Read the book: «На Алтае»

Посвящается глубокоуважаемому Ф. Е. Засс

I

Введение. – Сравнение Западн. Сибири с Восточной. – Краткая топография Алтая. – Основание Барнаула. – Акинфий Демидов. – Начало и развитие горного дела. – Лес и фауна. – Мараловодство. – Торговля пантами.

Сегодня, 12 декабря, Спиридона солнцеворота, или – как говорят простолюдины еще проще и понятнее – «солнце на лето, зима на мороз». Все обыкновенно радуются такой перемене в нашей широкой отчизне и, как бы оживая под усиливающимися морозами, ждут великого праздника, а затем и широкой масленицы. Вот в силу-то этой перемены и радости, мне кажется, оживаю и я, потому что, как бы стряхнув с себя лень и какое-то глупейшее апатичное состояние, принимаюсь снова за перо и хочу поделиться с читателями воспоминаниями все о той же Сибири, но уже Западной, где привелось мне прожить почти 20 лет и наблюдать немало интересного как по части этнографии, топографии, так и фауны с охотничьей точки зрения.

В конце 1871 года по разным сложившимся обстоятельствам я неохотно простился с Восточной Сибирью и попал в Западную, где и довелось мне служить в Алтайском горном округе кабинета его величества.

Переселяясь на Алтай и думая о нем, с точки зрения охотника и любителя природы, я воображал, что Западная Сибирь так же богата и красива, как и ее родная сестрица – Восточная. Но – увы! – в них хоть и есть родственное сходство, но есть и большая разница: одна – как красивая брюнетка, а другая – как только миловидная блондинка. В одной огонь, энергия, капризы и страсти Востока, в другой мягкость, ровность, какая-то пухлость и точно малокровие. Даже в одежде заметна немалая разница: одна – как кокетка, одета в более яркие цвета с разными буфами, оборками и коками в роскошной шевелюре, другая – в более мягких одноцветных красках, с небольшими воланами, складками и хотя с взбитой челкой, но как бы с тонкими секущимися волосами и даже не прочь подстричься хоть под гребенку. Что же касается богатства, то одна неприхотлива и одевается большею частью в свои собственные произведения – прелестную мерлушку, белку, лисицу и нередко дорогого соболя, украшая себя местными драгоценными камнями и золотом; другая же таскает преимущественно завозные меха и рядится большею частью в покупные ожерелья.

Вот что заметил я в первые же годы своего пребывания на Алтае, сопоставляя, так сказать, наглядную разницу между Восточной и Западной Сибирью; а живя долее, я убедился, что мое первое впечатление более или менее верно. Может быть, многие скажут, что такой взгляд дело вкуса, прихотливости и, пожалуй, неведения всего того, что есть в обширном и столь разнообразном Алтае; пожалуй, согласен и с этим; но все-таки, проживя в нем почти 20 лет, я несколько присмотрелся, прислушался, сообразил многое перечитанное, изображенное фотографией и прихожу к тому убеждению, что только некоторые уголки действительно богатого по-своему Алтая несколько похожи на Даурские палес-тины и могут с ними посоперничать относительно природы и ее естественного богатства.

Конечно, я смотрю здесь на край не как ученый биолог, а как простой смертный, как охотник по страсти, пожалуй, как любитель природы, останавливаясь преимущественно на той местности, где мне довелось побывать на Алтае. Центром такого района будет Барнаул с его близкими и далекими окрестностями. Мои записки – не исторические исследования или ученый трактат, а просто записки наблюдателя и без цифровых данных. Это личные воспоминания кое о чем мною виденном, слышанном и наблюдаемом, с небольшими справками.

Алтай впервые появляется на картах в 1457 году, когда венецианский географ Фра-Мауро нанес на своем глобусе Джагатый, Ургендж и Алтай, а всю Сибирь представил в виде узкой полосы между Алтаем и Северным океаном.

Вся северная и с. – западная часть Алтая ничто более как плоская возвышенность с весьма небольшим местным рельефом, это громадная долина верхней части громадной реки Оби и ее притоков. Вся же восточная и ю. – восточная части имеют характер гористой местности и носят название тайги или черни.

Тут вытекают Бия и Катунь, которые составляют верховья Оби, и тут же, между хребтами гор, залегает громадное Телецкое озеро, которое несколько напоминает грандиозный Байкал, так широко поместившийся/и загородивший путь в Восточную Сибирь. Вся эта местность и есть настоящий Алтай-Алин, что значит – золотая гора. Здесь тот самый узел гор, который составляет водораздел и главный источник трех грандиозных рек Западной Сибири – Енисея, Оби и Иртыша. Тут берут свое начало pp. Томь, Бухтарма и множество других речек, которые, бойко выбиваясь из отрогов Алтая, несутся в системы вод Енисея и Оби и составляют то золотое Эльдорадо, куда стремятся многие золотопромышленники, закапывая свои последние гроши или приобретая нередко большие капиталы. Этот узел гор заполняет собой и почти всю южную половину Алтая, проявляясь в некоторых местностях и юго-западной его части, где уже являются все главные месторождения серебро-свинцовых и медных руд. Менее всего интересна и не богата своими естественными дарами западная часть Алтая, где местность переходит в степной оазис и составляет долины Иртыша; тут только вершины его притоков несколько гористы и лесисты, зато их долины очень хлебородны и могут назваться настоящей житницей края.

В западной части Алтая залегают почти все соляные озера, где самосадочная соль добывается миллионами пудов и развозится по всей Сибири. Это своего рода Эльдорадо, которым пользуются преимущественно мелкие спекулянты. Они берут эти солончаки с торгов у казны на аренду и нередко набивают свои карманы не хуже многих золотопромышленников.

Почти в центре Алтайского горного округа, на левом берегу Оби и при впадении в нее небольшой речки Барнаулки, на высоте 400 фут над уровнем моря лежит город Барнаул, который образовался в 1738 году на месте первого заселения горнорабочего люда сына тульского кузнеца Никиты Демидовича Демидова – Акин-фия Никитича, который и был основателем горного дела на Алтае. Он еще в 1723 году нашел первые медные руды около Колыванского озера и в 1725 году построил уже медный завод на р. Локтевке.

В 1744 году в Барнауле было уже получено первое серебро 2 п. 25 3 / 4 ф. Но в 1747 году при императрице Елизавете Петровне после смерти д. с. с. Ак. Ник. Демидова Барнаульский завод и основанный им же серебряный Колыванский завод еще в 1727 году были отобраны вместе с открытым Воскресенским рудником, перешли в казну под именем Колывано-Воскресенских заводов. С 1761 года заводы эти поступили в ведение Кабинета, а с 1771 года Барнаул считался уже горным городом и только в 1822 году переименован на общем положении в гор. окружный.

Барнаул, имея свой сереброплавильный завод, стал центром управления горного промысла всего Алтая. В настоящее время город имеет около 20 тысяч жителей и бесспорно занимает первое место между всеми уездными городами всей широкой Сибири как по своему значению с административной точки зрения, обширности заселения, так и в торговом отношении.

До реформы императора Александра II и освобождения крестьян Барнаул был настоящим горным городом и едва ли не имел 1 большего значения в крае, чем губернский город Томск. В нем с 1761 года сосредоточена была вся власть горного мира и управления приписных к заводам крестьян, которых в 1808 году было уже около 65 000, а к 1 января 1861 года перед освобождением их считалось всего 133 910 душ.

Всем этим единовластно заведовал горный начальник и был как бы владыкой целого края. Первым из них был в 1747–1750 годах известный в истории русского горного промысла Беер, который выплавил в два года уже 44 пуда серебра. Затем при начальнике Качке (1785–1798 гг.) получалось металла 756 пудов, а при Чул-кове (1799–1806) выплавка дошла уже до 1153 пудов – и это был maximum производительности Алтая. С 1823 по 1863 год были уже главные горные начальники и вместе с тем губернаторы Томской губернии.

Но заговорив об этом, я уклоняюсь от цели своих воспоминаний и потому перейду к другому, а о Барнауле скажу пока еще коротенько, что теперь он переживает кризис и вместо горного города делается хлебным рынком, застраивается повсюду хлебными амбарами и посредством пароходного сообщения с Тюменью ежегодно сплавляет едва ли менее трех или четырех миллионов пудов зерновой пшеницы.

Еще на так давно, каких-нибудь 50 или 60 лет, около Барнаула были громадные леса, но теперь почти все его окрестности имеют характер степи и только с южной его стороны примыкает тощий бор молодого сосняка да на правой стороне Оби кое-как сохранились остатки когда-то громадного бора. Не далее как в двух верстах к северу от города есть так называемый Крутой Лог, выходящий своим устьем к левому берегу Оби, в котором в помянутое время был такой лес, что в нем легко было заблудиться, и женщины боялись в него ходить за грибами и ягодами. Но ныне тут голая поверхность земли со старыми пнями, и вместо бывшей дичи – пасется городской скот. То же самое можно сказать и о долине речки Пивоварки, тут же протекающей только уже весной и в большое ненастье.

По сказаниям старожилов, в этих лесах водилось множество лесной дичи и было немало различных зверей сибирской фауны – волков, медведей, росомах, рысей, куниц и разных мелких хищников, но на их памяти не было диких коз, моралов (благородный олень) и сохатых; звери эти любят преимущественно гористую местность и на Алтае встречаются ныне только в тех округах, где являются лесистые горы, как, например, в восточной, юго-восточной и южной частях; а на главных хребтах и водоразделах живут даже каменные бараны, аргали, куницы, соболи и выдры; впрочем, эти последние изредка встречаются и на Барнаульском плоскогорье по лесным речкам.

Почти к северу от Барнаула в 125 верстах вниз по Оби лежит Сузунекий медноплавильный завод, со всех сторон окруженный когда-то могучим сосновым бором, который отчасти сохранился и до настоящих дней, несмотря на то, что завод пользуется им уже более ста лет, а частые лесные пожары сильно повлияли на его здоровье. К востоку же от Барнаула за Обью в 160–200 верстах находится так называемый Салаирский край. В нем состоит собственно Салаирский серебр. рудник; несколько далее (4 вер.) – Гавриловский серебр. завод и за ним в 8 верстах – Гурьевский чугунно-плавильный и железоделательный завод с механической фабрикой. Вся эта местность гориста и покрыта смешанным лесом, который и называют тут чернью.

Смотря с охотничьей точки зрения на всю эту местность, приходится сказать, что в окрестностях Сузунского завода, лежащего всего в 12 верстах от р. Оби, находится множество тетеревей, белых куропаток, зайцев, уток, дупелей, бекасов и других долгоносиков, а в лесу есть рябчики и глухари. Затем в пролеты бывают гуси, лебеди и масса журавлей, которые во множестве остаются на лето и сильно портят хлебные посевы.

Что касается зверей, то около Сузуна держится много волков, реже попадает лисица и еще реже медведь, рысь, росомаха; зато вдоволь живет мелких грызунов и хищников, как, например хорьков, горностаев, ласок, и водится немало барсуков, но белки не много, а диких коз, моралов (изюбров – по восточно-сибирски), лосей (сохатых) нет вовсе. Судя по этому перечню, все-таки дичи, и, как видите, дичи весьма разнообразной, достаточно для любого охотника.

Все то же в большем или меньшем количестве живет в Салаир-ском крае, в окрестностях Барнаула и Павловского завода, который лежит в 50 верстах от города по Сузунекой дороге.

Колебания в количестве и разнообразии помянутой дичи незначительны и приходится только сказать, что в Салаирской черни живет множество рябчиков, глухарей и пропасть медведей; а около Барнаула масса дупелей, тетеревей и зайцев.

Русаков же вообще на Алтае нет вовсе, тут один обыкновенный беляк. Но удивительнее всего то, что в таком обширном крае нет вальдшнепов; они встречаются здесь крайне редко и составляют для охотника лакомый кусочек, тогда как в окрестностях Томска, находящегося от Барнаула всего в 400 верстах, вальдшнепы бывают не только весной и осенью пролетом, но и плодятся.

В южной части Алтая многие крестьяне и зверопромышленники держат прирученных моралов при домах и заимках (хуторах) в особо устроенных моральниках и пользуются, как в Забайкалье, весенними рогами самцов, которые отправляют большими партиями на продажу в Кяхту. Но на Алтае эти рога не носят названия пантов, а зовут просто моральими рогами.

Интересно, что мораловодство как торговый промысел на Алтае получил свое начало только в 1860-х годах в деревне Фыкалке бывшей инородческой управы, а ныне Бухтарминской крестьянской волости. Первый опыт был сделан братьями Шараповыми. Отсюда мораловодство пошло дальше и в 1882 году было уже в деревне Шаболихе Алтайской волости и в Чечулихе Ануйс-кой волости; тут у крестьянина Фомина состояло уже до 40 мора-лов; а в Верхне-Бухтарминской волости в 1887 г. насчитывалось до 220 штук и в Нарымской у 20 домохозяев было уже 164 морала.

Моральи рога сбываются китайцам, и их везут с Южного Алтая в Кяхту на почтовых; а, как известно, расстояние такой доставки выражается почти в трех тысячах верст – значит, стоит овчинка выделки.

И по сведениям оказывается, что бийские купцы покупают моральи рога из первых рук по 5–7 и 9 р. за фунт, а продают китайцам уже по 20–30 и более рублей за ту же единицу веса, принятую при этой торговле. Если принять средний вес рогов в 20 фунтов, стоимость их будет весьма солидная; значит, есть из-за чего и потрудиться!..

Кажется странным, почему алтайцы не доставляют в Китай моральи рога чрез Бийск той горной дорогой, которая прошла по хребтам в Кобдо для меновой торговли, разрешенной еще в 1803 году, когда в Бухтарме учреждена была и таможня? На этот вопрос многие торговцы отвечали так: путь этот очень неудобен, хотя и короче: а кобдинцы рогов не берут потому ли, что не знают в них толку, оттого ли, что доставлять им рога в Пекин чрез всю Среднюю Азию невозможно.

Для моральников звери добываются обыкновенно маленькими различными способами, кто как может и как сумеет; а ныне перекупаются у мораловодов. Содержать их надо большой навык и знание – как, когда и что делать; иначе они нередко погибают или, соперничая между собою, увечат друг друга, что и бывает преимущественно осенью, когда моралы начнут гнаться (течка). Поэтому опытные содержатели моральников заранее отделяют самцов-производителей с матками от подростков, а тем более от равносильных по возрасту моралов. Для таких гаремов необходимо строить плотные высокие заборы, иначе самцы, видя своих соперников, постоянно беснуются, яруются и при малейшей возможности перескакивают на драку, которая никогда добром не кончается. Поединки моралов ужасны, и они редко остаются после страшной потасовки живыми. Это своего рода дуэль на жизнь или смерть.

Оплодотворенные самки перед отелением тоже отделяются и наблюдаются хозяевами, как и домашняя скотина.

Надо заметить, что моралы ежегодно меняют рога и, сбрасывая их в начале зимы, к весне получают уже новые; и вот эти молодые рога спиливаются хозяевами около половины июня, для чего самцов-рогачей загоняют в особо устроенные узкие стойла.

