Read the book: «До первого петуха»

До первого петуха

роман

Глава первая

Двор был бетонный, с трёх сторон дома, с четвёртой — низкий забор, за которым сразу начинался склон, и по склону вниз уходили крыши, черепица на них была старая, где рыжая, где почти чёрная от сырости, и между крышами торчала колокольня, а за колокольней стояли горы. Горы стояли так близко, что казались нарисованными на холсте, как в театре. Егор жил здесь три месяца и всё не мог привыкнуть, что они настоящие.

Пацанов было четверо. Он знал их в лицо и знал имена — Ибай, Хон, еще один Хон, но так как он был младше - его звали Хонтхо, и Асьер. Асьер был главным, но не потому что был старше или сильнее, а потому что у него был телефон с хорошей камерой и аккаунт в Тиктоке, на который были подписаны почти все в школе и половина соседнего городка.

Егор подошёл и встал не слишком близко и не слишком далеко. Это была отдельная наука — на каком расстоянии встать. Слишком близко — навязываешься. Слишком далеко — как будто боишься. Он вычислял это расстояние каждый раз заново и каждый раз, кажется, ошибался.

— Че как, — сказал Асьер. Не «привет». Просто «че как». Это могло значить что угодно.

— Че как, — сказал Егор.

Дальше он не знал, что сказать. По-испански он за три месяца выучил достаточно, чтобы понимать, о чём идёт речь, и недостаточно, чтобы вставить хоть что-нибудь смешное. А вставить смешное было важнее всего. Тут всё держалось на том, кто быстрее скажет смешное. Егор дома умел смешить. Но дома он смешил по-русски, а по-русски здесь не понимал никто, кроме матери.

Они говорили про какого-то Унаи, который что-то сделал с чьим-то мопедом. Егор не знал ни Унаи, ни в чём было дело с мопедом, но по лицам понимал, где смеяться, и смеялся там же, где все, чуть-чуть погодя. Это тоже была наука — смеяться вовремя. Если засмеёшься одновременно со всеми, никто не заметит, что ты не понял. Если чуть раньше — сразу видно, что притворяешься. Он держал это «чуть-чуть погодя» уже три месяца и очень от него устал.

Асьер снимал что-то на телефон. Не их — стену, кошку на стене, крыши. Он всё время что-то снимал, привычно, не задумываясь, как другие грызут ногти. Кошка спрыгнула, Асьер повёл камерой за ней и упустил, кошка ушла под машину.

— Ушла, — сказал Хонтхо.

— В интернет попала и ушла, — сказал Егор.

Он хотел сказать «прославилась», но не знал слова и сунул вместо него «интернет». Получилось глупее, чем он придумал. Из-за этого сжался внутри.

Асьер посмотрел на него. Секунду. И засмеялся. И за ним засмеялись остальные, и Ибай повторил «в интернет попала и ушла» и опять засмеялся, и Хонтхо смеялся, показывая под машину, где кошки уже не было.

Смеялись не над ним. Вместе с ним. Егор стоял и чувствовал, как его отпустило.

Он не стал говорить ничего больше. Он уже усвоил главное правило: удачно пошутил — молчи. Не порти.

Они посидели ещё. Асьер докрутил какое-то видео, показал Ибаю, тот сказал что-то, они поспорили без злости. Начинало темнеть, снизу, из городка, потянуло дымом и едой. Пацаны стали расходиться, не прощаясь толком, просто один встал и пошёл, потом другой.

Асьер, уходя, обернулся к Егору.

— Завтра придёшь?

Егор постарался ответить так, будто это ничего не значит.

— Куда?

— Потом скажу.

И ушёл.

Егор постоял ещё немного один у забора. Внизу зажигались окна. Горы уже не были холстом, они стали просто чёрными, без формы. Он пошёл домой и всю дорогу ловил себя на том, что идёт слишком быстро, и заставлял себя идти медленнее, потому что бежать домой причины не было, ничего же не случилось. Просто «завтра придёшь». Просто «потом скажу». Ничего.

Дома пахло едой. Мать что-то делала на кухне, не оборачиваясь.

— Ты где был?

— Во дворе.

— Поешь.

Он поел стоя, быстро, глядя в телефон. В новом чате, куда его добавили на прошлой неделе и где он до сих пор ни разу ничего не написал, было тихо. Он положил телефон обратно в карман, потом опять достал. Тихо.

Он натянул куртку.

— Я пошёл.

— Куда?

— Недалеко.

— Домой вернись.

— Мам.

Она не ответила. Егор вышел. На лестнице было холодно и пахло чужой едой из-за чужих дверей. Он спустился во двор, но во дворе уже никого не было, и он сам не знал, зачем вышел. Постоял. Посмотрел в телефон ещё раз.

Потом поднял голову. Над крышами, над колокольней, стояли горы — теперь совсем чёрные, и над ними было ещё светлое небо, а в небе одна звезда, очень ранняя. Егор смотрел на неё, пока не замёрз, и думал о том, что завтра пойдет, а куда — потом скажут.

