Read the book: «Царь Иоанн IV Грозный»

Name: Царь Иоанн IV Грозный
Author: А. Н. Боханов
ISBN: 978-5-17-166751-1

Font::

Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу,
Своих царей великих поминают
За их труды, за славу, за добро —
А за грехи, за темные деяния
Спасителя смиренно умоляют.
А.С. Пушкин. Борис Годунов

Об авторе

Боханов Александр Николаевич (1944–2019) – крупнейший знаток истории русской государственности, первый современный биограф Императора Николая II, Императора Александра III, Императрицы Марии Федоровны, Императрицы Александры Федоровны и других выдающихся государственных деятелей России. Всемирно известный специалист по буржуазной прессе, предпринимательству, крупной буржуазии России, русской благотворительности. Автор историософских работ, школьных и вузовских учебников по истории России.

Во имя исторической справедливости (вместо предисловия)¹

Царь Иоанн Васильевич Грозный – одна из самых известных и знаковых фигур в истории России. Он родился 25 августа 1530 года в селе Коломенское под Москвой, имя получил в честь Иоанна Предтечи, которого считал своим небесным покровителем и тезоименитство отмечал 29 августа – день усекновения главы Иоанна Крестителя.

В декабре 1533 года воспринял от отца титул Великого князя Московского. В январе 1547 года венчался на Царство в Успенском соборе Кремля, став Первым Царем в Русской истории. Преставился Иоанн Васильевич 18 марта 1584 года в Московском Кремле, приняв перед уходом постриг с именем Иона и был погребен в соборе Святого Архистратига Михаила (Архангельском соборе) в Кремле в монашеском одеянии.

Позже его назовут «Грозным», хотя современники почти и не пользовались подобным определением. Этот народный титул широко распространился уже после смерти Иоанна, в начале XVII века, в период разорения Руси, получивший название «Смуты».

Выдающийся русский лексикограф В.И. Даль (1801–1872) дал русскую лексическую интерпретацию эпитета применительно к правителю: «мужественный, величественный, повелительный и держащий врагов в страхе, а народ в повиновении»². Только в этом смысле и можно воспринимать данный титул, а совсем не в тех значениях, которые ему произвольно приписывают. В переводах на иностранные языки термин «Грозный» переводят как «кровавый», «ужасный», «страшный», что совершенно искажает русское смысловое содержание.

Исторической эпитафией Первого Русского Царя навсегда стали слова очевидца правления Иоанна святого Первопатриарха Московского Иова (30-е годы XVI века – 1607), сказанные через полтора десятка лет после кончины Грозного. «Благочестивый тот Царь и Великий князь всея Руси Иоанн Васильевич был разумом славен и мудростью украшен, и богатырскими победами славен, и во всем царском правлении достохвально себя проявил, великие и невиданные победы одержал и многие подвиги благочестия совершил. Царским своим неусыпным правлением и многой премудростью не только подданных богохранимой своей державы поверг в страх и трепет, но и окрестных стран иноверные народы, лишь услышав царское имя его, трепетали от великой боязни»³.

Иоанн наследовал титул Великого князя Московского в возрасте трех лет, после смерти отца – Великого князя Московского Василия III Ивановича (1479–1533, Великий князь с 1505 года). По отцу он – потомок в пятом поколении легендарного победителя хана Мамая Великого князя Владимирского Дмитрия Ивановича Донского (1350–1389). По матери – Елене Васильевне Глинской (1508–1538), Грозный, как принято считать в генеалогии, являлся потомком разгромленного в 1380 году русскими ордынского правителя Мамая (ум. 1380)⁴. Это только одна часть родословия, причем не самая древняя.

Иоанн Васильевич по отеческой линии – преемник двух великих династий. Первая – Рюриковичи – восходила к IX веку, к легендарному Рюрику (ум. 879) – основателю правящего владетельного рода в древнем Киеве. Его отец (Василий III, 1479–1533), дед (Иоанн III, 1440–1505), прадед (Василий II, 1415–1462), – Великие князья Московские, все происходили из числа потомков Рюрика.

Бабка же Иоанна Васильевича, Великая княгиня Софья (Зоя) Фоминична (1456–1503), была урожденной греческой принцессой из царского рода Палеологов; она являлась внучкой «Императора ромеев» (1391–1425) Мануила II и приходилась племянницей двум Ромейским Императорам: Иоанну VIII (1425–1448) и Константину XI⁵ (1448–1453), правителям Империи Константина Великого, которую ныне именуют «Византией»⁶. Ее дядя, Император Константин, погиб при защите Константинополя от турецкого нашествия в 1453 году и был причислен Православной Церковью к лику Угодников Божиих. Династия Палеологов правила в Константинополе последние двести лет существования «Империи ромеев» (1259–1453).

Из европейских монархов по степени династического достоинства с Иоанном IV никто не мог сравниться. Первый Царь прекрасно знал свое родословие и понимал собственную исключительность в мире коронованных особ. Это свое избранничество он много раз демонстрировал в переписке с властелинами разных стран и народов.

В январе 1547 года Иоанн Васильевич в Успенском соборе Московского Кремля венчался на Царство. То был не просто выбор новой властной атрибутики; это явилось признанием всемирной духовной миссии Руси. Теперь, и де-факто, и де-юре, функция «Священного Царства», некогда принадлежавшая Константинополю, перешла к Москве. Идея «Вечной Империи» нашла новое историческое воплощение в образе Московского Царства и Московского Царя⁷.

Отныне Русь – не только государство и правление; но – в первую очередь исполнение мессианского задания, ниспосланного Всевышним Вечной Империи: евангелизации рода человеческого и приуготовлению его ко Второму Пришествию. По словам знатока русской духовной традиции, «Империя есть форма государственно-политического служения Богу. Религиозный смысл ее – создание для всех входящих в Империю народов своеобразного «пространства спасения»… Россия – уже Царство, Москва – уже Рим, София Константинопольская – уже перелетела на Русь и стала Огнезрачной Софией русских икон»⁸.

Как написал в этой связи Митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев, 1927–1995), «Воцарение Грозного стало переломным моментом: русского народа – как народа-богоносца, русской государственности – как религиозно осмысленной верозащитной структуры, русского самосознания – как осознания богослужебного долга, русского «воцерковленного» мироощущения – как молитвенного чувства промыслительности всего происходящего. Соборность народа и его державность слились воедино, воплотившись в личности Русского Православного Царя»⁹.

Провиденциальная мессианская миссия Московии, так явно ощущаемая людьми середины XVI века, явила новое русское национально-государственное мировоззрение, поднимавшее Русь на особое место в мировом ходе времен. Московский Царь становился лидером всего православного мира. Не случайно Константинопольский патриарх Иоасаф II в 1560 году в послании в Москву называл Иоанна Васильевича «Царем всех православных христиан»¹⁰.

Русская эсхатология, русские упования отнюдь не сводились к ожиданию конца света; это было осознание открывшегося бескрайнего пути нравственного самосовершенствования, молитвенного усердия, истинного благочестия. Ведь Сам Бог ниспослал Руси всемирную роль, тяжелейшее бремя ответственности и долга – быть Его уделом. И вполне закономерно, что страна, во след за Святой Землей, начинает именоваться «Святой Русью». Это был идеал, это – предел стремления русского социума XVI века. Других примеров подобного возвышенного, надмирного восприятия не «государства», а – «земли» в мировой христианской истории не существует.

Эсхатологическое ощущение времени чрезвычайно важно учитывать при характеристике мировоззрения Царя Иоанна, целиком пронизанного экстремальным порывом, сверхличностным устремлением в сакральную высь. Он всю свою сознательную жизнь стремился служить Богу и видел предначертания Промысла там, где другие разглядеть Волю Божию были не в состоянии. Сохранившиеся документы и свидетельства подтверждают: мироощущение Первого Царя всегда было кафоличным (вселенским) и эсхатологичным (мироконечным).

Первые десятки лет после кончины почитание Первого Царя было всеобщим. Известный книжник начала XVII века дьяк Иван Тимофеев (Иван Тимофеевич Семенов, ок. 1555–1631), имевший немало претензий к конкретной политике Царя, сформулировал как бы общественный код восприятия Царя-Помазанника Божия «народом христианским».

«Осмелиться описывать подробно год за годом лета царствования превеликого князя Ивана, как и когда царствовал он в течение всей жизни своей, – дело не моей худости и дерзости, потому что я не могу и не хочу (этого делать) из-за особого величия его сана, особенно же из-за благочестия его. Он правую веру в Христа, именно поклонение Троице в единстве и единству в Троице, после своих предков до самой смерти, как пастырь, сохранил непоколебимой и незыблемой… Его, Царя нашего, такого верного слугу Церкви, державшего людей в совершенном страхе и, что удивительно, в противоположность этому изменившего крепость своей природы на слабость, за непоколебимое, подобное столпу стояние за веру и утверждение (в ней) прочих, (следует) увенчать, ибо он хорошо знаком был с книжным учением философов об Истине и, кроме того, отличался внешнею скромностью. Ради этого не следует низшим людям много говорить о царствующих и (без) стыда сообщать, если в них что было и порочно; ибо лучше неблагообразие царского поведения покрывать молчанием…»¹¹.

В вышеприведенном отрывке особо примечательны слова о «величии» сана Иоанна Грозного, о «благочестии» и о «твердости веры» его. «Не прикасайтесь к помазанным Моим, и пророкам Моим не делайте зла». (Пс. 104:15). Этот лапидарный канон содержит могущественное предупреждение Господа, которое люди часто, очень часто, не хотели слышать и не принимали к сведению. А потом следовали вселенские кары, как то случилось в России после 1917 года. Тогда многие обезумевшие от революционного ужаса современники так и не смогли понять: за что им такое наказание?

«Прикасаться» к Помазаннику – это ведь не только некий физический акт, как то случилось с Царем Николаем II в 1918 году. Клевета, измышления, инсинуации – тоже «прикосновение». Подобное злобесивое человеческое неистовство адресовалось многим «Божьим Приставам» и первый в этом ряду – Царь Иоанн Васильевич.

«Личность Ивана Грозного – вот уж загадка из загадок, тайна из тайн русской истории!» – восклицает современный исследователь. «В научной и художественной литературе, в публицистике и поэзии существует масса версий, объясняющих те или иные деяния Первого Русского Царя. Ответов на сегодняшний день дано много… Но вот мотивы поведения самого Ивана Грозного нам до сих пор, в принципе, ясны далеко не всегда»¹².

Подавляющая часть историографии, как отечественной, так и зарубежной, взращенная в линейной системе позитивистско-материалистических координат, традиционно игнорирует духовно-душевную организацию человеческой личности. Эта по преимуществу «западническая» историография явления духовного порядка вообще воспринять не в состоянии. Не понимая ничего ни в христианской природе личности, ни в христианском мироустроении и мироощущении, многочисленные историки (и неисторики) сочиняли бесчисленные одномерные примитивные схемы, модели и описания, говорящие не о героях истории, а только об узости понятийного и смыслового горизонта самих авторов. При линейном взгляде на поток времени происходит не только сужение и «приземление» исторического горизонта, но и подмена исторического смысла.

Подобная аберрация зрения обусловлена гносеологическими причинами. Как точно выразился один из исследователей, «современному сознанию, в большей степени рационалистическому и даже атеистическому, совсем не просто проникнуть во внутренний мир человека, живущего совершенно по другим законам. По законам глубоко религиозно-мифологическим. Такое было время тогда, в XVI столетии. Такими были и люди»¹³.

К данному наблюдению позволено будет сделать небольшой корректив. Современному человеку не только трудно воссоздать и почувствовать мир пятисотлетней давности, но во многих случаях у него отсутствует и желание постигать иную, не только временную, но и духовную реальность. Если применительно к обычному человеку такой самодовольный подход к прошлому понятен и объясним, то для историка он губителен. Образно говоря, историк вместо «реставратора» становится «искусствоведом», начинает рассматривать якобы первичную картину, не замечая, что она вся закрыта поздними наслоениями. Такая, с позволения сказать, «гносеология» неизбежно ведет к фальши и примитивизации минувшего.

Находясь всю свою сознательную жизнь в роли правителя Руси, Первый Царь запечатлелся в истории многими делами. Оценка этой деятельности разнится – тут наличествуют прямо противоположные умозаключения, но общий итог не подлежит сомнению. Иоанн Грозный фактически создал единое Русское Православное Государство, мощь и значение которого никто уже не мог отрицать.

Даже авторы, крайне негативно относящиеся к Первому Царю, признавали его несомненные исторические заслуги. В одном из подобных сочинений говорится: «Для России время правления Ивана Грозного осталось одной из самых мрачных полос ее истории. Разгром реформационного движения, бесчинства опричнины, “новгородский поход” – вот некоторые вехи кровавого пути Грозного. Впрочем, будем справедливы. Рядом вехи другого пути – превращение России в огромную державу, включение земли Казанского и Астраханского ханств, Западной Сибири от Ледовитого океана до Каспийского моря, реформы управления страной, упрочение международного престижа России, расширение торговых и культурных связей со странами Европы и Азии»¹⁴.

Если рассмотреть предложенный «баланс» плюсов и минусов с беспристрастной точки зрения, то, несомненно, свершения превышают все прочее. Потому и речь надо вести о выдающемся историческом политическом деятеле, осуществившем грандиозную трансформацию довольно рыхлого и замкнутого государства в великую мировую державу.

Эпоха Иоанна Грозного – совсем не только и не столько «репрессии» и «тирания», а огромный потенциал обретений в области государственно-культурного созидания. За время Иоанна территория государства увеличилась в два раза, достигнув 5,4 млн квадратных километров; Россия утвердилась в Поволжье, в Сибири, на Северном Кавказе. Численность населения выросла почти наполовину и приблизилась к концу его царствования к десяти миллионам человек.

Были проведены реформа судопроизводства, земская реформа; созданы первые регулярные воинские подразделения (стрельцы). По распоряжению Иоанна основано более ста монастырей – этих очагов просвещения и благотворительности, построено более пятидесяти церквей, в том числе и такие мировые шедевры архитектуры, как собор Покрова Пресвятой Богородицы в Москве, или иначе – храм Василия Блаженного. За время Иоанна были канонизированы десятки Угодников Божиих, был проведен Стоглавый собор, регламентировавший церковную жизнь. Появились первая типография, первые печатные книги…

Во многих же сочинениях акцент делается не на достижениях; здесь все ограничивается общими фразами, а на личности Первого Царя. Ему предъявляются бесчисленные претензии, выносятся безапелляционные обвинения морально-этического порядка, вплоть до признания его «душевнобольным». Тем дело часто и ограничивается.

Еще в XIX веке в историографии был как бы канонизирован однозначный и крайне отрицательный взгляд на Царя Иоанна; уже в это время он – устоявшийся аморальный жупел. Для «первого историографа» Н.М. Карамзина (1766–1826), ставшего фактически родоначальником русской светской историографии, здесь все ясно и определенно: Грозный – «кровавый тиран», «деспот», крушивший все и убивавший по своей прихоти, руководствуясь только личными «порочными» наклонностями. В своей «Записке о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» (1811 год) историограф вынес краткий, беспощадный и, как казалось, непререкаемый вердикт.

«Иван IV, быв до 35-ти лет Государем добрым и, по какому-то адскому вдохновению, возлюбив кровь, лил оную без вины и сек головы людей, славнейших добродетелями. Бояре и народ в глубине души своей, не дерзая что-либо замыслить против Венценосца, только смиренно молили Господа, да смягчит ярость Цареву, сию казнь за грехи их! Кроме злодеев, ознаменованных в Истории названием опричнины, все люди, знаменитые богатством или саном, ежедневно готовились к смерти и не предпринимали ничего для спасения жизни своей!»¹⁵ Чуть позже, в своей исторической эпопее – «Истории государства Российского» – Карамзин посвятил второму периоду царствования Иоанна Грозного отдельный, девятый том, полный гневных разоблачений и моральных обличений «Ивашки», так пренебрежительно называл Первого Царя в частной переписке историограф.