Содержатели моральников в случае надобности покупают друг у друга производителей, нередко за дорогую цену, или за условную плату подпускают своих маток для случки, или же приобретают молодых самцов или самок, смотря по надобности. Так, например, в выше поименованных деревнях самцы продаются между хозяевами моральников от 75 до 200 руб., а самки от 15 до 40 за штуку. Такая цена превосходит почти в 6 или 7 раз стоимость местной лошади.

Из шкур моралов делают превосходную замшу, которая и обрабатывается тут же, на заводе г. Алтайского, и ценится довольно дорого.

Словом, ведение мораловодства своего рода эксплуатация, совершенно сходная с коннозаводством; тут необходима своя особая специальность и знание дела, особенно при снимании мягких рогов и уменьи сохранить их от порчи, чтоб не проквасить заключающейся в мягких роговых шишках эссенции и не потерять цены. Равно надо уметь снять их вовремя и не передержать рогов на животном – взять их впрыску, иначе они подсохнут, отвердеют; а к июлю – уже негодны, потому что их мягкие части (что и ценится) исчезнут и появится окостенелость рога. В предупреждение порчи мягкие рога тотчас после их отнятия легко провариваются в соленой воде или в кирпичном чае.

Мораловоды продают свой дорогой товар и помимо бийских купцов – особым скупщикам и спекулянтам этой торговли, которые уже партиями отправляют его в виде целых рогов в Кяхту. Было бы кажется удобнее и дешевле отправлять одни мягкие роговые шишки, но китайцы их не берут, то ли потому, что по спиленным рогам они узнают рога из моральников, то ли отдельные мягкие части могут испортиться. Тут необходимо заметить, что рога с убитых диких моралов (изюбров), так называемые панты, всегда отделяются промышленниками по самый череп или даже с черепом животного, и они ценятся гораздо дороже.

Я уже говорил в своих записках («Записки охотника Восточной Сибири», 2-е изд., 1884 г.), что в Забайкалье весенние рога изюбра n(панты) продаются из первых рук, смотря по добротности и количеству отростков, нередко за 150 р. и более, а ныне, говорят, цена их доходит едва ли уже не до 300 руб. и более.

Для чего китайцы покупают так дорого панты – неизвестно, это пока их тайна, хотя и говорят, что из эссенции еще мягких роговых шишек приготовляются особые лекарства или жизненная эссенция и сильнейший конфертатив; но все это одни догадки, как и то, будто бы приготовлениями из пантов пользуются только одни мандарины и богатые люди. Удивительно, как до сих пор этот секрет не обнаружится хотя бы чрез посольства и почему наша медицина не обратит на это должного внимания?

II

Ширь Алтая. – Краткие исторические сведения. – Климат. – Громадность снегов. – Пути на Алтае. – Бураны. – Способы спасения. – Катастрофа с караванным. – Спасение пешехода. – Погибшие в бураны. – Звон, маяки. – Наводнения. – Подмытое кладбище. – Богатство почвы. – Урожаи. – Вечная мерзлота. – Талики. – Шергинская шахта. – Ископаемые из мерзлоты. – Мамонты.

Чтобы бросить общий взгляд на охотничий и рыбный промыслы на Алтае и потом уже побеседовать о разных интересных эпизодах того и другого спорта, а также посмотреть на быт народа и отдельных личностей, необходимо сказать, хоть коротенько, о некоторых интересных исторических сведениях и климатических условиях края, иначе многое будет не совсем понятно для незнакомого с Алтаем читателя.

Алтайский горный округ занимает площадь в 332 000 квадратных верст в южной половине Томской губернии и расположен вдоль и поперек, приблизительно говоря, по тысяче верст; значит, есть где разгуляться не только простому охотнику, но и любому путешественнику, чтоб заметить разницу в фауне, флоре и климатических условиях, если принять южную и северную окраины от 50 и до 56° северн. широты и от 97 и 102° восточ. долготы (от Феро).

Нельзя не заметить, что Алтай, составляя собственность Кабинета его величества, есть величайшее имение в свете, в районе которого находится 8 городов, более 1500 деревень и поселков и не менее 250 000 жителей.

Думаю, что при этом кратком обзоре будет не лишним упомянуть о нижеследующих интересных исторических сведениях. Так, например, при заседании Сибири в 1613 году всем переселяющимся в такие Палестины правительство давало разные льготы: землю под усадьбу и пашню, лес на постройки, скот на обзаведение, пахотные инструменты и проч.; а в 1688 году уже поведено было учредить заставы и более переселенцев из России не пропускать. Так как при заселении Сибири в ней повсюду еще были разные татарские племена, которые постоянно враждовали между собой и делали набеги на русские поселки, то повелено было строить остроги и укрепления. Так, в 1604 году на месте улуса татарского князя Таяна, принявшего подданство, построен Томск; а в 1618 году на реке Томи при впадении в нее реки Кондомы основан Кузнецкий острог среди инородческого племени абинцев, которые уже знали выплавку руд. В 1713 г. основан Чаусский острог, который в 1822 году был уже городом Колыванью, а Кузнецкий – городом Кузнецком. В этой последней местности в 1607 году взят был первый ясак с кузнецких татар. В 1634 же году князь телесов Мандрак принял русское подданство и обещал платить ежегодно по 10 соболей за каждого своего подданного; а в 1760 году поведено заселять южную часть Алтая по реке Ульбе и строить укрепления по реке Бухтарме…

Полагаю, что эта небольшая хронология, взятая мною из книги «Алтай», интересна и не утомила читателя своей краткостью, а возобновила в его памяти те необходимые сведения, которые нелишни при чтении чего-либо о Сибири. Теперь попробуем перейти к климату описываемого края и сказать то, что бросается в глаза каждому побывавшему в Сибири.

В общем климат Алтая почти сходен с забайкальским, большой разницы нет: то же жаркое лето и те же страшные морозы зимою, которые как тут, так и там нередко достигают до 40 и даже более градусов; а летние жары бывают до 28, 5 и 29° по Реомюру. По расчетам Вильда, за двадцатилетний период, с 1833 по 1853 год, средняя годовая температура, по сведениям Барнаульской метеорологической станции, на Алтае выражается в 0, 02, а влажность с 1875 по 1877 г. вышла в 4, 7. Цифра эта выше забайкальской, и мне кажется потому, что в зимний период весь Алтай покрывается страшной массой выпадающих снегов, чего нет в Забайкалье. Там, напротив, снега не велики до того, что нередко всю зиму ездят на колесах, чем в особенности и отличается братская степь, залегающая более чем на 400 верст между гг. Верхнеудинском и Читою.

Совсем другая картина на Алтае: весь он покрывается и как бы закупоривается толстым снеговым саваном. Действительно, покров этот бывает так велик, что небывалому в Томской губернии трудно поверить. Тут обыкновенная толща снега доходит до 3 и 4 аршин, а местами и более. Словом, это море снега на огромном пространстве, которое 7 месяцев лежит под белым саваном.

В самом деле, трудно поверить даже и местному жителю, до чего бывают велики снега в описываемом крае. Вы представьте себе уже только то, что подветренные глубокие лога и долины нередко вполне заносятся снегом и сравниваются с общей белой пеленой великого плоскогорья. Вот почему на Алтае волей-неволей придуманы особые способы запряжки лошадей в зимние экипажи, особенно в громоздкие, как, напр., дорожные возки, повозки и купеческие кошевы.

Так как дороги с осени пробиваются обыкновенно простым людом, ездящим преимущественно в одну лошадь, то образуется торок, или накат, крайне узкий, так что при постепенно увеличивающемся снеге ехать тройкой в ряд уже невозможно. Вот и придумали запрягать гусем, т. е. всю тройку по одной, друг за другом; или так называемой бочкой – по паре друг за другом; или же еще иначе – одну в корень, а двух на вынос. То и другое, конечно, неудобно и требует большого навыка ямщиков и приезженных лошадей. Иначе история плохая, и всякий проезжающий будет подвигаться вдвое и втрое тише и мерзнуть в той же пропорции. Все это еще ничего и терпимо, если путь свободен, но горе, когда попадают обозы, а тем более попутные. Часто случается так, что разъехаться невозможно, и вот ваш громоздкий экипаж миром спроваживают на бок дороги в глубокий снег, в котором ваши лошади тонут по уши. Вот тут и извольте ждать, пока мимо вас пройдет обоз иногда лошадей в 200 и более! – а затем миром же с криком и уханьем добывают ваших лошадей и повозку, чтоб поставить на дорогу.

Если же обоз попутный и обогнать или объехать его невозможно, то остается только одно удовольствие – покориться судьбе и ехать шагом за обозом. Не правда ли – это своего рода идиллия, которая рвет вас до самого сердца; а потом, когда волнение волей-неволей пройдет, вы или ложитесь спать, коли это возможно, или вылезаете из повозки, чтоб пройтись пешком, поразмять свои члены, – промяться, как говорят сибиряки, и, пожалуй, понаблюдать, если вы любитель всего того, что попадает на глаза при такой оказии!..

Бывает, что на больших трактах по особому распоряжению начальства на местных жителей налагается особая повинность: расчищать дороги, и это обыкновенно делается так: сооружается из бревен или широких плах громадных треугольник, к которому припрягаются миром лошади, и такая машина с ужасным криком погонщиков и характерным скрипом везется углом вперед по дороге; она разворачивает снег на стороны и делает дорогу шире. Но все это возможно и полезно только тогда, если такую чистку производить с осени и не давать заноситься дороге прибывающим снегом. Конечно, такая повинность нелегка и часто бывает горше летней – содержать дороги в исправности. Понятное дело, что треугольником громадные ухабы и снежные надувы не возьмешь, а потому их ранее особые люди сбивают всевозможными инструментами сельского хозяйства.

По-моему, всякому, приезжающему в долгий путь по Западной Сибири, особенно с семьей, несравненно лучше ехать в двух небольших и легких экипажах, чем в одном и большом. Знаю это по горькому опыту, а потому и советую. В большом можно засесть иногда в плюгавом снежном надуве; иногда является невольная злоба, когда видишь, что мимо легко и свободно несутся небольшие повозки, а ямщики еще нарочно насвистывают и подсмеиваются над завязшим собратом. Бывает, что их счастливые пассажиры давно уже напились на станции чаю, а вы все еще сидите в снегу и ждете помощи!.. Посудите сами, что такая штука вызовет и не одну злобу!.. Поэтому можете вообразить, что бывает на мелких проселочных дорогах и как путешествуют по ним в более или менее громоздких экипажах! Вот почему многие таежники, напр, служащие люди на золотых приисках, ездят по таким снежным вертепам в небольших кошевках и в одиночку.

И все это ничего, даже, пожалуй, поэтично; но вот беда, если вы попадете под буран, да еще мокрый, или буран на морозе. А почти весь Алтай может похвастаться своими ужасными и страшными буранами. Это не то, что на Руси называют метелью, – нет!.. Алтайский буран действительно опасен, и это – страшное явление суровой природы; это какой-то ад земли и неба, дружно сплотившийся в одну демоническую силу, Которая с ужасным воем и ревом ветра сыплет снег сверху, поднимает снизу и несет, и кружит его в такой непроглядной массе, что нет никакой возможности увидать что-либо в каких-нибудь пяти или десяти шагах не только ночью, но и даже днем; это какая-то геенна жизни и смерти, пред которой часто нет спасения и все мужество человека бессильно. Этот снежный ад не только засыпает дорогу, но заносит ваших лошадей и заметает экипаж до того, что все остается под снежной пеленой и гибнет, как утлый челнок в пучине моря, но не захлебываясь в волнах разбушевавшейся стихии, а медленно коченея и застывая в такой ужасной среде мглы и холода. Тут о путешествующих пешком нет и речи – гибель их неизбежна. Это верные мерзляки, как говорят сибиряки; это Божьи свечи, как называют сердобольные старухи.

Конечно, многие из читателей придут к тому заключению, что все попавшие в пути под буран непременно гибнут и отправляются к праотцам, в мир теней!.. Нет, это было бы слишком жестоко и несправедливо со стороны неба. Нет, оно, посылая человеку такое страшное испытание, дает ему и ту силу противодействия, которая заключается в разуме, соображении и находчивости.

И действительно, по этому данному Богом дару, даже в самые свирепые бураны многие не только едущие в экипажах, но и пешие путники, не желая знакомиться с новым миром духов, сохраняют свою жизнь различными способами. Так, напр., едущие в экипажах, видя невозможность подвигаться далее, тотчас останавливаются, выпрягают лошадей и, настегивая их, отпускают на свободу; потом поднимают оглобли кверху и затем уже, размявшись работой, залезают в экипажи – возки или повозки – и плотно закупориваются со всех сторон. Если же экипаж некрытый, напр, кошева или простые пошевни, путники выбирают лишние вещи, опрокидывают сани кверху полозьями, поднимают оглобли и забиваются под образовавшийся из экипажа шатер. По большей части отпущенные на волю нарочно в хомутах лошади выбиваются по присущему им инстинкту, или, вернее, своему особому соображению, в жилые места и этим дают знать жителям о случившейся беде. По большей части лошади убегают обратно в свои деревни; если же следующая станция или жилье ближе, а буран попутный, они бегут туда, и это ясно доказывает их соображение.

Сибиряки в таких случаях народ бывалый и практичный, они тотчас и сообразят, откуда и чьи лошади и при первой возможности дают знать подлежащей власти; а она, собрав народ и лошадей, немедленно отправляется на розыски, – конечно, если это возможно, – и по поднятым оглоблям находят живых или мертвых путников.

Бывали примеры, что спасающиеся таким образом люди сидели по три и по четыре дня под снегом; в 1870 годах ехала по вызову в Ридерский рудник акушерка, которая попала под страшный буран, просидела на возке четыре дня одна-одинешенька. Ее нашли после продолжительного бурана живою. Питалась она пряниками, которые везла в гостинцы, и все-таки была спасена розыскными партиями сметливых сибиряков. В таких случаях хуже всего сбиться с дороги и попасть куда-либо в сторону, а тем более на края оврага или крутые берега рек. Тут история плохая: несчастные путники улетают в такие снежные трущобы с лошадьми и повозками, что их не спасут никакие оглобли, и только всесильная весна откроет погибших. Вот почему в Сибири дороги те лошади, которые следят дорогу и, чувствуя ее под ногами, ни за что не собьются с пути. Бывают даже такие, которые, бегая на выносе, следят не только ногами, но и нюхают, как собаки.

187… году в первых числах января из Барнаула отправился караван с серебром – серебрянка, как называют сибиряки, – и день отъезда пришелся как раз в страшный буран, а отменить отправку было нельзя, потому что повсюду по особому распоряжению были заготовлены лошади. Все повозки каравана дружно пустились в путь и проехали станцию без особых приключений, но сам караванный М. А. Бас-ов, как отправляющийся с семьей, что-то призамешкался, а потому ему пришлось догонять повозки и ехать одному. И вот, не далее как в 6 верстах от Барнаула ямщик не угадал Крутой спуск так называемого Глядена, а попал в сторону обрыва страшно высокого берега р. Оби.

Место это носит такое название потому, что оно сажен на 40 или 50 выше уровня воды и составляет почти вертикальный обрыв, весьма удобный для того, чтобы с него глядеть и любоваться являющейся перед зрителем картиной или, лучше сказать, панорамой громадной реки с ее островами и далью противоположного берега. И действительно, на этот Гляден нарочно ездят весною многие горожане собственно для того, чтобы полюбоваться разливом Оби.

