакан разливного пива, очень холодного. В Севилье никогда не заказывают большое пиво, потому что в жару оно нагревается раньше, чем его допьёшь. Лучше заказать ещё канью. И ещё.

Las espinacas con garbanzos estaban buenísimas, con comino y pan frito. El solomillo al whisky tenía una salsa de ajo que Polina mojó con pan hasta que el plato quedó limpio.

Шпинат с нутом был потрясающий — с тмином и жареным хлебом. У вырезки в виски был чесночный соус, который Полина подбирала хлебом, пока тарелка не стала чистой.

—Muy bien —dijo Lucía—. A eso se le llama «hacer barquitos». Mojar pan en la salsa. En un restaurante elegante de Madrid no está bien visto. Aquí, si no lo haces, el cocinero se ofende.

— Отлично, — сказала Лусия. — Это называется «пускать кораблики». Макать хлеб в соус. В шикарном мадридском ресторане это не очень принято. А здесь, если так не сделаешь, повар обидится.

* * *

Polina notó algo extraño. En el suelo, delante de la barra, había servilletas de papel arrugadas, huesos de aceituna, cáscaras de gambas. Mucha gente tiraba las servilletas directamente al suelo, sin pensarlo.

Полина заметила кое-что странное. На полу перед стойкой валялись скомканные бумажные салфетки, оливковые косточки, панцири креветок. Многие бросали салфетки прямо на пол, не задумываясь.

—¿Es normal? —preguntó, en voz baja.

— Это нормально? — тихо спросила она.

—En los bares antiguos, sí —dijo Lucía—. Es una costumbre vieja. Hay gente que dice que, si el suelo está lleno de servilletas, el bar es bueno. Mucha gente, mucha comida. Ahora cada vez se hace menos. Pero si ves un bar con el suelo muy limpio a las diez de la noche… —Lucía hizo una mueca—. Sospechoso.

— В старых барах — да, — сказала Лусия. — Это давний обычай. Есть люди, которые считают: если пол усыпан салфетками, значит, бар хороший. Много людей, много еды. Сейчас так делают всё реже. Но если в десять вечера видишь бар с идеально чистым полом… — Лусия скривилась. — Подозрительно.

Polina sostuvo su servilleta en la mano durante un minuto. Luego, con un pequeño sentimiento de culpa, como si estuviera rompiendo una ley muy importante, la dejó caer.

Полина с минуту держала свою салфетку в руке. Потом, с лёгким чувством вины, будто нарушала какой-то очень важный закон, разжала пальцы.

* * *

Fueron a cuatro bares. En el segundo tomaron montaditos, pequeños bocadillos de pan con lomo y pimiento. En el tercero, croquetas de jamón y unas gambas al ajillo que llegaron todavía hirviendo en una cazuela de barro. En el cuarto, Lucía pidió algo que se llamaba «tinto de verano»: vino tinto con gaseosa y mucho hielo.

Они обошли четыре бара. Во втором ели монтадитос — маленькие бутерброды с корейкой и перцем. В третьем — крокеты с хамоном и креветки с чесноком, которые принесли ещё шкворчащими в глиняной кастрюльке. В четвёртом Лусия заказала что-то под названием «летнее красное»: красное вино с газировкой и кучей льда.

En el cuarto bar se encontraron, por casualidad, con Álvaro y dos amigos suyos. Álvaro saludó a Polina con dos besos, a Lucía con dos besos, y presentó a sus amigos, que también dieron dos besos a todo el mundo. Al cabo de tres minutos ya eran un grupo de cinco, compartiendo un plato de chocos fritos, y nadie recordaba quién conocía a quién.

В четвёртом баре они случайно встретили Альваро с двумя друзьями. Альваро поцеловал Полину два раза, Лусию два раза и представил друзей, которые тоже всех расцеловали. Через три минуты это была компания из пяти человек, которая делила тарелку жареных каракатиц, и никто уже не помнил, кто с кем знаком.

—¿Siempre es así? —le preguntó Polina a Álvaro.

— Здесь всегда так? — спросила Полина у Альваро.

—¿Así cómo?

— Как «так»?

—Que nadie se sienta. Que todos hablan con todos. Que la gente que no se conoce come del mismo plato.

— Никто не садится. Все разговаривают со всеми. Незнакомые люди едят из одной тарелки.

Álvaro pensó un momento.

Альваро на секунду задумался.

—En Sevilla, la casa es pequeña y hace calor. La vida está en la calle. El bar es como el salón de todos. —Sonrió—. ¿Y en Rusia?

— В Севилье дома маленькие, и жарко. Жизнь — на улице. Бар — это как общая гостиная. — Он улыбнулся. — А в России?

—En Rusia, la vida está en la cocina. Nos invitamos a casa. Nos sentamos en la cocina hasta las tres de la mañana y hablamos de todo. Pero en casa. No en el bar.

— В России жизнь — на кухне. Мы приглашаем друг друга домой. Сидим на кухне до трёх ночи и говорим обо всём. Но дома. Не в баре.

—Es lo mismo —dijo Álvaro—. Pero con la puerta abierta.

— Это то же самое, — сказал Альваро. — Только с открытой дверью.

* * *

Al final de la noche llegó el momento de pagar. Y Polina vio un espectáculo que no esperaba.

В конце вечера пришло время платить. И Полина увидела представление, которого никак не ожидала.

—Yo invito —dijo Álvaro, y sacó la cartera.

— Я угощаю, — сказал Альваро и достал бумажник.

—¡Ni hablar! —dijo uno de sus amigos, y le sujetó el brazo—. La última la pagaste tú.

— Даже не думай! — сказал один из его друзей и схватил его за руку. — В прошлый раз платил ты.

—¡Que no, que pago yo! —dijo Lucía, y le dio su tarjeta al camarero por encima de la barra.

— Нет, нет, плачу я! — сказала Лусия и протянула официанту карту через стойку.

—¡Quita, quita! —gritó el otro amigo, y empujó la mano de Lucía.

— Убери, убери! — закричал второй друг и отодвинул руку Лусии.

Durante dos minutos, cuatro adultos se pelearon delante de la barra, con mucho ruido y mucha pasión, por pagar. No por no pagar. Por pagar. El camarero esperaba tranquilamente, con los brazos cruzados, como quien ha visto esa escena diez mil veces.

Две минуты четверо взрослых с шумом и страстью сражались у стойки за право заплатить. Не за то, чтобы не платить. За то, чтобы заплатить. Официант спокойно ждал, скрестив руки, как человек, видевший эту сцену десять тысяч раз.

Al final pagó Álvaro, porque fue más rápido. Los demás protestaron.

В итоге заплатил Альваро, потому что оказался быстрее. Остальные возмущались.

—Bueno —dijo el amigo—. Pero la próxima ronda es mía. Y no se discute.

— Ладно, — сказал друг. — Но следующая выпивка — за мной. И это не обсуждается.

—En España —le explicó Lucía a Polina de camino a casa— nadie cuenta quién ha comido qué. Uno paga hoy, otro paga mañana. Pagar a medias, cada uno lo suyo, con la calculadora en el móvil… eso aquí es un poco triste. Es de guiris.

— В Испании, — объяснила Лусия Полине по дороге домой, — никто не считает, кто что съел. Один платит сегодня, другой — завтра. Платить пополам, каждый за своё, с калькулятором в телефоне… здесь это немного грустно. Так делают гири.

—¿Guiris?

— Гири?

—Turistas. Extranjeros. —Lucía la miró—. Tú, de momento, eres guiri. Pero ya tiras las servilletas al suelo. Vas por buen camino.

— Туристы. Иностранцы. — Лусия посмотрела на неё. — Ты пока что гири. Но уже бросаешь салфетки на пол. Ты на правильном пути.

* * *

Cuando Polina llegó a casa, a la una y media, Curro estaba todavía despierto en el patio, esperándola con la tiza en la mano.

Когда Полина вернулась домой в половине второго, Курро ещё не спал: он ждал её в патио с мелком в руке.

—¿Palabra del día?

— Слово дня?

—«Пиво». Pivo. Es «cerveza».

— «Пиво». По-испански — «cerveza».

Curro la escribió en la pared, debajo de ZHARA, y añadió un dibujo de un vaso. Desde la cocina, Encarna dijo que esa palabra no era para niños. Curro respondió que las palabras no tenían edad.

Курро написал его на стене под ZHARA и пририсовал стакан. Энкарна сказала из кухни, что это слово не для детей. Курро ответил, что у слов нет возраста.

* * *

7. Ir de tapas es un deporte: varios bares, de pie, en la barra. Una caña es pequeña, para que no se caliente.

8. En los bares antiguos se tiran las servilletas al suelo. Mucha servilleta, buen bar. Yo ya lo he hecho.

9. En España, la gente se pelea para pagar. Nadie cuenta quién comió qué. Hoy pagas tú, mañana pago yo.

7. Ходить по тапас — это вид спорта: несколько баров, стоя, у стойки. Канья — маленькая, чтобы пиво не нагрелось.