Глава вторая

На следующий день оказалось, что «завтра придёшь» значило встретиться после школы, а «потом скажу» так и осталось тайной до самого вечера, пока они опять не собрались во дворе. Егор весь день носил в себе это знание — что вечером он зачем-то нужен, — и оно грело, как монета в кармане, которую то и дело трогаешь пальцами, проверяя, на месте ли.

Во дворе Асьер сразу показал телефон. На экране было чужое видео: кто-то ночью лез в бетонную трубу под дорогой, снизу подсвечивая себе лицо, и лицо в этом свете было жёлтое и страшное. Под видео стояло много цифр.

— Сто сорок тысяч, — сказал Асьер. — За трубу. За обычную трубу.

Они стали думать, что придумать своё. Ибай предлагал заброшенный дом за бензоколонкой, но туда уже лазили все. Хон предлагал тоннель, но до тоннеля надо было ехать, а ехать было не на чем. Спорили без злости, перебирали места, как открывают холодильник поздно ночью, а выбрать нечего.

Хонтхо сидел на заборе и молча болтал ногами, и неожиданно для все сказал:

— К источнику ночью нельзя.

— К какому источнику?

— Который наверху. За старой усадьбой. Туда ночью не ходят.

— Почему?

Хонтхо пожал плечами. Он был младший, и говорил обычно осторожно, будто заранее готовился, что его перебьют.

— Нельзя и всё. После полуночи. Мне дед говорил.

— А что там?

— Ничего нет. — Хонтхо подумал. — И никого нет. Просто ночью туда нельзя.

— Ну а почему нельзя, если никого нет?

— Нельзя, — сказал Хонтхо и замолчал.

Егор слушал и не всё понимал, но главное понял. Он думал, что сейчас над Хонтхо будут смеятся. Но никто не смеялся. Ибай даже как будто задумался.

А Асьер смотрел на Хонтхо так, как смотрел утром на кошку, — уже прикидывая кадр.

— Так это же снять можно, — сказал он.

Он сразу оживился. Ночь, наверх, к источнику, куда нельзя, с телефонами. Набрать воды и вернуться. Он уже говорил быстро, показывал руками, где встанет камера, как пойдут.

Хонтхо ничего не сказал.

— В субботу, — сказал Асьер. — В субботу ночью.

Тут через двор шла девочка. Егор видел её в школе, знал, что её зовут Ане и что она из старших классов. Она шла не к ним, а мимо, но, проходя, услышала, и остановилась.

— Вы идиоты, — сказала она.

— Чего? — сказал Асьер.

— Туда ночью нельзя.

— Ты тоже про это? — Асьер усмехнулся, но не зло. — Вы что, сговорились.

— Идите если хотите. Я так, предупредила.

— Боишься? — сказал Асьер.

— Да, — сказала Ане.

И пошла дальше, и ушла со двора, и не обернулась.

Егор смотрел ей вслед.

Странная.

— Она всегда так, — сказал Хонтхо и снова уткнулся в телефон.

И на этом разговор про Ане закончился, так и не начавшись, и Асьер уже опять говорил про субботу, про то, что надо будет полностью зарядить телефоны и взять пустую бутылку под воду, чтобы вернуться с водой, — так интереснее, доказательство, что дошли.

Егор кивал вместе со всеми. В субботу. Ночью. Наверх. Он ещё не сказал ни «да», ни «нет», но все уже считали, что он идёт, и это было хорошо — что считали. Значит, он был с ними.

— Во сколько? — спросил он.

— В двенадцать.

Егор кивнул.

Домой он в этот раз шёл медленно нарочно, потому что уже заметил за собой — торопиться, — и назло себе шёл медленно, и всё равно пришёл быстро.

— Ты где был?

— Во дворе.

— В субботу можно я поздно приду?

Мать обернулась.

— Насколько поздно?

— Ну поздно. Мы гулять.

— С кем.

— С пацанами. Мам, все гуляют.

Она посмотрела на него, вытирая руки, и по лицу было видно, что она сейчас взвешивает не субботу, а вообще всё — этот двор, этих пацанов, которых не знает, чужой городок, где у неё нет никого, нет кому позвонить и спросить, что за пацаны. Всё это она взвесила за секунду и, кажется, решила, что мальчику надо с кем-то гулять.

— Мы рядом. С пацанами.

— Ладно.

— Домой вернись, — сказала она и опять отвернулась к плите.

— Мам.

Она не ответила.

Глава третья

В субботу он вышел из дома в половине двенадцатого. Мать сидела на кухне, не спала, хотя обычно в это время уже спала, — и Егор понял, что она нарочно не легла, чтобы его проводить, и не знал, злиться на это или нет.

— Куртку возьми потеплее, — сказала она. — Наверху холодно.

— Я в этой.

— Возьми, тебе говорят.

Он взял другую, чтобы не спорить.

— Я пошёл.

— Домой вернись.

— Мам.

Она ничего не сказала. Он вышел.

