© Александра Михневич, 2019
ISBN 978-5-0050-0574-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Когда внучка научилась уверенно передвигаться на своих двоих, они с бабой часто куда-нибудь отправлялись.
На перроне она нарочно отставала от бабы, нагруженной сумками и чемоданами.
И каждая проводница, стоя у своего вагона, кивала в спину бабе и говорила: девочка, догоняй скорее маму, а то отстанешь и потеряешься.
Почему маму, – сердилась она, – это её баба, они что, не понимают, что ли.
И отставала ещё больше.
А однажды отстала совсем.
Пристроилась к незнакомой тётеньке, покрутилась рядом и по-свойски вошла с ней в вагон – шагнула в тамбур, вровень с перроном, а там пошла бродить по своим делам.
Баба обнаружила её в другом вагоне, когда отъехали уже далеко от города.
Мелькал лес, и ей самой наскучила эта игра, и она ждала, чтобы баба скорей её нашла.
Взмыленная проводница перевела дух, ещё более взмыленная баба напилась капель. Были водружены в купе сумки и чемоданы, стоявшие в тамбуре, потому что всё это время баба не была уверена, что не придётся выбрасывать их с поезда и прыгать самой.
– Ну, ведь я же нашлась, – сказала внучка.
– А если бы ты сейчас одна осталась в Самаре, на вокзале, – взывала к её сознательности баба.
– Ну, ведь я же поехала, а не осталась, – ответила внучка.
– А если бы я осталась тебя искать, а ты бы одна в Москву уехала! – пыталась баба объяснить всю сложность ситуации.
– Ну, ведь я же всё равно нашлась, – ответствовала внучка.
Когда они отправились в плавание по Волге – желая порадовать ребёнка, баба взяла им на двоих лучшую двухместную каюту – баба искала внучку по всем палубам.
Пока по пароходному радио не объявили, что двухлетняя девочка прокралась в машинное отделение. И бабе пришлось объясняться, что ребёнок случайно заблудился.
На следующий день капитан лично попросил подняться в рубку «бабушку такую-то – здесь её ждет внучка».
Баба тут же примчалась с извинениями. Но капитан только добродушно поинтересовался, не эта ли девочка вчера помогала внизу механикам.
Вскоре внучкино внимание привлекли древние заросшие Жигули.
Ну, и что, что невысокие, и к ним нельзя подойти и потрогать – горы стоят на берегу широченной Волги, а они проплывают мимо. Зато настоящие горы, она их никогда ещё не видела, и местами похожи на халву.
Правда, интерес её был небескорыстен.
Засунув обутые в сандалии ноги в металлическую сетку пароходного борта, чтобы стать повыше, внучка вцепилась в поручень и, раскрыв рот, внимала бабе.
А баба её придерживала и рассказывала, что Стенька Разин со своими разбойниками когда-то прятал здесь клады – вон, видишь, может быть, и в тех пещерах.
– Ух ты, разбойники! – восхитилась внучка. – И клады! А давай пойдём заберём!
– Ну, да, – засмеялась баба, – прямо там сокровища всё это время только и ждут, когда старая да малая придут за ними.
Ночью все собрались на одной палубе.
Теплоход долго и скучно выстаивал в одних шлюзах, в других, зашёл в Жигулёвское водохранилище.
Вдали на берегу красиво светились в синей темноте яркие огни Тольятти.
Внучка тоже была тут с бабой, среди взрослых. Дразнила бабу и отбегала подальше: маленьких детей здесь больше нет, а вот ей баба всё разрешает, всё, что ей хочется. А баба не выпускала её из виду и старалась стать поближе.
Баба никогда не ругала её. Порой только что-нибудь объясняла.
Что не нужно наступать на крышки люков и ходить под балконами, потому что есть тротуар. Бережёного Бог бережёт, и на Бога надейся, а сам не плошай. А не плошай – то есть, не будь плохим. Тогда и Бог поможет, и люди потянутся…
Что нехорошо одаривать «на, тебе, Боже, что самим не гоже». И что девочке красивее ступать «ёлочкой», а не косолапым мишкой.
Но особо наставлениями не досаждала.
Детский сад был возле дома, на другом краю двора.
Баба договорилась с заведующей, и летом внучка в саду почти не появлялась.