Дискредитация принимала порой форму вопиющих и скандальных курьезов. В 1862 году, 8 сентября, в Новгороде состоялось открытие и освящение грандиозного монумента: Тысячелетие России. Памятник был выполнен по проекту архитектора М.О. Микешина и скульптора И.Н. Шредера. Этот шедевр до сих пор украшает Софийскую площадь древнейшего русского города. Огромная колоколообразная композиция насчитывает 128 фигур выдающихся деятелей истории: от Святых киевских князей, Ольги и Владимира, до Императора Николая I.

Памятник поражает своей импозантной имперской статью. Поражает он и тем, что в числе государственных деятелей отсутствует фигура Первого Царя. Пятьдесят лет правления Иоанна Грозного «выпали» из бронзовой летописи Русской истории. Правда, здесь помещены изображения первой жены Грозного Анастасии Романовой и царских сподвижников: Сильвестра и Адашева. Самого же Иоанна Васильевича здесь нет. Авторы проекта и «высочайшая комиссия» во главе с Императором Александром II, принимавшая его, сочли «неуместным» помещать изображение Первого Царя.

К тому времени возобладало мнение, что Царь Иоанн – чуть ли не «чудовище во плоти». Об этом так уверенно говорили и историки, и все прочие «знатоки прошлого». Как с долей иронии заметил один из авторов, «Грозного не обличал разве что ленивый»¹⁶. Карамзин в своей «Истории государства Российского», которую постигала «вся читающая Россия», которую преподавали во всех гимназиях, так запугал читателей образом кровожадного тирана, что ему на нашлось места на монументе Тысячелетия России.

Мысль о том, что карамзинский образ – плод тенденциозных измышлений, что портрет этот – фальшив от начала и до конца, долго никому не приходила в голову. «Первый историограф» завораживал читателя обилием сносок и ссылок на «первоисточники» и литературным мастерством «подачи факта». Однако выхватывал, выдергивал из документов Николай Михайлович только то, что соответствовало его субъективному и недоброжелательному, а по сути дела – русофобскому взгляду. И да сам отбор, так сказать, вивисекция документального ряда у Н.М. Карамзина изначально предвзята. Потому главными «свидетелями» у него становятся: предатель князь А.М. Курбский (1528–1583), который, оправдывая собственную подлую измену, лгал на Царя без удержу; лифляндские дворяне-перебежчики Иоганн Таубе и Элерт Крузе, английский авантюрист и лазутчик Дж. Горсей и прочая иностранная русофобская нечисть. При этом никто из иностранцев, «очевидцев», не знал даже как-то сносно русского языка, но в своих писаниях приводили диалоги и монологи Царя, Митрополита Филиппа и прочих лиц, которые говорили исключительно по-русски. Карамзин же на это принципиальное обстоятельство не обратил никакого внимания…

Всегда находились люди, не согласные с подобной одномерной и одноцветной оценкой личности и дел Иоанна Грозного. Но их голоса мало кто хотел слышать; во всяком случае, на общественные представления мнения несогласных заметно не влияли. Как выразился русский историк С.М. Соловьев (1820–1879), «явилось мнение, по которому у Иоанна должна быть отнята вся слава важных дел, совершенных в его царствование, ибо при их совершении Царь был только слепым, бессознательным орудием в руках мудрых советников своих – Сильвестра и Адашева»¹⁷.

Историк К.Д. Кавелин (1818–1885), стараясь рассматривать исторические эпохи не изолированно, как то делал Н.М. Карамзин, а в едином потоке временных взаимосвязей, писал, что наступившая через двадцать лет после смерти Грозного в начале XVII века Великая Смута, когда погибли сотни тысяч людей, а государство фактически было сокрушено почти до основания, оправдала жестокие меры Царя Иоанна Васильевича. В этот трагический момент главными разрушителями Руси стали те самые боярско-вельможные родовые кланы, к которым так беспощаден был Первый Царь.

«Сблизьте с эпохой смут фигуру Грозного, – восклицал Кавелин, – и она предстанет перед вами в трагическом величии. Значит, однако, не одна кровожадность и подозрительность заставляли его лить токи крови! Он чуял беду и боролся с ней до истощения сил»¹⁸.

Эпоха Смуты оправдала и возвеличила личность Иоанна Васильевича. Об этом со всей определенностью говорилось в «Утвержденной грамоте об избрании на Московское Государство Михаила Федоровича Романова», составленной в мае 1613 года. В этом документе о Первом Царе написано, что он «благочестию рачитель, и по хрестьянской вере крепкий поборник, и в своих государственных чинах и поведениях премудр, и величайшую честь и вышехвальную славу царствия венец на главу свою воспринял» и «от премудрого его разума и от храброго подвига все окрестные государства имени его трепетали»¹⁹.

Помимо всего прочего, Иоанн Васильевич явился отцом двух угодников Божиих: Царя Федора (Феодора) Иоанновича (1557–1598) и Царевича Дмитрия Углицкого (1682–1691), пользующихся молитвенным почитанием по сию пору. Однако подобные принципиальные вещи не имеют никакого значения для поколений «знатоков», большая часть которых пребывает в состоянии духовной дикости.

Один из современных биографов Грозного, пытаясь рассмотреть личность и дела этого правителя вне рамок старой идеологической схемы, признавался: «Приходится честно сказать читателю, что на вопрос об историческом значении деятельности Ивана IV мы до сих пор не имеем окончательного ответа. Остается лишь надеяться, что его могут принести труды новых поколений исследователей»²⁰.

Еще раньше известный русский историк С.Ф. Платонов (1860–1933), уделивший много внимания и времени изучению эпохи Грозного, констатировал, что большинство характеристик и оценок Царя, даже «если они остроумны, красивы и вероподобны, все-таки произвольны: личный характер Грозного остается загадкой». Он признавал, что «в биографии Грозного есть годы, даже целые ряды лет без малейших сведений о его личной жизни и делах»²¹.

С тех времен ситуация мало изменилась; никаких принципиально новых документальных свидетельств в обращение не поступило. Тем не менее количество сочинений все растет, а «Грознениана» пополняется все новыми и новыми произведениями, большая часть которых лишь перелицовка давних мировоззренческих схем.

Как заметил известный современный историк, «к сожалению, Иван Грозный до сих пор остается не понятым потомками»²². Главная беда состоит в том, что понимать-то его как раз большинство историков и не хотело.

Иногда в литературе можно найти вообще вопиюще примитивные суждения, квалифицирующие Грозного земным воплощением «антихриста»²³. Подобные «аллюзии» к истории отношения не имеют, как не имеют они ничего общего и с христианским миропониманием. Здесь нечего обсуждать или опровергать по существу, так как это экстракт абсолютного духовного невежества автора.

Совершенно абсурдным выглядит и другой пошлый антиисторический тезис, гласящий, что Грозный стал родоначальником «тоталитарного террора»²⁴. Невольно хочется посоветовать подобным «знатокам», прежде чем браться за перо, хотя бы азы политико-исторического словаря освоить…

Органическая слабость многих сочинений не в незнании фактов как таковых, а в том, что факты эти приводятся в отрыве от общих условий и обстоятельств времени. Иными словами, игнорируется исходный принцип познания прошлого – чувство историзма, делая из живых людей определенного времени со всеми их слабостями, достижениями, успехами и неудачами неких надисторических мрачных истуканов.

Иоанн Грозный, несомненно, один из самых оклеветанных героев Русской истории. Ложь это имела различные причины происхождения, но главная, органическая коренилась в неспособности принять ценности метафизического мира, и главное – признать бытие Божие как объективную реальность. Почти вся отечественная историография после Н.М. Карамзина – это парад человеческого самомнения и диктатура позитивистской методологии. Уже сам Карамзин был «весьма нетверд в вере»; его многолетнее увлечение масонством – наглядное тому подтверждение²⁵. Православие же и масонство – вещи не просто «несовместные», но и взаимоисключающие.

И самый сильный контраргумент против всех антицарских инсинуаций – пиететное отношение народной памяти к Царю Иоанну. Народное почитание Иоанна Грозного потрясало уже Н.М. Карамзина. «Добрая слава Иоаннова пережила его худую славу в народной памяти; стенания умолкли, жертвы истлели, и старые предания затмились новейшими»²⁶, – констатировал Карамзин. Знатоки фольклора почти в один голос утверждают: в народном эпосе Иоанн Грозный – любимый и высокочтимый герой. Даже «буревестник революции» А.М. Горький признавал, что «в народных песнях и сказках Грозный Царь является Царем мудрым, а главное – справедливым»²⁷.

Народ оказался прозорливее и добросердечней, чем многие историки, с каким-то патологическим мазохизмом вытаскивавшие на поверхность только мрак и жестокость, акцентирующие внимание почти исключительно на «злодействах», нередко просто придуманных.

Иоанн Грозный являлся человеком XVI века, он был не просто правителем, а правителем в Государстве-Церкви, каковой в ту эпоху являлась Русь-Московия. Неприятие духовной первоосновы русского бытия приводит к тому, что даже сведущие историки позволяют писать невообразимое. Вот только один характерный пассаж. Говоря об отношениях Грозного и священника московского Благовещенского собора Сильвестра, историк резюмирует: «Иван увлекся религией и вскоре преуспел в своем увлечении»²⁸. Увлекаться можно чем угодно, в том числе и какой-то «религией»: поклонение дереву, камню или «коммунизму» тоже может стать «религией».

Иоанн же Васильевич был с рождения и до смерти православным; никогда не отклонялся от веры в Иисуса Христа. Как заключал митрополит Петербургский Иоанн: «В 1584 году Царь мирно почил, пророчески предсказав свою смерть. В последние часы земной жизни сбылось его давнее желание – митрополит Дионисий постриг Государя, и уже не грозный Царь Иоанн, а смиренный инок Иона предстал перед Всевышним Судией, служению Которому посвятил он свою бурную и нелегкую жизнь»²⁹.

Однако подобных случаев исторической духовной реконструкции личности Иоанна IV – единицы. Примеров же аберрации исторического зрения – тьма. Сошлемся на один типичный случай.

Американский историк Джеймс Д. Биллингтон, много лет посвятивший изучению России и ее культуры, написал: «В страсти Ивана к абсолютному господству как в церковной, так и в гражданской жизни воплотился цезарепапизм, превосходящий что-либо бывшее в Византии…»

Что это: элементарное незнание или идеологический ангажемент? Думается, что второе предположение более обоснованно. Историк, занимающийся русской историей многие годы, не может не знать, он обязан это знать, что никогда, ни до, ни при Грозном, ни после него, русские Великие князья, Цари и Императоры при жизни не обожествлялись; наних и им никогда не молились. Потому на Руси никакого «цезарепапизма» не существовало и в помине.

Прекрасно зная, что многие другие правители творили несоизмеримо более масштабные насилия, американский автор прибегает к исторической фальсификации, заключая: «Слишком велико, однако, отличие Ивана от современных ему Тюдоров или Бурбонов, чтобы просто внести его в некий безличный список как одного из многих государственных устроителей. Его жестокость и коварство расценивалось почти всеми современниками – западными наблюдателями – как крайность, превосходящая что-либо ими виденное»³⁰.

Приведенная цитация – расхожее тенденциозное измышление. Почему же «слишком велико»? Ответа конечно же нет. Однако существует же «сухая статистика» цифр и фактов насилий и казней, но американскому автору она не требуется. Главное – в очередной раз заклеймить Россию старым идеологическим ярлыком «темное царство», а доказательства приводить нет надобности. Это что: «объективный исторический анализ», чем любят козырять представители западных исторических школ? Нет, это – откровенная идеологическая подтасовка.

Конечно, как справедливо написал историк С.Ф. Платонов, от времени Иоанна Грозного сохранилось мало надежных документов. Все это так. Те же, которые дошли до нас из того далекого времени, интерпретируют события по-разному. Но почему же многие историки и двести лет после Н.М. Карамзина трактуют фактические эпизоды однозначно, исключительно негативно относительно Первого Царя? Почему очевидные сплетни и инсинуации князя А.М. Курского, домысли русофобов из числа иностранных авантюристов и «ловцов удачи», и ненавистников Руси-Московии, таких как Дж. Горсей, Джильс Флетчер, Жак Маржерет и иже с ними, стали чуть ли не «бесспорными документами»? Причем по сию пору тиражируют грязь и домыслы не только профессора из Гарварда, Принстона и прочих «очагов знания» – им за такие занятия деньги платят, а наши доморощенные знатоки, представители так называемой «попугайской историографии»! Какой-то патологический антирусский мазохизм!

Естественно, каждый исследователь и автор имеет полное право высказать собственную позицию на историческое событие и героев его. Но историческая добросовестность, уважение к своей стране и своим предкам требует не только «клеймить и разоблачать», но хотя бы как минимум упомянуть о том, что существуют и другие, порой противоположные точки зрения. Это называется историографической культурой. Но ведь подобный подход редко встречается.

Обличительные же вердикты звучат и звучат, хотя ведь всякому, кто хоть только прикоснется к данной проблематике, становится ясным, что однозначных ответов во многих случаях не существует. Это касается всех базовых пунктов Грозненианы: смерти святителя Филиппа, смерти Псково-Печерского игумена Корнилия, Опричнины, «Новгородского погрома» и т. д. и т. п. Даже с числом жен Грозного в источниках полная неразбериха: то ли пять, то ли шесть, то ли семь, то ли восемь. Но пафос обличителей и здесь достигает высокого накала. Даже те авторы, которые и не знают, что такое Церковь Христова, немедленно встают в позу радетелей Православия и начинают поносить Первого Царя за нарушение «церковных уставов».

Тезис о Царе Иоанне Васильевиче как о каком-то исключительном в мировой истории «кровожадном тиране» всегда вызывал возражения в силу своей бездоказательности и явной пристрастности. Ниже к этой теме придется еще не раз возвращаться. В данном же случае сошлемся лишь на мнение человека, слишком хорошо известного не только в качестве политического деятеля, но и в качестве одного из самых непримиримых критиков исторической России. Речь идет о главе Временного правительства в 1917 году А.Ф. Керенском (1881–1970).

Коротая свои эмигрантские будни в США, некогда бывший герой 1917 года занялся написанием курса Русской истории. Он настолько был потрясен невежеством западной публики в вопросах истории России, что постарался дать адекватные ответы на узловые проблемы прошлого³¹. Одна из этих проблем – Иоанн Грозный и время его правления.

Керенский, будучи «убежденным европейцем», слишком хорошо знал историю Западной Европы, чтобы переступить через очевидное. «Иван IV, – писал он, – во второй половине своего царствования был жестоким и своенравным правителем вроде Людовика XI, Филиппа II Испанского или Генриха VIII в Англии³². Но его намерения, его государственная программа были вовсе не реакционны… Нынешний тоталитарный террор гораздо правильнее сравнивать не с эмоциональными взрывами Грозного, а с системой интеллектуальной жестокости Западной Европы XV и XVI веков. Мое утверждение звучит парадоксом, а между тем это так»³³.

Думается, что дело здесь не просто в «парадоксе», а в реальном ходе событий, которые многие упорно не хотят замечать, хотя и претендуют на звание «объективных исследователей». Европейская история XVI века подарила миру целую галерею кровожадных правителей, современников Иоанна Грозного. Король (1509–1547) Генрих VIII, Королевы Мария Тюдор (1553–1558) и Елизавета I Тюдор (1558–1603) в Англии, Король (1556–1598) Филипп II в Испании, Король Дании и Норвегии и Король Швеции Христиан II (1481–1559), Эрик XIV в Швеции (1560–1568), Император «Священной Римской империи германской нации» Карл V Габсбург (1520–1558).