Вследствие такой невольной оплошности ямщика, возок вдруг скатился с обрыва и буквально полетел на несколько сажен вниз, но, по счастию, попал на громадный снежный надув, образовавшийся от сгоняемого с горы снега и слепившегося в кучу на небольших выступах и кустиках яра и в полном смысле слова висевший над глубокой пропастью.

Сначала путники не поняли, что с ними случилось и куда они попали, и только почувствовали какое-то воздушное путешествие, моментальное замирание колокольчика, затем мягкий толчок снизу, остановку экипажа и какую-то зловещую тишину. Снег крутил сверху яра и не давал возможности рассмотреть всей опасности положения, так что ямщик и караванный, только попробовав потоптаться на висячем надуве, поняли, где они и куда попали!..

Никакие самоличные усилия не помогли несчастным выбраться из такой ужасной снежной урны; в отчаянии они начали кричать и призывать на помощь. По счастию, какой-то добрый человек проезжал мимо и услыхал крики, но не вдруг попал к месту катастрофы; затем, увидав сверху пурхающихся внизу людей и сообразив, что он один тут ничего не поделает, тотчас поехал в город и сообщил о несчастии. Прошло часа два или три мучительной нравственной пытки для караванного, его жены, детей и ямщика; но вот наконец прискакали из Барнаула бойкие люди из пожарной команды и только помощию веревок и разных приспособлений вытащили наверх всех людей, лошадей и вещи; а возок, сколько ни бились, достать не могли, и он уже потом, улетев вниз, разбился вдребезги. Наш же милейший Матвей Алексеевич по воле судьбы поплатился только испугом, небольшим помятием членов и своим карманом за спасение; а его супруга, помимо первого, немного признобила руки, все же дети и ямщик остались целы и невредимы.

В настоящее время перед краем обрыва поставлены прочные перила, которые напоминают о случившейся катастрофе и носят в народе название басовских.

Увлекшись рассказом такого ужасного случая, я забыл упомянуть о том, как спасаются иногда в большие бураны пешие путники. Вот что я слышал из уст одного старика, который в молодости попал в такую беду и спасся только тем, что, добравшись до придорожной вехи, он опоясал ее кушаком, выкопал около нее в снегу яму, положил поперек найденную хворостину и накрыл ее имевшимся при нем зипуном. Затем, оставшись в плохонькой шубенке, забрался в этот снежный стакан и усевшись в него, сложив под себя ноги и творя молитвы, все время старался надуваться и шевелить пальцами рук и ног. Сверху его скоро занесло снегом, и он не чувствовал холода, а, напротив, даже согрелся и немного дремал. На другой день по кушаку его нашли родственники и спасли от смерти.

Посомневавшись в рассказе старика, я спросил его:

– А чем же ты, дедушка, копал яму?

– Как чем? – несколько обидевшись, сказал он. – А хворостина-то на что? Ей и выкопал. А выгреб сперва ногами, а потом и руками. Ведь я, поди-ка, был в рукавицах; поскребешь, поскребешь да и выпихнешь… а я ведь не конь, мне не стойло надо!..

Знаю также и такие примеры, что многие крестьяне, уехав с утра за сеном, попадали на обратном пути под сильные бураны и спасали себя только тем, что сбрасывали с возов сено и, зарывшись в него, терпеливо дожидались прибытия разыскивающих их людей.

Сказав о счастливых случаях спасения, невольно приходится побеседовать и о тех несчастных, которые волей-неволей погибают в большом количестве в буранные зимы. Их обыкновенно называют в Сибири мерзляками, и сколько горя и слез приносят эти мерзляки совершенно неожиданно в семьях, оставляя нередко на произвол судьбы беспомощных стариков, жен и детей!..

А сколько таких невероятных случаев, когда погибали люди не где-нибудь на дороге, а, так сказать, у себя дома. Так, например, в самом городе Барнауле одна женщина пошла за несколько десятков сажен за водой на заводский пруд, но – увы! – домой она не возвратилась, и ее нашли уже весною за лазаретным забором между поленницами дров. По всей вероятности, эта несчастная, ослепленная бураном, сбилась с дороги, попала по крепкому надуву снега, сравнявшему с забором, на поленницы дров и провалилась между ними. Нашли ее совершенно невредимой и с ведрами у коромысла.

В 1889 году погиб в большой буран целый свадебный поезд, уже возвращавшийся из церкви, при переезде из села в свою деревню.

А один старичок-крестьянин ночью замерз на своей повети, куда завезла его лошадь, не имея возможности попасть в занесенные снегом ворота.

Все это доказывает, до какой степени бывают сильны и гибельны бураны на Алтае, в котором многие местности славятся их свирепостью. К таким пунктам принадлежит Салаирский рудник, Змеиногорск и многие другие села и деревни. Тут бураны почти совсем заносят не только улицы, но и дома, так что жителям приходится откапывать ворота и окна, а случается и так, что занесенные снегом домохозяева не имеют возможности выбраться на улицу, а потому кричат о помощи и их откапывают посторонние. Такие оказии всего чаще встречаются с бедными вдовами и осиротевшими старцами. Но есть на том же Алтае и такие благодатные уголки, где буранов не бывает совсем, как, напр., в Зыряновском руднике – в южной части описываемого края.

Тут кстати будет сказать, что в буранных местностях во время сильных буранов и в особенности ночью нередко звонят в церковные или набатные колокола мерными редкими ударами, чтоб заблудившиеся путники, слыша эти звуки, могли хоть сколько-нибудь ориентироваться и попадать на спасительное направление к жилому месту. Бывает, что на видных и известных пунктах зажигают смоляные бочки, которые тоже, как спасительные маяки, направляют несчастных путников. Но все это полезно только на недалеком расстоянии; однако и эта мера спасла уже многих людей, которые блудили в бураны около самых своих селений, а вместо ворот заезжали оглоблями в окна.

Из всего этого легко усматривается, какой запас снега накапливается к весне и какая масса воды появляется при таянии. И вот почему такая грандиозная река, как Обь, быстро заполняет свою огромную долину такой массой воды, что река выходит из берегов и заливает все низменности на большие пространства.

И счастье Алтая еще в том, что в нем нет вечной мерзлоты, как в Забайкалье, так что вода почти наполовину уходит в рыхлую почву по предгорьям и более или менее плоским долинам. Затем она снова появляется уже перед началом лета и наполняет ту же долину Оби. Эта прибыль и вторичный разлив воды называется уже коренной водой. Разливы Оби иногда до того поднимаются, что подмывают высокие берега, или так называемые яры, в таких размерах, что они отделяются на десятки сажен с поверхности сразу. Есть примеры, что поселившиеся на таких местах деревни в короткое время перекочевали уже на 2-е и 3-е место. Грустно всегда смотреть, когда подмывает лесную гору или яр и громадные деревья сотнями летят в воду или висят еще на крутизне, как бы не решаясь упасть с большой высоты, чтоб расстаться с родной почвой и, быть может, уплыть Бог весть куда.

Но раз видел я на высоком яру подмытое кладбище. Фу, какая тяжелая и грустная картина!.. Тут по отвесному обрезу видны были неподалеку от поверхности многие гробы, то покосившиеся, то развалившиеся, то стоящие друг на друге!.. Масса людских костей спускалась по крутой осыпи или висела еще вверху, готовясь каждую минуту упасть в воду. Особенно тяжелое впечатление производили черепа, которые, чернея глазными впадинами и как бы разинув рты, точно чего-то боялись и как бы с характерной и присущей им улыбкой и с ужасом кричали, смотрели вниз, чтоб их услыхали и увидали, а затем спасли от той среды, которая так безжалостно нарушила их вечный покой, где они так мирно почивали!.. Эта разоренная святыня людского тления так грустно напомнила мне тогда слова Гамлета, когда он увидал череп Йорика 2. Да и чем, подумаешь, отличаются эти нависшие над водой черепа от черепов тех великих людей, которые оставили за собой бессмертную славу, смотрели на мир и понимали его не так, как покоившиеся тут сибиряки!.. В чем же разница?… И есть ли она за гробом?…

Однажды не так давно и зимою пониже Барнаула упала с большой высоты громадная часть яра прямо на лед; проломила его до дна, запрудила Обь, которая зимою же пробила себе новый путь, оставив прежнее русло.

О разливах Оби я уже говорил ранее в статье «Брем» (см. жур. «Прир. и охота», 1886 г. 3) и потому не повторяю, а скажу только, что полая вода заливает одни луга и покосы, но пахотные места не трогает. Нередко случается, что второй разлив так называемой коренной воды продолжается почти до половины июля; тогда он не только не приносит пользы, но портит покосы, оставляя на траве ил, называемый ржавцем, в такой массе, что на корнях травы оседает довольно толстая кора, под которой могут бегать даже собаки. Вследствие этого трава поднимается плохо и поздно, так что покосы иногда начинаются только в августе, когда уже поспевает хлебная страда. Счастье, если вовремя пройдет два-три хороших дождя, который обмоет ржавец, иначе ржавая трава худо косится и вредна для корма. Поздно поднявшаяся трава, хотя и зеленая по виду, не имеет питательности и ее нередко косят уже в сентябре, преимущественно для базара, но такое сено обегают и называют осенцом. Можно судить, какое громадное пространство покосов затопляется Обью, и жители волей-неволей косят елани или травянистые возвышенности в особенности для своего обихода и для весенней пахоты, потому что нагорное сено считается несравненно лучше обского.

Что касается почвы, то, сравнивая Алтай с Забайкальем, приходится сказать, что как тут, так и там почва настолько жирна и богата, что хлебопашцы не употребляют никакого удобрения. Но все-таки на Алтае никогда не бывает на новых землях тех баснословных урожаев, как это случается в Нерчинском крае, особенно на так называемых кислых залогах, т. е. тех вновь поднятых землях, которые перележали год и по перепашке засеяны только на следующую весну. В Забайкалье не редкость, если десятина кислого залога даст хозяину более трехсот пудов зерна, особенно пшеницы и ячменя, т. е. уродится сам двадцать пятый.

В 1860-х годах протоиерей Боголюбский посылал на Лондонскую всемирную выставку как зерно, так и целые снопы нерчин-ской пшеницы, за что и получил призовую медаль.

Что же касается воды, то на Алтае ее несравненно больше, и стоит только посмотреть на карту, чтоб видеть эту наглядную разницу. По всему Забайкалью проходят только пять более или менее значительных рек – это Селенга, Ингода, Онон, Аргунь и Шилка; тогда как на Алтае помимо громадной Оби и верхней части Иртыша протекают Томь, Чумыш, Алей, Уба, Ульба, Чарыш, Кондома, Бухтарма и др. Эти реки наполовину судоходны весною, а некоторые и летом, а их притоки больше и многоводнее мелких речушек Даурии. На Алтае повсюду колодцы, а в Забайкалье их нет вовсе; там вечная мерзлота, которая воды не даст, находясь иногда только на несколько четвертей под оттаивающей летом почвой, непроницаемой мерзлой постелью задерживает на себе все атмосферные хляби и служит той сырой подпочвой, которая дает влагу всему произрастающему на земле. В этом случае она едва ли не лучше глубоко проницаемой почвы Западной Сибири.

Изъездив почти весь Нерчинский округ как партионный офицер, я встретил природный талик только в самой южной части края на р. Бальдже, где по пробивке мерзлоты на 16 четвертей в глубину почвы появилась вода и талая подпочва. Но на Урюмских золотых приисках – это почти на 500 верст далее к северо-востоку от Шилкинского завода – был пробит шурф более чем на 86 четвертей в мерзлую почву и таликов не встречено. Между тем изменяющийся золотоносный пласт, так называемый супесок (песчанистая глина), все-таки продолжался с признаками россыпного мелкого золота.

Известно, что неподалеку от Якутска некто Шергин хотел пробить мерзлоту, дойти до таликов и, получив воду, сделать колодезь, но при всем его желании, энергии и большой затрате денег ему это не удалось, потому что он пробил шахту на 384 фута от поверхности и все-таки вечной мерзлоты не прошел. Конечно, его работа впоследствии имела уже специальную цель и получила научный характер, почему она попала в мемуары известного Мид-дендорфа и этот колодезь назвался уже Шергинской шахтой. Крепко же промерзла якутская почва, что на глубине 55 сажен не только не встречено воды, но и не пробита вечная мерзлота!.. Сколько же времени трудился мороз над сибирской почвой?… Почему и как попали в нее сохранившиеся до нашего времени мамонты, решать не нам!..

Тут позволю себе упомянуть еще о том интересном факте, который пришлось мне видеть на том же Урюмском золотом промысле, а именно: при работах в разрезе под N 4 на четвертом аршине золотоносных песков, считая глубину от верха почвы, был найден рабочими вполне сохранившийся ствол довольно толстой березы, тогда как по всей окрестности этого участка рос в изобилии только лиственничный лес и нигде не было ни одной даже и плюгавой березки. Как, когда и откуда найденная береза могла попасть в золотоносный мерзлый пласт и очутиться вместе с россыпным золотом?… Тут считаю кстати крайне интересным заметить, что в 1772 году Паллас приобрел с берегов Вилюй (прит. Лены) под 64° с. ш. труп носорога, походивший на мумию, из мерзлого песка. Он издавал запах гнилого мяса, и часть кожи была покрыта черными и бурыми полосами и шерстью. Проф. Брандт в 1846 году нашел в полостях коренного зуба этого носорога еще сохранившиеся остатки вполовину пережеванной пищи, состоящей их сосновых игл, мелких частей дерева и половину какого-то гречишного зерна.

А в 1803 г. Адаме открыл целый труп мамонта, выпавший из льда на берег Лены под 70° с. ш. Его мягкие части еще так были свежи, что это мясо съели волки. Мамонт был покрыт длинной щетиной, затем волосом и шерстью красно-бурого цвета. Скелет его находится в С.-Петербургском музее. Длина его 16, а высота 9 футов. Эта величина более величины самых крупных слонов нашего века!.. Сколько же веков сохранялись эти трупы в сибирской мерзлой почве!.. («Геология» Ляйэля, т. I)

III

Лес. – Красоты природы. – Колыванская гранильная фабрика. – Ее произведения. – Минеральные источники. – Зыряновский рудник. – Долина Иртыша. – Закрытие заводов. – Котон-Карагай. – Змеиногор-ский рудник. – Колыванское озеро. – Целебные воды. – Монастырь, миссионерство. – Памятник Демидову. – Гора Синюха. – Вид с Синюхи. – Ридерски белки. – Громатуха. – Достоевский. – Лесная поросль. – Ягоды. – Кедровые орехи. – Пчеловодство. – Черемша. – Трава загат.

В первой главе этого очерка я коротенько сказал о существовании остатков боров и черневого леса в окрестностях Салаирского края Сузунского завода и г. Барнаула; но для полноты описания общего богатства Алтая лесами считаю нужным познакомить читателя и с тем, что еще есть в этом крае из растительного царства.

