Read the book: «Джек-из-коробки»

Пролог

Где он находится? Руки зверски ломит, болит каждая мышца. Всё тело горит, горит изнутри, точно ему дали проглотить живое пламя, и теперь оно разрастается в нём, как в глиняном сосуде.

Где он находится? Здесь темно, глазам никак не привыкнуть к кромешному мраку. Он почти ничего не помнит. Разве что удар в голову, такой силы, что кровь потекла на лицо и за воротник рубашки, он помнит её горячий ток. Помнит, как глаза закрыла багровая пелена. С кем он был, что он делал? Он помнил, как ужинал в «Бересклете» с…

Леон тихо промычал. М-м-м-м да м-м-м-м, и больше ни одного звука издать не может, ну вылитый бычок на выгуле. Про бычка это он метко. Такой здоровый, и так легко вырубился. Это смешно, нет, ну серьезно. Он дёрнул руками и опешил. Веревки туго стягивали его запястья и пересекали грудь так тесно, что передавливали и впивались в него, в выпуклые складки тела

откормленного тела, мускулистого и тяжёлого тела, тела человека, с которым лучше бы не шутить

в рубашку, от которой пахло кровью. Может, попробовать встать? Он дёрнулся. Такое чувство, что стул привинтили к полу. Бесполезно? Леон осмотрелся снова. Тьма окружила его и сжалась вокруг, как кулак гиганта, а в центре ладони был он сам — и задыхался от удушья, и пытался ужаться до размеров своей клетки.

Каково было тем, чьи кости ты ломал и живыми прятал в деревянные ящики, ящики не больше тех, какие доставляют с наклейками «хрупкое» и «бьющееся» на боках?

Леон дёрнулся снова. На шее вздулись жилы. Волосы упали на глаза. Пряди были что сосульки: в крови, скользкие, холодные, как могильные черви. Леон вскипел и молча рванулся вверх. Что-то скрипнуло под его ногами. Стул выдержал. Действительно, прикручен… Как объяснить иначе?

Сколько он здесь уже сидит? Где это здесь? Кто врезал ему по башке с такой силой, что из глаз посыпались искры? Он перебирал разные варианты. Вряд ли это копы. Ну конечно, вряд ли. Дурость какая. Его бы арестовали. Он бы понял, что находится за решёткой, в изоляторе хотя бы. Кто тогда? Кто? Леон подумал: да кто-то ненормальный похитил его, и захотел рассмеяться. Это же смешно. Его, его — похитили? Что за чушь. Он кого хочешь похитит сам, он эту хрень знает, всю подноготную, но связываться не хочется, с этим тьфу сколько проблем, и ему это ни к чему. Балласт этот ни к чему. Женщин ему хватает без похищений, с жертвами — разговор короткий. Он предпочитает разъездную работу. Убил — уехал. Удобно, и деньги позволяют. Возможностей много, если кошелёк в полном порядке и ты не привязан к месту, куда должен неизбежно ходить, чтобы не взывать подозрений и элементарно не подохнуть от голода. Он жил скромно, периодически пользуясь своим достатком только в редких случаях. Он не привлекал к себе внимания.

Как вышло, что его связали здесь?

Здесь — это где?

Мысли потекли дальше. У Леона была хорошая фантазия. Он допустил, что его похитили, допустим, те, кто хотел ему отомстить, каким-то образом узнав, кто он такой. Он перешёл кому-то дорогу. Что тогда они с ним сделают? Кто эти они? Он почему-то даже не думал, что это может быть один человек. Да нет же, действуют явно сообщники. Потому что его нужно мало того что вырубить, но ещё и донести куда-то

куда-то сюда, в темноту

и так хорошо связать. Провернуть такие вещи непросто. Еще бы вспомнить, что было накануне, до того, как он вырубился… Голова болела, на затылке зияла рана. Леон чувствовал, как из неё вытекает кровь. Он хотел бы сказать, да погромче, помогите — но потом усмехнулся и не стал. Своего похитителя звать на помощь? Что за ерунда. Он не какой-нибудь глупый барашек на заклание. Он сам-то на такое бы поддался, пошел бы помогать? Нет, он появился бы только затем, чтобы сделать стократ больнее.

Но сбоку и будто бы сверху от Леона что-то скрипнуло, откликнувшись на его мысль. Он быстро, чутко повернулся на звук. Хотя зрение ему было совершенно не в помощь, слух подсоблял. Скрип подсказал, что это помещение достаточно большое, и тьма укрывает все пространство, очевидно, находящееся где-то внизу, потому что скрип — так скрипят старые ступеньки — слышится точно с высоты. Значит, что? Он в подвале? Или просто на, например, условном первом этаже? И кто-то находится здесь вместе с ним? Как долго он не один?

А может, он один и ему всё только кажется? Если дом старый (почему он решил, что находится в доме, а не где-то ещё?), скрип может издавать каждая его часть просто при усадке. Старые дома говорят на все лады. Леон поёрзал. И вдруг, внезапно, обретя контроль над болью в своем теле и его ощущениями, понял: кричи не кричи, а рот ему перетянули кляпом, как удила между зубов сунули. Он раздул ноздри и рванулся грудью вперёд. В неё тотчас впились верёвки, стало невыносимо даже дышать — и Леон обмяк, искренно недоумевая, как мог попасть в такую историю.