Да и в другое время баба частенько забирала внучку на несколько дней, если у них намечались важные дела: очередная поездка, например. И просто заранее предупреждала воспитательницу.
Чаще всего баба с внучкой ездили куда-нибудь просто так, из интереса.
Только в Камышин по делу, на свадьбу к родственникам. Присматривать за внучкой поручили тоже чьему-то внуку, рассудительному мальчику постарше неё.
На свадьбе в районной столовой, большой и светлой, всё было чинно и чисто. Только дед единственный выпил много водки, но относившийся к бабе с большим уважением отец невесты и ещё один родственник помоложе, оба пропустившие лишь по паре рюмочек, применили все свои дипломатические способности и сумели уговорить деда, чтобы тот отправился спать.
Внучка попозже прокралась в тесную комнатку, заставленную мебелью.
На высокой железной кровати, застланной чистым бельём в мелкий голубой цветочек, спал дед. Он что-то проговорил, внучка не поняла, что это во сне, подошла поближе.
Дед лежал на спине, глаза его были приоткрыты. Испугавшись, сама не поняла чего, внучка побежала к бабе. Примчавшаяся баба, а вслед за ней и свояченица, сразу успокоились, увидев, что дед просто спит. А глаза приоткрыты, потому что выпил много. И велели внучке ему не мешать.
Потом они втроём – баба, дед и внучка – ездили в Саратов, на экскурсию.
В пути дед с бабой поссорились, потому что внучка канючила всю дорогу туда и вывела из себя обоих. Они даже не стали фотографироваться на площади, где собрались экскурсанты. Внучке тоже было не до фотографа: слишком тепло одета, слепило солнце, хотелось пить.
Зато в Волгограде они втроём не поссорились ни разу.
Было солнечно, но не душно, внучку сильно впечатлила огромная «Родина-Мать». Дед молчаливо и задумчиво осмотрел монумент, перекинулся парой задушевных слов с незнакомыми фронтовиками в орденах и пошёл немного побродить один, пока баба присела отдохнуть с уставшей внучкой.
И потом все втроём с удовольствием сфотографировались.
В середине лета приехали папа с мачехой.
Баба уступила спальню – две сдвинутые вместе полутора-спальные кровати – зятю с новой женой. А сама с внучкой устроилась в проходном зале на диване.
Внучка отвыкла от отца и теперь стеснялась.
Встав по привычке рано, не знала, куда себя деть.
Во-первых, квартира стала сразу меньше – минус спальня.
Во-вторых, баба ей ни шуметь не давала, ни гулять не отпускала – как же, дорогие гости захотят увидеть её, а она во дворе коленки расшибает.
Вскоре мачеха выплыла из спальни, мелодично позвала её и усадила в середину.
Сама сидела рядом на кровати, модная, с чёрными волосами, обрамлявшими круглое лицо, в коротком стёганом розовом халатике, спрашивала, рассказывала что-то интересное. И мастерила из щедро выданного бабой разноцветного мулине, на выбор – почему-то чёрно-жёлтую куколку-человечка. На полу стояли тапочки без задников с узкими носами, из расшитого бисером малинового бархата.
– Ух, ты, – сказала внучка, – и я хочу такой халат! И тапки…
– Халат можешь примерить потом, – насмешливо сказала мачеха, – когда я переоденусь.
Папа тоже сидел здесь, молча читал местную газету – главную прессу маленького заводского городка.
Мачеха беседовала с внучкой, как со взрослой. Внучка была счастлива.
Они все вместе отправились в Суздаль – мачеха, папа, баба и внучка.
В Суздале внучке больше всего понравились львы на тяжёлых воротах, с кольцами в пасти. Она попросила, чтобы её подержали, пока открутит кольцо на память, но над ней только посмеялись.
Взрослые со знанием дела осматривали достопримечательности, и она тоже интересовалась. Красиво так!
Но вскоре устала, заленилась, начала ныть и канючить.
Баба, конечно, подхватила её и усадила себе на шею.
Папе, конечно, не очень понравилось, что здоровый и крепкий трёхлетний ребёнок всё время ездит у тёщи на шее.
– Действительно, она может прекрасно ходить сама, – поддакнула мачеха.
– Да ну что вы, она же маленькая, устала, – поддержала баба внучку.