8. В старых барах салфетки бросают на пол. Много салфеток — хороший бар. Я уже так делала.

9. В Испании люди дерутся за право заплатить. Никто не считает, кто что съел. Сегодня платишь ты, завтра я.

HISTORIA 4

La siesta

Сиеста

En Rusia, todo el mundo sabía una cosa sobre los españoles: duermen la siesta. Los alumnos de Polina en Ekaterimburgo se lo preguntaban siempre. «¿Es verdad que en España todos duermen después de comer? ¿Que las oficinas cierran? ¿Que el país entero se va a la cama a las tres?».

В России все знали об испанцах одно: они спят днём, у них сиеста. Ученики Полины в Екатеринбурге всегда об этом спрашивали. «Правда, что в Испании все спят после обеда? Что офисы закрываются? Что вся страна в три часа ложится в постель?»

Polina había llegado a Sevilla con una misión secreta: descubrir la verdad sobre la siesta.

Полина приехала в Севилью с секретной миссией: узнать правду о сиесте.

* * *

La primera parte de la verdad era fácil de ver. En septiembre y en octubre, entre las dos y las cinco de la tarde, Sevilla cambiaba. Muchas tiendas pequeñas cerraban: la zapatería, la ferretería, la mercería de la esquina. En las puertas aparecían carteles: «Horario: de 10 a 14 y de 17:30 a 21». Las persianas de las casas se bajaban. Las calles se quedaban vacías y blancas de sol, y se oía solo el ruido de los aires acondicionados.

Первую часть правды увидеть было легко. В сентябре и октябре с двух до пяти Севилья менялась. Многие маленькие магазины закрывались: обувной, хозяйственный, галантерея на углу. На дверях появлялись таблички: «Часы работы: с 10 до 14 и с 17:30 до 21». В домах опускали жалюзи. Улицы пустели, белели от солнца, и слышно было только гудение кондиционеров.

—Eso no es la siesta —dijo Lucía—. Es el calor. A las tres de la tarde, en Sevilla, hace cuarenta grados. Nadie quiere comprar tornillos a cuarenta grados.

— Это не сиеста, — сказала Лусия. — Это жара. В три часа дня в Севилье сорок градусов. Никто не хочет покупать шурупы в сорокаградусную жару.

—¿Pero la gente duerme?

— Но люди спят?

Lucía se rió.

Лусия рассмеялась.

—¿Tú conoces a alguien que duerma la siesta?

— А ты знаешь хоть кого-нибудь, кто спит днём?

Polina se quedó pensando. Ignacio, el director, comía un bocadillo en su despacho a las dos. Lucía daba clases particulares a las cuatro. Manoli, la hija de Encarna, era enfermera y trabajaba por turnos, a veces de noche, a veces de día. Curro tenía colegio hasta las dos y después entrenamiento de fútbol.

Полина задумалась. Директор Игнасио в два часа ел бутерброд у себя в кабинете. Лусия в четыре давала частные уроки. Маноли, дочь Энкарны, была медсестрой и работала посменно — то ночью, то днём. У Курро была школа до двух, а потом футбольная тренировка.

—No —dijo—. No conozco a nadie.

— Нет, — сказала она. — Никого не знаю.

—Pues eso. La mayoría de los españoles no duerme la siesta. Trabaja. Es un mito para turistas, como el flamenco en todas las esquinas.

— Вот видишь. Большинство испанцев не спят днём. Они работают. Это миф для туристов, как фламенко на каждом углу.

* * *

Pero la misión no había terminado. Un sábado, después de comer, Polina bajó al patio para leer. El patio estaba en silencio. La fuente cantaba muy bajito. Y en una mecedora, a la sombra de la buganvilla, con la boca un poco abierta y el periódico sobre el pecho, Rafa dormía profundamente.

Но миссия ещё не закончилась. Однажды в субботу после обеда Полина спустилась в патио почитать. В патио стояла тишина. Фонтан еле слышно журчал. А в кресле-качалке, в тени бугенвиллеи, приоткрыв рот и положив газету на грудь, крепко спал Рафа.

Polina se acercó de puntillas. Encarna, que regaba las macetas, se puso un dedo en los labios.

Полина подошла на цыпочках. Энкарна, которая поливала цветы, приложила палец к губам.

—Chist. Está en la siesta.

— Тсс. У него сиеста.

—¡Entonces es verdad! —susurró Polina, triunfante.

— Значит, это правда! — торжествующе прошептала Полина.

—Claro que es verdad —susurró Encarna—. Los sábados. Y los domingos. Y en agosto. Veinte minutos, media hora, no más. La buena siesta es corta. Si duermes dos horas, te levantas de mal humor y con la cara marcada por la almohada. —Miró a su yerno con cariño—. Este se duerme hasta en el taxi, en los semáforos. Pero eso no es siesta. Eso es Rafa.

— Конечно, правда, — прошептала Энкарна. — По субботам. И по воскресеньям. И в августе. Двадцать минут, полчаса, не больше. Хорошая сиеста — короткая. Если проспишь два часа, встанешь не в духе и с отпечатком подушки на лице. — Она с нежностью посмотрела на зятя. — Этот засыпает даже в такси, на светофорах. Но это не сиеста. Это Рафа.

En ese momento Rafa abrió un ojo.

В этот момент Рафа приоткрыл один глаз.

—No estoy dormido —dijo—. Estoy pensando con los ojos cerrados.

— Я не сплю, — сказал он. — Я думаю с закрытыми глазами.

Y lo cerró otra vez.

И снова его закрыл.

* * *

Aquella tarde hacía mucho calor, incluso en el patio. Encarna se sentó al lado de Polina y sacó su abanico. Era negro, de madera y tela, con rosas rojas pintadas a mano.

В тот день было очень жарко, даже в патио. Энкарна села рядом с Полиной и достала веер. Он был чёрный, из дерева и ткани, с розами, расписанными вручную.

—¿Tú no tienes abanico? —preguntó, como si Polina le hubiera dicho que no tenía zapatos.

— У тебя что, нет веера? — спросила она так, будто Полина сказала ей, что у неё нет обуви.

—No. En Ekaterimburgo no hace falta.

— Нет. В Екатеринбурге он не нужен.

—Pues aquí, sí. —Encarna abrió el abanico con un solo movimiento de la muñeca, rápido y elegante, con un ruido seco: ¡ras!—. El abanico no es solo para el calor, miarma. Antes, las mujeres hablaban con el abanico. Me lo enseñó mi abuela.

— А здесь нужен. — Энкарна раскрыла веер одним движением кисти, быстро и изящно, с сухим звуком: шрх! — Веер не только от жары, душа моя. Раньше женщины разговаривали веером. Меня бабушка научила.

Y le explicó, muy seria, el lenguaje del abanico. Abanicarse despacio: «No me interesas». Abanicarse muy deprisa: «Te quiero mucho». Cerrar el abanico de golpe: «Estoy enfadada». Tocarse la mejilla con el abanico: «Me gustas». Apoyar el abanico en los labios: «No me fío de ti».

И она очень серьёзно объяснила ей язык веера. Медленно обмахиваться: «Ты мне неинтересен». Обмахиваться очень быстро: «Я тебя очень люблю». Резко захлопнуть веер: «Я сержусь». Коснуться веером щеки: «Ты мне нравишься». Приложить веер к губам: «Я тебе не доверяю».

—¿Y la gente todavía lo usa así?

— И люди до сих пор им так пользуются?

—Nadie se acuerda —dijo Encarna, y cerró el abanico con un golpe seco—. Pero yo sí. Mi Pepe, que en paz descanse, lo aprendió en dos semanas. Cuando yo cerraba el abanico así, él ya sabía que tenía que fregar los platos.

— Никто уже не помнит, — сказала Энкарна и с сухим щелчком захлопнула веер. — А я помню. Мой Пепе, царство ему небесное, выучил его за две недели. Когда я вот так захлопывала веер, он уже знал, что ему пора мыть посуду.

Desde la mecedora, sin abrir los ojos, Rafa dijo:

Из кресла-качалки, не открывая глаз, Рафа сказал:

—Y yo también lo sé, suegra. Ya voy.

— И я тоже знаю, тёща. Уже иду.

Pero no se movió.

Но не шелохнулся.

* * *

El lunes, en la clase de ruso, Polina contó la historia de la siesta. Los alumnos se rieron mucho. Después, Paco, el ferroviario jubilado, levantó la mano.

В понедельник на уроке русского Полина рассказала историю про сиесту. Ученики очень смеялись. Потом поднял руку Пако, железнодорожник на пенсии.