«Деспот», «тиран» и «мучитель», как аттестуют многие Царя Иоанна, образно говоря, «жалкий приготовишка» на фоне вышеперечисленных правителей. Об этом надо открыто и прямо заявлять. Скажем, на фоне английских людоедских нравов эпохи Генриха VIII Русь выглядит почти «садом благоденствия». Некоторые читатели могут искренне удивиться, если узнают, что во время «Варфоломеевской ночи» (с 23 на 24 августа) 1572 года во Франции было уничтожено в несколько раз больше людей, чем за сорок лет безраздельного правления Иоанна Васильевича!³⁴

В указанном контексте существует и еще один, так сказать, современный общественный аспект. В наше время в Великобритании Король Генрих преподносится как «Великолепный», а Королева Елизавета как «Добрая Королева Бесс», «мать Англии», а у нас для Иоанна Васильевича применяются по большей части только уничижительные эпитеты. Тут так и хочется воскликнуть: учитесь у англичан, как надо уважать свое прошлое и творцов его.

Известный в эмиграции XX века русский писатель, историк и публицист И.Л. Солоневич (1891–1953), возмущенный русофобством западноевропейцев, много десятилетий тому назад с возмущением писал: «На основании постановления от 16 февраля 1568 года инквизиция казнила в Нидерландах свыше 215 000 человек, а Карл V – еще около ста тысяч… В Англии при Генрихе VIII было казнено 72 000 и при Елизавете – около 90 000. Давайте сравнивать»³⁵.

Подобные сравнения оставим для другого времени. Пока лишь приведем краткие данные, не оставляющие камня на камне от всех антиисторических позиционирований Первого Царя в качестве какой-то исключительной чудовищной личности. Численность населения в Англии в ту эпоху не превышала трех миллионов, в Нидерландах – около двух миллионов, а в России – примерно 8–9 миллионов человек.

Оставим любителям математики подсчитывать проценты убиенных, но ясно одно: по своей «кровожадности» Иоанн Грозный далеко уступал жестокостям других европейских правителей. Так, по самым придирчивым подсчетам, мартиролог убитых по его приказу жертв в десять раз был меньше, чем у Генриха VIII.

И в наши дни появляются произведения «для широкой публики», где Иоанн Грозный изображается каким-то садистомпараноиком. Самый катастрофический случай – фильм П.С. Лунгина «Царь», вышедший на экран в 2009 году. Более омерзительного случая извращения Русской истории припомнить невозможно. Все – ложь, грязь и патология без конца. Этот поток «художественного прочтения» «народного артиста России» предметно к истории нашего Отечества не имеет никакого отношения.

В последние годы в общем русле традиционных суждений и оценок Первого Царя появляются работы, стремящиеся освободиться от замшелых клише, рассматривать эту фигуру не в системе отвлеченных гуманистических политико-социальных силлогизмов европейской истории XIX–XX веков, а в подлинных обстоятельствах времени и места. Потому и психологический портрет Иоанна Васильевича предстает совершенно в ином свете; открываются новые грани личности, иные масштаб и глубина ее.

«Царь, – заключает свои размышления об Опричнине современный автор, – добивался полновластия как исполнитель Воли Божьей по наказанию человеческого греха и утверждению истинного “благочестия” не только во спасение собственной жизни, но и тех грешников, которых он обрекал на смерть»³⁶.

Личность Иоанна Грозного до сих пор вызывает живейший интерес; количество книг, статей, телепрограмм о нем не поддается учету. Интерес этот трудно назвать праздным. Так было всегда. В периоды кризисов и тотальных переоценок ценностей, т. е. в «переходные периоды» истории, когда возникала проблема национально-государственной самоидентификации России, наблюдался и всплеск внимания к фигуре Первого Царя. Так происходит и в наши дни. Какофония суждений и оценок отражает хаос духовно-нравственного состояния нашей страны.

Фигура Иоанна Васильевича давно нуждается в новом историческом «прочтении». Речь конечно же не идет о какой-то нарочитой «реабилитации» или умышленном «обеливании». Да и вообще выносить «вердикты» или, наоборот, возвеличивать исторических героев не может являться задачей историка, если только тот не выступает в качестве безропотного слуги какой-либо идеологической концепции.

Воссоздание исторически достоверного образа Первого Царя это – начертание подлинной великой и красочной картины былого страны и народа, без чего невозможно никакое национально-государственное самопознание и самосознание. Вот почему «борьба за Царя» – есть борьба за Русскую историю, за ее удивительный героический облик, оболганный и замаранный тенденциозными измышлениями западных авторов и инсинуациями наших, доморощенных западолюбителей, которые доминировали в историографии последние два с лишним века.

Трудно надеяться на то, что какие-то «будущие поколения» расставят все точки над «и», создав беспристрастную и «подлинную» картину минувшего времени. Подобные упования из области мифических ожиданий. Вожделенной «объективной истории» по определению никогда не было, да и быть не может. Признавая неизбежность субъективизма, автор намерен следовать одному непременному правилу: уважительно относиться к ушедшему, чтить имена предков, отдавших свои силы и жизни делу служения Руси-России. Первый Царь и был из числа таковых.

Герб Царства Русского. Печать Иоанна IV, 1562 г.

Царь Иоанн IV Грозный³⁷

Портрет Царя Иоанна Грозного

Гравюра из кн.: Oderborn P. Iohannis Basilidis… vita. Witebergae, 1585 г.

Глава 1. «По Божьему соизволению с рождения я был предназначен к Царству…»

16 января 1547 года в Успенском соборе Московского Кремля Великий князь Московский Иоанн IV Васильевич по «древнему цареградскому чиноположению» был венчан на Царство³⁸. Священный обряд совершал Митрополит (1542–1563) Московский и всея Руси Макарий. На венчаемого были возложены Животворящий Крест, венец и бармы³⁹. Затем Митрополит возвел Иоанна на Царское место и говорил ему «поучение», а во время литургии возложил на него золотую цепь Мономаха. После приобщения Святых Тайн Иоанн был помазан миром.

На исходе того дня для Митрополита, епископов и знатных людей у Царя была устроена трапеза, розданы дары разным лицам, а нищим обильно подавалась милостыня. Русь стала «Царством», а Московский Великий князь – миропомазанным правителем. В том же, 1547 году в память о венчании Иоанн повелел построить в районе села Коломенское под Москвой большой храм во имя своего небесного покровителя – храм Усекновения главы Иоанна Предтечи, сохранившийся доныне⁴⁰.

Как заявил Царь после коронации, «землею Русскою владеет он один». И до этого момента Великий князь Московский фактически был единоличным правителем; наличие Боярской Думы принципиально самодержавную властную прерогативу не ограничивало. Теперь же в прерогативе Московского властителя появилось новое мистическое качество. Верующему при миропомазании святым миро передаются дары Святого Духа, укрепляющие в жизни духовной, – это особая благодать, которой прочие смертные лишены.

По словам Митрополита Петербургского Иоанна (Снычева), «над каждым верующим это таинство совершается лишь единожды – при крещении. Начиная с Грозного, Русский Царь был единственным человеком на земле, над кем Святая Церковь совершала это таинство дважды – свидетельствуя о благодатном даровании ему способностей, необходимых для нелегкого царского служения»⁴¹.

Еще раньше, известный богослов и деятель Русской Православной Церкви за границей, архиепископ Серафим (Соболев, 1881–1950)⁴² написал: «Таинство святого миропомазания делает личность Царя священной, сообщает благодать Святого Духа для несения подвига царствования, возвышает его авторитет в глазах всего народа как нации, возводит Царя на степень верховного покровителя Православной Церкви в защите от еретиков и всех ее врагов, почему святой Иоанн Златоуст и учил, что Царская Власть, разумеется христианская, есть начало, которое удерживает пришествие антихриста»⁴³.

Последнее обстоятельство необходимо особо подчеркнуть, так как трактовка Отца Церкви Иоанна Златоуста (347–407) полностью соответствовала воззрению на спасительную миссию Царской Власти и Иоанна Грозного, который воспринимал противников Царя не только как своих личных врагов, но в первую очередь как врагов Христа. А с ними не могло быть соглашения, к ним не могло быть снисхождения, ибо они – приспешники дьявола.

Первые русские владетельные князья вступали во власть по праву родового приоритета, а сама интронизация (поставление на Великое княжение) не сопровождалась особой церковной процедурой. Согласно преданию, первым венчанным князем стал Владимир Всеволодович («Мономах», 1053–1125), которому Император Алексей I (1081–1118) прислал из Константинополя с Митрополитом Неофитом венец, золотую цепь и бармы – знаки высшего властного достоинства. Они принадлежали деду Владимира Мономаха по матери Императору (1052–1055) Константину Мономаху.

Пересылка императорских (царских) инсигний на Русь подчеркивала не только родственные связи между Империей ромеев и Русью⁴⁴. Она свидетельствовала и о повышении властного достоинства русских правителей.

Иоанн Васильевич был «поставлен на Великое княжение» в Успенском соборе еще в декабре 1533 года, в возрасте чуть более трех лет. Он был правителем законным, природным и мало кто готов был оспаривать эти родовые преимущества. Коронация же Иоанна Васильевича стала началом нового исторического бытия Русского Государства. По словам исследователя, венчание на Царство знаменовало «заключительный этап складывания самодержавия на Руси и вместе с тем – юридическое оформление самодержавной государственности, знаменующее рождение “Святорусского Царства”, прошедшего этап утробного развития»⁴⁵.

В своем коронационном «поучении» в Успенском соборе Митрополит Макарий провозгласил: «Вас бо Господь Бог в Себе место избра на земли и на Свой престол вознес». Царское место – Богоустановленное; выше него на земле ничего быть не может. Еще на заре христианской истории Евсевий Памфил епископ Кесарийский (260–340), духовный наставник Императора Константина Великого (285–337) и участник Первого Вселенского Собора в Никее (325 год), сформулировал взгляд, который потом стал фактически церковным каноном: Царь есть образ Единого Царя всяческих⁴⁶.

Преподобный Максим Грек (1480–1556), один из блестящих русских мыслителей XVI века, называл христианского Государя «одушевленным образом Царя Небесного».

Другой выдающийся богослов первой половины XVI века, имя которого неразрывно связано с провиденциальной концепцией о «Москве – Третьем Риме», старец Филофей из Псковского Елеазарова монастыря, в послании Царю Иоанну патетически восклицал: «И едина ныне Святая Соборная Апостольская Церковь Восточная ярче солнца во всей поднебесной светится, и один Православный Великий Русский Царь во всей поднебесной, как Ной в ковчеге спасенный от потопа, правя и окормляя Христову Церковь и утверждая Православную веру»⁴⁷.

Венчание на Царство завершало протяженного периода складывания нового мировоззрения на Руси. Идея «Царства» вызревала в русском православном сознании почти целый век. Этот длительный процесс национально-государственного самосознания развивался на фоне новой геополитической ситуации, изменявшей место Московии среди прочих стран и народов.

В середине XV века, после падения в 1453 году Константинополя, Русь осталась единственным в мире православным государством. На ее долю выпало предназначение сохранить свет Православия, что можно было осуществить только при восприятии Ромейской (Римской) духовной всемирной трансляционной функции: стать Империей⁴⁸.

Несколько веков разоряемая и уничтожаемая как внешними нашествиями, так и внутренними раздорами, княжеско-клановой враждой страна должна была принять на себя новую историческую миссию, требовавшую огромных духовных усилий и колоссальных этноэнергетических затрат. Как показало дальнейшее развитие, Русь обладала необходимым ресурсом «витальности».

Московская Русь специально не искала и не домогалась для себя неких исключительных прав и лидирующих позиций в мировой истории. Никакой «империалистический соблазн», о чем сказано невероятно много тенденциозными авторами, русское национальное сознание не определял и государственные стремления не формировал. Его в христианско-эсхатологической природе православного мировосприятия вообще не существовало. «Соблазн» проявится значительно позже, уже при Петре I, переориентировавшим духовный строй Империи с Рима Второго, христианского, на Рим Первый, языческий. Русь же не «перехватила» эстафету Православной Империи, а наследовала ее от погибшей Ромейской державы.

Москва стала «Третьим Римом» потому, что не могла им не стать. Как заявлял старец Филофей, «Ромейское царство нерушимо, яко Господь в римскую власть записался»⁴⁹. «Ромейское царство» неразрывно связано с величайшим мировым событием – рождением Христа, а потому это царство исчезнуть не может, ибо оно освещено фактом земного явления Спасителя.

Подобные космологические представления полностью разделял и Иоанн Грозный, когда говорил о своем родстве с Императором Августом⁵⁰. В письме шведскому Королю Юхану (Иоганну) III в 1573 году он заявлял: «Мы ведем род от Августа-кесаря, а ты судишь о нас вопреки воле Бога, – что нам Бог дал, то ты отнимаешь у нас; мало тебе нас укорять, ты и на Бога раскрыл уста»⁵¹. Думается, что тут не имелась в виду прямая кровнородственная связь. Подобных произвольных исторических аллюзий Иоанн Грозный допустить не мог, так как являлся слишком исторически сведущим человеком. Подразумевалась в первую очередь преемственность властной прерогативы, которую Царь Московский получил по Божией милости из Ромейского царства.

Чуть позже, в 1577 году, в письме к польскому военноначальнику князю Александру Полубенскому, Иоанн Грозный объяснил причину избранности римского Императора Августа. Христос «божественным Своим рождением прославил Августа-кесаря, соизволил родиться в его царствование; и этим прославил его и расширил его царство…»⁵².

Говоря о предпосылках возникновения концепции «Третьего Рима», современный ученый-богослов заключает: «Идее о странствующем Риме нет места ни в чистом богословии, в догматике, ни в чистой политике, но она существенно необходима в той области, где эти сферы соприкасаются. Она имеет ключевое значение при изучении христианской, православной государственности. А еще более, когда внимание наше направляется на то, как христианская государственность самоосознает себя»⁵³.

Воссоздание единого русского государства происходило одновременно с осмыслением новой вселенской промыслительной исторической судьбы. Эти процессы фактически синхронизировались и, став титульно Московским Царством, Русь уже имела свою стройную идеократическую историософскую концепцию. Рим Третий – это христолюбивая земля, это обитель истинного благочестия, в которой только и есть надежда и спасение. А потому, только то Царство благословенно, которое имеет благочестие полной мерой.

Осознание взаимосвязи истории текущей, зримой, и истории мистической, духоносной, стало камертоном русской богословской мысли в первые десятилетия после гибели Царьграда. Русские долго как будто боялись заявить Москву новым Римом. От падения Константинополя (Царьграда) в 1453 году до провозглашения Московского правителя Царем в 1547 году прошел целый век. Это можно воспринимать как свидетельство русского христианского смиренномудрия.

Конечно, явления внутригосударственного порядка играли в этом долгом «ожидании царства» огромную роль. Борьба за укрепление великокняжеской власти Москвы, защита от различного рода попыток ослабить, расшатать ее являлись содержанием русского консолидирующего процесса. Когда сын Великого князя Московского (1425–1462) Василия II Васильевича («Темного») Иоанн III Васильевич наследовал Великокняжескую власть в 1462 году, будущее Русского государства отнюдь еще не было надежно обеспечено. Когда же он умер в 1505 году, то судьба Руси уже представлялась иначе.

Ордынское иго осталось в прошлом, старые главные конкуренты центростремительной политики Москвы – Новгород и Тверь – были повержены. Казанское ханство, став вассальным, было нейтрализовано. После многочисленных военных столкновений Москве удалось добиться мира с Литвой и Швецией и установить относительно добрососедские отношения с могучей Османской империей.

Дед Грозного, Иоанн Васильевич, вступил на Московское княжение, имея от роду двадцать два года. Он стал Великим князем Московским Иоанном III, которого современники называли «Великим» и «Грозным». Существовало и ее одно народное величание – «Правосуд». За Ионном III закрепился титул «Великого князя всея Руси», а гербом стал двуглавый орел – эмблема последней Ромейской династии Палеологов; первое сохранившееся изображение его как государственной эмблемы на Великокняжеской печати относится к 1497 году. Герб Греческой Империи был присоединен к старому московскому гербу – Святому Георгию Победоносцу.