К северо-востоку от Барнаула существуют еще поредевшие боры – Белоярский, Вагановский и Бочатский, а к югу и к юго-западу от Павловского завода – Космолинский и остатки Кулун-динского. Далее к Змеевскому и Локтевскому заводам из боров почти ничего уже не осталось; тут они когда-то были и сплыли, как говорится. Но зато в тех местах, где заводов пока никогда не бывало, а всесокрушающие эксплуататоры попасть туда не могут или им невыгодно, как, напр., в вершины рек Томи, Чумыша, Бии, Катуни и др., по многим горным речкам и ручьям гор всего Юго-Восточного и Южного Алтая, там лесов непроходимая масса. Тут в некоторых местах царствует пока настоящая тайга, в которой таятся в достаточном количестве почти все те же звери, которые встречаются и в Восточной Сибири и о которых я сказал выше, здесь нет только кабанов.

Вся эта часть широкого Алтая еще как бы не тронута, пользуется заповедной тишиной безлюдья, за исключением небольшого количества вымирающих калмыков, и, поднявшись во многих пунктах к облакам, словно гордится своею нетронутой дикостью, и, тая в своих вертепах тайги столь разнообразное царство животных, еще мохнатой грудью отстаивает свои права и доныне неизведанные богатства.

Тут белорусая сестрица северного плоскогорья Алтая словно перерождается в забайкальскую красавицу брюнетку, и как бы поджидает своего суженого, дескать, пожалуйте, не робейте, а я давно уже созрела и полна той кипучей жизнью, очаровательной красотой, которых ты не встретишь в других местах всей Западной Сибири!..

И действительно, трудно найти что-либо подобное в холодной полосе нашего Северного полушария. Это говорят и многие ученые, посетившие эти места в разное время. Не говоря уже о красотах девственного Алтая, в котором были все-таки не многие, как хороши окрестности уже заселенных мест за Кузнецком, Бийском и в особенности за Колыванской гранильной фабрикой! Как хороши места около Ридерского рудника, по реке Ульбе и у пограничного пункта Котон-Карагая, поселившегося у самого подножия Алтая.

Останавливаясь на этих местностях, невольно хочется упомянуть о тех излюбленных пунктах, которые в этом случае составляют всю поэзию Алтая. Так, например, что за роскошь гора Синюха, достигающая высоты 5000 футов над уровнем моря и находящаяся в 6 верстах от Колыванской фабрики. Далее же к юго-востоку снеговые белки, или гольцы, грандиозного Коргона, отстоящего на 150 верст от той же фабрики и возвышенности Тиги-река (1 780 футов над уровнем моря), а в Ридерском участке Ивановского и Проходного белков, высотою 5 000 и 6 000 футов над уровнем моря.

Тут считаю долгом заметить, что нынешняя Колыванская гранильная фабрика существует на месте бывшего первого сереброплавильного завода на Алтае, основанного, как я говорил выше, Демидовым в 1727 г. и уничтоженного в 1766-м. Она построена в 1799 году на реке Белой, лежит на высоте 1 209 фут. и отличается красотой местности.

Из ее произведений замечательны: громадная чаша, которая имеет длины 16 и 9 фут. ширины; а также ваза длиною более 9 фут. и в 4 фута диаметром. Эта последняя сделана в 1819 году из целой глыбы зеленой яшмы, которая весила более 700 пудов и была привезена за 35 верст из месторождения усилием 400 рабочих в 8 дней.

Из Коргонского хребта доставляются на фабрику превосходные фильзитовые порфиры, порфировые брекчии, розовый кварц и др. цветные породы. Мрамор, гранит, кварцы, зеленые яшмы и другие привозятся из разных окрестностей и р. Чарыша.

В юго-восточной части Алтая есть целебные ключи и кумысолечебные заведения, на которые ездят многие больные. Из них более известны так называемая Белокуриха и Рахмановские ключи.

Первая находится к югу от Бийска в 63 верстах. Самая деревня лежит на р. Белокурихе, впадающей в Песчаную, приток Оби. Теплые воды находятся в самой деревне Новой Белокурихе за огородами крестьян Пестрякова. Воды приятного вкуса и имеют температуры 26°R. По содержанию солей они убоги, и их причисляют к водам индифферентным. Открыты они в 1866 году усердием известного на Алтае исследователя своего края и родины, покойного Степана Ивановича Гуляева, горного чиновника и члена 11 ученых обществ.

Рахмановские ключи находятся в Бийском округе на южном склоне Катунских белков и вытекают из отрогов горы Белухи, имеющей до 12 500 футов высоты. Они расположены около устья р. Берели, впадающей в Бухтарму, к северу от Котон-Карагая и в 300 верстах к востоку от Зыряновского рудника. По-калмыцки они называются Арасан, что значит теплые ключи, температура которых от 25 до 30, 5° по R. По содержанию они щелочно-соленые и совершенно подходят к карлсбадским водам. Они достойно славятся своим целебным свойством, и вся беда в том, что ключи лежат на значительной высоте, окружены высокими горами и гольцами, а потому климат их суров. Почти на той же высоте, более 600 футов над уровнем моря, в этой же долине находится довольно большое озеро (версты 3 дл.), дополняющее картину величественной и вместе с тем дикой природы. Несмотря на достоинство целебных ключей, их посещают немногие по отдаленности местоположения и крайне трудному пути, так что из ближайшей деревни, отстоящей в 25 верстах, к ключам можно попасть только верхом или пешком, а труднобольные путешествуют на носилках, что, конечно, неудобно и дорого. Тут хотя и есть небольшой дом, но больные помещаются преимущественно в юртах. Тут полная девственная дичь Алтайской тайги, так называемых Коргонских Альпов, и замечательно красивая местность. Это почти крайний пункт наших владений и граница заселения. Ближайшее к ключам культивированное место – Зыряновский рудник, лежащий на высоте 1475–1485 ф. Здесь же, в окрестностях этого рудника, и последние леса Южного Алтая, расположенные по рекам Бухтарме и Хайр-Кумину.

Да, будь эти ключи в более цивилизованной и заселенной местности, они стяжали бы себе достойную славу, и многие больные, в особенности ревматики и сифилитики, ожили бы от их целебного качества. Вот чем и жалка Сибирь, обладающая столь разнородными богатствами, вот где как нельзя более уместно изречение: «И видит око, да зуб не берет».

Говоря об этой местности, надо заметить, что Зыряновский рудник, открытый в 1791 году на месте Чудских копей, есть в настоящее время лучший в целом крае. Он имеет уже 15 этажей проработки и более 70 сажен глубины. Он стоит от Барнаула к Ю. на 600 верст и на 120–150 верст от Усть-Каменогорска водяным путем. Тут же находится Нижняя пристань, куда сплавляются руды из Зыряновского рудника по Иртышу, который до впадения Бух-тармы имеет тихое течение и называется Тихим Иртышом, а далее является сильная быстрина и река идет в горной местности. Тут она пробила себе путь между высокими скалами, изредка прерываемыми небольшими долинами и ущельями с великолепной растительностью.

Местами Иртыш идет совершенно в скалах, как говорят – в щеках, и тут они достигают наибольшей высоты и называются Петушьим гребнем, а также Семи Братьев. Это самое опасное место, и здесь нередко разбиваются вдребезги суда, нагруженные рудой. Это потому, что тут река делает изгибы и течение с неимоверной силой бьет с одного берега на другой, как бы стараясь спихнуть или смыть вековые утесы.

Селение Зыряновского рудника расположено в безлесной безотрадной местности, на незначительных притоках Бухтармы и находится на 60 верстах от Верхней пристани на Иртыше, куда вся добываемая руда свозится сухим путем. Сплавка же ее по Иртышу организована бывшим начальником Фроловым в 1804 году. Отсюда до Устья Бухтармы река идет лугами.

Я говорю о Зыряновском руднике несколько подробнее потому, что в настоящее время в нем усилиями инженера Н. Н. Кокша-рова сосредоточивается почти вся серебро-производительность Алтая по особому способу получения металла, и вот почему уже более ста лет работавшие сереброплавильные заводы – Павловский, Локтевский и Барнаульский – кончают свое существование. Согласно объявления, последовавшего от Алтайского управления в январе 1893 года, их отдают в аренду на что угодно: «под мукомольные, винокуренные, сахарные, стеариновые, кожевенные» производства. Значит, дошел черед до 150-летних заводских устройств, возведенных усилиями стольких горных деятелей прошлого и нынешнего столетий!.. По самой поверхностной оценке только одних зданий и сооружений на заводах и рудниках состояло к 1889 году на 1 031 444 руб., помимо плотин; а разного имущества без заводских припасов на сумму 748 000 руб. («Алтай», Голубев).

Если положить среднюю цифру отпускаемых Кабинетом за последние годы сумм в 1 500 000 руб., которые все оставались в крае, то спрашивается: что причиталось из них на те районы, где ныне остановится производство? Из этого ясно, какой страшный недочет ляжет на тех рудовозов, углежогов, углевозов, рабочих людей, которые постоянно трудились около этих заводов? А что будут делать старики – специалисты заводских работ, как, напр., плавильщики, абтрейберы, машинисты и проч.», которые всю свою жизнь находились при заводах?…

Алтайская станица, или так называемый Котон-Корогай, основана очень недавно – в 1871 году семипалатинским губернатором Вл. Ал. Полторацким и находится в долине Бухтармы под самой пятой грандиозного Алтая на высоте 3465 фут, в 130 верстах от Зыряновска. Место это замечательно по разнообразию и богатству роскошной растительности. Так, по дороге к Зыряновску попадаются спиреи, темные и белые розы, дикие персики с белыми плодами и масса всевозможных полевых цветов, начиная с дикого тмина и кончая ирисом, лилиями, мальвами и др.

Тут же неподалеку поднялись к небу высоты Алтая, из которых в северной его части замечательна гора Сарым-Сакты (более 10 т. ф.) и в восточной – Щебенуха (7550 ф.) В этом грандиозном узле гор поразительно хороши так называемые Холзунские Альпы; их темные леса, окаймляющие роскошные долины и снеговые пики при утреннем или вечернем освещении солнца, когда являются взору яркие контрасты света и тени, производят поражающее впечатление.

В эту прекрасную местность приезжают многие больные лечиться молоком, сывороткой и кумысом. Да, и вот будь этот благословенный уголок где-нибудь поближе! Недаром и знаменитый Гумбольдт называет этот замечательный край «прекрасным швейцарским ландшафтом».

Далее по течению Иртыша к Усть-Каменогорску картина меняется, и тут уже исчезает даже вид на величественный Алтай. Являются безлесные долины и более или менее голые холмы, идущие к Змеиногорскому руднику, в своем роде замечательному по рудному месторождению. Рудник этот находится в 172 верстах к северу от Усть-Каменогорска, бывшего пограничной крепостью с киргизами в 1720 году. Змеиногорский рудник открыт в 1736 году, и тут же в 1804–1805 годах построен Змиевский сереброплавильный завод. Рудник этот считался по содержанию серебра в рудах самым богатым в крае, и, по указанию Палласа за 1771 год, управление его не довольствовалось 20-золотниковым содержанием серебра в пуде руды и все хотело больше, потому что прежде хорошая руда давала до 76 золотников!..

Змеиногорский рудник начал свою производительность с 1742 года, – имеет до 650 фут глубины и – увы! – теперь давно уже затоплен и совершенно бездействует; а было время, когда он (с 1745–1763) за 18 лет дал более 9000 пуд серебра и 318 пуд золота. Потом он оскудел и в 1826 году дал уже 204 п., а затем – только 80 п. серебра.

Тут горы безлесны и самая большая возвышенность Караульная сопка имеет 2006 ф. высоты, а самое селение лежит на высоте 1330 ф. и имеет до 6 т. жителей.

Недалеко от Змеиногорска находится знаменитое Колыванское озеро, расположенное в горах и славящееся красотой местоположения. Вид с так называемого Глядена, с высоты 1900 ф. – великолепен. Озеро это имеет несколько верст в окружности; вода его чиста и прозрачна, и в нем на дне растет какая-то особая трава (которую Финч называет Trapa natans), которая в августе месяце дает плоды под название рогулек. Они употребляются в пищу, как орехи.

В этой местности южнее Змеиногорска между деревнями Шемонаихой и Екатериновской лежит возвышенность, с которой открывается далекий вид на равнины. Высота ее до 1770 футов, и она служит водоразделом притоков между Иртышом и Обью.

Выше упомянув о целебных ключах, нельзя умолчать и о речке Солоновке, которая находится в Нижне-Кулундинской волости в 10 верст, от деревни Бархатовой. Вся долина речки до 400 сажен. В ней температура воды в нижних слоях доходит до 35°R. Вся беда, что она лежит в степи, где нет ничего – ни жилого места, ни дров, ни пресной воды. Больные помещаются в юртах и купаются прямо в речке или лежат в соленой черной грязи.

Как кумысолечебные места славится д. Черный Ануй в 176 вер. от Бийска – полезна от легочных болезней и малокровия.

Деревня Черга лежит тоже за Бийском в 50 вер. от села Алтайского и славится превосходным климатом и красотой местности и, наконец, Улала – в 70 вер. от Бийска, в которой находится монастырь и миссионерство.

К этим же благословенным местам причисляют и Колыванскую гранильную фабрику, как славящуюся превосходным летним климатом и красотой местности. Тут, конечно, можно найти все, начиная с хорошего удобного помещения и кончая приятной прогулкой к Белому озеру, на котором есть купальни и лодки для желающих прокатиться. Так как к югу и юго-вост. в нескольких верстах от Колывани начинаются степи, то тут много и кумыса.

Тут же в 2 верстах от речки Локтевки стоит небольшая четырехугольная пирамида – это памятник А. Н. Демидову!..

Границей гористого Алтая к северу от Змеиногорска будет служить почтовая станция Савушка, все-таки еще находящаяся на высоте 1197 фут над ур. моря.

Кажется, не было еще такого гостя в Колыванской фабрике, который бы не соблазнился и не побывал на горе Синюхе. Вся она от самого предгорья покрыта глухим, таежным, хвойным лесом, по которому и идут на вершину горы пробитые тропки, так что приходится взбираться по какой-то сырой полутьме сплошного черноземного пихтовника. Но вот, взобравшись наконец по бесконечному подъему на самую вершину горы, где уже нет большой растительности, вы невольно останавливаетесь, поражаясь открывшимся во все стороны дивным ландшафтом, – все дальше и дальше, как бы развертывающейся панорамой.

Тут очаровательный кругозор так велик, что сразу всего невозможно охватить взглядом, а нужно потихоньку повертываться и глядеть с одной части на другую! Да, но как оставить одну и смотреть на другую, когда не хочется оторваться от первой, попавшейся на глаза. Вас точно тянет каким-то особым магнитом к этому созерцанию, и вы чувствуете в себе такую силу и такое желание, которые говорят вам: «Как хорош Божий мир!.. И зачем я смертен, когда мне хочется жить и жить без конца!..»