—En mi pueblo, en Jaén, en verano, mi abuelo dormía la siesta todos los días. Pero no en la cama. En el suelo, en la entrada de la casa, que era lo más fresco. Encima de una manta. Toda su vida. —Se quedó pensando—. Trabajaba en el campo desde las cinco de la mañana. A las tres, ya llevaba diez horas. La siesta no era pereza. Era la única manera de sobrevivir.

— У меня в деревне, в Хаэне, летом мой дед каждый день спал днём. Но не в кровати. На полу, в прихожей — там было прохладнее всего. На одеяле. Всю жизнь. — Он задумался. — Он работал в поле с пяти утра. К трём часам у него за плечами было уже десять часов работы. Сиеста была не ленью. Это был единственный способ выжить.

Polina pensó en su abuela, en la dacha, en verano, que se tumbaba media hora después de comer, «para descansar los ojos», y se levantaba para trabajar en el huerto hasta la noche. Quizás, pensó, la siesta no era española. Quizás era de todos los que trabajan la tierra.

Полина подумала о своей бабушке на даче: летом после обеда она ложилась на полчасика, «дать глазам отдохнуть», а потом вставала и работала на огороде до темноты. Может быть, подумала Полина, сиеста вовсе не испанская. Может быть, она общая для всех, кто работает на земле.

Al final de la clase, Álvaro se acercó a su mesa. Llevaba un paquete pequeño, envuelto en papel de periódico.

В конце урока к её столу подошёл Альваро. В руках у него был маленький свёрток в газетной бумаге.

—Me ha dicho Encarna que no tienes abanico —dijo—. Triana es pequeña. Todo se sabe.

— Энкарна сказала, что у тебя нет веера, — сказал он. — Триана маленькая. Здесь всё становится известно.

Dentro había un abanico sencillo, verde, de madera clara. Polina lo abrió. No sonó «¡ras!». Sonó algo más torpe. Álvaro sonrió.

Внутри был простой зелёный веер из светлого дерева. Полина его раскрыла. «Шрх!» не получилось. Получилось что-то более неуклюжее. Альваро улыбнулся.

—Tienes todo el curso para practicar.

— У тебя целый учебный год, чтобы потренироваться.

Polina no sabía qué decir. Así que se abanicó. Muy deprisa. Después se acordó de lo que significaba, se puso roja y cerró el abanico de golpe. Lo que significaba otra cosa. Álvaro se fue riéndose. Polina pensó que Encarna le había enseñado demasiadas cosas.

Полина не знала, что сказать. Поэтому она стала обмахиваться. Очень быстро. Потом вспомнила, что это значит, покраснела и резко захлопнула веер. А это значило совсем другое. Альваро ушёл, смеясь. Полина подумала, что Энкарна научила её слишком многому.

* * *

10. La mayoría de los españoles no duerme la siesta. Trabaja. Pero las tiendas pequeñas cierran de dos a cinco, por el calor.

11. Una buena siesta es corta: veinte minutos. Rafa dice que no duerme, que piensa con los ojos cerrados.

12. El abanico tiene un lenguaje. Abanicarse muy deprisa quiere decir «te quiero». Hay que tener cuidado.

10. Большинство испанцев днём не спят. Они работают. Но маленькие магазины закрываются с двух до пяти — из-за жары.

11. Хорошая сиеста — короткая: минут двадцать. Рафа говорит, что не спит, а думает с закрытыми глазами.

12. У веера есть свой язык. Быстро обмахиваться — значит «я тебя люблю». Надо быть осторожной.

HISTORIA 5

Un café, por favor

Кофе, пожалуйста

En la esquina de la calle de Encarna había un bar pequeño que se llamaba Bar Manolo. No había ningún Manolo. El Manolo original, explicó Encarna, había muerto en 1989, y desde entonces el bar era de su sobrino Juanma, que no había querido cambiar el nombre «porque daba mala suerte».

На углу улицы, где жила Энкарна, был маленький бар под названием «Бар Маноло». Никакого Маноло там не было. Настоящий Маноло, объяснила Энкарна, умер в 1989 году, и с тех пор бар принадлежал его племяннику Хуанме, который не захотел менять название, «потому что это к несчастью».

Todas las mañanas, a partir de las siete y media, el Bar Manolo se llenaba de gente que desayunaba de pie, deprisa, antes de ir a trabajar: obreros con casco, señoras con el carro de la compra, policías, estudiantes, y Rafa, que desayunaba allí desde hacía veinte años, siempre en el mismo sitio, al final de la barra, al lado de la máquina del tabaco.

Каждое утро, с половины восьмого, «Бар Маноло» наполнялся людьми, которые наспех завтракали стоя, перед работой: рабочие в касках, сеньоры с тележками для покупок, полицейские, студенты — и Рафа, который завтракал там уже двадцать лет, всегда на одном и том же месте, в конце стойки, рядом с сигаретным автоматом.

Un día, Polina entró con él.

Однажды Полина пошла туда вместе с ним.

* * *

—Buenos días, Juanma —dijo Rafa.

— Доброе утро, Хуанма, — сказал Рафа.

—Buenas, Rafa. ¿Lo de siempre?

— Привет, Рафа. Как обычно?

—Lo de siempre.

— Как обычно.

Juanma no preguntó nada más. Puso delante de Rafa un vaso de cristal pequeño, no una taza, con café con leche, y una tostada de pan largo y blando, cortada por la mitad, con aceite de oliva y tomate rallado. Después miró a Polina.

Хуанма больше ничего не спросил. Он поставил перед Рафой маленький стеклянный стакан — не чашку — с кофе с молоком и тостаду из длинного мягкого хлеба, разрезанного пополам, с оливковым маслом и тёртым помидором. Потом посмотрел на Полину.

—¿Y para la rubia?

— А блондинке?

Esta frase venía en todos los libros. Era la frase más fácil del mundo.

Эта фраза была во всех учебниках. Это была самая лёгкая фраза на свете.

—Un café, por favor.

— Кофе, пожалуйста.

Juanma la miró como si le hubiera pedido «una comida, por favor».

Хуанма посмотрел на неё так, будто она попросила «еды, пожалуйста».

—¿Pero qué café, miarma? ¿Solo, cortado, con leche, manchado, sombra, nube? ¿Corto de café? ¿Largo de café? ¿Leche fría, templada o caliente? ¿Desnatada, entera, sin lactosa, de avena? ¿En taza o en vaso? ¿Con sacarina?

— Да какого кофе, душа моя? Чёрного, кортадо, с молоком, манчадо, сомбра, нубе? Покрепче? Послабее? Молоко холодное, тёплое или горячее? Обезжиренное, цельное, без лактозы, овсяное? В чашке или в стакане? С сахарозаменителем?

Detrás de Polina, tres personas esperaban para pedir. Ninguna parecía impaciente. Una señora mayor le sonrió para darle ánimo.

За Полиной ждали своей очереди три человека. Никто из них не выглядел раздражённым. Пожилая сеньора ободряюще ей улыбнулась.

—Lo mismo que él —dijo Polina, señalando a Rafa.

— То же, что ему, — сказала Полина, показав на Рафу.

—Esa es muy buena respuesta —dijo Juanma—. Siempre funciona.

— Отличный ответ, — сказал Хуанма. — Всегда срабатывает.

* * *

De camino a la escuela, Rafa le explicó el sistema, con la paciencia de un profesor.

По дороге в школу Рафа объяснил ей систему с терпением преподавателя.

El café solo era café negro, pequeño y fuerte, como un expreso. El cortado era un café solo con un poco de leche. El café con leche era mitad café y mitad leche. El manchado era al revés: mucha leche y solo una «mancha» de café. Y luego estaban las palabras de cada ciudad. En Málaga, por ejemplo, había nueve nombres distintos, según la cantidad de leche: el «sombra» tenía muy poco café, y el «nube», casi nada, como una nube.

Кафе соло — это чёрный кофе, маленький и крепкий, как эспрессо. Кортадо — кофе соло с капелькой молока. Кафе кон лече — наполовину кофе, наполовину молоко. Манчадо — наоборот: много молока и только «пятнышко» кофе. А ещё в каждом городе были свои словечки. В Малаге, например, было девять разных названий в зависимости от количества молока: в «тени» кофе совсем мало, а в «облачке» — почти нет, как облачко.

—¿Y por qué en vaso y no en taza?

— А почему в стакане, а не в чашке?

—Porque en vaso ves el color —dijo Rafa—. Y sabes si te han puesto el café como tú quieres. Mi padre tomaba el café en vaso. Mi abuelo, también. Si Juanma me da el café en taza, me voy a otro bar.

— Потому что в стакане видно цвет, — сказал Рафа. — И знаешь, сделали тебе кофе как надо или нет. Мой отец пил кофе из стакана. Дед тоже. Если Хуанма даст мне кофе в чашке, я пойду в другой бар.