Русское государство, сцементированное единством власти и веры, включало обширные территории: от Новгорода на западе до реки Оби на востоке. Московский Великий князь стал титуловаться Самодержцем, т. е. полностью независимым как в делах внутрирусских, так в делах внешних. Однако смысловое содержание этого предиката власти только двумя признаками суверенитета не исчерпывалось. Существовала и еще одна важнейшая ипостась, раскрывающая вассалитет правителя земного по отношению к Царю Небесному⁵⁴. Для христианина подобное подчинение есть не только высший нравственный выбор, но и – абсолютная форма зависимости.

Титул «самодержец» нередко заменяют греческим «автократор», который применительно к русскому определению не является аутентичным, по смыслу он ближе к ромейскому «василевсу». В литературе по этому поводу давно ведутся дискуссии.

Московский Великий князь как христианин навсегда оставался «подданным» Небесного Вседержителя. Именно эта сфера отношений – человека и Бога – формировала и определяла всю совокупность русских космологических воззрений периода Московского Царства. Новое самосознание выразительно отразила позиция Великого князя Московского Иоанна III, отвергшего в 1489 году предложение Императора «Священной Римской Империи германской нации» Фридриха III о «даровании» короны. «Мы подлинные властители в нашей земле, и мы промазаны Богом – наши предки и мы… И мы никогда не искали подтверждения тому у кого-либо, и теперь не желаем такового»⁵⁵.

В начале пришло осмысление верховной власти как Богопоставленной, «царской», а затем – «земли-царства», имеющего сакральное предназначение. Это уже был совершенно самостоятельный русский опыт интерпретации универсальной вселенско-библейской мироконструкции. Здесь нет разрыва с классическим богословием; оно выступает как благодатная и надежная опора, позволяющая промыслительно оценить события-знамения, которых во времена Апостольские и Святоотеческие не существовало.

Учение о царской власти как форме церковного служения, которое стало господствующим в русском церковно-богословском сознании к началу XVI века, нередко служит поводом для огульных обвинений в «цезарепапизме». Подобная нарочитая модернизационная оценка, как констатировал знаток русского философского наследия протоиерей В.В. Зеньковский (1881–1962), «не улавливает самой сердцевины» церковно-политической идеологии. «Царская власть, хотя и имеет отношение к земной жизни людей, является в этой идеологии фактом внутрицерковного порядка… Если смысл истории – запредельный (подготовка к Царству Божию), то самый процесс истории хотя и связан с ним, но связан непостижимо для человеческого ума. Царская власть и есть та точка, в которой происходит встреча исторического бытия с волей Божией»⁵⁶.

Подобный взгляд позволил русскому богословию гармонизировать существо двух внешне противоположных начал: Царства Божия и царства от мира сего. Идея о церковной функции Царя, о превращении его в особый церковный чин родилась и оформилась в первые века от Рождества Христова в Империи Константина. Богословская мысль там выражала уже существующую реальность. На Руси же она стала идеологическим явлением через сотни лет, но еще до того, как «Русское Царство» обрело свои зримые институциональные и титульные черты.

Предметом давней дискуссии является происхождение на Руси титула «Царь» и его предикативное использование применительно к носителям верховной власти. Отдельные авторы считают этот термин эндемичным, другие – обнаруживают его корни в древнем, санскритском языке⁵⁷. Некоторые исследователи убеждены, что «кесарь» – грецизм, происходящий от греческого «кайсар»⁵⁸.

Широко циркулирует гипотеза о его латинском происхождении: «царь» фонетическая модификация латинского «caesar» («цезарь»). При этом некоторые интерпретаторы идут в своих предположениях еще дальше и заключают, что «царь-цесарь является синонимом титула император»⁵⁹.

Никаких исторических оснований для подобных категорических выводов не существует. Как констатировал еще в XIX веке известный русский юрист и гербовед А.Б. Лакиер (1824–1870), «названия Царь и Кесарь стоят рядом, как далеко не значащие одно и то же… Царь не есть сокращенное слово Цесарь… и мы убеждены в том, что оно чисто русское»⁶⁰. Они действительно «стояли рядом», существуя семантически неслиянно.

На Руси не прижились ни римский титул «император», ни греческо-ромейский «василевс». Только «Царь» с самого начала являлся единственной и универсальной категорией, фокусирующей все высшие прерогативы власти. Как обоснованно заключил знаток семиотического материала, в отличие от Империи Константина, «в России наименование монарха «царем» отсылало прежде всего к религиозной традиции, где Царем назван Бог; имперская традиция для России была не столь актуальна»⁶¹.

Русская лексическая практика уже на ранней стадии своего развития разграничивала понятия «царь» и «кесарь» (цезарь). Это разномыслие показательным образом отражено в восклицании первосвященников из известного евангельского сюжета о суде Пилата: «нет у нас царя, кроме кесаря» (Иоанн 19. 15).

Уже ранние русско-славянские транскрипции Писания отражали эту дихотомию. Правда, в самых первых славяно-русских вариантах бинарная формула звучала несколько иначе, фонетически созвучно с римским образцом: «не имамы цесаре, разве кесаря», «не имам цесаре, токмо кесара», «не имамы цесаря, но кесаря», «не имам цесаря, токмо кесаря». Но уже с XIII века водворяется ясная смысловая двухмерность. Сам же факт ее предыдущего отсутствия нельзя не признать удивительным, если учесть, что понятие «царь» известно по самым первым русским письменным свидетельствам.

Установить же точно время русскофонного рождения термина и начало его бытования на Руси не представляется возможным. Известно, что древнейшие сохранившиеся письменные источники нередко используют это определение. В Лаврентьевской летописи первый раз «царь» встречается еще в «дохронологической» эпохе, в рассказе о легендарном основателе Киева Кии. Опровергая слухи о нем как о простом лодочнике, «перевознике», Летописец заявляет, что если бы таковое было, то Кий «не ходил в Царьград к Царю», от которого «принял великую честь»⁶².

В Ипатьевской летописи впервые «Царь» встречается под 1110 годом, в рассказе о жизни и делах Александра Македонского, который и обозначен этим титулом⁶³. Наряду с «царем» в древнейшем летописном своде – «Повести временных лет» встречается и определение «цесарь», которое в некоторых случаях используется синонимически, а иногда имеет самостоятельное значение, как титул владетельного лица.

«Царь» не раз употребляется в ранних летописях при упоминании различных властителей: от персидского Хозроя до монгольского Батыя. Ни о какой сакральной инсигнии тут речи не идет: это всего только обозначение власти и силы. Совсем иное дело Царь «Грецкой земли», правитель, пребывающий в мировой христианской столице «Царьграде» и наделенный благочестием, которого иные правители-цари не имели.

Московский Великий князь Василий II (1425–1462), обращаясь к последнему Императору (1448–1453) Константину XI Палеологу, называл его «благочестивым и Святым Самодержцем всея вселенныя», титулуя «Державным и Благовенчанным, и благочестия ревнитель, и непорочные Православныя христианския веры теплый и непреклонный истинный поборник и правитель, и Высочайший Царь и Самодержец Греческого скипетра»⁶⁴.

Применительно к русским носителям верховной власти в лице Великих князей царское титулование не применялось вплоть до конца XV века, хотя отдельные примеры подобного наречения обнаруживаются в свидетельствах и более ранней поры. Однако все это – лишь единичные случаи излияния восторженных чувств по адресу тех или иных княжеских фигур, но отнюдь не отражение русской царекратической идеологии, которой тогда еще не существовало.

Понятия же «самовластец» и «самодержец» утвердились в ритуально-титульном обиходе еще во время Древней Руси, как обозначение суверенных прав властителя⁶⁵. «Царь» же появился лишь тогда, когда в сознании укрепилась не просто идея «Богопоставленности» верховной власти, но и сопряженная теперь уже с ее мировым и особым предназначением.

В этой теологической конструкции «Царь» осмысливался главой христианского православного рода человеческого не по земному владетельному титулу, а по сакральному замыслу. Это не просто властитель страны, но, если использовать лексику послания Василия II, «Самодержец всей вселенной».

В ранней греко-римской традиции использовались определения «империя» и «император», а в VII веке, при Императоре Ираклии (610–641), у ромеев появляется титул «василевс».

На Руси же изначально оперировали понятиями «царство» и «царь», являвшимися русскими эквивалентами лишь по форме. Царь – особая, исключительная категория в системе православного, Христоцентричного сознания. По заключению исследователя, «само слово «царь» выступает в Древней Руси как сакральное слово и соответственно характеризуется той неконвенциональностью в отношении к языковому знаку, которая характерна вообще для сакральной лексики: тем самым называние себя царем никак не может рассматриваться как произвольный, волюнтаристский акт»⁶⁶.

Чрезвычайно точно русские представления о царском титуле передает французский капитан Жак Маржерет, прибывший на Русь в 1600 году по рекомендации Французского короля Генриха IV (1553–1610) для службы Царю (1598–1605) Борису Годунову. Прожив несколько лет в России, где ему пришлось иметь дело с людьми различного звания и состояния, Маржерет позже написал книгу о Московии, которая до сих пор остается одним из важнейших документальных свидетельств о жизни и нравах Руси конца XVI – начала XVII века.

«Что касается титула, – сообщал французский наемник, – то наименование «царь», здесь употребляемое, считают самым высоким. Императора римского они именуют цесарем, производя это слово от Цезаря; прочих же государей – королями, следуя полякам; владетеля персидского называют кизель-баша, а турецкого – великий господарь турецкий, т. е. великий государь. Слово «царь, по их мнению, находится в Священном Писании, где Давид, Соломон и иные государи названы «Царь Давид», «Царь Соломон». Поэтому они говорят, что наименование, коим Богу было угодно некогда почтить Давида, Соломона и других властителей Иудейских и Израильских, гораздо более приличествует Государю, нежели слова цесарь и король, выдуманные человеком и присвоенные, как они полагают, каким-нибудь завоевателем»⁶⁷.

О сакральном смысле понятия «Царь», укрепившемся в народном сознании, удачно написал русский мыслитель Г.П. Федотов (1886–1951). «Народ относился к царю религиозно. Царь не был для него живой личностью или политической идеей. Он был помазанником Божиим, земным Богом, носителем божественной силы и правды. По отношению к нему не могло быть и речи о каком-либо своем праве или своей чести. Перед царем, как и перед Богом, нет унижения». Это глубоко духовное русское восприятие и объясняло тот факт, что слово «Царь» непереводимо на иностранные языки, «ибо мистически связано с русской религиозной идеей»⁶⁸.

Современный исследователь, изучавший народные представления о государственной власти, обоснованно заключил, что «в народном сознании царь представлял собою сакральную ценность высочайшего значения, уступающую лишь Богу. При этом сакрализация царя не означала его обожествления, обожествлялась его функция»⁶⁹.

В русском историческом самосознании должен был совершиться целый переворот, чтобы оно начало воспринимать Русь вселенским «Благословенным Царством». Знаки этого пути ясно различимы уже в умонастроениях второй половины XV века, еще при Великом князе Василии II («Темном»). Святой Митрополит Иона (†1461), обращаясь к Новгородскому архиепископу в 1459 году, отмечал высочайшее благочестие Московского правителя, которого «Всемилостивейший Бог вразумлял», который принял свое «благородство» от «святого и Великого князя Владимира», великое попечение о вере Христианской имеет и, даст Бог, будет иметь его «в отчизне, в Рустей земле, непорушно до скончания века»⁷⁰.

Другой святитель, архиепископ Новгородский Иона (†1470), наставлял Василия II незадолго до его кончины в 1462 году, что сыну-преемнику Иоанну (Иоанну III) предстоит «хоругвь русскую содержать». Святой обязался молиться перед Всевышним о том, чтобы княжение Иоанна «укрепилось над всеми», и чтобы покорились ему «все супостаты», и чтобы он «прославился властью» больше прародителей и простерлись «силы его на многие страны великие»⁷¹. Вселенское задание уже явно предощущалось и заповедовалось православными святителями.

Василия II в различных случаях нарекали и «Великим Господарем», и «Царем Русским», и «Царем всея Руси». Последний Константинопольский Император Константин, обращаясь к нему, именовал его «братом», а сам Великий князь в послании в Царьград называл себя то «братом Святого твоего Царства», то «сватом Святого твоего Царства»⁷².

Несмотря на это, Московский Великий князь Василий II Васильевич Царем не стал. Как не стал им ни его сын-правитель Иоанн III (1462–1505), ни его внук-правитель Василий III (1505–1533). Будущий Митрополит Макарий, тогда архиепископ Новгородский, обращался уже к отцу Иоанна Грозного, Василию III, именно как к Царю, величал его «от Бога ныне возвышенному и почтенному, единовластному Царю во всем Великом Российском Царствии Самодержцу»⁷³.

Официально же царский титул ни за властью, ни за государством вплоть до Иоанна Васильевича не утвердился, но базовые смысловые признаки Царства-Империи обозначились значительно раньше. Русь как бы де-факто приняла существо Царства еще до венчания на Царство Иоанна Грозного в 1547 году, когда она стала таковым и де-юре.

Сама процедура венчания или коронации в общих чертах известна; она довольно подробно описана в Никоновской летописи⁷⁴. Куда меньше сведений о смысловых предшествующих и сопутствующих обстоятельствах. Начнем, казалось бы, с частности, но весьма существенной: с происхождения коронационного венца. Известно, что на главу Помазанника была возложена не корона западноевропейского образца, а так называемая «Шапка Мономаха». Образец этой царской инсигнии до сих пор можно лицезреть в собрании Оружейной палаты Московского Кремля.

Великий князь Василий III Иоаннович

Н.С. Самокиш. Из кн. «Великокняжеская и царская охота на Руси». Т. 1, 1896 г.

Говоря о стиле данного предмета, современный исследователь без тени сомнения заявляет: «Как видно, шапка была скроена по татарскому образцу. Но после падения Орды восточный покрой вышел из моды»⁷⁵. Это очень давний и очень распространенный историографический трюизм.

Подобные банальности постоянно рождает западоцентричное мировоззрение, транслирующее как постулат, что центр «мировой цивилизации» – Западная Европа. Все остальное и все остальные – периферия «мировой истории». Историческая же реальность опровергает базовый элемент спекулятивных теоретических построений о русском государственно-историческом опыте как явлении «азиатчины». Потому константинопольский фактор стараются или не замечать, или придают ему несущественное, а часто и негативное звучание.

Действительно, если признать, что Русь заимствовала культурно-духовные представления и идеократические принципы из Второго Рима – самого просвещенного, самого цивилизованного и самого богатого мирового центра в конце первого – начале второго тысячелетия от Рождества Христова, то все теории об отсталости России от «мировой цивилизации» превратятся в ничто.

Ведь Константинополь той поры это – не «Запад» или «Восток», это – земной, вселенский мир и по наследию, и по факту, выступавший собственником огромного интеллектуального богатства и выразителем высочайших духовных устремлений. По сравнению с ним, даже «Рим Ветхий» выглядел дальней провинцией, не говоря уже о прочих «очагах цивилизации».

Через Царьград на Русь пришло Православие, именно там, а не где-то еще, находился важнейший источник Святодуховного знания, формировавший русские представления о жизни, смерти, предназначении людей и стран. Оттуда же пришла и идея Царя, и представление о промыслительной функции царства. Ничего подобного никакая «орда» не давала, и дать не могла. Самый яркий и известный борец за «веру и царство» периода становления Московской Руси святитель Иосиф Волоцкий (Санин, 1438–1515) в трудах греческих Отцов Церкви и богословов нашел аргументы, помогавшие ему формулировать свои исторические обетования.

Нетрудно понять, почему вопрос о происхождении «царского венца», казалось бы, всего лишь элемент исторического интронизационного ритуала, имеет до сего дня острое идеологическое звучание. Эту остроту ему как раз и придают тенденциозные сюжетно-тематические манипуляции западоцентричной мысли, для которой неприемлема вся «Мономахова история» в том виде, как она запечатлелась в произведениях XVI века.