Внучка, и правда, поскорее приняла измученный вид.
– Ну, хорошо, хорошо, – добродушно сказал папа и одним махом снял её с бабиной шеи и посадил на свою. – Только смотри там не описайся, – строго добавил он.
В общем, езда на папиной шее не вызвала у неё восторга.
Сразу возникла дилемма: за что держаться? За шею или за волосы?
Волосы, конечно, у папы хорошие – каштановые, блестящие, чуть вьющиеся – не до плеч, но почти. Она украдкой потрогала прядку: мягкие.
Но вряд ли папе понравится, если она вцепится ему в волосы, – рассудила она. Так что же тогда, в шею вцепиться?
Странно, на бабиной шее таких вопросов не возникало.
Папа, конечно, сам крепко держал её за ноги.
Но ехать так всю дорогу, не пинаться, не ёрзать, не подпрыгивать – это выше её сил. И она заявила, что вполне отдохнула, теперь будет ходить сама.
Папа поставил её на землю, и они пошли дальше.
А метров через сто она снова заканючила и стала проситься к бабе на шею.
Баба, уже сама притомившаяся, с бисерными капельками пота на лбу, конечно, тут же её подхватила.
Папа опять пересадил дочь к себе на плечи, она посидела-посидела, да и попросилась вниз. А потом – к бабе.
Остаток пути отец взглядывал с неодобрением на своего отпрыска, едущего на шее бабы – уставшей, но не подающей вида. Но решил не портить тёще настроение.
Когда внучке шёл пятый год, отец с мачехой увезли её во Владимир.
Она путешествовала почти с рождения.
Первый раз летела в полтора месяца: бабушка забрала её из Ленинграда.
И потом баба постоянно её куда-нибудь возила, так что она привыкла к поездам и самолётам.
Но этот раз не был обычным.
Она ехала не просто в новый город. А в новый дом и в новую жизнь.
А как же капризы по нужному поводу?
И – желание по вечерам обязательной сказки. А по утрам – такого варенья, какое хочется именно сегодня. Потому что иначе она не станет есть кашу.
А кто сделает ей «гуси-лебеди»?
Потому что так ей делали только дед с бабой. Да и то обязательно вместе.
Когда на асфальте после дождя оставались большие лужи, дед с бабой крепко брали внучку за руки.
Поднимали высоко, быстро проносили над лужей и приговаривали: «полетели-полетели»! Сколько луж – столько и «гусей-лебедей».
Правда, порой она канючила и без дождя.
Но тут уж дед с бабой поднимали её всего раза два-три.
И говорили: вот соберётся дождь – будут тебе и гуси, и лебеди.
Однажды, пролетев над лужей и приземлившись, она спросила, держась за ладони бабы и деда:
– А я сама смогу полететь?
– Сможешь. Только сначала вырасти, – ответил дед, загадочно улыбнувшись.
Она задумалась.
– А другие люди летают? – спросила она.
– Все летают. Многие улетают, когда взрослеют, – объяснил дед. – Другие, когда старые становятся, тоже улетают, только уже, понятно, в другие места.
– А в какие – другие? – навострила она уши: такого она ещё не слышала.
– Рано тебе об этом думать, – дед поймал укоризненный бабин взгляд и закончил разговор.
…Ночью она отчего-то проснулась.
Тихо полежала на нижней полке, но не могла уснуть. Они ехали втроём, четвёртое место пустовало.
Она хотела выйти в коридор. Но купе заперто, она не сумела бесшумно его открыть. Тогда кое-как отстегнула серую дерматиновую шторку. Шторка устремилась вверх, на середине окна застряла, но вскоре с шорохом опять поползла кверху.
Ритмично стучали колёса, поезд покачивался в такт, взрослые спали.
Она отодвинула подушку, встала коленями на диван и с неясным волнением приникла к окну, держась за лакированную раму и привинченный стол.
Снаружи гудели провода, мелькал чёрный лес. Проносились огни – бежали навстречу поезду, а, поравнявшись, внезапно освещали окно и всё купе, и тут же убегали в хвост.
Скорый поезд Самара-Москва на всех парах мчался вперёд. В ночь и неизвестность. Оставляя позади что-то абсолютно беззаботное, совершенно счастливое, надёжно защищённое.