И действительно, вид с Синюхи поразительный!.. Если с Эйфе-левой башни в 150 сажен высотой виден горизонт на 70 верст, то вообразите, как далек тушующийся край горизонта с Синюхи, которая почти в 5 раз выше этого чуда строительного искусства?! Здесь вы смотрите с высоты одной версты и двухсот сажен! Но чтоб действительно видеть все, необходимо взобраться на каменную возвышенность, которая в виде особой горки как бы нарочно вышла на самой вершине Синюхи, несколько и тут поросшей лесом. Вот с этой-то, хотя и небольшой, возвышенности, находящейся выше леса, открывается такое уже необозримое море всевозможных видов и ландшафтов, что вы действительно теряетесь – куда и на что смотреть. Теряетесь потому, что вы в очаровании долго не можете ориентироваться и сообразить, где вы и что перед вами? Но вот вы наконец осмотрелись и начинаете приглядываться сначала с ближайших к горе пунктов. Прежде всего вы видите селение*гранильной фабрики – видите и удивляетесь, какое оно маленькое! А все постройки вам кажутся словно карточными домиками и даже самая церковь показывается точно небольшим флаконом с какой-то блестящей точкой на его вершине! Но вот вы, присматриваясь, различаете улицы, а на них замечаете точно двигающихся мух и букашек; но это, конечно, ни то, ни другое – а это люди и домашние животные, которые поражают ваше напряженное зрение такой ничтожной мизерностью! Вы и гордитесь, что находитесь на такой высоте, и невольно уничижаетесь, соображая такое микроскопическое бытие человека на такой мизерной планете в мире-миров необъятной Вселенной!.. Тут такие думы действительно невольны и являются сами собой при том состоянии, в каком вы находитесь.

IV

Весна. – Нетерпение охотников. – Зажоры. – Путь по черепу. – Топтуны. – Незнание глухариных токов. – Рыбаки. – Ночевка у рыбака. – Рассказы и воспоминания старика. – Плывущая змея. – Клев змеи.

Что такое весна на Алтае?… Конечно, многие скажут: «Как что?… Весна, как и везде весна! Это такая желанная гостья, которую все от мала до велика ждут с нетерпением, а в особенности рыбаки и охотники, у которых все снасти и ружья давным-давно приведены в порядок, и дело только за тем, чтоб живительное весеннее солнце распалило снеговой саван и, согнав с реки толстый лед, дала простор погулять рыбе; а пошевелив всю перелетную дичь с юга, пригнало ее в наши отогревающиеся Палестины». Что верно, то верно, и я, конечно, того же мнения; но дело в том, такова ли весна на Алтае, как и везде? Вот тут и приходится сказать – нет: а за этим «нет» волей-неволей надо побеседовать, потому что одно слово отрицания ничего еще не выяснит.

Положим, что весеннее солнце Алтая, как и везде на той же параллели, греет одинаково, а край этот, как изображающий собой нагорную возвышенность, находится еще ближе к солнцу, но выходит так, что у Барнаула широкая Обь вскрывается, или, как говорят, расходится, обыкновенно только около 10 или 15 апреля, а бывает еще и гораздо позже, тогда как все российские реки этой параллели вскрываются с половины марта; следовательно, разница не малая. Но дело и не в этом, а в том, что на Алтае страшная масса снегов не скоро поддается лучам солнца и долго поддерживает низкую температуру в воздухе; а все дороги целого края почти недоступны чуть не до самого мая. Вот это последнее обстоятельство и есть настоящее отравление для всего охотничьего мира. Недоступность дорог нередко держит охотников дома даже тогда, когда перелетная дичь успеет уже отдохнуть и снова готовится к дальнейшему путешествию, а своя, туземная, уже вдоволь натоку-ется.

И действительно, выходит так, что охотники волей-неволей слушают только рассказы кое-как пробравшихся крестьян, которые говорят, что давно уже видели лебедей, гусей, уток и что косачи бормочут повсюду. Конечно, страшная досада закрадывается в душу каждого истого охотника, и он решается попробовать! Но как и на чем ехать – вот беда! Понятно, что наводятся возможные справки и терпение лопается; охотник собирает все необходимое и, запасшись шубой, на санях или на колесах отправляется куда-нибудь недалеко; но – глядишь, подлый зажор чрез какую-нибудь речушку или крутой ложок не пропустил даже и к этому недалеку, и взбешенный Немврод не солоно хлебавши возвращается домой.

Но бывает и еще того хуже, если он поупрямится и захочет все-таки пробраться через этот проклятый зажор, потому что, заехав в него, он или искупается в снежной воде, или засядет так, что ни взад ни вперед; и вот приходится так или эдак добывать экипаж. В конце концов невыгоревшая поездка проклинается на все корки, и нередко финалом такой попытки является простуда, а иногда что-нибудь и посерьезнее.

Конечно, не удовольствовавшись такой беседой, вы спросите – да что же за штука, этот проклятый зажор? А вот извольте послушать: зажор является весной там, где в каком-нибудь логе глубокий снег не успел еще стаять, но уже осел и кажется пустяшной посиневшей пеленой; но под ней скопилась вода, которая и ждет только того, чтоб скопиться еще и прорваться по склону, тогда как с боков этой пелены снега уже нет и давно видна земля или пожелтевшая с осени трава, а на дороге даже пыль. Словом, зажор это ужасно подлая и предательская штука, а тем более когда он узок, но глубок. Объехать его некуда либо невозможно, а он словно нарочно кажется такой пустяшной преградой и точно говорит: не бойтесь и поезжайте смелее, я уже истлел и вас не задержу! И вот вы решаетесь, кричите на коней, машете кнутом и с маху влетаете в зажор… Уфф!! и глядишь – на первых же саженях под экипажем сгрудило весь жидкий, взявшийся водой снег; а лошади, проскочив до боков, забились, запрыгали на одном месте и, не имея сил выхватить экипажи, стали или еще того хуже – легли!.. Вы только что до этого ухали, кричали, понукали – и вдруг при такой оказии сами невольно говорите или, лучше сказать, произносите – тпру!! Вот тут и извольте воевать, сидя в повозке и не имея возможности даже выскочить на сухое и крепкое место!.. Вот те и попробовали!.. Встретили весну!..

Словом, тут надо держать ухо востро и доверяться не следует; а самое лучшее отпрячь коня и, сев верхом, попробовать. Если зажор жидок и неглубок – тогда и с Богом; а если наоборот – лучше заворотите оглобли и отправляйтесь домой или пробуйте попасть на другое место, чтоб удовлетворить своему первому непреодолимому побуждению поохотиться после такой долгой зимней спячки.

Конечно, в южной части Алтая весна входит в свои права несколько ранее, но и тут не будет редкостью, если зажоры пролежат до 20-х чисел апреля. Что касается черневых и таежных участков, то в них сообщение еще затруднительнее, потому что, помимо зажоров, и самый путь чрезвычайно долго лежит под снегом, а из. пробитой зимой дороги остается неприглядный почерневший гребень – череп, как здесь называют, по которому ни идти, ни ехать почти невозможно, потому что конь проваливается на каждом шагу, а пешехода если и держит, так надо быть акробатом, чтоб, выворачивая ноги внутрь или наружу носками, пройти по такой штуке несколько верст. Идти же или ехать сбоку нечего и думать; тут лежит иногда еще двухаршинный снег до того рыхлый и взявшийся водой, что вы, как говорится, запутаетесь и вымокнете на первых же шагах. Для возможного путешествия остаются одни лыжи, но и на них доступна ходьба только по приморозу, т. е. ночью либо рано утром, до обогрева. Бывали примеры, что в случае нужды переходы в 20 или 30 верст, как это обыкновенно и бывает между так называемыми этапами, или кордонами, люди шли три и четыре дня, ночуя, так сказать, днем у разведенного огня.

Зимою на таежных золотых промыслах после каждой большой кити (пороши), чтоб иметь возможное сообщение и не потерять с осени пробитый путь, посылаются особо люди на известных и пригодных к тому лошадях топтать дорогу, что и делается от кордона до кордона, иногда более сотни верст на счет промысла (прииска) – иначе он может остаться в безвыходном положении до весны и иметь сообщение разве только на лыжах. Конечно, такое топтание стоит не дешево и делается в силу необходимости. Что касается пригодности лошадей для такой работы, то тут выбираются такие, которые и в глубоком снегу бредут тихо и ровно, не торопясь, насколько хватит их силы. Другие же, чуть снег выше колена, начинают скакать, падать или просто лягут, так что их самих приходится выручать силой. Лучших же пригодных лошадей берегут, дорожат ими и называют топтунами. Такие лошади неоцененны и летом, при проездах по болотистым тундрам.

И вот, мне кажется, такая невозможность путешествия ранней весной и есть одна из главных причин того, что на Алтае не знают глухариных токов!.. Не считайте это абсурдом и верьте, что алтайские промышленники не имеют понятия об охоте на глухарей весною и потому рассказывают о спаривании этой дичи такую ерунду, что и слушать тошно. Прожив в Сузунском заводе 11 лет, я несколько раз просил местных и окрестных охотников отыскать глухариный ток, за что давал им 5 р., и никто из них не взялся не только найти ток, но и подумать об этом, потому что, по их убеждению, таких токов нет – значит, и искать нечего.

На все мои доводы они только ухмылялись и, разводя руками, говорили:

– Нет, барин, токов мы не знаем, да он и не токует, а просто собирает слюну, где набросает копалуха (глухарка). Вот, примером сказать, косач – тот действительно слетается к одному месту и бормочет; да и то ноне хитрить стал – токует вразнобой.

– Ну хорошо, так что же, по-вашему, значит, и он только бормочет да слюну собирает, так, что ли?

– А кто его знает, мы эвтаго не видали, да и того, чтоб он с маткой топтался, тоже не уприметили.

Тем обыкновенно и кончались мои исследования, и я все-таки в течение 11 лет ни одного глухариного тока около Сузуна чрез местных охотников не нашел; а искать самому не удавалось, потому что в это время всегда приходилось сильно хлопотать по заводу, кончая плавку и подготовляясь к встрече весеннего напора воды и пропуска льда.

Знают ли глухариные тока в Южном Алтае, мне неизвестно, а по сбивчивым отзывам других утвердительно сказать не могу.

Вот в этом случае невольно вспомнишь Забайкалье, где и весна совсем иная, и каждый охотник знает в своем районе все глухариные тока наперечет. Там их посещают уже в начале марта и кончают около мая. Даурская весна приходит несколько раньше, а доступ во все заповедные места возможен не только весною, но и во всякое время года, потому что снег не велик и стаивает уже в марте, особенно в южной части Забайкалья.

На Алтае, по-моему, рыбаки гораздо счастливее охотников. Они отправляются на свой промысел на таком экипаже, который не задержат никакие зажоры, и нередко забираются в свои излюбленные места еще ранее вскрытия реки; а при первом ледоходе и поднятии воды на более низких местах, когда рыба опрометью бросается в луга и затоны, они уже ставят свои ловушки и вдоволь наедаются свежинки. Это едва ли не самое веселое для них время, несмотря на холод, который обыкновенно бывает при вскрытии Оби. И мне кажется, что тут главную роль играет не столько промысел, сколько самая жизнь и приволье после скучной зимы.

Думаю так потому, что и в простых рыбаках есть также ничем не сокрушимая страсть, как и у охотников, которая проявляется не в одном собственно промысле, но и в любви к природе, в особом настроении духа и своего рода поэзии. Я в этом убедился не один раз, и стоит только суметь задеть ту слабую струнку, как, по-видимому, из самой грубой натуры мало-помалу выйдет тот светоч жизни, который не сделаешь искусственно и не купишь ни за какие деньги, а только позавидуешь и почувствуешь от всей души.

Надо видеть, с каким оживлением снуют эти простые люди повсюду на своих немудрых лодочках, ставя снасти или бегая по берегам с разными наметами и кривдами, когда рыба стремится вверх по реке и идет около берегов. В это же время они городят свои заколы по устьям небольших речек и разным мелким старицам и протокам, ставя в них верши, фитили и морды, несмотря на то, что все это временно – только до большой воды.

По-моему, рыбаки счастливее охотников уже потому, что, живя при такой реке, как Обь, у них рыбный промысел не оскудевает почти круглый год и настолько разнообразен, что хватило бы только труда и энергии вести его с весны до осени и с утра до утра почти ежедневно. Это такого рода занятие, что, имея всевозможные снасти рыбного промысла, скучать и бездействовать нельзя: работа есть всегда, если не на воде в самую бурную погоду, то дома у своего камелька и рабочего верстака.

Вот почему все истые рыболовы всегда имеют на своих излюбленных и насиженных местах более или менее приспособленные жилища, которые они строят в виде землянок на высоких берегах и гривах или ставят настоящие теплые помещения, где нередко и живут полным хозяйством. Кроме того, летом они, как и охотники, нередко уплывают в разные места своего промысла и, ведя уже кочевую жизнь, довольствуются тем, что Бог послал, ночуя и спасаясь от непогоды то в балаганах, то просто под лодками. От комаров и мошек они надевают на голову особо устроенные сетки – всякий по своему вкусу – и спят под холщовыми пологами, которые иногда ткутся особой тканью, прохово, чтоб не было душно. Полога имеют форму опрокинутого ящика и вешаются на вбитые в землю колышки.

Не один десяток раз доводилось мне ночевать в рыбачьих помещениях у гостеприимных хозяев, и я всегда с удовольствием вспоминаю эти ночевки. Если и приходилось иногда терпеть от насекомых, тесноты и неудобства, то это такого рода неприятности, которые не мешают большому удовольствию; а тем более потому, что, по выражению поэтов, и в бурях есть покой, а в опасностях – своего рода удовольствия, которые не забываются до конца жизни. Конечно, все это может показаться просто смешным для людей, по часу занимающихся своими розовыми ноготками на выхоленных ручках и одевающихся не иначе как в крахмал и батист, но… таким рыбакам и охотникам, право, гораздо лучше сидеть дома и, не краснея, рассказывать в салонах о своих подвигах.

Из множества слышанных мною рассказов в этих простых и причудливых помещениях от этих ужасных «пейзанов» я приведу в этих воспоминаниях хоть два или три, которые пришли мне в данную минуту на память.

Однажды на охоте весною за дупелями за Обью по незатоплен-ным гривам меня захватила страшная буря, которая волей-неволей заставила бросить Охоту, искать убежища и заночевать. По счастию, мне с товарищем скоро довелось попасть на рыбачью избушку. Мы попросились, и нас охотно и гостеприимно приняли, хотя и в тесном, но теплом помещении, а вечером накормили превосходной ухой из только что пойманных налимов. Конечно, не обошлось и без того, что я со своей стороны напоил старика хозяина и его старушку хорошим чаем да попотчевал немного бальзамкой. За непогодью вечер был длинный, и потому мало-помалу мы разговорились.

– Ну, что, барин?… Как ты сегодня поохотничал? – спросил меня еще могучий старик, подсаживаясь ко мне на лавку и палочкой поправляя в камельке прогоревшие тонкие дрова.

– Да что, дедушка, плохо что-то. Дупелей еще мало, а проклятые утки словно настеганы, – сказал я.