В качестве символа властного достоинства «Шапка Мономаха» появляется при Иоанне III. Более двухсот лет, вплоть до первой четверти XVIII века, до провозглашения императорства – она важнейший святой знак интронизации. Впервые документально ее присутствие на Руси зафиксировано в первой половине XIV века – «шапка золотая» упомянута в завещании Великого князя Владимирского с 1328 года Иоанна Даниловича Калиты (1283–1340).

Исходя из этого делаются заключения, что регалия была получена Великим князем Иоанном Калитой от хана Узбека⁷⁶, которая, украшенная крестом, начала выступать в качестве царственного венца, как корона «Византийского Императора». Руководствуясь «ханским происхождением», некоторые уверенно считают ее и по бытовому стилю, и по художественному исполнению произведением исламского искусства.

Между тем ученые еще в XIX веке, проведя тщательный историко-искусствоведческий анализ царского венчального атрибута, пришли к совершенно иным выводам. По своей форме «Шапка Мономаха не Императорская стемма, не королевская корона», она «могла быть кесарским шлемом или почетным золотым шишаком кесаря». Очень важный аргумент в пользу неисламского происхождения – качество художественного исполнения золотых платин. По заключению исследователей, скань или филигрань Мономаховой шапки относится к редкому типу «ленточной филиграни» и представляет «образец высшего технического искусства». При этом «в скани оставлено место только для больших саженых жемчужин», что было характерно для искусства Византии XI–XII веков.

«Орнаментация шапки и отдельные ее рисунки принадлежат византийскому искусству XI–XII веков и не имеют ничего общего с позднетатарскими обыкновенно весьма грубыми филигранными изделиями». Знаток русской старины профессор Н.П. Кондаков (1844–1925) в этой связи заключал, «мы не можем не объяснить прямою ошибкою предположение, что Мономахова шапка должна относиться к XIV–XV векам» и «быть татарского происхождения». Искусство же исполнения и сам стиль работы свидетельствуют о том, что это византийский памятник XI–XII веков и по времени своего происхождения «ближе всего совпадают с эпохою Владимира Мономаха»⁷⁷.

Что же касается самого стиля «головного убора», который некоторым авторам напоминает то «чалму», то «тюрбан», то чуть ли не «тюбетейку», то это – область субъектных эстетических ассоциаций. Шлемовидные головные уборы были распространены в повседневном обиходе и в Империи ромеев, и в Домонгольской Руси. Самое первое из известных иконографических изображений русской Великокняжеской семьи, сохранившееся на ктиторской фреске Киевской Софии, свидетельствует, что в начале XI века атрибутами княжеской власти являлась шлемовидная «шапка (с опушкой), плащ (древнерусское – корзно) и сапоги красного цвета»⁷⁸.

При Иоанне III в русской исторической практике впервые зафиксирован коронационный ритуал, который являлся ранее типичным для Восточной Римской Империи, а позже получил распространение и в странах Западной Европы. В Константинополе чин венчания на царство появился в самом начале VII века, когда Император Фока (602–610) был коронован в церкви Иоанна Предтечи. В 610 году Патриарх Сергий короновал Императора Ираклия (610–641) в храме Святой Софии, и с тех пор этот храм становится единственным местом венчания на Царство.

В пантеоне русских правителей Первым Царем заслуженно именуют Иоанна Васильевича. Первым же «венчанным на княжение» в феврале 1498 года стал внук «Великого князя всея Руси» Иоанна III – Дмитрий (1483–1509)⁷⁹. Церемония венчания князя Дмитрия в феврале 1498 года происходила в кафедральном Успенском соборе в присутствии Великокняжеской семьи и православных иерархов. После молебна и речи Великого князя, Иоанн III возложил на внука Царские регалии – Шапку Мономаха и бармы (оплечье). Дмитрий стал «первою личностью в русской истории, носившею царский венец»⁸⁰.

Это «венчание» не на Царство, а на великое княжение, оказалось лишь краткосрочным эпизодом из жизни Великокняжеской семьи и на преемственности власти не сказалось. Всесильный дед в 1502 году, получив сведения, что внук и его мать – дочь Молдавского господаря Стефана III Елена (†1505) симпатизируют антихристианской секте «жидовствующих», разгневался на Дмитрия, лишил звания «великого князя» и запретил поминать «венчанного» в церковных молитвах. Наследником стал сын от второго брата Великого князя Иоанна III с Софией Палеолог Василий Иоаннович.

Акт священного коронования, процедура мистического таинства ниспослания Божьей благодати особе монарха завершали длительный процесс выпестовывания формы верховного государственного правления. И когда Первый Царь уже в свои зрелые лета говорил, что он «на царстве родился», то это являлось не выражением династического тщеславия, а отражало государственно-историческое мировоззрение, прочно утвердившееся на Руси в ту эпоху.

В этот период возникают русские богословские транскрипции идеи царя и идеи царства, взросшие на богатейшей ниве церковно-канонического опыта православного богословия. Представление о Московском государе как об особом избраннике, о сакральной делегации его полномочий, о мировом духовном задании Царя – первым на Руси обосновал и сформулировал Иосиф Волоцкий, умерший в 1515 году, а уже в 1579 году канонизированной Церковью в лике Преподобного. Ученик и последователь Преподобного Пафнутия Боровского (1394–1477), он основал в 1479 году под городом Волоколамском Иосифо-Волоколамский монастырь, ставший уже в XVI веке одной из крупнейших обителей России. Страстный полемист и непримиримый борец за благочестие, он оставил большое духовное наследие, особое место в котором занимает его «Просветитель, или обличение ереси жидовствующих».

Исследователь традиции русской святости философ Г.П. Федотов (1886–1951) написал: «Горячий патриот Русской земли и ее национальных святынь, Иосиф содействовал развитию политического сознания московского князя в царя православного»⁸¹. Такая трактовка представляется слишком упрощенной. Монах и аскет, сникавший славу благочестивого подвижника с юных лет, не личность конкретного правителя возносил, присваивая ему царскую функцию. Прекрасно богословски образованный, Иосиф «узрел» Царя в Москве не по субъективному намерению, а в силу тех мировых причин и обстоятельств, которые отрывались православной душе и постигались пытливым умом.

По мысли Иосифа, как в древности Русская земля, «нечестием всех превзыде», так ныне – «благочестием всех одоле». Если в иных христианских странах много всякого «нечестия и неверия», а к ересям там относятся снисходительно, то на Руси все «Единого Пастыря Христа едина овчата суть и вси единомудръствующие и вси славящее Святую Троицу»⁸².

Правитель должен показывать пример благочестия, ибо он избранник Всевышнего, которого Тот вместо Себя посадил на престоле. Суд Божий грозит всем людям, но с «Царей и Князей» спрос будет особый. Ибо Царь «естеством подобен есть всем человеком, властию же подобен есть Всевышнему Богу», вручившему земному Своему Наместнику и суд и попечение и о Церкви, и о всей Русской земле. Государь, по подобию власти небесной, получает «скипетр земного царствия», а Господь посылает ему силы духовные, «правду хранить». Божественные правила повелевают повиноваться Царю и Архиерею, но царю принадлежат люди своим телом и делами, а Архиерею, как преемнику Апостолов, своею душой.

Иосиф утверждал в качестве важнейшей христианской добродетели правила иерархического послушания, являющиеся непререкаемым нравственным законом. «Если ты поклоняешься или служишь Царю, или Князю, или начальствующему, то следует поклоняться и служить потому, что это угодно Богу – оказывать властям покорность и послушание: ведь они пекутся и думают о нас. Ибо написано: «Начальника в народе твоем не поноси» (Исход. 22. 28). И апостол говорит: «Бога бойтесь, царя чтите» (1 Петр. 2. 17)». Но служить и поклоняться начальствующим надо «телом, а не душой, и воздавать им честь как Царю, а не как Богу, ибо Господь говорит: «Отдайте кесарю кесарево, а Божие Богу» (Матфей. 22. 21)⁸³.

Однако Иосиф не считал само по себе безропотное подчинение актом благочестия. Он постулировал тезис о свободе выбора христианина, который должен безоговорочно нести свою ношу земного смирения лишь тогда, когда повелитель не обуреваем «скверными страстями и грехами», не одержим «сребролюбием и гневом, лукавством и неправдой, гордостью и яростью, злее же всего – неверием и хулой». В этом случае царь не Божий слуга, «но дьявол». И обращаясь к православным, Преподобный восклицал: «Не слушайте царя или князя, склоняющего тебя к нечестию или лукавству, даже если он будет мучить тебя или угрожать смертью. Этому учат нас пророки, апостолы и все мученики, убиенные нечестивыми царями, но не покорившиеся их повелению. Вот как подобает служить царям и князьям»⁸⁴.

Истолкователь промыслительного задания для Руси Иосиф увидел в образах и Иоанна III, и сменившего его в 1505 году Василия III явные знаки небесного благорасположения. Последнему он посвятил отдельное «Похвальное слово», наполненное панегирическим восторгом. Он именовал его «Царем истинным», «русским Белым Царем, Самодержцем всея Руси», продолжателем дел «славного Ивана». Помимо личного благочестия нового правителя, о котором Иосиф знал из непосредственного общения, Василий III по своему царскородному происхождению достоин царской участи. Он дважды «корня царского»: по отцу и по матери, «богомудрой Софии», имевшей «римское происхождение». Благодаря Василию Иоанновичу будущее Русской земли надежно обеспечено, а никто чужой «уже не вскочит» «на стадо Христово», никто от «иного племени» не взойдет на престол «Русского Царствия»⁸⁵.

Невзирая на подобные славословия, Иосифа Волоцкого нельзя считать узким «апологетом» власти, намеревавшимся, как нередко утверждают, «окружить небесным ореолом» фигуру московского правителя. Он не являлся «певцом царя». Вся его многолетняя безропотная строгая монастырская аскеза и непримиримость к земным слабостям исключает в принципе возможность какого-либо пресмыкательства. Неизбежность нелицеприятного «Суда Божия» он ощущал всю жизнь, о том писал и говорил постоянно, и только страх Судного дня был для него абсолютно значим. Все же земные суждения, симпатии, антипатии и расположения для него не имели большой ценности. Во всяком случае, не они определяли его мировоззрение.

Иосиф стал носителем и выразителем царекратической идеи не потому, что хотел кому-то «понравиться», а потому, что увидел в ней надежду и опору не только Русской земли, но и всего Православного мира. Для него «Царь» это в первую очередь христианин, властью наделенный и достоинством обличенный для вершения на земле Дела Божия. «Первый начаток христианом православный, иже во Царех, апостол Великий Константин праведный, темного оного и богопротивного второго Иуду Ария, гневу тезоименитого, с проклятиями его учениками до конца низложи»⁸⁶.

Преподобный озвучивал старый православный тезис о благотворности духоосенной верховной власти, способной творить «светским мечом» дело Церкви. Константин Великий смог когда-то, еще на заре воцерковления Империи, собрав в 325 году Первый Вселенский собор в Никее, нанести удар «богопротивному» ересиарху Арию⁸⁷ и его последователям. Задание же блюсти единство Православия остается живым и востребованным всегда, оно вменено в обязанность любому христолюбивому правителю, но в первую очередь – Царю, который есть дело и опора Церкви.

Сознание Иосифа космологично, оно охватывает всю историю рода человеческого, а характер положительной или отрицательной оценки зависит напрямую от степени благочестивого служения стран, народов и правителей. Вся совокупность его теоретических положений находилась в русле классического римского-греческого христианского богословия и ни в чем не перечила канонам Вселенских соборов. Но сила его пастырского наставления не в собственно философии – здесь Иосиф мало оригинален, а в сотериологии. Он первый создал стройную русскую вариацию «учения о спасении», соединив воедино судьбу всех и каждого на Руси с исполнением промыслительного предназначения человечества.

Схожим образом воспринимал миссию Царя и Царства и Иоанн Грозный, который внес в теорию Иосифа некоторые важные дополнения и уточнения. Точно не известно, когда и в какой степени на мировоззрении Первого Царя отразились идеи Преподобного. Однако трудно усомниться в том, что Царь не был знаком с его наследием; ведь «Просветитель» был одним из самых распространенных русских сочинений того времени.

Глава 2. Венчание на Царство и потерянная грамота

Выше уже упоминалось, что многие стороны личности Иоанна Грозного и факты его биографии или вообще не документированы, или излагаются врагами и недоброжелателями. Сведений «от первого лица» очень немного, почему далеко не всегда можно понять мир этого человека, мотивацию его поступков, его восприятие тех или иных событий и конкретных людей. С подобной неясностью приходится сталкиваться буквально на каждом шагу. Это касается и вопроса о венчании на Царство, но особенно сюжетно-смысловой предыстории.

В историографии господствует точка зрения, которая в лапидарной форме зафиксирована у Митрополита Макария (Булгакова, 1816–1882) в его фундаментальной «Истории Русской Церкви».

«Достигнув семнадцати лет жизни⁸⁸, Иоанн пригласил к себе Митрополита, долго совещался с ним наедине, и следствием этих совещаний было то, что чрез три дня юный Государь объявил пред боярами и другими сановниками два своих желания: венчаться на Царство и вступить в брак. И 16 января 1547 г. в Успенском соборе Митрополит торжественно совершил священный обряд Царского венчания над Иоанном, возложив на него животворящий Крест, венец и бармы, а 13 февраля сам сочетал Боговенчанного Царя законным браком и с избранною им девицею из дома Романовых-Захарьиных Анастасиею и преподал новобрачным обширное и приличное наставление»⁸⁹.

За исключением некоторых второстепенных деталей, в литературе трудно отыскать иную картину. А как же сам Иоанн отнесся к своему Царскому избранничеству? Почему шестнадцатилетний юноша, если поверить историкам-моралистам, будучи «взбалмошным и строптивым», безропотно и смиренно принял ношу Царского служения? Осознавал ли он всю тяжесть новой судьбы? Документов, сколько-нибудь адекватно отвечающих на эти важнейшие вопросы, практически не существует. Историки предлагали свои ответы, но это всегда внешний взгляд и часто заведомо недоброжелательный.

Вообще, детство и юность – самые туманные годы в жизни Иоанна Грозного. Да и о многих других периодах сохранилось ограниченное число свидетельств. Однако самый документально необеспеченный – первые полтора десятка лет жизни: от времени рождения до совершеннолетия, которое в то время наступало в пятнадцатилетнем возрасте.

Перечень подлинных фактов невелик, но кое-какие жизненные вехи они очерчивают. Иоанн появился на свет в 1530 году, когда отцу был уже 51 год, и он находился на Великом княжении Московском почти четверть века. Мать, Елена Глинская, была значительно моложе отца: ей к моменту первых родов исполнилось 22 года. Ранее Василий Иоаннович двадцать лет состоял в браке с Соломонией Юрьевной Сабуровой (†1542). Этот брак оказался бездетным. С согласия Митрополита Московского и всея Руси (1522–1539) Даниила, Великий князь в 1525 году развелся с женой, которая удалилась в Суздальский Покровский монастырь, приняв постриг с именем Софии.

Долгожданный сын-первенец Иоанн у Василия и Елены появился на пятом году супружества. Через два года, в октябре 1532 года, в Великокняжеской семье появился и второй сын Георгий (Юрий, 1532–1564), носивший титул князя Углического. Теперь будущее рода было надежно обеспечено и Василий III наконец-то мог избавиться от горестных мыслей, одолевавших его многие годы.

Великий князь Московский и на шестом десятке лет выглядел крепким и здоровым мужчиной, которому, казалось бы, суждено прожить еще немало лет. Но Господь рассудил иначе. В конце сентября 1533 года Василий III вместе с женой и двумя детьми отправился на богомолье в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда поехал на охоту в тверские леса. Вскоре он заболел; нарыв на ноге привел к заражению крови. Агония продолжалась несколько недель, и 3 (4) декабря 1533 года Великий князь преставился в великокняжеских палатах Московского Кремля.

