Read the book: «Жизнь великая и прекрасная»
Опять не своя жизнь, прожитая как своя....
…Он нерешительно стоял на платформе метро, в центре зала, стараясь не встречаться взглядом с милиционерами.
Он смотрел, как вдалеке на платформу по эскалаторам густой патокой стекал вниз народ.
Он ждал меня. Мы встретились в метро, чтобы договориться о предстоящем ремонте у меня на даче, который он обещал сделать не быстро, но качественно и очень дёшево. Естественно, с проживанием там же.
Не помню, кто мне его тогда порекомендовал как человека, который может сделать по ремонту почти всё.
Мы поздоровались за руку, и он привычным движением другой руки поймал свою лысеющую голову в кепку, словно бабочку в сачок.
Он мне понравился какой-то неподдельной своей простотой и деловитостью. А ремонт сделал быстро и, действительно, качественно.
В процессе ремонта он рассказал мне свою жизнь. Запятнанную жизнь – не жалко.
Когда рассказывал, всегда выкладывал на стол заламинированную выцветшую фотографию и, глядя на неё, говорил, говорил…А я понемногу наливал, наливал, и слушал.
Получилось так, что эта чёрно-белая фотография на толстом куске старой бумаги для фото случайно сохранилась, завалившись когда-то за подкладку поношенного пиджака через дыру во внутреннем кармане.
После первой ходки ему выдали этот пиджак вместе с кепкой и короткими штанами, из которых он вырос за время отсидки.
На фотографии – два ребёнка пяти и шести лет стоят, взявшись за руки на фоне какой-то грязно-серой драпировки.
Мальчик и девочка, брат и сестра, мальчик постарше, девочка помягче. Как два ангелочка со вьющимися волосами в одинаковых льняных рубашонках.
И маленькие крылышки, конечно, за спиной…
Только их теперь уже не видно. Но они были.
Были и другие фотографии, но они не сохранились.
И только эта фотография сохранила то самое время, когда в их детские души неосторожно закрадывались необоснованные подозрения о том, что будущая жизнь велика и прекрасна.
Мальчишкой он на спор решил забраться в сельпо и переночевать там.
Затаился в кладовке перед закрытием, а потом, когда все ушли, вылез, побродил за прилавком, нашёл в кассе какую-то мелочь, замёрз, чтобы согреться, выпил водки, закусил кислыми огурцами из бочки, успел завернуться в какие-то тряпки и уснул
Так его утром и нашли на полу за прилавком. Вызванный участковый милиционер был сожителем продавщицы сельпо.
В быстро составленный протокол внесли кроме распитой бутылки ещё целый ящик водки, якобы разбитый ночью, а на самом мом деле, использованный потом тем же участковым вместе с продавщицей.
Закрыли мальчишку на три года по малолетке.
Тогда так давали – конец хрущёвских пятидесятых.
В лагере его били, стала сохнуть рука. С почерневшими от гематом яйцами он не раз валялся в лазарете.
Но он не заражался злобой и всеобщей какой-то скрытой расстроенностью. Никого не упрекал.
Вышел он таким же дураком, как и садился.
Зачем-то поехал в Москву. Жизнь, бывшая у него в употреблении, всё ещё обещала впереди что-то великое и прекрасное…
Работал на овощной базе. На трамвайной остановке привязалась пацанва. Несмотря на сохнущую руку, он их раскидал. Но один упал головой о рельсы. Свидетели уехали в трамвае.
Опять сел. Уже по-взрослому. Сидел смирно. Бог миловал- не «опустили».
После тюрьмы решил добывать средства для своего существования, пася овец в колхозе.
Оказалось, что он не любит большие и дремучие города.
Работал неплохо. Но сказочная великая и прекрасная жизнь почему-то никак не начиналась.
Однажды местному начальству понадобилось кое-кого угостить. Несколько овечек забили, съели, а потом с подачи бдительного населения нагрянули проверяющие.
Проверяющих тоже угостили, а недостачу списали на пастуха с тюремным прошлым.
А хищение колхозной собственности стоило тогда лет пять минимум.
На этот раз ему как опытному сидельцу доверили библиотеку.
В библиотеке было грустно. Он понимал, конечно, что все или почти все авторы – умерли. И поэтому от старых книг веяло какой-то могильностью.
Зато, он теперь много знал о жизни малоизвестных римских императоров.