Детство.
То, что не повторяется…
Но – повторится. Обязательно.
Просто в другое время и в другом месте.
Посмотрев «Спокойной ночи, малыши!», внучка укладывалась спать.
Но – только после обязательной бабиной сказки.
Баба уже перебрала все известные народные и литературные сказки, и просто занимательные истории. Теперь приходилось сочинять самой.
Наибольшим успехом у внучки пользовался один и тот же сюжет, в разных вариациях. Жила-была одна маленькая девочка, в общем-то, хорошая – так, только, иногда непослушная (здесь внучка несколько напрягалась).
Но потом она исправилась – и все стали любить её ещё больше (тут она успокаивалась, довольная). Что она делала, что видела, куда ходила, с кем дружила…
До конца она обычно не успевала дослушать, потому что засыпала.
Порой баба, накануне поспавшая совсем мало, приходила домой с работы уставшая, но внучка требовала сказку.
Баба рассказывала, клюя носом, речь становилась всё бессвязнее.
Внучка вскакивала, заглядывала ей в лицо и говорила торжествующе:
– Ага, ты спишь!
Баба встряхивала головой, пытаясь прогнать липучий и такой сладкий сон. Оправдывалась, что нет, не спит – рассказывает! – и продолжала сочинять. Голова опять клонилась, глаза слипались… Но неугомонный маленький тиран не давал покоя:
– Ага, ты всё-таки спишь!
В девять вечера дед усаживался в кресло у спальни и смотрел программу «Время».
Дверь в спальню плотно закрывалась, звук делался очень тихим, чтобы не мешал внучке спать. Но иногда внучка вдруг слышала сквозь сон:
– Гнида! – ругался дед на какое-то высокое лицо. – Встретил бы я тебя, да ты же, гад, по улицам не ходишь! Приклеил зад к тёплому креслу и врёшь! Мразь! – ярился дед.
С кухни или из ванной прибегала баба, шикала на деда – ты что, ребёнок же спит! Дед сразу умолкал. Бросал тревожный взгляд на дверь в спальню, с силой тянул круглую ручку на себя, чтобы закрыть ещё плотнее. Взглянув на экран, снова сверкал глазами и свистящим шёпотом изрыгал ругательства.
Фильмы дед не очень любил. Если и начинал смотреть, часто выключал на середине, вполголоса отпустив едкое замечание.
Зато футбол неизменно притягивал его к экрану.
Когда комментатор всё громче и выше скороговорил «…опасный голевой момент!», дед подавался вперёд, вцепившись в подлокотники. Голубоватое свечение чёрно-белого экрана освещало лицо. «Да что ты тянешь!» – отрывисто заклинал дед игроков, и больше никого сейчас в целом мире не существовало.
Через миг взмахивал руками, откидывался на спинку кресла и произносил, в зависимости от ситуации: радостное и уважительное «молодцы», если наши забили гол.
Или просто «мазила»; но тут он ругался беззлобно.
Баба тоже включала телевизор не часто.
Но старалась не пропустить «Тени исчезают в полдень», украдкой утирала слезу.
Иногда в кресло к бабе или к деду подсаживалась внучка.
И спрашивала:
– А почему с дедом я помещаюсь свободно, а с бабой тесновато?
Дед отвечал, посмеиваясь и глядя на бабу с нежной ехидцей:
– Женщины покруглее и помягче, потому что у них жирок на теле копится, а у мужчин всё в нервы уходит.
– Жирок – это который в супе, что ли, плавает, но как он может копиться на теле, – удивлялась внучка, – и что такое нервы?
Дед только усмехался.
Высокий и худощавый, пропорционально сложённый, прямая спина, прямой нос и выступающий кадык. Одевался по моде, любил чёрные плащи и шляпы, всегда в хорошо отутюженных брюках и рубашке. Пепельная чёлка, позже седая, свободно спадала на лоб. Он был похож на актёра Василия Ланового в роли генерала Вольфа из кинохита «Семнадцать мгновений весны». Горящие глаза, словно воспалённые, такая же артикуляция, да и внешне похож.
Изредка, в благодушном настроении, дед играл на трофейной губной гармошке. Внучка решила, что это проще простого. Тоже хотела подудеть, но ей удавалось извлечь лишь однообразное сипение. Дед предлагал научить, но у неё так и не хватило терпения.