Перед смертью он передал попечению Митрополита Даниила своих детей, а «Великой княгине Елене приказал под сыном своим государство держать до возмужания сына своего»⁹⁰. Накануне ухода Василий Иоаннович выразил желание стать монахом, и Митрополит Даниил, вопреки некоторым протестующим голосам, разрешил совершить обряд пострижения⁹¹. Новопреставившегося «раба Божьего» Варлаама в монашеском одеянии Митрополит Даниил похоронил в Архангельском соборе Московского Кремля. Русь горевала по смерти Государя Василия. Как удачно выразился историк Н.А. Полевой (1796–1846), «народ мог скорбеть о Василии, ибо, предоставляя тайные дела государей своих суду Божию, он помнил только добро их»⁹².

Потеряв отца в три года, а мать в неполные восемь лет, юноша Иоанн оказался фактически сиротой. Окруженный дальними родственниками и боярами, он не получал сколько-нибудь систематического воспитания и образования. Вокруг же царили алчность, интриги и жестокость, которые приводили ребенка порой в состояние не просто испуга, но и потрясения.

Итальянский архитектор Петр Фрязин (Петр Малой Фрязин), приглашенный в Москву в 1528 году, работал здесь более десяти лет. По заданию Великого князя возводил в Первопрестольном граде различные постройки, но вынужден был в 1539 году бежать из Руси. Он оставил яркий портрет условий жизни того периода в Московии: «Великого князя и Великой княгини не стало, Государь нынешний мал остался, а бояре живут по своей воле, и от них великое насилие, управы на земле никому нет, между боярами самими вражда, и уехал я от великого мятежа и безгосударства»⁹³.

Митрополит Макарий

Неизвестный художник, между 1851 и 1857 гг.

Свои ранние годы Иоанн провел в атмосфере хаоса и фактического распада центральной власти, а следовательно – и государства. И он навсегда возненавидел боярско-олигархическое своеволие, и когда вошел в полновластие, то всегда беспощадно карал за все явные (и мнимые) проступки и деяния, особенно «первых слуг Государя» – самых родовитых и именитых. Трудно усомниться в том, что здесь коренилась одна из причин той «нелюбви», а часто ненависти, которую вызывал Первый Царь у потомков тех, предки которых относились к высшему кругу, многих из которых и настигла кара Царя Иоанна.

Здесь можно припомнить и еще один случай из истории России, уже из других времен, но столько же характерный по своим последствиям. В марте 1801 года группа негодяев свергла и умертвила Миропомазанника – Императора Павла I. Но дело только этим не ограничилось. Почти вся дворянская корпорация, особенно ее высший слой – аристократия, потом многие десятилетия лгала и инсинуировала по адресу убиенного, изображая его «злодеем», «тираном» и даже «душевнобольным». Откуда и почему же такая не остывающая ненависть? Ответ прост и ясен, но он редко встречается на страницах научных студий: «высшие» ненавидели Павла Петровича за то, что он хотел обуздать своеволие чиновников и аристократии, этих новых бояр, уверенных, что Россия – для них, а не они – для России⁹⁴.

Случай схожий и с посмертной историей Иоанна Грозного…

Обычно ранний период жизни Иоанна большинство биографов освещают крайне скупо. Как уже упоминалось, к тому существуют реальные документальные причины. Но наличествует один документ, невероятно важный в данном случае: собственные признания Царя Иоанна, его характеристики тем годам. Эти реминисценции давно известны, так как содержатся в первом послании князю А.М. Курбскому, датируемому 1564 годом, на которое ссылаются в той или иной связи практически все историки (и неисторики тоже). В этой связи необходимы пояснения общего порядка.

Собственноручные тексты Иоанна Грозного до нас не дошли. Это часто служило поводом для различных спекуляций, самая растиражированная из которых следующая: раз нет подлинных автографов, то можно ставить под сомнение все тексты, которые идентифицируются как «послания Грозного».

Сам по себе факт отсутствия автографов ровным счетам ничего не доказывает. История не сохранила таких документов о многих выдающихся деятелях. К тому же надо учитывать, что в старой властной традиции монархи часто сами никому не писали; они диктовали «мастерам каллиграфии», или проще говоря, писцам, которые мыслям властелинов и придавали соответствующий, «живописный» вид.

Почему документы Грозного так нежеланны, нетрудно понять. В них такая глубина мысли, такая сияющая высота христианского чувства, такой мощный интеллектуальный потенциал, что любой, кто ознакомится хоть с одним из посланий, не сможет не понять, что они принадлежат если и не гениальному, то уж выдающемуся человеку наверняка. А такой вывод не укладывается в русло того обличительного направления, которое давно господствует в историографии.

Что же до утверждений, что данные тексты написаны кем-то другим из «окружения» Царя, то они совершенно абсурдны. Достаточно просто внимательно прочесть послания, чтобы не осталось никакого сомнения в том, что у них только один автор, равного которому по масштабу личности в те годы в России просто не существовало. Как заключал академик Д.С. Лихачев (1906–1999), «это был поразительно талантливый человек»⁹⁵.

Об этих документах более подробный разговор будет впереди. Пока же нелишне оттенить одно существенное обстоятельство. Теперь редко кто отваживается трактовать послания Иоанна как «апокрифы». «Разоблачителями» используется другой прием. Они описывают биографию Иоанна со ссылкой на сведения… князя А.М. Курбского (1528–1583)!

Конечно, князь многое знал, многое видел, был близок одно время к Иоанну. Но ведь в 1564 году, когда он начал строчить обличительные «эпистолы» к Московскому Царю, он уже предал все и всех, бросил жену и малолетнего сына и переметнулся на службу в Литву к ненавистнику Руси и Православия польскому Королю Сигизмунду II (1520–1572). Он бежал с мешком наворованного золота, давно готовил побег, что позже удалось установить в ходе следственного дела. В Литве беглый боярин выдал литовцам всех сторонников Москвы, с которыми вел переговоры, и выдал имена московских осведомителей при дворе Короля. В том же 1564 году, в сентябре, во главе польско-литовского воинства этот «Рюрикович» вторгся на Русь, творя зверства не хуже Батыевых⁹⁶. В этой связи утверждение, что Курбского «можно назвать предателем и изменником номер один за всю историю России», не кажется гиперболой⁹⁷.

Предатель князь-воевода обратился к Королю с призывом дать ему тридцать тысяч войска, с которым он завоюет для Сигизмунда Москву! Он уверял, что если ему не верят, то пусть «прикуют цепями к телеге», пусть охраняют всадники с заряженными ружьями, но главное – он должен быть впереди, чтобы «руководить». Этот «проект» тогда не нашел поддержки, но со временем появился другой, схожий.

Минуло сорок лет после бегства Курбского, и в октябре 1604 года почти такое по численности войско, как и просил когда-то князь-изменник, вторглось на Русь и двинулось к Москве. Во главе его, правда, был не беглый князь, а беглый бывший инок Григорий Отрепьев, присвоивший себе имя младшего сына Иоанна Грозного – Царевича Дмитрия, которого его хозяева – польско-литовская аристократия – видели в роли правителя Московии. Коварный замысел на первых порах удался: Гришка в 1605 году воцарился в Москве, а польская шляхта почувствовала себя хозяином в стране. Рим же, стоявший за всей этой кровавой авантюрой, мог торжествовать. Тайный католик Лжедмитрий получил благословение Папы Климента VIII (1592–1605) и обещал обратить Русь в «римскую веру». Триумф оказался недолгим, «проект» провалился: в мае 1606 года русичи свергли и убили разоблаченного самозванца; его труп сожгли, а прахом выстрелили из пушки в сторону Запада, откуда эта нечисть и прибыла…

Курбский удостоился у Короля Сигизмунда II Августа самого теплого приема. Он прибыл в Литву с приспешниками и слугами; ему было пожаловано несколько имений, в том числе и город Ковель! За эти «благодеяния» надо было отблагодарить, и князь очень старался. Он не только пошел воевать с Русью, но и занялся, как бы теперь сказали, «идеологической пропагандой» по дискредитации морального облика Московского правителя.

Замечательно по этому поводу выразился Владыка Иоанн (Снычев). «Подлость всегда ищет оправдания, стараясь изобразить себя стороной пострадавшей, князь Курбский не постеснялся написать Царю письмо, оправдывая свою измену «смятением горести сердечной» и обвиняя Иоанна в «мучительстве»⁹⁸.

Курбский написал четыре «обличительных» письма Царю Иоанну; сочинил в 1573 году и особый исторический трактат: «История Великого князя Московского», где оболгал не только Царя Иоанна, но и весь уклад жизни православной Руси⁹⁹. По словам князя, «дьявол обольстил царя», который был рожден от «бесовской сожительницы»!

Завершал свой пасквиль Курбский пафосным стенанием: «Здешние жители, давно живущие под свободами христианских королей, удивляются нашим бедам, поскольку думают, что такое не может случиться у христиан»¹⁰⁰. И это написал человек, при жизни которого «христианские короли» в Западной Европе творили немыслимые злодеяния. Да и сам князь не имел морального права кого-то обличать, так как лично участвовал в убийствах женщин и детей!

Шкурный клятвопреступник и беззастенчивый убийца князь Курбский до сего дня для некоторых авторов все еще «надежный свидетель»! Как обоснованно заключил один из исследователей, «до сих пор история правления Первого Русского Царя излагается по заложенной еще Н.М. Карамзиным на основе сочинений Курбского схеме «двух Иванов»: хорошего в 1550-е гг., времени реформ, времени правления «Избранной рады», и необузданного тирана после 1560 г… Существование данной схемы – самый главный след в истории, который сумел оставить Курбский. Его глазами историки и литераторы смотрят на Россию XVI века вот уже более 300 лет»¹⁰¹. Подобное явление иначе как параличом исторического мировосприятия и назвать нельзя…

Фактурно лживость многих княжеских «обвинений» давно доказана¹⁰². Кстати сказать, сам Курбский, в отличие от Царя, никаких своих «вин» и «грехов» не признавал и в них публично не каялся. Вершиной его нравственной деградации стало предательство Православия, в отходе от которого он так страстно обличал Иоанна.

Однако суть дела даже не в документальной ценности писаний изолгавшегося князя, а в том, что, принимая утверждения Курбского на веру, о «показаниях» самого Иоанна многие упоминают лишь вскользь, третируя их как «недостоверные». Почему? А потому, видите ли, что Царь стремился «оправдаться», хотел «изобразить себя» лучше, чем был на самом деле. Наверное, такой мотив и мог наличествовать, точно тут уже ничего установить нельзя. Однако главное было совсем не в этом. Хорошо известно другое. Первый Царь никогда ни перед кем из смертных не «оправдывался». Он объяснял, разъяснял, разоблачал, а если кому и доносил боль своего сердца, то только Всевышнему. Если же утверждать, что он стремился своими посланиями запечатлеть собственный «светлый образ» в истории, то значит совсем не понимать строй личности, психологию Первого Царя. В таком виде он предстает каким-то «политическим пиарщиком» из XX–XXI веков, но отнюдь не человеком XVI века, наделенным уникальной общественной функцией.

В своих посланиях Иоанн говорил о многом, говорил разное, порой утверждал то, что не соответствовало подлинным обстоятельствам. Он совершал ошибки, иногда крупные, но всегда при этом был искренним и никогда не считал собственную человеческую природу совершенной и безгрешной. Потому, вспоминая ранние годы, ту затхлую атмосферу, в которой он рос и мужал, он не стремился «оправдаться». Для таких утверждений не существует никаких оснований.

В послании Курбскому, опровергая измышления изменника, Иоанн кратко излагает историю своей жизни со дня смерти отца. Василий III, «по Божьей воле сменив порфиру на монашескую рясу… оставил это бренное земное царство и вступил на вечные времена в Царство Небесное предстоять перед Царем Царей и Господином государей». Мать же маленьких детей, «благочестивая Царица Елена», стала «несчастнейшей вдовой». Страну со всех сторон стали осаждать враги, внутри начались измены, некоторые бояре переметнулись на вражескую сторону и «шли войной на православных». Но, слава богу, ничего у них не вышло, и все козни неприятелей «распались в прах».

Злокозненные же души не смирились. Брат отца, князь Андрей Иванович (1490–1537), вознамерился захватить власть, а ему пособничали многие бояре, в том числе и родственники князя Курбского. Провал заговора не умерил изменнического пыла; воеводы-военноначальники «стали уступать нашему врагу, государю литовскому, наши вотчины, города Радогощь, Стародуб, Гомель».

Когда, «по Божьему предначертанию», отошла в мир иной матушка, «остались мы с почившим в бозе братом Георгием круглыми сиротами – никто нам не помогал; осталась нам надежда только на Бога, и на Пречистую Богородицу, и на всех святых молитвы, и на благословение родителей наших». В конце концов, случилось то, что и должно было случиться: воцарилось боярское беззаконие.

Через неделю после смерти Елены, последовавшей 3 апреля 1538 года, произошел боярский переворот. Правительство Великой княгини было свергнуто, а близкие покойной и юному Иоанну лица подверглись гонениям. Первыми пали: любимец Василия III князь Иван Федорович Оболенский-Телепнев-Овчина, его брат Федор, князья Борис и Михаил Горбатые и некоторые другие.

Падение это носило вызывающий характер и происходило на глазах Иоанна Васильевича. По приказу Боярской Думы в палаты ворвались вооруженные люди, семилетний «Государь и Великий князь всея Руси» разрыдался. Невзирая на это, князь Оболенский был схвачен; а его любимую няню, «мамушку» Агриппину Челяднину – сестру Оболенского, оторвали от Иоанна Васильевича и выволокли из палат, а затем сослали в монастырь в далекий Каргополь. Самого же князя Оболенского заточили и затем уморили голодом…

Власть же и попечительство над Иоанном поручались отныне князю Василию Васильевичу Шуйскому; после его скорой смерти попечителем стал его брат Иван Шуйский. Первый Царь хорошо запомнил все ужасы времен детства. «Было мне в это время восемь лет; и так подданные наши достигли осуществления своих желаний – получили Царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявляли, сами же ринулись к богатству и славе и перессорились при этом друг с другом. И чего только они не натворили!» Далее Иоанн перечисляет некоторые злые дела и называет одиозные имена.

«Нас же, – продолжал воспоминания Царь, – с единородным братом моим… начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Ни в чем нам не было воли, все делали не по своей воле, и не так, как обычно поступают дети».

И через четверть века Иоанн с отвращением и возмущением воспроизводил показательную сцену. «Бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский¹⁰³ сидит на лавке, опершись о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не взглянет – ни как родитель, ни как опекун и уж совсем ни как раб господ». Далее Иоанн напомнил и о других преступлениях Ивана Шуйского, в первую очередь о казнокрадстве. В том преступлении не один князь Иван был замешан. Но и это еще не все.

«Потом (временщики. –А.Б.) напали на города и села, мучили различными жестокими способами жителей, без милости грабили их имущество. А как перечесть обиды, которые они причинили своим соседям? Всех подданных считали своими рабами, своих же рабов сделали вельможами, делали вид, что правят и распоряжаются, а сами нарушали законы и чинили беспорядки, от всех брали безмерную мзду…»

Всех, кто был верен детям покойного Великого князя Василия Иоанновича, притесняли, унижали и оскорбляли. Иоанн привел и некоторые известные факты. Убили боярина Ивана Федоровича Бельского. То же хотели сотворить с боярином Федором Семеновичем Воронцовым, которого схватили на глазах молодого Иоанна прямо в великокняжеских палатах. Спас юный Иоанн, умолив Митрополита Макария вступиться за него. Воронцова не лишили жизни, сослали в Кострому, а самого Митрополита «толкали и разодрали на нем мантию с украшениями, а бояр толкали в спину».

Еще раньше клика Шуйских свергла Митрополита Иоасафа, бывшего игумена Троице-Сергиева монастыря, который был восприемником от купели будущего Первого Царя. Он только три года носил сан Первосвятителя – избрание его состоялось в феврале 1539 года. Митрополит не угодил влиятельной боярской партии и произошел переворот.