– Они, брат, ноне таки и есть, – прервал он меня. – В прежние-то годы, бывало, идешь мимо, дак она точно тебя не видит, а покеркать маленько, да и потянется потихоньку под кусты, а либо в траву… Да тогды, барин, и ружья-то у нас какие были – потеха!.. – с кремнями, да и на сошках… Вишь, так-то стрелять, как вы, господа, мы не умели, да и дробь-то готовили сами, таку, значит, сечку…

– Знаю, дедушка!.. и сам ей стрелял в Нерчинске. А ты разве охотник?…

Старик при слове «Нерчинск» точас выпрямился, несколько повернулся ко мне, и в его добрых и умных глазах как бы мелькнуло не то сомнение, не то удивление; но я, тотчас заметив это и зная, что пойдут сейчас расспросы, не дал ему настроиться на эту тему и сказал:

– Я ведь, дедушка, служил там по горной части почти семнадцать лет, так в это время много чего видел и испытал; а ты вот расскажи, как ты из охотника сделался рыбаком?…

– Да вишь, барин, случай подошел… – я и дал себе зарок боле не стрелять…

Тут старик опустил седую голову, сунул палочку в огонь и, перебирая пальцы, начал рассказывать:

– У меня и родитель был страшенный охотник, да и рыбак не последний. Он, знашь, и утятничал, и Медведев бивал, и осетров ловил немало; ну, значит, и я в него уродился; дак у меня душа-то, барин, кака-то жалосливая… Был я молодым еще парнем, а уж женатым и ребят было двое – сынок да девчонка; а у родителя-то была, значит, заимка… На ней скот кормили зимами, ну и хлебушка молотили немало, а тут, к весне-то, и выкочевали – вишь незачем стало. Вот я раз утречком пошел поутятничать, да и дошел до заимки. Гляжу, утка-серуха слетела с соломы… Что, мол, за диво!.. Дай-ко я посмотрю, чего она тут робит?… Ну, значит, залез на этот ворох и вижу – гнездо, а в нем яичек семь штук накладено… Постой, думаю, пусть выведет, дак тогды я соберу утяток да подпущу к домашним. Вот я ничего не пошевелил, а потихоньку слез с соломы да крадучись и убрался на речку… Спустя эдак недели две али поболе я и вздумал – надо, мол, сходить и посмотреть, а домашним ничего не обсказываю – молчу. Вот, значит, подкрался я тихонько к заимке и гляжу на солому… А серуха-то увидала меня, закеркала таку беду, да и полетела, словно подши-бенная. Ладно, мол, лети куда знаешь, не обманешь, а я погляжу… Вот и залез на солому, да и вижу, что все семь детенков сидят, словно пуговки, еще таки махонки, только вылупились, и шейки таково плотно утянули в себя, что только носочки да глазки и знать… Вот я, долго не думая, собрал их в шапку, да и полез долой… Гляжу, а серуха-то так и летает, так и летает на кругах надо мной, а сама керкает, да так жалобно керкает, что меня индо за душу взяло!.. Вишь, думаю, детенков жалеет, то и плачется!.. Ну, да, мол, ладно – ничего, других заведешь… Вот я ушел в кусты, да и гляжу, что от нее будет… Гляжу, значит, да и вижу, что она спустилась на солому, закеркала потихоньку, а тут и давай бегать по вороху!.. Вот она и туда, вот и сюда – нету; вот она спор-хала вниз и там начала искать, но видит, что и тут нету! Вот она и опять залетела наверх – и ну-тка искать да перебирать носом солому… А сама керкает таково жалобно, словно всхлипывает, а крылышками похлопывает, адоли мать причитает и в ладоши бьет над своим робенком.

Тут старик нагнулся от меня в сторону и крадучись утер рукавом, вероятно, показавшиеся слезы. Я как будто не заметил такого пассажа, достал и закурил с уголька папиросу, а потом сочувственно спросил:

– Ну, и что же, дедушка, дальше?

– А дальше-то, барин, – сказал старик, приоправившись, – она, голубушка, значит, взмыла кверху, да и пошла свечкой все выше да выше, а потом, знашь, сложила под себя крылышки да как бацкнет об землю!.. Тут и убилась до смерти!..

– Вот так штука! – сказал я невольно.

– Н-да, барин, такая штука, что я и по век не забуду. Вот уже мне за 70 лет, а я и теперь словно вижу эту серуху!.. – сказал он и поднялся подложить дровец.

– И что ж бы ты думал? – продолжал он. – Принес я этих утяток домой, подпустил к домашней утке и обсказал родителю. Он, знаешь, покачал эдак головой, да и говорит: «Ну, Сенюшка!.. не дело ты сделал… – и вот помяни мое слово, и тебе счастья в детях не будет…» Так оно и вышло: в ту же осень у меня занемогли оба ребенка какой-то шкарлатиной, сказывал фершал, да и успокоились, сердешные!.. Вот, барин, с той поры и робят у меня не стало; вот, как видишь, и живем со старухой только вдвоечке… – досказал он сквозь слезы, высморкался чрез пальцы и, нагнувшись в низенькую дверь, вышел во дворик.

За ним вышел и я, чтобы освежиться и посмотреть погоду. На небе горели уже звезды, а ветер совсем стих, и свежий чистый воздух предвещал хорошее утро, но было еще не поздно, и спать не хотелось.

Придя в избенку, я нашел старика уже спящим на ленивке около печки и как бы поджидавшим меня.

– Что, барин, поди, как радуется твое сердце!.. вишь как разведрило, словно и век ничего не бывало!.. – сказал он. – А мотри-ка, звезды-то каки ясны, будто их кирпичом кто вычистил – так и горят, сердешные, да славят Господа!..

– Да, дедушка!.. хорошо теперь стало!.. – сказал я, действительно радуясь, и стал приготовлять себе логово из потника и полушубка на лавке; потом посмотрел на часы.

– А где же твой товарищ и колькой теперь час? – спросил старик.

– Еще рано, только половина одиннадцатого; а товарищ давно уже спит, слышишь, похрапывает; а ты бы, дедушка, вот рассказал еще что-нибудь. Ведь ты больше моего живешь на свете, значит, видал и испытал не мало, вот хоть на рыбном промысле.

– Как не видать, всего бывало, барин! Ведь я, почитай, боле сорока лет как рыбачу, дак много перевидал на своем веку… А вот коли спать тебе неохота, так и скажу, что придет на память.

– Расскажи, расскажи, дедушка, пожалуйста!.. А спать мне еще не хочется.

– Да, вишь, раз кака штука случилась. Поехал я днем осматривать самоловы… Вот подплыл к одному енгарю (Длинное полено или толстый обрубок жерди, к которому привязывается веревка и опускается на дно с тяжестью, обыкновенно камнем или шлаковиной (от заводской плавки), и служит наплавнем или маяком, где ставится самолов, который и привязывается тут же. Этот маяк называется енгаръ.), поднял снасть и давай перебирать по крючкам, да и слышу, что где-то позадь меня запикал да заклекал орел, вот, знаешь, белохвостик… Я оглянулся, да и вижу, что он растопырил крылья и бьется чего-то по самой воде и таково ерко клекчет, словно зовет кого на помощь… Думаю, что за диковина!.. Чего его так взяло у самой воды и середь Оби!.. Вот я гляжу, что он, сердешный, то окунется в воду, словно нырнет, то опять выскочить над воду да подастся в сторону… Как, мол, так?… Птица не водяная, а в воду кунается… Нет, думаю, постой!.. Тут что-нибудь не ладно! Вот я опустил в реку снастину, да и ну-тка к нему; а он кунается да ревет лихоматом!.. Подплыл я, значит, на лодочке да сначала и разобрать ничего не могу… Смотрю, и другой товарищ, рыбак, скребется сюда же… Здравствуй, мол, Ефимыч!.. Эвто что, мол, за диковина, что такая могутная птица да бьется на воде, словно оторваться не может и осилить не смеет!.. «Да чего, говорит, Семенушка! Я и сам в толк взять не могу… Давай подъедем, да и разберем поближе…» Ладно, мол, давай… Вот мы подгребли потихоньку с разных, значит, сторон, да и видим, что большущий орлище вцепился когтями в каку-то рыбину и воюет не на живот, а на смерть!.. Та, значит, утопить его не может, а он, окаянный, вытащить из воды не осилит… а сам весь вымок и кричит не на милость Божью!..

– Вот оказия-то… – сказал я, недоумевая.

– Да чего, барин, не оказия!.. Такую диковину только и привелось видеть раз во всю жисть.

– Что ж, вы поймали, поди-ка, обоих?…

– Ну вот постой да и слушай!.. – сказал старик, одушевляясь, слез с ленивки и стал картинно движениями изображать свои действия.

– А что, мол, есть у тебя веревка?., есть багор?…

– Есть, – говорит.

– Ну и у меня найдется… Дак давай закрючим, да и поведем к берегу.

– Давай, – говорит, – да забрасывай за ноги.

А пока мы подплывали да толковали, время-то прошло, вестимо, немало: глядим, птица уходилась, да и рыбина-то притомилась… Один опустил совсем крылья и рот разинул, словно пропасть хочет; а другая тоже распустилась и жабрами, адоли мехами, поводит. Вот мы, значит, закрючили обоих веревками, да и поперли к берегу.

Тут мы и разглядели, что рыбина-то никто другой, как осетр, вот экой длины!.. матерящий!! – сказал старик и развел руками аршина на два.

– Что ж, вы причалили их к берегу или нет? – спросил я, думая, что старик уже окончил свой рассказ.

– Причалить-то мы, барин, причалили, да и сами повоевали немало. Вишь, лодки-то у нас махонки, а рыбина-то, пока вели, отдохнула, ну и давай отбиваться да подергивать вглубь; и птица-то, значит, оклемалась да стала воиста, того и гляди хлобыснет крылом и вывернет… А вот как притащили мы их на мель, дак сами силу забрали и выперли на берег!..

– Ну и что же?

– А уж тут наша воля, с берега-то не уйдет.

– Как не уйдет, дедушка?., ведь орел мог улететь?…

– Куда он улетит, коли оторваться не может!.. Он, брат, так засадил в рыбину когтищи, что мы едва вырезали!..

И старик, растопырив и согнув свои могучие пальцы, наглядно показал, как был вцеплен орел.

– Ну, дедушка, эта штука интересная, но я вот чего не понимаю: как мог орел поймать осетра в воде!..

– Вот то-то и есть, что не в воде, а надо располагать, приме-ром скажу так, что, верно, рыбина плавилась поверху, как у осетров и бывает зачастую. Иной раз вниз видишь, как они плавятся да играют по солнышку. Ну вот, поди-ка, орел-то углядел его сверху, да и торнул, как пуля, на рыбину, а там и пошла война, значит, не под силу обоим.

Старик замолчал; я все еще сидел и раздумывал про слышанное: но вот он, усевшись опять на ленивку, как будто обиделся моему недоверию и тихо сказал:

– Чего, барин! Вижу, что ты быдто сумлеваешься в моем сказе? Так вот поедешь отсюда к старой протоке – она же и по дороге тебе будет, верст 5 или 6 отсюда, не боле – ну и заверни к рыбаку, значит, к эвтому самому Ефимычу, он и теперь живой, да и помоложе же меня будет; вот он и обскажет тебе всю правду; а мы с ним и рыбину-то вместе на базар возили, да и продали отцу благочинному.

– Полно ты, дедушка, обижаться; я ведь не то, что не верю тебе, Боже помилуй! А просто соображаю и хочу запомнить такую диковину, может, когда-нибудь и напишу об этом…

– Даа!.. вот оно что!.. – протянул старик, – ну, значит, так и пиши, как я тебе обсказал, штука занятная!.. А вот что еще со мной было не так давно, только не знаю, уж сказывать ли?… Поди-ка, барин, и спать тебе пора?

– Нет, нет, дедушка!.. Рассказывай хоть до утра и не думай того, чтоб я уснул при такой редкой беседе.

– Ну то-то же; а то ложись со Христом, да и спи крепче, отдохни; а коли нужно, дак я разбужу хоть на солновсходе и чайник поставлю; али вон старуха верещагу спроворит, пряжеников напе-кет…

– Нет, дедушка, еще успею, высплюсь, а ты вот расскажи, пожалуйста.

– Изволь, барин, изволь; эта штука хоть и не особенно лестна, дак тоже, поди-тка, редко случается. Вишь ты, поехал я раз на пле-со, поудить на животь. Дай, мол, попробую от нечего делать; а был праздник и быдто грех робить по промыслу. Вот я запустил две здоровых лесы, да и посиживаю на яме в старой большой протоке, а там тихо и лодку, почитай, не сносит; ну а был-то я босиком, потому что жары стояли ужасные. Вот сижу, да и слышу, что что-то студит одну ногу; я, значит, отодвину ее маленько, да и сижу опять караулю. Тут снова слышу, что студит. Думаю, что за диво такое? Неужели, мол, потекла лодка и попала вода?… Да нет, быть не может, лодка как блюдцо, ни единой щелки на ней нет… Ну, мне и невдомек поглядеть под ноги, а значит, перевожу это только в мыслях. Вот и опять слышу, студит да и только, да так раз до пяти. Что, мол, за оказия!.. Неужели где прошиб лодку?… Таково жалко стало посудину. Одумал это, да и взглянул под ноги; взглянул, да и обмер от страху! Вон и лесы из рук полетели!.. Смотрю, а у ноги-то большущая змея кольцом свернулась да все и жмется к ноге-то, словно околела (прозябла), проклятая… Я, значит, как заревел лихоматом, да соскочил с места посередь лодки и поймал в руки весло, да и хотел им убить эту погань; но второпях-то не угодил и так треснул в лодку, что надколол весло. А она, паршивая, повиляла головой, выставила жало да как зашипит!.. А потом стала в комок собираться, словно прыгнуть хочет. Вот я испугался пуще старого, подхватил ее как-то ловко веслом снизу, да и выбросил в воду. Ну, думаю, слава тебе Господи!.. Но вышло не так, а она, братец ты мой, вынырнула из воды-то, да и лезет таково бойко через набоину в лодку. Я, значит, не обробел (успел) да тем же веслом и выбросил ее снова; а она, язва эдакая, оборотилась, словно вьюн, на воде-то, да и ну-тка опять ко мне!.. Вот я, значит, осердился, да как хряпнул ее концом по шее!.. Тут завертелась, подлая!.. Да тут же и пропала, гнусина проклятая! Я обрадовался, выбросил ее уж руками, да и гляжу – что за диво!.. Вода хлынула в лодку. Ну, думаю, вот еще беда вяжется другая; ну-тка я скорей к берегу, ну-тка к берегу, а вода так и хлещет! Я, значит, расколол лодку-то, как свиснул ее со всего маха!.. Ну, барин!.. а ведь я едва-едва не уходился в ту пору и только кое-как добился до берега; а как вышел на землю, дак, веришь ли, руки-ноги трясутся, в горле все пересохло, индо сердце захватывает!.. И никогда еще в жисть свою я так не пужался, как тогды… будь она проклята, гнусина непутная!..

– С чего же она залезла в лодку еще с первого раза? – спросил я, ложась на лавку.

– Да кто ж ее знает, к чему она залезла?… А я, барин, хоть и рыбак, а воды боюсь – хвастать нечего; вишь, я тонул как-то весною да с тех пор и стал потрухивать на большой воде. А что касается змей, так их и часто видишь на реке, особливо весною.

Старик замолчал, и я вскоре услыхал, как он засопел на ленив-ке, а затем я уснул скоро и сам.

Потом чрез несколько лет мне и самому довелось испытать вроде только что рассказанного, и я тогда же вспомнил повествование дедушки.