Зато она полюбила смотреть балет.
Баба свозила её в Самару на «Щелкунчика», с заходом в гости к своей младшей сестре. Из Академического театра оперы и балета внучка вышла зачарованная. И с тех пор баба стала ей дома включать балет.
Пока она возилась по хозяйству, внучка в комнате дрыгала ногами и крутила руками, воображая себя завзятой танцовщицей.
– Вот и училась бы ходить как в балете, «ёлочкой», – как-то сказала баба.
Внучка попробовала, но ей быстро наскучило напрягаться.
Да и какая разница, как ноги становятся, рассуждала она, лучше по сторонам смотреть. Вокруг столько интересного!
В Новый год баба обязательно устраивала в квартире ёлку.
Пышное необъятное дерево занимало в комнате много места и упиралось в потолок. Его не задвигали в угол, чтобы детишки могли обходить ёлку кругом.
Верхушку подрезали и надевали ярко-рубиновую стеклянную звезду.
Из «тёмной комнаты» доставались две большие картонные коробки. Из них извлекались проложенные серо-жёлтой ватой стеклянные заснеженные шишки, усыпанные блёстками сверкающие шары, витые блестящие сосульки и яркие фонарики, фигурки сказочных персонажей и зверей, Деды Морозы и Снегурочки всевозможных конфигураций.
Внучка удивлялась – почему у некоторых игрушек не петельки сверху, а железные прищепки снизу. Баба объясняла:
– Этими игрушками украшали ёлку уже тогда, когда ещё твоя мама была такая, как ты, – и внучка старалась держать их бережнее.
Баба с удовольствием возилась с длинной гирляндой из цветных лампочек, спрятанных в пластмассовые лилии. Осторожно просовывала провод сквозь ветки, прилаживала наилучшим образом. Набрасывала переливающийся дождик, раскладывала блестящие снежинки и звёздочки. Цепляла конфеты и шоколадные медальки в золотой фольге. Растягивала в гирлянды и развешивала под потолком сложенные гармошкой бумажные фонарики и разноцветные флажки, тоже из бумаги, с весёлыми героями из мультиков.
Внучка вертелась тут же, возле оттаявшей и пахнущей зимним лесом ёлки, в радостном возбуждении и ожидании волшебства. В холодильнике ждали мандарины, многочисленные заготовки, вкуснейший шоколад в разных видах, присланный из Москвы с поездом или переданный с кем-то из родственников.
Под нижние еловые лапы прятались хлопушки и гостинцы для знакомой детворы, которую баба приглашала в гости к внучке водить хороводы и праздновать Новый год.
Поначалу внучка протестовала, пытаясь всё захватить себе.
Пускай только ей достаются все подарки от её бабы!
Но баба объяснила, что ей и так достаётся всё самое лучшее. А если она будет жадничать, с ней никто не захочет дружить, и придётся играть одной.
И она сдалась. Согласилась – и сразу успокоилась.
Однажды заглянула соседка с другого этажа, в длинном цветастом халате и с шиньоном. Увидела ёлку, ещё не оттаявшую, только привезённую родственником из лесхоза. И заявила, что она ёлку лучше украшает – по всеобщему мнению. Красивее.
– Так мы можем проверить, – засмеялась баба. – Новый год послезавтра. Давай завтра вечером и посмотрим.
– Так я завтра зайду! – сказала соседка. – Кто проиграет, с того бутылка.
Назавтра соседка пришла, едва окинула оценивающим взглядом украшенную ёлку. И сразу пошла к выходу.
– Ты куда? – удивилась баба.
– За бутылкой.
– Так давай сначала твою посмотрим!
– Сейчас уже не обязательно, – проворчала соседка, – а так заходи, когда хочешь.
Спереди ёлки, меж пушистых веток, ставился самый большой метровый Дед Мороз из папье-маше. Солидный, в красном тулупе, розовощёкий, улыбающийся, с бородой и слегка облупившимся носом картошкой. Рядом – пожелтевшая от времени Снегурочка с толстой косой.
Они тоже из маминого детства, – размышляла внучка.
И пыталась представить, как люди жили тогда.
The free excerpt has ended.