* * *

Pero lo más complicado no era el café. Era la tostada.

Но самым сложным был не кофе. Самым сложным была тостада.

En Andalucía, la tostada del desayuno era casi sagrada. Primero había que elegir el pan: mollete, un pan redondo y blando típico de la región; pitufo, un panecillo pequeño; o barra normal. Después, el tamaño: entera o media. Y después, lo que se ponía encima. Aceite de oliva solo. Aceite con tomate. Aceite con ajo. Mantequilla y mermelada. Manteca colorá, una grasa de cerdo roja con pimentón. Jamón. Y cada combinación tenía su propio nombre.

В Андалусии тостада на завтрак была почти священной. Сначала нужно было выбрать хлеб: мольете — круглую мягкую булку, типичную для этих мест; питуфо — маленькую булочку; или обычный багет. Потом размер: целую или половинку. А потом — что положить сверху. Просто оливковое масло. Масло с помидором. Масло с чесноком. Сливочное масло и джем. «Мантека колора» — красный свиной жир с паприкой. Хамон. И у каждого сочетания было своё название.

Al día siguiente, Polina entró sola en el Bar Manolo. Había preparado la frase en casa, delante del espejo, como un examen oral.

На следующий день Полина пришла в «Бар Маноло» одна. Она подготовила фразу дома перед зеркалом, как к устному экзамену.

—Buenos días. Un café con leche en vaso, leche templada, y media de mollete con aceite y tomate, por favor.

— Доброе утро. Кафе кон лече в стакане, молоко тёплое, и половинку мольете с маслом и помидором, пожалуйста.

Juanma se quedó con la mano en el aire. Los clientes de la barra se volvieron. Un obrero con casco silbó, admirado.

Хуанма так и застыл с поднятой рукой. Посетители у стойки обернулись. Рабочий в каске восхищённо присвистнул.

—Olé —dijo Juanma—. Eso sí es un desayuno sevillano. Siéntate… bueno, no, aquí no se sienta nadie. Quédate ahí, que te lo pongo ahora mismo.

— Оле, — сказал Хуанма. — Вот это я понимаю — севильский завтрак. Садись… хотя нет, здесь никто не садится. Стой там, сейчас всё будет.

La tostada llegó caliente, crujiente por fuera, blanda por dentro. El tomate era rojo y fresco, rallado con sal, y el aceite era verde y olía a hierba. Polina comió despacio. En Ekaterimburgo, su desayuno de siempre era una tortilla francesa de dos huevos o un plato de kasha, gachas de trigo sarraceno con mantequilla, porque a las ocho de la mañana, en enero, hacía falta energía para salir a la calle a menos veinte. Aquí, a las ocho de la mañana ya hacía veinticinco grados. Bastaba con pan, tomate y aceite.

Тостада оказалась горячей, хрустящей снаружи и мягкой внутри. Помидор был красный и свежий, тёртый с солью, а масло — зелёное, с запахом травы. Полина ела не спеша. В Екатеринбурге она обычно завтракала омлетом из двух яиц или тарелкой гречневой каши с маслом, потому что в восемь утра в январе нужна энергия, чтобы выйти на улицу в минус двадцать. А здесь в восемь утра было уже двадцать пять градусов. Хватало хлеба, помидора и масла.

* * *

Al pagar, Juanma le dijo:

Когда она расплачивалась, Хуанма сказал:

—Uno ochenta. —Y luego, sin cambiar de tono—: Mañana, ¿lo de siempre?

— Евро восемьдесят. — А потом тем же тоном: — Завтра как обычно?

Polina tardó un segundo en entender. Después sintió algo muy cálido en el pecho, que no era el café. «Lo de siempre». Después de tres semanas, alguien en esa ciudad sabía qué desayunaba. Tenía un «siempre» en Sevilla.

Полине понадобилась секунда, чтобы понять. А потом у неё в груди разлилось что-то очень тёплое, и это был не кофе. «Как обычно». Через три недели в этом городе кто-то знал, что она ест на завтрак. У неё в Севилье появилось своё «как обычно».

—Sí —dijo—. Lo de siempre.

— Да, — сказала она. — Как обычно.

* * *

Por la tarde, en el patio, Curro le pidió la palabra del día. Polina le enseñó «завтрак», desayuno. Curro tardó cinco minutos en escribirla en la pared: ZAVTRAK. Dijo que era una palabra muy dura para algo tan bonito como el desayuno, que sonaba como un tractor.

Вечером в патио Курро попросил у неё слово дня. Полина научила его слову «завтрак». Курро пять минут выводил на стене: ZAVTRAK. Сказал, что это слово очень жёсткое для такой приятной вещи, как завтрак, — звучит как трактор.

—¿Y qué desayunan los niños en Rusia?

— А что едят на завтрак дети в России?

—Kasha. Gachas de cereales, calientes.

— Кашу. Горячую кашу из крупы.

Curro hizo una cara de horror.

Курро скорчил гримасу ужаса.

—¿Gachas? ¿Como los bebés?

— Кашу? Как младенцы?

—Como los bebés, como los abuelos, como los astronautas. Con mantequilla y azúcar.

— Как младенцы, как бабушки и дедушки, как космонавты. С маслом и сахаром.

La palabra «astronautas» lo cambió todo. Al día siguiente, Curro le pidió a Encarna gachas para desayunar. Encarna hizo unas gachas andaluzas, con harina, aceite, azúcar y canela, que eran algo completamente diferente. Curro dijo que eran las gachas de los astronautas españoles.

Слово «космонавты» всё изменило. На следующий день Курро попросил у Энкарны кашу на завтрак. Энкарна сварила андалусские «гачас» — из муки, с оливковым маслом, сахаром и корицей, — а это было нечто совсем другое. Курро сказал, что это каша испанских космонавтов.

* * *

13. En España, «un café» no existe. Hay solo, cortado, con leche, manchado… y en vaso, para ver el color.

14. El desayuno andaluz es una tostada con aceite de oliva y tomate. Se pide «entera» o «media». Se come de pie, deprisa.

15. Después de tres semanas, el camarero me preguntó: «¿Lo de siempre?». Ya tengo un «siempre» en Sevilla.

13. В Испании просто «кофе» не бывает. Бывает соло, кортадо, с молоком, манчадо… и в стакане — чтобы видеть цвет.

14. Андалусский завтрак — тостада с оливковым маслом и помидором. Заказывают «целую» или «половинку». Едят стоя, на ходу.

15. Через три недели официант спросил меня: «Как обычно?» Теперь у меня в Севилье есть своё «как обычно».

HISTORIA 6

Triana

Триана

—Tú no vives en Sevilla —le dijo Encarna un domingo, muy seria—. Tú vives en Triana. Que no se te olvide.

— Ты живёшь не в Севилье, — очень серьёзно сказала ей Энкарна однажды в воскресенье. — Ты живёшь в Триане. Не забывай.

—Pero Triana está en Sevilla.

— Но ведь Триана — в Севилье.

Encarna levantó el abanico como una espada.

Энкарна подняла веер, как шпагу.

—Eso lo dicen los de Sevilla.

— Это говорят те, кто из Севильи.

* * *

Triana era un barrio en la orilla oeste del Guadalquivir, enfrente del centro histórico. Durante siglos, explicó Encarna, el único camino entre Triana y Sevilla fue un puente de barcas: barcos atados unos a otros, con tablas encima. Cuando el río subía, el puente se rompía, y Triana quedaba aislada. Por eso los trianeros eran diferentes. Tenían sus propias fiestas, su propia Virgen, sus propias costumbres. Algunos viejos todavía decían «voy a Sevilla» cuando cruzaban el puente.

Триана — это квартал на западном берегу Гвадалквивира, напротив исторического центра. Веками, объяснила Энкарна, единственной дорогой между Трианой и Севильей был наплавной мост: лодки, привязанные друг к другу, а сверху доски. Когда река поднималась, мост рвало, и Триана оставалась отрезанной. Поэтому трианцы и были другими. У них были свои праздники, своя Богородица, свои обычаи. Некоторые старики до сих пор говорили «иду в Севилью», когда переходили мост.

El puente de barcas ya no existía. Desde 1852 había un puente de hierro, el que Polina había cruzado en el taxi de Rafa el primer día. Su nombre oficial era Puente de Isabel II. Pero nadie lo llamaba así. Todo el mundo lo llamaba Puente de Triana.

Наплавного моста больше не было. С 1852 года стоял железный мост — тот самый, по которому Полина в первый день переехала реку в такси Рафы. Официально он назывался мостом Изабеллы II. Но так его никто не называл. Все звали его Трианским мостом.