В 188… году весною в самый разлив Оби поехал я с С. М. Козловым и его зятем В. А. Шавровским за дупелями на лодке. Побывав на многих гривах, мы направились за реку, к так называемой Айдаровской заимке. И вот, переплывая большое плесо, мы увидели быстро плывущую на нас змею; чтобы избежать неприятной встречи, гребцы налегли на весла, но змея пошла на пересек и летела все-таки прямо на лодку. Плыла она очень бойко, согнув несколько спину и приподняв голову. Все мы испугались, засуетились и закричали, думая, что змея заскочит в лодку, что, вероятно, и случилось бы, если б г. Шавровский не успел схватить ружье и выстрелить в нее уже не далее как в пяти или шести аршинах от борта. Тут она юркнула в воду, и мы уже не видели ее более.

Кстати, упомяну здесь и еще об одном случае. Живя в Сузун-ском заводе, я нередко ездил на так называемую Бобровскую мельницу поудить и поездить темными вечерами по ниже лежащим затонам с острогой. Мельница эта находится в 8 верстах от завода по речке Малому Сузуну и славится хорошей рыбалкой. Однажды нас собралось человек шесть, и все принялись за работу: кто удил под вешниками, кто ставил жерлицы, а кто возился с лодкой и приготовлял из сосновых пней смолье, чтоб вечером поездить с острогой. Словом, все были заняты и не обращали особого внимания друг на друга. Как вдруг раздался крик, и затем увидали побег одного из товарищей. Некоторые, конечно, обернулись в ту сторону и стали спрашивать, что такое случилось?

Но вот послышались плевки, саркастическая брань и, наконец, хохот.

Оказалось, что один из моих сослуживцев Чупин, как только заклевало на удочку, подсек и выдернул не предполагаемого окуня, а довольно большую змею, которая так же взяла на мульку и потащила поплавок. Но дело в том, что выдернутая кверху змея сорвалась с крючка и полетела было прямо на близ сидевшего на ряжу соседа, который, испугавшись, успел отшатнуться в сторону и затем с криком побежал спасаться.

Змея же, упав на землю, тотчас юркнула в кусты, но шума и смеха было еще много и после ее исчезновения.

V

Ясачные. – Черневые татары. – Их нравы и обычаи. – Охота. – Рябчиковый промысел. – Рыбный промысел. – Стерляжьи станки. – Добывание стерлядей. – Телецкое озеро. – Сельди. – Омули.

Можно ли Алтай рассматривать как край промысловой, имеющий значение в торговле продуктами охоты? По-моему, нет, и нет потому, что на Алтае не существует в этом значении ни рыбного, ни зверового промыслов, как это с давних пор есть в Забайкалье. Тут, как и во многих местах России, бьют белок, лисиц, зайцев и даже соболей и куниц (в Южном Алтае), но все это почти не составляет торговли в массе, и вся подобного рода пушнина расходится тут же на месте, за исключением небольших партий, которые попадают в руки торговцев и поступают на ярмарки или известные рынки.

Тут нет в массе того класса людей, которые называются промышленниками, хотя и есть так именуемые ясачные. Все это когда-то было и исчезло, как исчезли во многих округах и самые леса, кормильцы и поильцы бывших «ясашных» по действительному назначению.

Так, например, многие села и деревни Салаирского края образовались из ясачных людей и в них немало настоящей татарской крови. Даже в нынешнее время в окрестностях Салаира, Гаврилов-ского и Гурьевского заводов живет еще много некрещеных татар, которые в большой массе встречаются в Кузнецком и Бийском округах; а также в горах Алтая. Тут они настоящие аборигены страны и носят название черных татар и калмыков (телеуты и кумандины).

Крайне сожалею, что мне не удалось познакомиться с ними поближе, чтобы познакомить и читателей с их бытом, их жизнью, нравами и проч. Я только слышал, что этих жалких остатков Великой орды Кучума (общее название) не коснулась еще никакая культура и они прозябают все в тех же жалких условиях, которые были и во время побоищ Ермака, с тою только разницею, что в настоящее время люди эти более чем мирные обитатели своих лесных вертепов. По своему уединенному положению и незнанию они возмутительно эксплуатируются не только именитым купечеством Кузнецка и Бийска, но многими торгашами, истыми кулаками, и управляемой ими ближайшей властью.

Эта последняя до того ненавистна всему, оставшемуся от Великой орды, что всякому путешественнику достаточно иметь на костюме хоть одну ясную пуговицу, чтоб напугать любого татарина или калмыка и не добиться от него не только награды, но даже и простого гостеприимства в смысле радушия, чем отличаются вообще сибирские туземцы.

Сколько именитых миллионеров г. Бийска пошли, так сказать, жить с этой несчастной татарвы, и трудно поверить тем сказаниям, которые выходят из уст очевидцев относительно той вопиющей эксплуатации, какая допускается в торговом отношении с этим невежественным людом, в каких баснословных оценках принимается, например, от него пушнина, сырой материал, и в каких небывалых ценах спускается ему вся дрянь, весь залежалый товар и проч.

Что касается подлежащей власти, то трудно сказать хотя что-нибудь даже приблизительно со слов тех же очевидцев. Знаю только, что возникало немало официальных дел и что в прежнее, недавнее, время многие бросали давно насиженные места и с удовольствием шли в «черневые заседатели» в татарские трущобы. Думаю, что люди, вероятно, были истыми охотниками, любителями нетронутой природы и дорогой пушнины!..

Что касается нравов и обычаев этой татарвы, то, слушая рассказы, читая очерки и смотря на фотографии и рисунки заезжих художников, право, трудно верить, что и в 19-м столетии среди современной более или менее высокой культуры существуют еще такие варварские обычаи и обряды.

По словам родственника моего талантливого художника А. Э. Мако, бывшего в горах Ю. -В. Алтая, летом у калмыков почти постоянное и поголовное пьянство. Они при малейшем подходящем случае сами «сидят» вино перегонкой из кобыльего молока, которое и называют арак. Заквашивают они его нечищенным бараньим желудком, вследствие чего вино получается крайне вонючее и противного вкуса, что могут переносить только неразборчивые калмыки, привыкшие к своему ужасному произведению, противному тем более потому, что этот «душу ворочающий» напиток пьется теплым.

Богатые калмыки летом одеваются в шелковые китайские халаты, а бедные даже и в самую жару носят шубы, как и все калмыцкие женщины, зимой и летом, надевая их прямо на голое тело. Но женщины для красоты или для 1 более приличного вида надевают поверх шубы черные бархатные или плисовые туники, обшитые галуном или позументом.

Калмыки коротко стригут свои волосы и, как китайцы, с маковки имеют длинную косу, к которой привязывают простые или шелковые кисточки; а их князьки и именитые родовичи – большие, шелковые с золотом кисти. Женщины носят две косы, а девушки штук до 20 мелких заплетенных косичек, которые украшают привязанными деньгами или белыми раковинками. Головные их уборы состоят из высоких меховых шапок, срезанных косо к затылку, наподобие киверов павловцев.

Тип калмыков, как и вообще сибирских инородцев, подходит более к китайскому: буро-темный цвет кожи, скулистый, с узкими, поставленными вкось глазами и скудными признаками черной бороды.

Вообще калмыки народ честный, слово свое держат свято и воровства не знают – это их достоинство и гордость народная.

Из их быта интересны некоторые обряды и обычаи. Так, напр., при перевалах чрез снеговые вершины белков они навязывают на деревья всевозможные ленточки, тряпочки, ремешки, даже пучки из конских волос хвоста или гривы: это есть своего рода жертва в знак благодарности за благополучное путешествие чрез такие грандиозные возвышенности.

Преимущественно летом у них бывают особые празднества с богослужением, что называется камланием. Их священники обызы вообще играют важную роль: они и врачи, и ворожеи, и служители богам. Одеваются они в это время особо и навешивают на себя всевозможные принадлежности, не имеющие никакого значения, как, напр., ленты, колокольчики, дощечки и проч. и с бубном в руках очень напоминают сибирско-восточных шаманов. Они также совершают свое камлание около костра, где скачут, кричат, словом, неистовствуют до изнеможения, после чего как мертвые падают около огня и лежат минут 20 до восстановления сил.

Во время праздника камлания калмыки приносят жертвы из молодых рыжей масти лошадок, которых они после разных обрядов богослужения привязывают и веревкой закручивают им часть головы повыше ноздрей. Вследствие этого лошадь перестает дышать, глаза несчастного животного выходят из орбит, хвост поднимается султаном и затем в момент смерти вдруг опускается, и тогда животное в полном смысле слова раздергивают веревками, привязанными за ноги, так что лошадь падает на грудь и живот. Можете себе представить, какие страшные звуки являются при этом варварском обряде, когда ломаются кости, хрустят суставы!.. Словом, картина ужасная и до того потрясающая, что ее безобразие сознали и сами калмыки, не дозволяющие при этом присутствовать женщинам.

Да и вообще их богослужение с обызом во главе, для краткости называемое камлы, выражает что-то неприятно сказочное, демоническое, что русские простолюдины называют просто бесовщиной.

При калмыцких свадьбах нет никакого богослужения и есть только обрядность, как при уговоре с женихом, так и при выдаче калыма за невесту. Калмыки просватывают своих детей еще ребятами, лет 5–8, и отделяют в сожительство; а более взрослые как бы крадут своих суженых, за что и платятся возвышенным калымом. Бывает, что оскорбленный будто бы отец невесты несколько поломается над женихом ради приличия, а сватов отдерет нагайкой – тем дело и кончается.

Во время болезней обызы камлают у постели больного, и если это не помогает, то несчастного перекидывают через седло, т. е. кладут на седло животом, и ночью везут версты за две в лес; зимою или летом – это безразлично – разводят огонь, оставляют оседланного коня, и все уезжают, а больной остается один. Если он не возвратится в юрту, значит, так угодно Богу, и тогда чрез некоторое время едут его смотреть, чтоб привезти его труп.

Знаю, что А. Э. Мако были сделаны превосходные рисунки всех этих безобразий из быта калмыков, и из них была организована выставка в г. Томске с благотворительной целью.

Черневые татары и калмыки почти все поголовно промышленники, как орочены Забайкалья, и только редкие из них, живущие в более оседлых местах, занимаются хлебопашеством и скотоводством. Это и есть настоящие ясачные как по оплате податей, так и по профессии. Все они имеют винтовки с такими же сошками, как и тунгусы Восточной Сибири, с которыми они могут поспорить на поприще охоты. Это действительно замечательные стрелки из винтовок; это настоящие зверовщики, которые знают всю тайну своего округа, знают бытовой характер всякого зверя, обитающего в отрогах поднебесного Алтая, знают, где и как его взять, и не трусят ни перед какой опасностью.

Из русского населения такие же промышленники встречаются преимущественно из тех крестьян, которые живут около тех же отрогов Алтая, в Кузнецком и Бийском округах, в окрестностях Ридерского рудника и отчасти в Салаирском крае. Конечно, есть они и в других местах обширного Алтайского округа, в особенности изобилующих лесами, но тут они единичны и называются, как и везде, охотниками.

Такого огульного белковья, как оно существует в Восточной Сибири, на Алтае нет, да и быть не может, потому что здесь сравнительно белки немного и ее шкурка не имеет тех высоких качеств, как в Забайкалье. И вот почему на местных рынках беличьих шкурок весьма немного. То же можно сказать и о другой пушнине, как, напр., лисице, хорьке и др.

Помимо собственно Алтая, т. е. хребта и его отрогов, в южной части Алтайского округа охота, как промысел, существует только в Салаирском крае, в так называемой Салаирской черни.

Тут живет масса рябчиков, которых и бьют, и ловят местные охотники. Салаирская чернь, состоя из разной породы лиственного и хвойного леса, как нельзя лучше удовлетворяет жизни рябчиков, и вот почему он держится тут в очень большом количестве. Тут, например, масса рябины – этой излюбленной пищи рябчика, который на этом же лакомом кусочке гибнет тысячами в разных поставцах и ловушках, где приманкой служит та же предательская рябина.

В Салаирской черни рябчиковый промысел получил, так сказать, свое гражданство в большом размере, и тут редкий житель не охотник по рябчику. Весной и в особенности осенью рябчиков истребляют во множестве ружьями и поставушками, которые преимущественно состоят из волосяных силков. Этот последний промысел основан на том, что рябчик живет 9 / 10 своей жизни на земле, тут его дом от самого юного возраста, так как рябушка вьет свое гнездо на земле. Тут он приучается бегать так, что его не задержит никакая чаща, никакие лесные заломи. Однако, несмотря на все это, рябчик может летать чуть-чуть не из яйца, потому что у него прежде всего обрастают крылья, и он величиною с воробья уже преисправно летает, но полет его в это время похож на полет бабочки; такие маленькие метляки называются здесь поршками.

И все-таки, несмотря на такую раннюю способность летать, рябчики летать не любят: они только бойко перелетают с дерева на дерево и в случае крайности, напр., в редколесье, летят несколько десятков сажен – и только. До сих пор еще не замечено, чтобы рябчики перелетали из одной местности в другую, и только в случае пожаров, когда погорит их родной угол, они, если не погибнут в пламени – что часто с ними случается, – перелетают в близлежащие уцелевшие места леса.

В силу такой характерной жизни рябчика промышленники все свои поставушки делают на земле, располагая силья на жердочках или на расчищенной до земли почве леса. В первом случае в излюбленных местах их пребывания вбивают в землю на видных полянках два колышка аршина на два друг от друга и четвертей на 5 или несколько более от земли. На одном из колышков вилашки оставляются подлиннее, а в другом коротенькие. На эти вилашки кладется горизонтально жердочка, так чтобы один се конец выставился вершков на 5 или 6 за большие вилашки, в которых и ставится волосяная петля или силок, а на выставившийся конец жердочки привязывается приманка – пучок хорошей красной рябины. Рябчик, завидя лакомое блюдо, вспархивает на жердочку, бежит по ней до больших вилок, пробирается между ними к рябине – и попадает в силок; вот и вся премудрость.

На расчищенных же местах ловят рябчиков и без приманки, пользуясь той характерной чертой, что они любят пурхаться в песке. Вот, подметя эту слабость, промышленники в тех же излюбленных местах, но уже не на чистых полянках, а в мелких чащичках расчищают до земли или до песку узкие точки длиною в аршин или четвертей в пять и посредине точек этот перегораживают поперек небольшими колышками из тех же сучков и оставляют посредине воротца, т. е. проход, в которых и настораживают силок. Если на расчищенной полоске грунт земли крепок и черен, то на ней нарочно насыпают песок, в котором так любят купаться рябчики, а на него иногда бросают битое стекло, которое блестит на солнце. Рябчик, видя или случайно попадая на ток, начинает рыться и пур-хаться в песке, а затем его поманит и на другую сторону, где он видит много заманчивого чрез предательские воротца; он перебегает туда и также попадает в силок. Для того же, чтоб он не перебегал с боков частокольчика, к последнему с обеих сторон приваливают (по его длине) чащичку или небольшие срубленные деревца, чрез что рябчик не перепархивает, а бежит около к тем же воротцам.

Такой варварский промысел невыгоден тем, что много пойманных рябчиков попадает не в мешки алчных промышленников, а поедается зверями и хищными птицами; а такие ловушки посещают не только волки, лисицы, хорьки, рыси, но и медведи; из пернатых же контрабандистов – совы, филины, копчики и вороны, которые хитрее всех своих собратов и потому редко попадают под выстрелы озлобленных промышленников.