Митрополит Макарий (Булгаков) в «Истории Русской Церкви» написал: «Шуйский, находившийся тогда с войсками в Новгороде, в ночь на 3 января 1542 г. прибыл в Москву без ведома Государя, прислал туда наперед сына своего с тремястами всадников. В ту ночь в Кремле произошла сильная тревога: схватили Бельского в его доме и утром отправили на Белоозеро, где впоследствии его умертвили; схватили и двух главных его советников и разослали по городам, окружили кельи Митрополита, бросая в них камнями и разбудили его. Испуганный, он думал найти убежище во дворце, но заговорщики бросились за ним и туда и своим шумом разбудили Государя и привели его в трепет. Митрополит бежал на Троицкое подворье, но дети боярские и новгородцы преследовали его с бранными словами и едва не убили его на подворье… Митрополит был взят и сослан на Белоозеро в Кириллов монастырь»¹⁰⁴.

Юный «Государь и Великий князь всея Руси» мирно почивал в постели, когда глубокой ночью раздался страшный шум и в комнату вломилась беснующаяся толпа заговорщиков, избивая всех находящихся в соседних помещениях нянек и слуг. А в великокняжеских палатах метался несчастный, избитый Первоиерарх Русской Церкви, прося защиты и заступничества у Государя, который не только не мог спасти Иоасафа, но жизнь его самого находилась под угрозой. Владыку все-таки схватили; он чудом остался в живых, и, как написал Иоанн, «Иоасафа с великим бесчестием прогнали с Митрополии». Эта сцена навсегда врезалась в память Первого Царя.

Еще раньше, в 1539 году, с Митрополии был изгнан Даниил, попечению которого Василий III перед кончиной передал своих детей. Митрополит не угодил клану Шуйских, так как заступался за неугодных им людей. Он стал главой Митрополии в самом начале 1522 года, а ранее являлся игуменом Волоколамского (Иосифо-Волоколамского) монастыря и был утвержден в сане самим Преподобным Иосифом Волоцким (Саниным). Митрополит Даниил был сослан в Волоколамский монастырь. Мало того. Даниила там принудили написать покаянную «отреченную грамоту». Иоанн Грозный эту историю не упомянул, но то, что боярские произвол и насилие были повседневность в годы его детства и юности, о том говорил не раз.

В связи с переворотом января 1542 года важно оттенить один момент, который потом определит мотивацию поступков Иоанна Васильевича. Имеется в виду участие в бунте «новгородцев» – силы, которую нередко использовали для своих бесчинств различные боярские кланы. Новгород был присоединен к Москве еще при Иоанне III, и хотя с тех пор прошло более полувека, но дух «вольного города» все еще не выветрился; в Новгороде всегда существовало немало влиятельных лиц, помышлявших о разрыве. Для этих сепаратистов само понятие «Москва» было непереносимо, а потому они готовы были на любые антимосковские козни. К тому же Новгород, как западные ворота Руси, издавна подвергался воздействию различных антиправославных течений и настроений, проникавших из Центральной и Западной Европы. Именно здесь в конце XV века угнездилась ересь «жидовствующих», последователи которой отвергали Божественную природу Иисуса Христа. Именно отсюда, из Новгорода, эта «прелесть» стала распространяться по Руси, достигнув в Москве даже палат митрополичьих и великокняжеских теремов.

Опасность новгородскую Грозный прекрасно всегда осознавал, а потому предпринимал не раз жесткие и жестокие меры против строптивого Новгорода и его жителей. Первый урок «нелюбви» к себе новгородцы преподнесли Первому Царю, когда ему не исполнилось и двенадцати лет.

Грозный точно обозначил время «боярского самодержавия». «Со дня кончины нашей матери и до того времени шесть с половиной лет не переставали они (бояре. –А.Б.) творить зло»¹⁰⁵. Если иметь в виду, что Елена Глинская скончалась 3 апреля 1538 года, то указанные «шесть с половиной лет» означают конец 1544 – начало 1545 года.

Среди важных политических событий 1545 года следует назвать прежде всего одно. Последовала опала бояр: И. Кубенского, П. Шуйского, А Горбатого, Д. Палецкого и Ф. Воронцова. Эпоха боярского своеволия клонилась к закату. Именно в конце того года Иоанн вознамерился стать Царем. Вот это самое решение – судьбоносное и в биографии Иоанна, и в судьбе России – ключевое в понимании мировосприятия Первого Царя.

В так называемой «Царственной книге» – части обширного Лицевого летописного свода, составленной в царствование Иоанна Грозного, есть описание предыстории венчания на Царство. В ней говорится, что Великий князь Иоанн велел Митрополиту Макарию собрать всех бояр и явиться к нему. 14 декабря 1546 года все собрались у Великого князя, который выступил перед собранием с речью. В ней он заявил, что намерен жениться; все горячо одобрили намерение, а некоторые «от радости заплакали». Но это было не все. Иоанн сказал еще, что прежде «хочу на царство и великое княжение сесть». И просил «отца моего Макария» на то дело «благословить меня»¹⁰⁶. Благословение было получено.

Существуют летописные упоминания о том, что Иоанн венчался на Царство, исполняя волю отца, который велел ему помазаться и «венчаться Царским венцом». В Никоновской летописи говорится, что Василий III перед кончиной благословил своего старшего сына «венцом Царским и диадемами» и повелел ему венчаться на Царство¹⁰⁷. В Казанском летописце, составленном ориентировочно в 60-е годы XVI столетия, описывается праведная кончина Великого князя Василия Иоанновича. Перед смертью, «взяв на руки своего старшего сына, целовал его с плачем, сказав, он будет после меня царь и самодержец; он омоет слезы христианские, всех врагов своих переживет и победит»¹⁰⁸.

В Постниковском летописце, составленном примерно через три десятилетия после смерти Василия Иоанновича, приводится несколько иная версия предсмертного общения отца (Василия) и сына (Иоанна).

«И принесоша к Великому князю сына его на руках князя Ивана шурин его князь Иван Глинской… Князь же Великий снем с собя крест Петра чудотворца и приложил к кресту сына своего и благословил его крестом, и рече ему: «Буди на тобе милость Божия и Пречистые Богородицы и благословление Петра чудотворца, как благословил Петр чудотворец прародителя нашего Великого князя Ивана Даниловича. И доныне буди на тобе благословление Петра чудотворца и на твоих детях, и на внучатах от рода в род. И буди на тобе мое грешного благословление и на твоих детях и внучатах от рода в род»¹⁰⁹. О венчании на Царство данная летопись ничего не говорит.

В чине венчания Иоанна Васильевича приводится «слово» Царя, обращенное к Митрополиту, где говорится, что отец повелел сыну-наследнику «помазаться и венчаться царским венцом»¹¹⁰. Имеется упоминание и о «духовной» Великого князя Василия, т. е. о завещании, где письменно была выражена воля отца. Но завещание Василия Иоанновича найдено не было. Эту, как выразился один историк, «потерянную грамоту» искали долго, но безуспешно¹¹¹. Учитывая, что такие летописи, как Царственная книга, составлялись при ближайшем участии Царя – сохранились на листах даже пометы, признаваемые многими «царскими», то версия о «воле отца» кажется достоверной. Во всяком случае, именно так хотел сохранить эту историю для потомков сам Иоанн Васильевич. В то же время нельзя не отметить, что это был осознанный и добровольный выбор самого Иоанна Васильевича.

Если принять же расхожую историографическую точку зрения, то получается невообразимая картина. «Распутный» и жестокий «шалопай», с «явно садистическими» наклонностями в семнадцать лет вдруг становится серьезным и ответственным, безропотно принимает сан Русского Царя. Эта абсурдистская ситуация давно озадачивала тех, кто стремился не только «клеймить», но и создавать логически обусловленное историческое повествование.

Все историки признавали, что еще с юных лет Иоанн совершал постоянные паломничества по святым местам России, бывал в самых древних и досточтимых обителях Православия. Некоторые и до настоящего времени убеждены, что это не было зовом души (понятия «душа» в арсенале секулярной науки не существует), а являлось всегда неким тонко рассчитанным политическим актом. И никто почти не пишет о том, что в храмах и монастырях Иоанн часами молился и, уже начиная с юных лет, вставал на молитву в 2 или 3 часа ночи. И так практически каждый день до самой смерти!

Автор, прекрасно знающий фактурную биографию Первого Царя, написал: «В четырнадцать лет Монарх отправился в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда через Ростов и Ярославль в Кирилло-Белозерский монастырь, и окружавшие его обители: Ферапонтов, Корнильев-Комельский, Павлов-Обнорский монастыри. Путешествие было далеким и продолжалось несколько месяцев».

Казалось бы, что паломничество по святым обителям – признак явленного благочестия, свидетельство высоких духовных устремлений Иоанна. Ничего подобного. Читателю предлагается «более простое толкование». Из этого «толкования» следует, что Великому князю просто «надоели дворцовые церемонии» и ему захотелось удовлетворить свою «тягу к странствиям»¹¹². Откуда же сие известно? Естественно, что никаких свидетельств не приводится; это просто попутная, но весьма тенденциозная ремарка.

Вообще, столь моментальное перерождение якобы «морально непотребного» отрока в умного и ответственного правителя всегда озадачивало и до сих пор озадачивает тех историков, которые идут не от самого героя, его духовного мира, а от «вполне устоявшихся» морально нетерпимых представлений о нем.

Историк С.М. Соловьев (1820–1879), размышляя о личности Грозного, призывал не заниматься модернизацией нравственных представлений ушедших эпох. «Мы не должны забывать разности понятий, в каких воспитываемся мы и в каких воспитывались предки наши XVI века»¹¹³. Признав это как своего рода аксиому, историк тем не менее в своих размышлениях не поскупился на беспощадные инвективы по адресу Первого Царя, обвинив его в самых невозможных деяниях, невозможных с точки зрения нравственных представлений именно XIX века.

Прекрасный знаток истории XVI–XVII веков историк С.Ф. Платонов (1860–1933), пытаясь разгадать «историческую шараду», связанную с возникновением Царства, предложил ответы, которые мало чем отличались от сентиментальных умозаключений Н.М. Карамзина, озвученных полувеком ранее. По Платонову, «испорченный и распущенный юноша» после венчания на Царство «выступает перед нами с чертами некоторой начитанности и политической сознательности», и для своего времени – «это образованный человек». Историк назвал имя и до него известного человека, оказавшего «благотворительное влияние» на Иоанна – это Митрополит Макарий. Но при всем том оказывается, что «моральное воспитание Грозного не соответствовало умственному образованию; душа Грозного всегда была ниже его ума»¹¹⁴.

Старший современник С.Ф. Платонова, В.О. Ключевский (1841–1911), стараясь проследить духовный и интеллектуальный рост Иоанна Грозного, привлек все известные свидетельства. На основании их заключал, что он «был первым из московских государей, который узрел и живо почувствовал в себе царя в настоящем библейском смысле, помазанника Божия»¹¹⁵. Сделав столь бесспорный вывод, историк решил пойти вглубь, так сказать, в «лабораторию узревания» и «чувствования», построив очередную логическую схему, лишь обнажившую узость и заземленность всей позитивистской гносеологии, пленником, который, увы! и являлся В.О. Ключевский. Нижеследующие пассажи во всей красе обнажают подобный подход.

«Упорно вчитываясь в любимые тексты (Священного Писания. –А.Б.) и бесконечно о них размышляя, Иван постепенно и незаметно создал себе из них идеальный мир, в который уходил, как Моисей на свою гору, отдыхать (!!! – А.Б.) от житейских страхов и огорчений. Он с любовью созерцал эти величественные образы ветхозаветных избранников и помазанников Божиих – Моисея, Саула, Давида, Соломона. Он сам для себя стал святыней и в помыслах своих создал целое богословие политического самообожания в виде ученой теории своей царской власти».

Ключевский, безусловно, один из самых сведущих отечественных историков; монументальность его эмпирических знаний не подлежит спору. Вместе с тем отсутствие «ока духовного» не позволило ему видеть и воспринимать духовный мир как данность, который, находясь за пределами овеществленного мира, находился и вне русла всех историософских построений европеизированной русской мысли.

Ведь Грозный, как не раз подчеркивал Ключевский, постоянно читал Писание, имел прекрасную память, без труда цитировал многие отрывки и поучения, знал наизусть множество молитв и даже пел на клиросе. Он и грамотой овладевал, что тогда было вообще принято, по Псалтыри и Часослову¹¹⁶. Однако не «механическое зубрение», не «повторение задов», как уверял мэтр, сделали из Иоанна «начитаннейшего москвича XVI века». А что же? Ответа нет ни у Ключевского, ни у многих других крупных (и некрупных) историков.

Здесь необходима одна мировоззренческая ремарка, без которой разговор об Иоанне Грозном будет походить на повторение давно пройденного. Речь идет о восприятии времени христианским и нехристианским сознанием, или о линейной и цикличной (космологической) системах его постижения и раскрытия. Вообще категория времени издавна привлекала философскую мысль. Чтобы не углубляться в это необозримое наследие, отметим лишь один момент, который в данном случае особо важен: о формах восприятия прошедшего.

Один из Отцов Церкви Блаженный Августин (354–430) в своей «Исповеди» заключал: «Совершенно ясно одно: ни будущего, ни прошлого нет, и неправильно говорить о существовании трех времен, прошедшего, настоящего и будущего. Правильней бы, пожалуй, говорить так: есть три времени – настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего. Некие три времени эти существуют в нашей душе, и нигде в другом месте я их не вижу: настоящее прошедшего – это память; настоящее настоящего – его непосредственное созерцание; настоящее будущего – его ожидание»¹¹⁷.

Формула Блаженного вполне соответствует и современным научным представлениям. «История ничему не может нас научить, – заключает знаток семиотического материала, – исторический опыт не есть нечто абсолютное и объективно данное, он меняется со временем и выступает, в сущности, как производное от настоящего»¹¹⁸.

Две формы дешифровки времени отражают две системы миропостижения: линейную или историческую, и космологическую, или циклическую. Разница между ними непреодолима, так как различие это отражает две параллельные модели мировосприятия: нерелигиозную и религиозную.

Историческое сознание воспринимает прошлое как невозвратно минувшее, расстояние от которого в каждый момент «настоящего» только увеличивается. Космологическое же сознание совершенно иное. Оно подразумевает «соотнесение событий с каким-то первоначальным, исходным состоянием, которое как бы никогда не исчезает – в том смысле, что его эманация продолжает ощущаться во всякое время»¹¹⁹.

Пророки, Апостолы, Святители, Праведники – это навсегда живые образы, трепетные символы, имена которых бережет не только память христианина. К Ним обращаются, Им молятся, к Ним взывают истерзанные и утомленные жизнью души, вне зависимости от того, как давно, сколько веков назад Они покинули земные пределы. Они – Живые и Таковыми останутся навсегда. Это касается и всего Священного Писания. Ведь это не просто «древние книги», а руководство для всех на все времена.

Ключевский же все ссылки и примеры на Вечное и Нетленное у Иоанна называл «пенистым потоком» и присоединился к мнению Курбского, назвавшего библейские и исторические аргументы Царя «бабьей болтовней»¹²⁰. Тут трудно удержаться от реплики: да, это «достойный» пример «тонкого исторического анализа»…

Для Царя Иоанна имена Пророка Моисея и ветхозаветных Царей Саула, Давида, Соломона, живших и творивших за многие века до Рождества Христова¹²¹, не являлись историческим реликтом. Они – Богом избранны. Они получили не только великую милость свыше, но и величайшую ответственность. Не все и не всегда оказывались достойными Божьей благодати. Потому он и обращался к этим примерам, потому постигал их опыт служения Богу, потому он и взывал к авторитету Писания, так как других неколебимых авторитетов и ориентиров у Царя не было и быть не могло. Как очень точно выразился историк И.Е. Забелин (1820–1908), «Грозный – воспитанник Библии»¹²².

Вверху: Саул сокрушает аммонитян

Внизу: Самуил помазывает на царство Саула и совершает жертвоприношение

Библия Моргана, ок. 1240 г.