* * *

Esa tarde, Encarna le enseñó su barrio. Caminaba despacio, con el bolso bien agarrado y el abanico en la otra mano, y cada cinco metros se paraba a saludar a alguien. A la señora del balcón. Al hombre del quiosco. A una vecina que salía de misa. A cada uno le contaba quién era Polina: «la rusa, la que vive en mi casa, la profesora». Al final de la calle, todo el barrio sabía quién era Polina.

В тот день Энкарна показала ей свой квартал. Она шла медленно, крепко прижимая сумочку, с веером в другой руке, и через каждые пять метров останавливалась с кем-нибудь поздороваться. С сеньорой на балконе. С мужчиной из газетного киоска. С соседкой, выходившей из церкви. Каждому она рассказывала, кто такая Полина: «русская, та, что живёт у меня, учительница». К концу улицы весь квартал знал, кто такая Полина.

Lo primero que le enseñó fueron los azulejos. Triana era el barrio de la cerámica. Durante quinientos años, allí se habían hecho los azulejos de Sevilla: baldosas de cerámica pintadas a mano, azules, amarillas, verdes, con flores, con dibujos geométricos, con santos. Estaban en las fachadas, en las fuentes, en los bancos, en los nombres de las calles. Encima de muchas puertas había un pequeño azulejo con la imagen de una Virgen.

Первое, что она показала, — изразцы, азулежу. Триана была кварталом керамики. Пятьсот лет здесь делали севильские азулежу — расписанные вручную керамические плитки, синие, жёлтые, зелёные, с цветами, с геометрическими узорами, со святыми. Они были на фасадах, на фонтанах, на скамейках, на табличках с названиями улиц. Над многими дверями висела маленькая плитка с образом Богородицы.

—Mi abuelo pintaba azulejos —dijo Encarna—. Mi padre también. En una fábrica del barrio que ahora es un museo. Yo, de niña, les llevaba la comida. Me sentaba en un rincón y los miraba pintar. Tenían el pincel tan fino como un pelo.

— Мой дед расписывал азулежу, — сказала Энкарна. — Отец тоже. На фабрике здесь, в квартале, — там теперь музей. Я девчонкой носила им обед. Садилась в уголок и смотрела, как они рисуют. Кисточка у них была тонкая, как волосок.

En el museo, Encarna se paró delante de un panel grande de azulejos con una Virgen y unos ángeles. Se puso las gafas y señaló un ángel pequeño, en la esquina.

В музее Энкарна остановилась у большого панно с Богородицей и ангелами. Надела очки и показала на маленького ангела в углу.

—Ese lo pintó mi padre. Mira la cara. Tiene la nariz de mi tía Remedios.

— Этого нарисовал мой отец. Посмотри на лицо. У него нос моей тёти Ремедиос.

* * *

Después fueron al mercado de Triana, que estaba al lado del puente, encima de las ruinas de un castillo antiguo. Allí se vendía pescado, fruta, jamón, especias, aceitunas de veinte tipos. Encarna conocía a todos los vendedores. Al de las aceitunas le preguntó por su hija. A la del pescado, por su operación de rodilla. Al del jamón, nada, porque estaban peleados desde 2014 por algo que nadie recordaba.

Потом они пошли на рынок Трианы, рядом с мостом, прямо на развалинах старинного замка. Там продавали рыбу, фрукты, хамон, специи, оливки двадцати сортов. Энкарна знала всех продавцов. У торговца оливками она спросила про дочь. У рыбной торговки — про операцию на колене. У продавца хамона — ничего, потому что они были в ссоре с 2014 года из-за чего-то, чего уже никто не помнил.

—En Triana todos nos conocemos —dijo Encarna—. Es bueno y es malo. Si estás enferma, te traen sopa. Si sales con un chico, lo sabe todo el barrio antes que tu madre.

— В Триане все друг друга знают, — сказала Энкарна. — Это и хорошо, и плохо. Если ты заболела, тебе принесут суп. Если гуляешь с парнем, весь квартал узнает раньше твоей матери.

Lo dijo mirando a Polina con un interés muy especial. Polina miró las aceitunas.

Она сказала это, глядя на Полину с каким-то особым интересом. Полина стала разглядывать оливки.

* * *

En la calle Betis, la calle que daba al río, Encarna se paró delante de una puerta abierta. Dentro había un taller pequeño, lleno de maderas, herramientas y guitarras sin terminar, colgadas del techo como jamones en un bar. Olía a madera, a cola y a barniz. Al fondo, inclinado sobre una mesa, alguien trabajaba con mucho cuidado.

На улице Бетис, выходившей к реке, Энкарна остановилась у открытой двери. Внутри была маленькая мастерская, полная досок, инструментов и недоделанных гитар, которые висели под потолком, как окорока в баре. Пахло деревом, клеем и лаком. В глубине, склонившись над столом, кто-то очень аккуратно работал.

—¡Álvaro! —gritó Encarna—. ¡Te traigo a tu profesora!

— Альваро! — крикнула Энкарна. — Я привела тебе твою учительницу!

Polina se quedó quieta. No sabía que era el taller de Álvaro. Miró a Encarna. Encarna miraba al techo, muy inocente, y se abanicaba despacio.

Полина застыла. Она не знала, что это мастерская Альваро. Она посмотрела на Энкарну. Энкарна с самым невинным видом смотрела в потолок и медленно обмахивалась веером.

Álvaro se levantó, se limpió las manos en el delantal y les enseñó el taller. Le explicó a Polina cómo se hacía una guitarra flamenca: la tapa de abeto, de madera muy fina, para que suene; los aros y el fondo de ciprés, que dan un sonido más brillante, más seco, perfecto para el flamenco. Seis semanas de trabajo para una guitarra. A veces, ocho.

Альваро встал, вытер руки о фартук и показал им мастерскую. Он объяснил Полине, как делают гитару для фламенко: дека из ели, очень тонкая, чтобы звучала; обечайки и нижняя дека из кипариса — они дают более яркий, сухой звук, идеальный для фламенко. Шесть недель работы на одну гитару. Иногда восемь.

—El flamenco nació aquí, en Triana —dijo Álvaro—. Bueno, en Triana, en Jerez, en Cádiz… cada uno dice que nació en su barrio. Pero aquí vivían muchas familias gitanas, herreros, alfareros. Cantaban mientras trabajaban. Por la noche, en los patios, alguien tocaba, alguien cantaba, alguien daba palmas. —Cogió una guitarra, se sentó y tocó unos acordes rápidos, fuertes, que llenaron el taller—. Eso es una soleá. Es de Triana.

— Фламенко родилось здесь, в Триане, — сказал Альваро. — Ну, в Триане, в Хересе, в Кадисе… каждый говорит, что в его квартале. Но здесь жило много цыганских семей — кузнецы, гончары. Они пели за работой. По вечерам в патио кто-то играл, кто-то пел, кто-то хлопал в ладоши. — Он взял гитару, сел и сыграл несколько быстрых, сильных аккордов, которые заполнили мастерскую. — Это солеа. Она из Трианы.

Encarna empezó a dar palmas. No las palmas de un concierto, sino otras: secas, rápidas, con un ritmo extraño, de doce tiempos, que Polina no podía seguir. Una señora que pasaba por la calle se paró en la puerta y empezó a dar palmas también. Después, un chico con una bicicleta. Durante dos minutos, el taller fue un pequeño escenario.

Энкарна начала хлопать. Не так, как на концерте, а по-другому: сухо, быстро, в странном ритме на двенадцать долей, за которым Полина не могла уследить. Проходившая мимо сеньора остановилась в дверях и тоже стала хлопать. Потом парень с велосипедом. Две минуты мастерская была маленькой сценой.

Cuando Álvaro terminó, nadie aplaudió. Encarna dijo solo: «¡Olé!». La señora de la puerta dijo: «¡Eso es!». Y se fue con su bolsa de la compra.

Когда Альваро закончил, никто не аплодировал. Энкарна только сказала: «Оле!» Сеньора в дверях сказала: «Вот это да!» И пошла дальше со своей сумкой с покупками.

* * *

Al volver a casa, cruzaron el puente. El sol estaba bajando, y el río tenía un color dorado. Al otro lado se veía la Giralda, la torre de la catedral, y la Torre del Oro, al lado del agua.

По дороге домой они перешли мост. Солнце садилось, и река стала золотой. На другом берегу виднелись Хиральда, башня собора, и Золотая башня у самой воды.

—Qué bonita es Sevilla —dijo Polina.

— Какая красивая Севилья, — сказала Полина.

—Sí —dijo Encarna—. Desde aquí. Desde Triana es desde donde mejor se ve.

— Да, — сказала Энкарна. — Отсюда. Из Трианы на неё лучше всего смотреть.