Право слово, что за ерунда-то? Замешательство в нём перекрыло все остальные эмоции. Страха не было в помине, удивление — вот, пожалуй, его хватало; а что ещё? Гнев? Нет, пока что гнева он не чувствовал. Леон глухо простонал в свой кляп «ух-мф-ф», усталое, низкое и похожее на фырканье тигра. Голова гудела. Тело подчинялось хозяину очень скверно. Расслабившись в верёвках, он пробовал вытащить руку, изловчиться… всё без толку. Но если перестать думать и действовать, тьма обступит еще плотнее, и тогда покажется, что она хочет Леона раздавить и поглотить, как делала это всегда.

В Леоне было шесть футов и тринадцать дюймов. Он весил добрых двести два фунта. Это был вес мужчины с прекрасным калорийным питанием и системой жёстких регулярных тренировок. Леон мог одним ударом вырубить крепкого мужчину. Он не раз уже расправлялся так с теми, кого надо было в такой же приватной обстановке подготовить к

к тому, чтобы поместить в ящик

к смерти. Если жирок и покрывал его тело на боках, поверх пресса, на холке, на бёдрах, то не портил, а придавал солидности, массы, весомости. Леон никогда не выглядел тонким. В юности он был полноват, в детстве его дразнили за это — он был мягким мальчиком с мягкой улыбкой. После открыл для себя бокс. Это он к чему?

Кто может утащить двести два фунта чистого веса? И главное, где он был в минуту, когда отключился, почему ничего не помнит?

«Потому что тебе дали по башке».

Он отмахнулся от голоса здравомыслия, раздражившегося под черепной коробкой, и хотел было попробовать освободиться (опять), как вдруг кто-то включил свет.

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. Это от Иоанна.

Он пролился сверху, как рассеянное, просыпанное сквозь сито золото, и ослепил Леона. Леон шикнул: глазам стало больно. Сколько он просидел в темноте вот так? Тогда же внезапно понял, как занемела и затекла шея. Разогнуться невозможно. Спина отваливалась. Сидя согнутым на стуле в три погибели, перетянутый веревкой, он вдруг увидел, что находится в подвале, среди деревянных стен, на полу, залитом бетоном. Между опор деревянной же лестницы — по виду вроде дубовая — свален кучей всякий хлам. Коробки, ящики, рухлядь, старьё. Под потолком покачивается одинокая лампа, не такая уж яркая, на самом деле, как думает Леон. В самом углу расположены бойлер и отопительный котел. Пока Леон осматривался, тот, кто включил свет, медленно сошёл по ступеням.

Он хотел бы сказать — ты?! — но рот вообще-то дельно заткнули. У Леона вырвался полувыдох (м-мф), затем полустон. Он выпустил из ноздрей воздух, высоко поднял грудь. При новом выдохе она обрушилась.

Сбоку на лестнице, сложив руки за спиной, вежливо, как выпускница колледжа на вручении диплома, замерла девушка. Леон прекрасно её знал. Клара, Клара Хоули. Они болтались вместе всю прошлую неделю. Они недавно катались на лошадях. Она понравилась Леону: можно было бы сделать с ней то же, что с другими, потом, не здесь, ну а здесь…

Он ухватился за воспоминание и поморщился. Они пошли в кафе. Он ее угостил, довез до дома на машине, сел на веранде. Она дала ему чай. Он приехал посмотреть картины. Она художница. Она пишет здесь, в Нью-Касле, чтобы создать серию работ для книги, но пока у неё неважно получается.

Выходит, Клара его сюда упекла? Леону стало смешно, он скользнул уверенным взглядом по ней. Она среднего роста, спортивная только в меру, а так женственная, обычная, словом — не совладает с ним ни в какую. Один удар — она в нокауте. Как она его донесла сюда? Надо спросить, кто её подельник. Ах да, рот заткнули…

У Клары была светлая кожа оливкового оттенка, карие глаза (разрез кажется азиатским: она говорила, её папа японец), гладкие темно-каштановые волосы ниже плеч, убранные в узел. Овал лица — сердечком. Такие девушки выглядят сентиментальными, романтичными. В уголках губ притаилась нестираемая вежливая полуулыбка. Телосложение — тонкое, грудь маленькая, и этот типаж ему не нравится, он любит полнокровных, чтобы схватить за ляжку, и пальцам было куда впиться. Клара казалась эфемерной, что ли, и вместе с тем — такой порядочной, такой чистенькой, организованной, удивительно… уютной? Скучной? Предсказуемой? Незаметной? Да, да, это самое слово. Леон покачал головой, и шею тут же пронзила боль, так что он не выдержал. Издал глухой стон. Он явно тут сидит не один час и не два, тело так за час не затечёт.

Клара молчаливо сошла со ступенек. У неё на ногах были кожаные черные балетки марки Селин, недешёвые: он видел надпись на стельке, когда она снимала их, чтобы сесть с ногами в кресло, как птица в гнездо. Одета она была в тонкую белую блузу с острым отложным воротником. Блуза заправлена в тёмно-синюю юбку ниже колена. Лодыжки оттого казались ещё тоньше. На руках брякнул золотой браслет с брелоками. На губах — легкая улыбка. Чему она улыбается? Леону стало не по себе — и сразу тоже весело. Он мрачно ухмыльнулся в ответ, несмотря на кляп. Разомкнутые челюсти показали крепкие зубы, сжимавшие ткань. Клара обошла его со спины, и улыбка у Леона погасла.

По загривку пробежала дрожь. Клара опустила обе ладони ему на плечи и ласково сжала. Закаменевшие мышцы взрезало острой болью. Леон дёрнулся.