Конечно, ружейный промысел менее хлопотлив и почти без потери птицы, но он дороже и требует большего навыка находить и стрелять в чернолесье хитрого рябчика, особенно из малопульных винтовок.

И все-таки, как бы ни был велик рябчиковый промысел, он более или менее местный и не составляет торговли в обширном значении этого понятия. Все добываемые тысячи рябчиков поступают на близлежащие местные рынки – преимущественно в Барнаул и Томск, где и разбираются жителями от 10–15 и до 25 коп. за пару, смотря по урожаю и состоянию погоды в промысловое время.

Случается, что перед весною бывает оттепель и затем вдруг ночью наступит сильный холод, который так крепко сковывает отсыревший снег, что ночующие в нем рябчики на следующее утро не могут выбраться из-под толстой ледяной корки и погибают тысячами, особенно если не оттеплит погода, а, напротив, прибавит градусов мороза и проморозит всю толщу снега; тут несчастный рябчик не может уже пошевелиться и замерзает в оледенелой лунке. Говорят, будто многие промышленники пользуются таким случаем, отправляются в чернь на лыжах и если не было новой кити (пороши), находят такие замороженные ночевки по приметным лазам в лунки и добывают мерзлых рябчиков.

После таких ночей бывают страшные неурожаи рябчиков; остаются живыми весьма немногие, которые ночевали в снегу где-либо к прутикам кустов или неглубоко забившись в снег, что они нередко и делают в теплое время.

Тут же, в Салаирской черни, добывается осенью много и глухарей; но и они поступают в те же местные рынки, тоже, конечно, не составляют предмета торговли в обширном смысле этого слова. Оттепели не имеют влияния на такую могучую птицу.

Однажды в Барнауле кто-то купил на базаре глухаря, у которого в зобу нашли порядочную самородочку золота. Ясно, что глухарь где-то склюнул ее на месторождении этого драгоценного металла. Искали, искали, кем и откуда привезен глухарь, но ничего добиться не могли; так месторождение и осталось тайной.

Что касается рыбного промысла, то и он на Алтае только местный, несмотря на то, что весь этот обширный край прорезывается такой многоводной и рыбной рекой, как Обь с ее большими притоками.

Тут водятся все обыкновенные породы рыб, за исключением судака, леща, сома и раков. Такой недостаток не замечается и самыми ярыми гастрономами, потому что в водах Оби ловится в большом количестве знаменитая нельма и тальмень. Первая (нельма) принадлежит к роду белорыбицы и может вполне составить лакомое блюдо на каком угодно столе. Здесь она употребляется преимущественно в пирогах и разварная. С нею может посоперни-чать в этом случае только тальмень, но он более редок и потому часто ценится даже дороже нельмы.

Тальмени попадают в очень крупных экземплярах и нередко бывают до 2-х и более пудов; а нельмы достигают до 30–35 и несколько более фунтов. Хорошая жировая нельма называется здесь жировкой и ценится иногда на месте до 20 и 25 коп. за фунт. Такие экземпляры обыкновенно широки в поперечнике и легко отличаются по взгляду от тонких и узких, которые называются стрежницами.

Как нельма, так и в особенности тальмень, очень бойкая и сильная рыба, которая и ловится преимущественно неводами; но попадается нередко в большом количестве и в заколах, запруженных больших притоках Оби, когда рыба идет в известное на то время.

Плохим старым неводом трудно удержать большую нельму, а тем более крупного тальменя. Часто случается, что он и причаленный уже к берегу уходит, так сказать, из рук рыбаков или на виду. Он или выскакивает, или забирает мотню в зубы, отходит с нею несколько назад – и вдруг, как пуля, бросается в реку (или «на воду») и, прорывая мотню, уходит не только сам, но выпускает и всю попавшуюся в нее рыбу. Так он пробует иногда до двух и трех раз – и, если мотня настолько прочна, что выдержит этот стремительный и сильный удар крупного тальменя, тогда он уже окончательно, так сказать, падает духом и вдруг делается смирным. Недаром рыбаки называют его речным разбойником и говорят, что эта рыбина «сильно воиста». Нередко случается, что, выбирая мотню, находят тальменя с крепко забранной во рту сетью.

Знаменитых забайкальских сазанов также вовсе нет на Алтае, зато часто попадают осетры и в огромном количестве стерляди; а затем изредка севрюга и так называемые кострюки; это тоже один из видов красной рыбы. Их почему-то некоторые рыбаки называют «поповской рыбиной»; кострюк далеко не такого вкуса, как стерлядь, а севрюга уступает и этому поповскому блюду.

Очень больших осетров я на Алтае не видал; но экземпляры в 3, 5 и даже 7 пудов встречаются не особенно редко. Они ловятся неводами и так называемыми самоловами. К сожалению, я не специалист рыбного промысла, а потому и не берусь описывать устройство этих последних.

Точно так же ловят и стерлядей – эту «мягкую рыбу», по выражению рыбаков. На самоловы ловят обыкновенно летом, по спаду коренной воды, или когда «обрежется вода», как говорят. Но главный промысел стерлядей осенью, по замерзанию реки, так называемыми каракшами. Инструмент этот очень напоминает трех- и четырехлапчатый якорек, кошку, где вместо сердцевидных лопаток также загибаются кверху весьма острые зубья или крючки.

Самоловы ставятся почти до самой осени на фарватер реки; а каракшами ловят по затонам, около берегов и на ямах.

В последнем случае все дело в том, чтоб отыскать, где остановилась стерлядь, а она останавливается к зиме таким плотным руном и в такой массе, что трудно и вообразить то количество рыбы, которое составляет это руно, или так называемый по рыбачьи станок. Конечно, рыбаки приблизительно знают такие места, но их на Оби так много, что надо немало труда, чтоб по рекоставу попасть на стерляжий станок. Тут, конечно, как и на всякой охоте, дело навыка, уменья, знания и, пожалуй, главное – счастья, чтоб найти то, что ищешь. Но в деле охоты играют главную роль хорошие собаки, а тут – одно счастье и сметка рыболова.

Вот почему вскоре по рекоставе рыбаки ездят по таким притонным местам и бьют пробные лунки или проруби. Но дело в том, что эти приточные места после сильного разлива реки крайне капризны, и часто случается так, что где прошлой зимы были затоны, тут ныне образуются отмели; и совершенно наоборот – затоны и ямы являются там, где их вовсе не ожидают.

Пробив пробную прорубь, рыбак спускает каракшу и тихонько пробует ею подергивать. Так как стерляжий станок именно стоит неподвижно, то в случае удачи на зубья каракши попадают стерляди, которые и показывают присутствие станка. Но и тут дело счастья! Обрадованный рыбак тотчас смотрит, какую стерлядь он вытащил – крупную или мелкую.

Какая радость, какой восторг является на лице рыбака, если попала мелкая!.. Он тут же, по обыкновению, снимает обеими руками меховую шапку и набожно крестится к востоку, творя от искреннего сердца благодарственную молитву!.. Тут он невольно озирается и зорко смотрит во все стороны, нет ли кого-нибудь из людей, а тем более из его соперников… И если нет, то он торопливо и тщательно заделывает удачно пробитую «пролубку» снегом и старается сделать так, чтоб она была незаметна. Затем он торопливо отправляется домой и по возможности скорее возвращается в то место уже с товарищами и со всем необходимым, чтоб остановиться у своего Богом ниспосланного счастия!..

Какая радость и вместе с тем сомнение является на лице того же рыбака, если он из пробной проруби вытащил крупную стерлядь. Тогда он выжидает и спускается несколько сажен ниже по реке, чтоб снова выбить такую же пробную прорубь и попробовать опять тихонько каракшей. Вот тут и решается его судьба, его сомнения, его счастие: тут станок или ушел!..

Дело в том, что если сразу попала на каракшу крупная стерлядь, то весь станок может уйти, потому что во всяком станке стерлядей крупные экземпляры составляют его голову, а мелкие – хвост. Сперва пойманная крупная стерлядь даст, конечно, кровь, которую понесет по течению и по самому плотно стоящему руну рыбы, каковая сильно боится ее появления в чистой воде и часто уходит всем станком на другое место. Вот почему первые пробы каракшей и делаются осторожно, чтоб только поддеть рыбу и не пустить много крови. Если же крови мало и пущена не с головы станка, а из его средины, то бывает, что нижняя часть руна мелкой стерляди только пошевелится и не уйдет. Если же крови много и пошла она с головы – то весь станок непременно уходит.

Вот тут-то и выходит при счастии – самое жгучее несчастие!.. Тут иногда вес труды пропадают даром, все надежды рушатся разом!.. Можете судить, что чувствует в это время истый рыбак и с каким старанием он все-таки заделывает свои пробные проруби. Это делается для того, что сдвинутый с места станок иногда поднимается кверху по реке и недалеко останавливается снова. Тогда он преследуется систематически пробными прорубями уже вверх по реке. Но осенний день корото-к: надо съездить домой, а в это время кто-либо подметит работу рыбака и может воспользоваться открытым Эльдорадо!.. Вот почему, повторяю, рыбаку приходится волей-неволей скорее сбегать домой и замаскировать свою находку; а если он заметит, что его видели – он заявляет либо попавшимся ему навстречу знакомым мужикам, либо заезжает в первую деревню и делает явку старшине, что он нашел станок на таком-то месте, что и охраняет его от негодяев, любящих пользоваться даровщиной.

Как в Забайкалье немногим счастливцам достается убить весной изюбра – эти дорогие панты, так на Алтае не всем рыбакам выпадает счастье найти удачно стерляжий станок. Иной с утра до вечера бьется всю осень и часть зимы на реке; изъездит десятки и сотни верст, набьет пропасть пробных прорубей и все-таки не наткнется на станок. Вот почему многие рыбаки заранее составляют артели и ищут уже вместе, на общий пай, разъезжаясь в разные стороны. Такая коммуна одна из лучших мер в среде рыбаков; тут знание и счастие уже не одного человека и бояться друг друга неприходится; а работа спорее при удачной находке, тем более потому, что одному рыбаку невозможно работать на хорошем станке: тут и не хватит ни силы, ни энергии, и не вынесет самый здоровый организм уже потому, что надо работать и караулить. Поэтому одиночки всегда трудятся или целым семейством, если оно есть, или нанимают работников, участвующих в известном пае.

Лишь только найден станок, рыбаки немедленно приступают к работе, и тут вся суть в том, чтобы начать ее с хвоста. Для этого осторожно бьют проруби, большею частию в шахматном порядке, на том месте, где определился хвост станка, и рыбаки начинают, благословясь, работать каракшами. Они тихо спускают их в прорубь и, подергивая кверху, выводят зубчатый инструмент наружу. Стерляди, попавшиеся на зубья, ловко снимаются умелой рукой и выбрасываются на лед. Их тут же подбирают нередко бабы и мальчишки, макают в снег и кладут в кучи или прямо на воза.

Таким образом, станок выбирается с хвоста и работа подвигается все выше и выше к голове, так что стерлядь попадает на каракши все крупнее и крупнее. Тут торопиться не следует и надо до чиста выбирать рыбу, чтоб она не оставалась сзади; иначе можно добыть только часть и распугать всю нижнюю половину станка, которая и без того от появившейся в большем количестве крови уходит безвозвратно.

Трудно поверить, какой плотной массой собираются иногда стерляди в станках; нередко случается так, что опускаемая каракша останавливается на рыбе, а выдернутая кверху выносит по две и по три штуки за раз. Вот почему проруби надо делать просторнее, особенно в голове станка, чтоб не сдергивать о края поддетую на крючки крупную рыбу. Конечно, нужна и своего рода практика, чтобы умеючи подсекать каракшей и еще более умеючи выводить ее на поверхность из проруби; иначе рыба срывается, уходит и пугает остальную.

Большой станок, даже и при дружно работающей артели, выбирается иногда по нескольку дней сряду. Тут немало работают и женщины, и подростки – эти будущие рыбаки. На льду нередко строятся шалаши, где складывается абда, или лопать, т. е. одежда и разный запас с разными пряжениками и харчами. Тут же разводится костер, ставятся самовары, греются чайники, варится в котелках и чугунках уха. Это настоящий рыбачий праздник, где работают до устали и пьют и едят до отвалу. Здесь немало труда и лошадям: на них то и дело везут нагруженные рыбой воза и обратно запас сена и овса; а если работа идет удачливо, то почему же на них не привезти и водочки, этого целительного бальзама для русского человека, да еще на морозе!.. Словом, тут труд и праздник в полном разгаре, а на лицах сияющая радость, выражающаяся каламбурами и остротами чисто русского простонародного происхождения.

Конечно, такой стерляжий промысел хорош и удобен с осени, когда лед еще не толст; но далее, зимою, он очень тяжел, потому что морозы усиливаются, бураны чаще, а лед доходит толщиной до 5 и 6 четвертей. Вот и извольте продолбить сквозь такую ледяную толщу не одну сотню прорубей и лунок. Тут, пожалуй, вместе с потом вылетит и самый широкий запас неподдельного юмора, а в отбитых на тяжелой пешне руках прольется дорогой для усталого рыбака стаканчик.

Бывает, что хороший и умеючи взятый станок дает до 50 и более возов мелкой и крупной стерляди, которая и делится по условию артели на паи. При такой удачной рыбалке есть где поработать, есть чему и порадоваться; а при такой душевной отраде, значит, можно и выпить «окаянного»!..

Не упомню, в какое именно время и каким способом была добыта очень крупная стерлядь, которая весила более пуда (кажется 1 пуд 3 фун.). Ее купил живший тогда в Барнауле В. А. К-ий, который и отправил ее как редкость ко двору чрез графа Адлерберга, за что и получил крайне любезную благодарность от ее сиятельства.

Много ловится рыбы и в Телецком озере, которая по большей части расходится по ближайшим заселенным окрестностям, потому что везти рыбу из такого отдаленного угла Алтая на более выгодные рынки крайне затруднительно и дорого.

В Телецком озере водится множество превосходных сельдей, на что и обратил особое внимание В. Е. Аврамов. Он организовал на озере специальные рыбалки и стал добытых сельдей засаливать и мариновать в жестянки, придавая форму сардинковой укупорки.

Сначала дело пошло довольно удачно, и «Абрамовская селедка» пошла на близлежащих рынках… Но, как и по большей части у нас на Руси, все это дело лопнуло, потому что сам Аврамов не мог постоянно жить на месте промысла, а его доверенные стали небрежно относиться к засолу и мариновке; и вот хорошо начатая эксплуатация погибла во цвете лет, а сам предприниматель вскоре скончался. Почему другие, с более толстым карманом, не возьмутся продолжать начатое – не знаю. А жаль!..

Почему же в Забайкалье привился в громадных размерах на Чайкале и Селенге омулевый промысел? Тут омулей добывают сотнями тысяч, солят в бочки и разводят почти по всей Сибири.

Торговля омулями идет на громадную сумму, а на самом рыбном промысле много людей не только кормятся, но и сколачивают капитальцы. В Забайкалье омулей подают к закуске вместо селедки, и многие их предпочитают, особенно так называемую селенгу. Любители делают из них пироги, а простой народ употребляет омулей в большом количестве – просто, без всякой приправы.