Polina pensó en Ekaterimburgo, donde la gente del barrio Uralmash también decía, con orgullo, que ellos no eran de Ekaterimburgo, sino «de Uralmash». Quizás, pensó, todas las ciudades tienen una Triana: un barrio que mira al centro desde la otra orilla y está muy contento de estar en la otra orilla.

Полина подумала о Екатеринбурге, где жители Уралмаша тоже с гордостью говорили, что они не из Екатеринбурга, а «с Уралмаша». Может быть, подумала она, в каждом городе есть своя Триана: квартал, который смотрит на центр с другого берега и очень доволен тем, что он на другом берегу.

Esa noche, la palabra del día para Curro fue «мост», puente. Curro la escribió en la pared y dibujó debajo un puente con dos orillas. En una puso TRIANA, con letras grandes. En la otra, SEVILLA, con letras pequeñitas.

В тот вечер словом дня для Курро стало «мост». Курро написал его на стене и нарисовал под ним мост с двумя берегами. На одном большими буквами написал TRIANA. На другом крошечными — SEVILLA.

* * *

16. Los de Triana dicen que Triana no es Sevilla. Cuando cruzan el puente, algunos viejos dicen: «Voy a Sevilla».

17. En Triana se hacen azulejos desde hace quinientos años. El padre de Encarna pintó un ángel con la nariz de su tía.

18. Después de una soleá no se aplaude. Se dice «¡Olé!». Y Encarna sabe más de mí de lo que yo le he contado.

16. Трианцы говорят, что Триана — не Севилья. Переходя мост, некоторые старики говорят: «Иду в Севилью».

17. В Триане делают азулежу уже пятьсот лет. Отец Энкарны нарисовал ангела с носом своей тётки.

18. После солеа не аплодируют. Говорят «Оле!». А Энкарна знает обо мне больше, чем я ей рассказывала.

HISTORIA 7

Aceite nuevo

Новое масло

A finales de noviembre, Paco, el ferroviario jubilado, se quedó después de clase con su gorra en la mano.

В конце ноября Пако, железнодорожник на пенсии, задержался после урока, держа в руке кепку.

—Profesora, el sábado empezamos la aceituna en mi pueblo. Mi hermano tiene olivos. Si quiere usted venir… si quieres venir —se corrigió—, verás lo que es el campo de verdad. Y el aceite nuevo. El aceite nuevo no lo has probado nunca. Eso te lo digo yo.

— Учительница, в субботу у нас в деревне начинают собирать оливки. У моего брата оливковая роща. Если вы хотите приехать… если хочешь приехать, — поправился он, — увидишь, что такое настоящая деревня. И новое масло. Нового масла ты точно никогда не пробовала. Это я тебе говорю.

Paco era el único alumno que todavía se equivocaba con el «tú». Tenía sesenta y cuatro años y había trabajado cuarenta en el ferrocarril, en una época en la que a los jefes se les hablaba de usted.

Пако был единственным учеником, который до сих пор путался с «ты». Ему было шестьдесят четыре, и сорок лет он проработал на железной дороге — в те времена, когда к начальству обращались на «вы».

Álvaro, que estaba recogiendo sus cosas muy despacio, dijo que él tenía coche. Y que nunca había visto la aceituna. Y que, como luthier, le interesaba mucho la madera de olivo. Paco lo miró, miró a Polina, y no dijo nada. Pero se le movió el bigote.

Альваро, который очень медленно собирал вещи, сказал, что у него есть машина. И что он ни разу не видел сбора оливок. И что ему как гитарному мастеру очень интересна оливковая древесина. Пако посмотрел на него, посмотрел на Полину и ничего не сказал. Но усы у него дрогнули.

* * *

El pueblo de Paco estaba en la provincia de Jaén, a tres horas de Sevilla. Durante la última hora de viaje, Polina no vio nada más que olivos. Olivos a la derecha, olivos a la izquierda, olivos en las colinas hasta el horizonte, en filas perfectas, como un ejército verde y gris.

Деревня Пако была в провинции Хаэн, в трёх часах езды от Севильи. Последний час пути Полина не видела ничего, кроме оливковых деревьев. Оливы справа, оливы слева, оливы на холмах до самого горизонта, идеально ровными рядами, как серо-зелёная армия.

—El mar de olivos —dijo Álvaro—. Dicen que hay sesenta millones de olivos en Jaén. Solo la provincia de Jaén produce más aceite que toda Grecia.

— Оливковое море, — сказал Альваро. — Говорят, в Хаэне шестьдесят миллионов олив. Одна только провинция Хаэн производит больше масла, чем вся Греция.

Polina miró por la ventanilla. En los Urales, el paisaje eran bosques de abedules y pinos, sin fin, hasta Siberia. Aquí era lo mismo, pensó. Un bosque sin fin. Pero un bosque plantado por personas, árbol por árbol, durante siglos.

Полина смотрела в окно. На Урале пейзаж — это бесконечные берёзовые и сосновые леса, до самой Сибири. Здесь то же самое, подумала она. Бесконечный лес. Только посаженный людьми, дерево за деревом, на протяжении веков.

* * *

A las ocho de la mañana ya estaban en el campo. Hacía frío, un frío seco de montaña, y había niebla entre los árboles. La familia de Paco era grande: su hermano Antonio, la mujer de Antonio, dos sobrinos, un primo, un vecino y un perro que se llamaba Chispa y corría entre los olivos como loco.

В восемь утра они уже были в поле. Было холодно — сухим горным холодом, — и между деревьями висел туман. Семья у Пако была большая: брат Антонио, жена Антонио, два племянника, двоюродный брат, сосед и пёс по кличке Чиспа, который как сумасшедший носился между оливами.

Antonio les explicó el trabajo. Primero se ponían en el suelo unas mantas grandes de plástico, alrededor del árbol. Después, unos hombres golpeaban las ramas con varas largas, para que cayeran las aceitunas. A eso se le llamaba «varear». Antes se hacía siempre a mano. Ahora también había máquinas que agarraban el tronco y lo hacían vibrar, y todas las aceitunas caían en diez segundos, como lluvia.

Антонио объяснил им работу. Сначала на землю вокруг дерева расстилали большие пластиковые полотнища. Потом мужчины били по веткам длинными шестами, чтобы оливки осыпались. Это называлось «вареар». Раньше всегда делали вручную. Теперь были ещё и машины, которые обхватывали ствол и трясли его, и все оливки за десять секунд осыпались, как дождь.

—Pero en los olivos viejos, la vara —dijo Antonio, y tocó un tronco enorme, retorcido, lleno de agujeros—. Este tiene cuatrocientos años. A este no le pones una máquina. A este se le trata con respeto.

— Но со старыми оливами — шестом, — сказал Антонио и дотронулся до огромного, искривлённого, дырявого ствола. — Этому четыреста лет. К такому машину не приставишь. С таким обращаются уважительно.

Polina cogió una vara. Pesaba más de lo que pensaba. Golpeó una rama. Cayeron tres aceitunas. Golpeó otra vez. Cayeron cinco y una hoja. El sobrino de Paco, un chico de dieciséis años, la miró con mucha compasión y, en un minuto, dejó el árbol completamente limpio.

Полина взяла шест. Он оказался тяжелее, чем она думала. Она ударила по ветке. Упало три оливки. Ударила ещё раз. Упало пять оливок и листик. Племянник Пако, шестнадцатилетний парень, посмотрел на неё с большим сочувствием и за минуту полностью обобрал дерево.

Entonces le dieron otro trabajo: recoger las aceitunas que caían fuera de las mantas, una por una, de rodillas en la tierra. Ese trabajo se llamaba «la rebusca» y antiguamente lo hacían los niños y las mujeres. Polina estuvo dos horas de rodillas. Le dolía la espalda, tenía las manos negras y frías y la tierra roja se le había metido hasta en las orejas. Pero estaba contenta.

Тогда ей дали другую работу: собирать оливки, упавшие мимо полотнищ, по одной, стоя на коленях на земле. Эта работа называлась «ребуска», и в старину ею занимались дети и женщины. Полина два часа простояла на коленях. У неё болела спина, руки были чёрные и холодные, а красная земля забилась даже в уши. Но она была довольна.

Era como coger setas en el bosque, en septiembre, en los Urales, con su padre. La misma postura. El mismo silencio. La misma alegría tonta cada vez que encontrabas una más.

Это было как собирать грибы в уральском лесу в сентябре с папой. Та же поза. Та же тишина. Та же глупая радость всякий раз, когда находишь ещё один.

* * *

A las once, Antonio encendió un pequeño fuego con ramas de olivo y la mujer de Antonio sacó la comida de una cesta: pan, chorizo, morcilla, naranjas, y una sartén grande. Hicieron migas: pan duro cortado en trozos muy pequeños, frito con aceite, ajo y pimentón, y servido con uvas y con el chorizo.