Ещё на зоне он почему-то заинтересовался их подвигами. В тюремной библиотеке оказались книги из домашней библиотеки когда-то репрессированного профессора по истории древнего Рима. Иногда информация лезла из него помимо его воли, он не мог её удержать, так и сыпал сведениями, когда выпивал.
У него пьянела нижняя половина тела: ноги переставали слушаться, заплетались, а вот голова оставалась ясной, и говорил он прекрасно – легко и вдохновенно.
Хотя нелепыми ему иногда казались даже собственные мысли.
Может, он и поумнел за эти годы, но начал сильно пить, поэтому следующий период свободы тоже длился недолго.
В городе его никуда не брали на работу, только в пароходстве один раз устроился на баржу полуматросом.
Но вода и ограниченная территория судна ему не понравились, и он пристроился скотником опять в колхозе за сто первым километром от Москвы.
Поселился в доме у бездетной и безобидной старушки, в деревню к матери он ехать не хотел.
Сердце его привычно билось, когда думал о матери. Он её любил и ненавидел. Не мог ей простить, что она тогда, в самом начале не выкупила его у продавщицы с участковым. А что она могла? Денег на руки тогда не давали, всё ещё расплачивались за сельский труд зерном и дровами за «трудодни». Она думала, обойдётся как-нибудь там,на суде. Пацан, ведь совсем ещё !..
Не обошлось.
Но ещё одна какая-то тоскливая мысль не пускала в родные места.
В редкие дни, свободные от работы в колхозном хлеву, он погружался в пустое домашнее время, не зная, как ему жить одному дальше.
Лежа на старой перине, испускавшей слабый запах курятника, он доставал затёртую фотографию мальчика и девочки, подолгу рассматривая её, думал о том, что где-то, наверное, все-такие есть эта великая и прекрасная жизнь, которую ему непременно нужно найти…
Старушка уже и впрямь стала относиться к нему как к собственному сыну, которого бог послал-таки ей на старости лет.
Когда были деньги, он покупал несколько бутылок вина и водки. И нёс в дом к старушке.
За стаканчиком полусладкого они обычно выговаривали друг другу полуправду о своей полугорькой жизни.
Но бывало и по-другому.
Иногда обижало государство или колхозное начальство.
И тогда его пьяного приносили к дому, по-деревенски умело, со знанием дела, избитого.
Негритянски объёмные, кровавые губы. По-китайски заплывшие, окровавленные глаза. Отбитые досиня российские уши. Свёрнутый влево греческий нос. Томатная маска неудачно погулявшего.
Но старушка каждый раз выхаживала его как родного.
Когда было уж очень плохо и ему, и ей, то она снимала со стен избы все иконы, заворачивала их в материю и уносила в повал.
Такова была её личная форма протеста против несправедливостей жизни.
Однажды ночью колхозный хлев сгорел.
Скотник, конечно, успел нескольких коров вывести, но части животных потом не досчитались.
Хотя он говорил, что больше в хлеву и не было, что председатель остальных давно продал, но кто ж теперь поверит.
Ожоги долечивал уже в тюремной больничке.
Признали, что заснул пьяный, с папироской, и спасибо, что время было уже другое, пришили халатность, а не вредительство.
…Но без семьи на зоне голодно и тоскливо.
Если на зоне не давать никаких взяток, то человек будет раздавлен, а уж здоровье потеряет точно.
Он снова трудно и мучительно входил в мир, наполненный равнодушием и нелепыми обесчеловеченными законами.
Кругом было всё какое-то несостоявшееся, несложившееся, неудавшееся,но каждый здесь делал то, что считал необходимым. То есть – выживал.
Сестра жила теперь далеко и редко ему писала, ещё реже собирала посылки.
Она была многодетная и жила в заботах как в беспамятстве.
Один раз она даже приехала к нему на зону, сказала, что у неё тяжёлая женская болезнь: видимо, прощалась.
После её визита он надолго перестал смотреть на тщательно припрятываемую фотокарточку – она мешала ему думать о великой и прекрасной жизни.
Он отчаянно боялся признать в той ангельской девочке на фотографии свою сестру, сильно изуродованную временем и болезнью.
После очередного освобождения он съездил на могилку к сестре в маленький далёкий город.
С трудом нашёл, с помощью местных. К мужу сестры не пошёл, что он мог ему сказать?..
А вот на детей сестры посмотрел издалека – дать им он тоже ничего не мог.
Судя по тому, что говорил, когда рассказывал всё это мне, он даже не понял, что это были уже не дети, а внуки сестры.