Собирались за бензоколонкой, где стоял фонарь и начиналась грунтовая дорога наверх. Пришли не все разом — сначала Асьер с Хоном, потом Ибай, последним прибежал Хонтхо, запыхавшийся, в шапке, и Асьер сказал ему, что он как маленький в этой шапке, и Хонтхо шапку снял и сунул в карман, а через десять минут когда стали подниматься, надел обратно, потому что и правда становилось холодно.

Пошли. Дорога сначала была широкая и знакомая, её Егор проходил днём. Потом фонарь бензоколонки остался за спиной, свернули на тропу, и темнота стала другая — не как в городе, где всегда откуда-то есть свет, а полная, глухая, и небо над тропой было светлее земли.

Егор шёл и всю дорогу считал. Не шаги — другое.

Первым идти нельзя — будет видно, что выпендривается. Последним тоже нельзя: последний — трус. Держаться третьим-четвёртым, в середине. Фонарь не включать раньше других. Не спрашивать, сколько ещё идти. Если все молчат — молчать тоже. Асьер снимает — в камеру не смотреть. Он вычислял всё это на ходу, быстро, привычно, как вычислял во дворе расстояние, на каком встать, только теперь считать было труднее: темнота всё время сбивала расчёт.

Пацаны шумели. Ибай пугал сзади Хонтхо — хватал за плечо и делал «бу», Хонтхо каждый раз вздрагивал и каждый раз говорил, что не испугался. Асьер шёл спиной вперёд, снимал их, светил телефоном себе в лицо, и лицо на секунду вспыхивало жёлтым, чужим, ямы вместо глаз, — а потом он поворачивал телефон, и лицо опять становилось Асьером. Было жуткова-то

Где-то в стороне, ниже, крикнуло животное — коротко, некрасиво. Все на секунду замолчали.

— Кот, — сказал Хон.

— Сам ты кот, — сказал Ибай. — Сова.

Спор про кота и птицу занял их до следующего поворота, и стало опять шумно.

Тропа сузилась. Пошли гуськом. Старую усадьбу они прошли, не заходя, — тёмная низкая постройка справа, без окон, без света, просто чернее черноты, и её обошли по краю, и никто про неё ничего не сказал, только Хонтхо перекинул телефон в другую руку.

А потом стало слышно воду.

Сначала не поймёшь откуда, просто ровный звук, будто кто-то далеко и долго льёт из чайника. Потом ближе. И вышли к источнику.

Он был меньше, чем Егор почему-то ожидал. Просто из-под камня, из тёмной щели, шла вода — в маленькую каменную чашу, старую, обросшую по краю чем-то мягким, и из чаши через край в темноту, вниз. Над водой стояло дерево, одно, большое, и его не было видно целиком, только нижние ветки в свете телефонов, а выше оно уходило в темноту и там сливалось с небом.

И вот тут они замолчали.

Никто не сказал «тихо». Просто разговор сам сошёл на нет. Егор тоже почему-то стал говорить вполголоса.

Асьер снял несколько дублей. Вставал и так и эдак, ловил дерево на фоне, светил на воду. Один раз шёпотом выругался, что не так встал, переснял. Потом сказал, уже громче, нарочно громче:

— Ну что, страшно?

Никто не ответил. Ибай фыркнул. Хонтхо смотрел на воду и молчал.

Достали бутылку. Подставили под струю. Вода набиралась медленно, звук был ровный, и все зачем-то смотрели, как она набирается, будто это интересно. Хон попробовал, зачерпнув ладонью, — сказал, что холодная, обычная, вода как вода. Егор тоже попробовал. Холодная так, что заломило зубы. Горная, подумал он. Поэтому и холодная.

— Всё, — сказал Асьер. — Есть кадр. Пошли.

И пошли обратно.

На обратной дороге сразу стало легче. Тропа расширилась, показался свет бензоколонки, и все опять расшумелись, громче прежнего, и Ибай досказывал начатое ещё внизу про какого-то Унаи, и все ржали, и Егор ржал вместе со всеми, и поймал себя на том, что ему хорошо, легко, и что он рад, что всё кончилось. И тут же на себя за это разозлился. Потому что если рад, что кончилось, — значит, боялся. А он же не боялся.

Внизу разошлись. Асьер сказал, что завтра выложит и будет круто. Дал Егору кулак, и Егор стукнул своим о его, и это было здорово.

Домой Егор шёл; не заставляя себя идти медленно, потому что уже не тянуло бежать. Всё прошло. Он даже посмеивался про себя.

Мать спала — он тихо разделся, лёг. Лежал и думал: и всё? И чего он весь вечер боялся, зачем вычислял, каким шагом идти. Ничего жуткого. Просто вода из камня и дерево. Дошли и вернулись. Он даже чуть презирал себя — за то, что было страшно из-за такой ерунды. Пообещал себе, что в следующий раз ничего вычислять не будет, пойдёт как все, спокойно.

С этим и уснул. Довольный. Что стал почти своим.