В одиннадцать Антонио развёл небольшой костёр из оливковых веток, а его жена достала из корзины еду: хлеб, чорисо, морсилью, апельсины и большую сковороду. Сделали «мигас» — чёрствый хлеб, раскрошенный на мелкие кусочки и обжаренный на масле с чесноком и паприкой; подавали с виноградом и чорисо.

—Comida de pobres —dijo Paco con orgullo—. Mi madre hacía migas cuando no había nada más que pan duro. Ahora las piden en los restaurantes de Madrid.

— Еда бедняков, — с гордостью сказал Пако. — Мама делала мигас, когда, кроме чёрствого хлеба, ничего не было. А теперь их заказывают в мадридских ресторанах.

Comieron de pie, alrededor del fuego, todos de la misma sartén, cada uno con su cuchara. Así se comían las migas, explicó Antonio: «Un paso adelante, una cucharada, un paso atrás». Nadie comía dos veces seguidas. Era una regla antigua de los jornaleros, para que nadie comiera más que los demás.

Ели стоя вокруг костра, все из одной сковороды, каждый своей ложкой. Мигас едят именно так, объяснил Антонио: «Шаг вперёд, ложка, шаг назад». Никто не ел два раза подряд. Это было старое правило батраков — чтобы никто не съел больше других.

* * *

Por la tarde fueron a la almazara, el molino donde se hacía el aceite. Era una nave grande, moderna, que olía de una manera increíble: a hierba cortada, a tomate verde, a alcachofa. Los tractores llegaban uno detrás de otro, llenos de aceitunas, y las descargaban en una especie de piscina. Después, las máquinas lavaban las aceitunas, las molían enteras, con el hueso, y separaban el aceite del agua.

После обеда поехали на альмасару — маслобойню, где делают масло. Это был большой современный цех, и пахло там невероятно: скошенной травой, зелёным помидором, артишоком. Тракторы подъезжали один за другим, полные оливок, и сгружали их в подобие бассейна. Потом машины мыли оливки, перемалывали их целиком, с косточкой, и отделяли масло от воды.

Al final de la máquina, por un tubo pequeño, salía el aceite. No era amarillo, como en el supermercado. Era verde, de un verde intenso, casi fluorescente, y un poco turbio.

В конце линии из маленькой трубки текло масло. Оно было не жёлтым, как в супермаркете. Оно было зелёным — насыщенно-зелёным, почти светящимся, и немного мутным.

El encargado llenó un vasito de plástico y se lo dio a Polina.

Мастер наполнил пластиковый стаканчик и протянул его Полине.

—Pruébelo así, solo. Un sorbito. Y luego respire por la boca.

— Попробуйте вот так, без ничего. Глоточек. А потом вдохните ртом.

Polina bebió un poco. Primero sintió algo suave, como fruta. Después, en la garganta, algo picante, muy picante, que la hizo toser. Todos se rieron.

Полина отпила немного. Сначала почувствовала что-то нежное, фруктовое. Потом в горле что-то острое, очень острое, так что она закашлялась. Все засмеялись.

—¡Eso es! —dijo Paco—. Si pica, es bueno. Si te hace toser una vez, es bueno. Si te hace toser dos veces, es excelente.

— Вот! — сказал Пако. — Если щиплет — значит, хорошее. Если закашлялась один раз — хорошее. Если два — превосходное.

Polina tosió otra vez.

Полина закашлялась ещё раз.

—¡Excelente! —gritaron todos.

— Превосходное! — закричали все.

* * *

Esa noche, en casa de Antonio, cenaron una sola cosa: pan del pueblo, tostado en la chimenea, con el aceite nuevo y un poco de sal. Nada más. Polina pensó que nunca había comido nada tan sencillo y tan bueno.

В тот вечер в доме Антонио ели только одно: деревенский хлеб, поджаренный в камине, с новым маслом и щепоткой соли. И больше ничего. Полина подумала, что никогда не ела ничего настолько простого и настолько вкусного.

Álvaro volvió a Sevilla con el maletero lleno: una garrafa de cinco litros de aceite para Encarna, un saco de naranjas de regalo, y un trozo de madera de olivo viejo que Antonio le había dado.

Альваро вернулся в Севилью с полным багажником: пятилитровая бутыль масла для Энкарны, мешок апельсинов в подарок и кусок старой оливковой древесины, который ему дал Антонио.

—¿Para qué es la madera? —preguntó Polina.

— А дерево зачем? — спросила Полина.

—Todavía no lo sé —dijo Álvaro—. Algo bonito. Esta madera tiene cuatrocientos años. No se puede usar para cualquier cosa.

— Пока не знаю, — сказал Альваро. — Для чего-то красивого. Этому дереву четыреста лет. Его нельзя пускать на что попало.

* * *

19. Jaén es un mar de olivos. Hay olivos de cuatrocientos años. La aceituna se recoge en invierno, con una vara, y se llama «varear».

20. Las migas se comen de la misma sartén: un paso adelante, una cucharada, un paso atrás. Como coger setas, la rebusca te deja feliz y con la espalda rota.

21. El aceite nuevo es verde y pica. Si te hace toser dos veces, es excelente. A mí me hizo toser dos veces.

19. Хаэн — это оливковое море. Там есть оливы, которым четыреста лет. Оливки собирают зимой, шестом, и это называется «вареар».

20. Мигас едят из одной сковороды: шаг вперёд, ложка, шаг назад. Как сбор грибов, «ребуска» делает тебя счастливой, но спина потом отваливается.

21. Новое масло зелёное и щиплет горло. Если закашлялась два раза — оно превосходное. Я закашлялась два раза.

HISTORIA 8

Vuelva usted mañana

Приходите завтра

Polina llevaba tres meses en España y todavía no existía.

Полина прожила в Испании три месяца и всё ещё не существовала.

Bueno, existía para Encarna, para Juanma, el del bar, para sus alumnos y para Curro, que ya había escrito cuarenta palabras rusas en la pared del patio. Pero para el Estado español, Polina Orlova era casi un fantasma. Necesitaba la TIE, la tarjeta de identidad de extranjero. Para la TIE, necesitaba el empadronamiento, es decir, estar registrada en el ayuntamiento como vecina de Sevilla. Y para todo, absolutamente para todo, necesitaba una cosa que se llamaba «cita previa».

Ну, то есть она существовала для Энкарны, для Хуанмы из бара, для своих учеников и для Курро, который написал на стене патио уже сорок русских слов. Но для испанского государства Полина Орлова была почти призраком. Ей нужна была TIE — карточка иностранца. Для TIE нужна была прописка — «эмпадронамьенто», то есть регистрация в мэрии как жительницы Севильи. А для всего, абсолютно для всего, нужно было то, что называлось «предварительной записью».

* * *

—La cita previa —dijo Lucía, con la cara de alguien que habla de una enfermedad grave—. Ay, hija. La cita previa.

— Предварительная запись, — сказала Лусия с таким лицом, будто речь шла о тяжёлой болезни. — Ох, милая. Предварительная запись.

Sin cita previa, no se podía entrar en ninguna oficina. Y la cita previa se pedía por internet, en una página web oficial. Polina entró en la página. Eligió la provincia: Sevilla. Eligió el trámite: «Toma de huellas». Eligió la oficina. Apareció un mensaje:

Без предварительной записи ни в одно учреждение не пускали. А записаться можно было по интернету, на официальном сайте. Полина зашла на сайт. Выбрала провинцию: Севилья. Выбрала процедуру: «Сдача отпечатков пальцев». Выбрала отделение. Появилось сообщение:

«En este momento no hay citas disponibles».

«В настоящий момент свободных записей нет».

Lo intentó al día siguiente. Lo mismo. Y al otro. Y al otro. Durante dos semanas, mañana y tarde, la página le dio la misma respuesta, educada y fría.

Она попробовала на следующий день. То же самое. И через день. И ещё через день. Две недели, утром и вечером, сайт давал ей один и тот же вежливый и холодный ответ.

—Tienes que entrar a las nueve en punto de la mañana —le dijo una compañera de francés—. Abren las citas a las nueve.

— Надо заходить ровно в девять утра, — сказала ей коллега-француженка. — Запись открывают в девять.

—No, no —dijo un compañero de alemán—. A medianoche. Los lunes.

— Нет-нет, — сказал коллега-немец. — В полночь. По понедельникам.

—Mi cuñado la consiguió un domingo a las seis de la mañana —dijo Ignacio, el director—. Pero mi cuñado es muy raro.

— Мой шурин записался в воскресенье в шесть утра, — сказал директор Игнасио. — Но мой шурин вообще странный.

Polina puso tres alarmas: a las nueve, a medianoche y a las seis de la mañana del domingo. A las seis y dos minutos del domingo, con los ojos medio cerrados, vio en la pantalla una cosa increíble: una cita libre. El catorce de enero, a las doce y cuarto, en una oficina al otro lado de la ciudad. La cogió con las manos temblorosas, como quien gana la lotería.