Они чем-то напомнили ему мальчика и девочку с фотографии.
Но радости от этого в нём уже не было.
Этим детям предстояло расти и наполняться грузом забот этим почему-то несбывающимся существом прекрасной жизни.
Такие дети почему-то редко расцветают в тесных просторах нашего великого пространства, чаще только портятся.
Росту прибавляется немного, а тела обвисают. Грузнеют и грязнеют.
Ходить он стал немного прихрамывая – получил травму на последней зоне.
Теперь он и его жизнь – они, в общем-то, уже не очень интересовали друг друга.
Его жизнь неторопливо катилась сама по себе, и он даже в приступе сильнейшего энтузиазма не мог бы сказать, что принимает в ней какое-то особенное участие. Милиционеры иногда стучали ему по печени для «профилактики правонарушений», но он уже относился к этому как к чему-то обыденному.
Чужих женщин на воле он сторонился, стесняясь своего тюремного прошлого всеми выбитыми зубами.
Они пристраивались к нему только по пьяни.
Шутил, что не спит с женщинами по двум обстоятельствам: во-первых, по причине слабого здоровья его на них укачивает, во-вторых, после него всё равно нужно всё переделывать…
Друзей у него не было, но и врагов особенных – тоже.
А ещё, он с презрением относился к нищим, выставлявшим напоказ свои протезы, язвы и увечья, не просившим, а уже вымогавшим помощь.
Сидит такой, с шелушащейся кожей, с колтуном, а в одном шаге от него бойкая бабёнка торгует пирожками, неизвестно какого приготовления.
Он ни разу не выезжал заграницу. Но много знал о других странах. Ему всё или почти всё было понятно про страны, о которых читал или слышал…
И он воображал какие-то дальние и светящиеся земли…
Деликатность в нём какая-то поднималась…
Что там дальше с ним было, не помню, но ещё как минимум дважды он сидел.
Так же глупо.
Выпускали быстро по возрасту. Стариков, попавших на зону по мелочёвке, долго не держат. Попадают обычно под очередную амнистию.
Как раз в промежутке мы и познакомились, в начале восьмидесятых уже. После этого он исчезал ещё раз.
Растерянная, рассыпанная жизнь.
Но что-то глубоко прочувствованное не давало ему опуститься окончательно.
Была в нём какая-то внутренняя стеснительность.
Когда были деньги, старался одеваться опрятно.
Он всё-таки сошелся с одной женщиной, которой не на кого было оставить большой дом в деревне и хозяйство.
Знала, что сама скоро помрёт, а он человек хороший.
Дом, оставшийся от неё в наследство, быстро пропил, где-то шлялся несколько лет, а потом объявился в родных краях, когда уже и мать его давным-давно умерла.
Ходил по-прежнему, прихрамывая.
Но нетвердость шага приключалась в его жизни довольно часто – по многим причинам, одной из которых является просто достаточное количество лет, проведённых по эту сторону смерти.
Наверное, он уже не ждал ничего хорошего от внешнего мира и населяющих его контактёров.
Вообще, особо ничего не ждал и не хотел, вот, разве что поднесёт кто-нибудь по-соседски к празднику.
Ночью, когда он гасил свет, на него наваливалась жизнь, которой не было. Он кряхтел и ругался.
Мыслей не было. Желаний не было. Боли не было. Но что-то в нём всё-таки было…
Ещё раз я увидел его в больнице перед смертью.
Я вошёл к нему в палату и словно споткнулся об его глаза.
Это были глаза удивлённого ребёнка, подёрнутые пеленой жизни, прожитой как бы понарошку, как бы не всерьез.
Как будто он ждал, что вот, вот сейчас, уже скоро, должна начаться, наконец, другая, настоящая жизнь.
Великая и прекрасная.
Он лежал в дальнем углу от окна и улыбался обречённо-печальной улыбкой, будто был виноват перед всем миром, будто нёс ответственность за все его несуразности.
Потом мне медперсонал сказал, что дедушка почти всё время через силу улыбался виноватой своей улыбкой, приоткрывая источенные табаком зубы, будто извиняясь, что занимает чужое место.
Однажды у него изо рта, прямо из этой улыбки, пошла кровь.
Больше он уже не вставал.
Через три дня умер.
Видимо, сказалась занесённая инфекция.
Перед смертью он всё спрашивал про какую-то старую фотографию.
Фотографию так и не нашли.