Полина поставила три будильника: на девять, на полночь и на шесть утра в воскресенье. В шесть часов две минуты в воскресенье она, полусонная, увидела на экране невероятное: свободную запись. Четырнадцатого января, в двенадцать пятнадцать, в отделении на другом конце города. Она схватила её дрожащими руками, как человек, выигравший в лотерею.

Era el ocho de diciembre.

Было восьмое декабря.

* * *

El empadronamiento era más fácil. O eso le dijeron. Polina fue al ayuntamiento con su pasaporte, su contrato de trabajo, el contrato de alquiler de la habitación y una carta firmada por Encarna, que decía que Polina vivía en su casa.

С пропиской было проще. По крайней мере, так ей сказали. Полина пошла в мэрию с паспортом, трудовым договором, договором аренды комнаты и письмом за подписью Энкарны о том, что Полина живёт у неё.

La funcionaria era una mujer de cincuenta años, con gafas en la punta de la nariz. Miró los papeles uno por uno, muy despacio.

Сотрудница была женщиной лет пятидесяти с очками на кончике носа. Она просмотрела бумаги одну за другой, очень медленно.

—Falta la fotocopia del pasaporte —dijo.

— Не хватает копии паспорта, — сказала она.

—Pero tiene usted el pasaporte original. Aquí.

— Но у вас же оригинал паспорта. Вот он.

—Ya. Pero necesito la fotocopia. —La funcionaria le devolvió todos los papeles—. Vuelva usted mañana.

— Ну да. Но мне нужна копия. — Сотрудница вернула ей все бумаги. — Приходите завтра.

Polina salió a la calle. Había una papelería justo enfrente, con un cartel enorme: FOTOCOPIAS. Hizo la fotocopia en dos minutos y volvió a entrar. Pero en la puerta ya había un cartel: «Horario de atención al público: de 9 a 14 h». Eran las dos y un minuto.

Полина вышла на улицу. Прямо напротив был магазин канцтоваров с огромной вывеской: КСЕРОКОПИИ. Она сделала копию за две минуты и вернулась. Но на двери уже висела табличка: «Приём граждан: с 9 до 14 ч». Было две минуты третьего.

* * *

—«Vuelva usted mañana» —dijo Álvaro en clase, cuando Polina lo contó, a modo de ejemplo de imperativo—. ¿Sabes que es un artículo famoso? De Larra. Del año 1833.

— «Приходите завтра», — сказал Альваро на уроке, когда Полина рассказала эту историю в качестве примера на повелительное наклонение. — Знаешь, что это знаменитая статья? Ларры. 1833 года.

Al día siguiente le trajo el texto. Mariano José de Larra, un periodista español, había escrito un artículo sobre un francés que llegaba a Madrid para resolver unos asuntos en quince días. Larra se reía de él. Pasaban los meses, y en todas las oficinas le decían lo mismo: «Vuelva usted mañana». Al final, el francés se iba de España sin haber resuelto nada.

На следующий день он принёс ей текст. Мариано Хосе де Ларра, испанский журналист, написал статью о французе, который приехал в Мадрид, чтобы за пятнадцать дней уладить кое-какие дела. Ларра над ним посмеивался. Проходили месяцы, и во всех учреждениях ему говорили одно и то же: «Приходите завтра». В итоге француз уехал из Испании, так ничего и не решив.

—Casi doscientos años —dijo Álvaro—. Y seguimos igual.

— Почти двести лет, — сказал Альваро. — А всё так же.

Polina se rió.

Полина рассмеялась.

—En Rusia tenemos lo mismo. Pero nosotros decimos «спра́вка». Spravka. Un papel que demuestra algo. Para conseguir una spravka, necesitas otra spravka. Y para esa, otra. Es como una muñeca rusa. Una matrioska de papeles.

— В России то же самое. Только у нас говорят «справка». Бумага, которая что-нибудь подтверждает. Чтобы получить справку, нужна другая справка. А для неё — ещё одна. Как матрёшка. Матрёшка из бумажек.

Toda la clase se rió. Paco dijo que él quería esa palabra para su cuaderno. Rocío dijo que la palabra «spravka» sonaba como un estornudo. Desde ese día, en el grupo de ruso, cuando algo era muy complicado, se decía: «Eso es una spravka».

Весь класс засмеялся. Пако сказал, что хочет записать это слово к себе в тетрадь. Росио сказала, что «справка» звучит как чих. С того дня в группе русского, когда что-то было очень сложно, говорили: «Это справка».

* * *

Por la noche, Polina le contó su problema a Rafa, en el patio. Rafa escuchó todo con mucha atención. Después cogió el móvil.

Вечером Полина рассказала о своей проблеме Рафе в патио. Рафа всё очень внимательно выслушал. Потом взял телефон.

—Mi primo Juan Carlos trabaja en el ayuntamiento —dijo—. En otro departamento, ¿eh? Él no puede hacer nada ilegal. Pero te puede decir cómo se hace bien. Que eso, aquí, ya es mucho.

— Мой двоюродный брат Хуан Карлос работает в мэрии, — сказал он. — В другом отделе, понятно? Ничего незаконного он сделать не может. Но может подсказать, как сделать правильно. А это здесь уже немало.

Rafa tenía un primo para todo. Un primo en el ayuntamiento, un primo en el hospital, un primo mecánico, un primo que vendía entradas para el fútbol y otro primo que, según Encarna, era mejor no conocer. Polina empezó a pensar que en Sevilla todo el mundo era primo de Rafa.

У Рафы был двоюродный брат на любой случай. Брат в мэрии, брат в больнице, брат-автомеханик, брат, который продавал билеты на футбол, и ещё один брат, с которым, по словам Энкарны, лучше было не знакомиться. Полина начала подозревать, что в Севилье все приходятся Рафе двоюродными братьями.

El primo Juan Carlos le explicó por teléfono, con mucha paciencia, que había que llevar los papeles en un orden concreto, con una fotocopia de cada cosa, y que era mejor ir a una oficina pequeña de barrio, a las nueve de la mañana, un miércoles. «Los lunes, todo el mundo va. Los viernes, los funcionarios piensan en el fin de semana. Los miércoles son buenos».

Брат Хуан Карлос очень терпеливо объяснил ей по телефону, что бумаги надо подавать в определённом порядке, с копией каждой, и что лучше идти в маленькое районное отделение к девяти утра в среду. «По понедельникам идут все. По пятницам чиновники думают о выходных. Среды — хорошие».

* * *

El miércoles, a las nueve menos cinco, Polina estaba en la puerta de una oficina pequeña de Triana con una carpeta perfecta. Detrás de la mesa había un funcionario joven, con barba, que escuchaba música en un solo auricular. Miró los papeles. Todos estaban en orden. Todas las fotocopias estaban allí.

В среду, без пяти девять, Полина стояла у дверей маленького отделения в Триане с идеальной папкой. За столом сидел молодой бородатый чиновник, который слушал музыку в одном наушнике. Он просмотрел бумаги. Всё было в порядке. Все копии были на месте.

—Muy bien —dijo, y puso un sello. Pam—. Ya está. Ya es usted vecina de Sevilla.

— Очень хорошо, — сказал он и поставил печать. Бам. — Готово. Теперь вы жительница Севильи.

Polina se quedó mirando el papel. Tenía su nombre, su dirección, un sello y una firma. Era solo un papel. Pero decía, con letras oficiales, algo que hacía tres meses le parecía imposible: que ella vivía allí.

Полина смотрела на бумагу. Там были её имя, адрес, печать и подпись. Это была всего лишь бумага. Но официальными буквами на ней было написано то, что три месяца назад казалось ей невозможным: что она здесь живёт.

—Trianera, además —añadió el funcionario, con una sonrisa—. Eso no lo dice el papel. Pero yo, que soy de Triana, lo certifico.

— Да ещё и трианка, — с улыбкой добавил чиновник. — В бумаге этого не написано. Но я, как житель Трианы, это удостоверяю.

Al salir, Polina llamó a Rafa para darle las gracias.

Выйдя на улицу, Полина позвонила Рафе, чтобы сказать спасибо.

—Nada, mujer —dijo Rafa—. El chico de la oficina, por cierto, es primo de mi primo.

— Да не за что, — сказал Рафа. — Кстати, парень в отделении — двоюродный брат моего двоюродного брата.

* * *

22. Para todo hace falta «cita previa». La primera que conseguí fue a las seis y dos minutos de un domingo, para dentro de cinco semanas.

23. «Vuelva usted mañana» es un artículo de Larra de 1833. En ruso lo decimos con una sola palabra: «spravka».

24. En Sevilla, todo el mundo es primo de Rafa. Y los miércoles son los mejores días para la burocracia.