Здесь уместна одна краткая авторская ремарка. По опыту личного и многолетнего общения с историками разных возрастов и званий, автор с полным основанием может утверждать, что многие, очень многие историки никогда Библии и в руках не держали. Не говоря уже о том, чтобы ее постигать. При этом они изучали историю России – православный мир, православное государствоустроение, не желая знать и понимать, что духовная составляющая являлась фокусом, центром этого мира. Мало того. Они (историки) сплошь и рядом давали (и дают) оценки и умозаключения, касающиеся поведенческих мотивационных импульсов православного человека, весь комплекс мыслей, чувств и внешних реакций которого детерминирован инозаконными установками и надмирными упованиями. Секулярно-позитивистская наука совершенно беспомощна здесь, а потому априори недостоверна…

Никогда, в отличие от огульных обвинений, Первый Царь себя не «обожествлял»; поклонялся, защищал и славил исключительно Царское место, Царский сан, которые – устроение Господа. И все попытки покуситься на порфиру Царя, на царскую прерогативу, есть покушение на Самого Бога. От этого самосознания, сформированного исключительно под библейской сенью, проистекали гневные обличения своих врагов и недоброжелателей, многие его «неистовства». В этом смысле Первый Царь явил образец полнокровного космологического сознания.

Если для Ключевского, как и многих других историков, Библия – только некие «тексты», написанные в стародавние времена, то для Грозного – это истинная книга жизни. Потому историки так часто не понимали Иоанна, потому он был для них «загадкой», хотя он сам не раз это все объяснил. Но ему не поверили, как многие и до сего дня не верят. Они не могли (или не хотели) принять подлинность его Богопреданности, вменяя ему в вину различного рода «злодейства», мотивация которых представлялась необъяснимой.

Они не знали и не понимали, что такое «Промысел Божий», и не признавали Его наличие в исторической действительности. Библейские назидательные повествования, в отличие от Иоанна, для биографов ровным счетом ничего не значили. Жертвой этого духовного бесчувствия пали многие историки, в том числе и Ключевский.

Сам Иоанн не раскрыл того, как и когда его посетила мысль о необходимости принять Царский титул. Как явствует из вышесказанного, объяснения историков по большей части в расчет можно не принимать. Они же писали не столько о Иоанне-христианине, о человеке XVI века, сколько о понятных им вещах и людях известного им мира.

Мир Иоанна был иной. Можно полагать, что совсем не «вдруг» Великий князь Московский решил венчаться на Царство, притом что в январе 1547 года он уже более двенадцати лет пребывал на вершине власти. В первом послании князю А.М. Курбскому Грозный называл себя «смиренным скипетродержателем Российского царства». Правил же он «по Божию изволению и по благословению прародителей и родителей своих, как родились на Царстве, так воспитывались и возмужали, и Божиим соизволением воцарились».

Иными словами, Провидение или Воля Божия, сыграло определяющую роль в жизни Иоанна. Как, когда и где узрел он это предуказание, помог ему кто-то это почувствовать и осознать или это был совершенно самостоятельный опыт духовного озарения? На эти вопросы точных ответов нет, да уже и не будет. Это закрытая, заповедная область отношений человека и Бога.

Известно только, что между серединой декабря 1546 года, когда состоялась упомянутая выше беседа с Митрополитом Макарием, и серединой января 1547 года, когда и произошла сама Коронация, Иоанн совершил поездку-паломничество в Новгород и Псков и там долго молился в древнейших обителях. Особенно в ту поездку им был отмечен преславный Псково-Печерский Успенский монастырь, получивший от будущего Царя щедрые пожертвования. Этот монастырь, расположенный на самой границе Руси, не принадлежал к числу древних; основан он был примерно за сто лет до того, но славился как «Дом Пречистой Богородицы». Настоятелем там был известный ревнитель благочестия игумен (1529–1570) Корнилий, с которым Иоанн много беседовал…

Можно вполне обоснованно предположить, что Митрополит Макарий сыграл в духовном прозрении Иоанна определенную роль. Некоторые историки это утверждают как аксиому, хотя никаких документальных подтверждений этому не существует¹²³. Сильной и самобытной натуре Иоанна Васильевича ничего нельзя было навязать, в особенности того, что касалось Веры Христовой. Православие сформировало убеждение о исключительном предназначении Царя. Причем убеждение это возникло еще в молодом возрасте.

Воцарение меняло весь строй жизни Руси; отныне Московский правитель – глава всего православного рода человеческого. Власть он получил по праву первородства, а Царский Скипетр по милости Божией. Так мыслил Иоанн и в том никогда не сомневался. Он знал, что Москве предуготовано место Царьграда; теперь она сама Царьград, следовательно, и все прерогативы, которыми когда-то обладали правители «Грецкого Царства», перешли к Православному Московскому Царю.

Сам Иоанн никогда не пользовался формулой «Москва – Третий Рим», но после венчания называл Москву «новым Царьградом» (Москву) и «новым Иерусалимом», как бы особо подчеркивая, что именно здесь теперь центр упований всего православного мира. Это тот новый благословенный «пуп земли», который ранее находился в Иерусалиме. Подобная смысловая «диффузия» не могла быть оправданной. Если земной «Царьград» – центр православного Царства, место обитания первого раба Господа – Царя, то Иерусалим навсегда – город Царя Небесного, город Иисуса Христа.

Далеко не все готовы были принять новую эсхатологическую трактовку. Решительным противником смешения понятий выступил Преподобный Максим Грек (1480–1556). Во время беседы с ним в Троице-Сергиевском монастыре в июне 1553 года Царь поделился с ним своими мыслями. Преподобный был против и «ответствовал» обширным посланием.

«Ты изволил говорить со мною, что в нынешние времена прилично будет назвать и признать Иерусалимом царствующий в Православной России великий и именитый град Москву, так как древний Иерусалим соделался уже непотребным, потому что в течение многих лет находится во власти сарацин»¹²⁴. Максим был резок и бескомпромиссен. «Несправедливым будет с моей стороны, как я почитаю и думаю, если не изгоню из твоей мысли такое неправильное решение».

Венчание и принятие царского титула Иоанном IV

К. Лебедев, до 1916 г.

Иоанну напоминались истории Иерусалимского храма, построенного «Царем Израильским» Соломоном, разрушения царствующего града и храма вавилонянами, многих «нечестий», творимых царями. Однако, замечал Максим, «Божественная благодать и дар пророчества, и чудесные проявления в сем храме никогда не прекращались».

И далее «море бесчестия» не исчезло. «Хотя и долгое время святый град Иерусалим находился во власти безбожных сарацин и осквернялся всякими их беззакониями, но это осквернение нисколько не коснулось Святаго Святых, то есть находившегося в том граде Божественного храма Воскресения Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа и прочих святых церквей и честных обителей, какие в нем и окрест его сооружены благочестивыми, но благодать принявшего в нем распятие и погребение и воскресшего Великого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа продолжала освящать его и прославлять великими добродетелями…»

Вывод был однозначным. «Один на земле Иерусалим и одна земля Иудейская, в которой Христос родился, где крестился на Иордане, где на горе Фавор преобразился и на Голгофе был распят и там же вблизи погребен, и в третий день воскрес, и после Воскресения пожил сорок дней с учениками Своими, и с горы Елеонской вознесся на небо, откуда и послал, как и обещал, святым Своим ученикам Святого Духа…»¹²⁵

Царь внял аргументам Преподобного. Понятие «новый Иерусалим» исчезло не только из царской лексики, но и вообще из официального употребления времен Царствования Иоанна. Оно возвращается в общественный обиход позднее, а в XVII веке эта идея «становится общепризнанной в русском обществе»¹²⁶.

Самого факта возникновения Царства для Иоанна было недостаточно; он хотел добиться легитимизации «нового Царьграда» в глазах не только своих подданных, которые в церквах по всей России принесли ему клятву верности. Он желал признания и извне, со стороны всего православного мира и в первую очередь, со стороны архиерейства павшего Царьграда.

Московский правитель во всех центрах Православия воспринимался как единственный защитник, как единственная надежда и опора. Патриарх Константинопольский (1543–1551) Дионисий II взывал к нему: «Православие повсюду на Востоке ратуемо иноплеменными врагами и столь велики напасти и убытки, что без помощи христианской невозможно существовать»¹²⁷.

Еще раньше, в 1548 году, иноки афонского сербского Хилендарского монастыря в послании в Москву именовали Иоанна «Самодержавным, великим Царем Московским, единым правым Государем, белым Царем восточных и северных стран, который всем православным христианам Царь и Государь».

Через несколько лет после венчания на Царство, Иоанн послал Вселенскому Константинопольскому Патриарху (1551–1565) Иоасафу II с суздальским архимандритом Феодоритом Помянник всех князей своего рода, отметив среди них святых, которых поминают на молебнах, как и прочих святых, которым составлены каноны и стихиры. Он просил вписать эти имена в синодик «великой цареградской церкви». Особо просил у Патриарха «благословенную грамоту на Царство».

Иоасаф в 1556 году прислал в Москву своего представителя и грамоту, в которой говорил, что венчание, совершенное Митрополитом Московским и всея Руси, не имеет силы, «так как не только Митрополит не имеет права венчать, но даже не всякий Патриарх, а только два Патриарха: Римский и Константинопольский». Далее Патриарх заявлял, «что присуждает господину Иоанну быть и называться Царем» и предложил ему повторить венчание через Митрополита Евгрипского, как патриаршего экзарха, который и привез в Москву грамоту¹²⁸.

Иоанн не хотел благословения от прибывшего Митрополита и даже не принял его, сославшись на то, что по дороге в Москву, находясь в Литве, тот «лобызал латинские крыжи»¹²⁹. Но Царь сделал щедрые пожертвования и Константинопольскому Патриархату, и многим обителям на Востоке, в том числе известному монастырю Святой Екатерины на Синае.

Наконец, в 1561 году в Москву поступила «утвердительная грамота» от Константинопольского Патриарха, подписанная, кроме Святейшего, 32 митрополитами Константинопольской патриархии, одним архиепископом и тремя епископами. В ней Иоанн признавался Царем «законным».

«Реченному Царю, господину Иоанну, быть и называться ему Царем законным и благочестивейшим, увенчанным и от нас правильно, вместе и церковно, так как от Рода происходит и от крови Царский… и сие полезно всему христианству… Не только в одной Константинопольской церкви, но и по всем церквам митрополичьим будем молить Бога о имени твоем, да будешь и ты между Царями, как равноапостольный и приснославный Константин»¹³⁰.

Много всегда говорилось о том, что «утвердительная грамота» была получена только потому, что Царь Иоанн послал в Константинополь «щедрые дары» и как бы «купил голоса» константинопольского клира. Наверное, щедрое «вспомоществование» могло сыграть какую-то роль, но такие утверждения – всего лишь догадки и предположения. Совершенно точно известно другое обстоятельство, никак не связанное с самой «грамотой».

Ничего необычного, а уж тем более «удивительного» факт помощи Царя Иоанна не заключал. Во время его правления это была уже давняя попечительская традиция. Еще в XIV веке, как только Русь начала освобождаться от ордынского ига, от русских начали поступать пожертвования православному Востоку. Сначала скромные и случайные, они в первой половине XVI века приобретают характер регулярной помощи «братьям во Христе».

Сразу же после падения Константинополя в 1453 году, Константинопольский Патриарх Геннадий (Схоларий, 1453–1459) обращался к Московскому Великому князю Василию II Васильевичу («Темному», 1415–1462) и Митрополиту Ионе (1448–1461) с просьбой о «пособии», и таковое получал. Сохранились летописные известия о том, что на Руси обретались в тот период монахи из греческих монастырей, собиравшие пожертвования («милостыню») для своих обителей.

Приезд митрополита Иоасафа в 1556 году

Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI в.

Одному из них, некоему Димитрию, Митрополит Иона дал особую грамоту, где содержался призыв к русской пастве: «Дети мои, этот человек, христианин православный, по имени Димитрий, грек, пришел к нам от великого православия, из царствующего Константинограда и поведал нам, что попущением Божиим грех ради наших тот велики Константиноград взяли безбожные турки… Положа упование на великое Божие человеколюбие и слыша о великой нашей вере в Бога, он пришел просить милостыни… И я благословляю вас, своих детей, что кому Бог положит на сердце, ради спасения ваших душ подайте ему милостыню…»¹³¹

«Милостыня», причем весьма значительная, переправлялась в конце XV века восточным церквам постоянно. В числе адресатов были и афонские монастыри, числом до восемнадцати, в их числе и известный Пантелеймонов монастырь, который уже в то время назывался «русским».

Иерусалимский Патриарх Иоаким воззвал к Руси за помощью в начале княжения Иоанна III. В Иерусалиме случилось страшное землетрясение, в результате которого храм Воскресения Христова треснул, а купол обвалился. Местные мусульмане вознамерились отнять храм у христиан, как неспособных к его восстановлению, чтобы превратить его в мечеть. Султан обязал Патриарха заплатить за храм шесть тысяч венецианских золотых монет, а до того были взяты в залог все богослужебные храмовые сосуды и книги. Патриарх надеялся только на помощь Московского правителя, так как ждать больше ее было неоткуда, и сам направился с этой миссией в Москву, но умер на полпути. До столицы Руси удалось добраться лишь Митрополиту Кесарийскому Иосифу, который, как замечает летопись, «много собрал милостыни».

Среди адресов вспомоществования при Василии III значились и Константинополь, Иерусалим, Афонские монастыри и сербские обители. Помощь шла деньгами, церковными предметами и особо ценимым повсеместно «русским золотом» – мехами. В летописях имеются указания на многие сотни шкурок соболей, куниц, горностаев. Греческие монахи в этот период уже нередкие гости на Руси, где они появляются постоянно для сбора пожертвований.

По словам историка Церкви, Царь Иоанн «рассылал свои пожертвования по всему Востоку с истинно царскою щедростью. Все четыре патриарха (Константинопольский, Иерусалимский, Антиохийский и Александрийский. –А.Б.) пользовались милостынею Царя, присылали ему грамоты, благодарили за дары и просили вновь о вспомоществовании. Как дороги были для Востока милости Царя, видно из того, что Константинопольский Патриарх в одной из своих грамот называл Иоанна Грозного ктитором¹³² патриархии»¹³³.

Как заметил в своей «Истории Русской Церкви» Митрополит Макарий (Булгаков), в «царствование Ивана Васильевича пособия восточным христианам из России еще множились и увеличивались. Он помогал всем четырем патриархам»¹³⁴. Митрополит Макарий постарался соединить все данные об этой помощи, чтобы представить ее масштаб. Задача была непростая. Никаких сводных материалов не сохранилось (если они когда-то и существовали), а потому Владыка привлек все имеющие в летописях упоминания.

В итоге получился впечатляющий свод, который конечно же отразил только часть реальной поддержки. Речь шла о десятках тысячах рублей, множестве изделий из ценных металлов, расшитых облачениях и бесчисленном количестве мехов. Современному человеку эти «тысячи рублей» века шестнадцатого ничего не говорят. Стоимостное содержание современного рубля напрямую соотнести с рублем пятисотлетней давности невозможно. Но как минимум речь идет о многих десятках миллионов нынешних рублей.

На царские пособия обновлялись церкви, строились училища, покрывались расходы приходов во многих частях православного мира. Сохранилась благодарственная грамота Константинопольского Патриарха от 1561 года, в которой говорилось, что на средства Царя в Константинополе устроен патриарший дом и духовное училище.

Бедность патриархатов была удручающая. Патриарх Иерусалимский Герман II (1534–1579) писал Иоанну, что «многие здесь у Святого Гроба носят митры – армяне, абиссинцы и другие, только мы ее не имеем». Естественно, что митра была послана вместе с денежным пособием.

Фактически заботами Иоанна восточные церкви жили и выживали в жестоком мире исламской ненависти и притеснений. Никто из числа земных владык, называвших себя «христианскими государями», не проявлял никакого интереса к судьбе погибающих христиан Востока. Только Московский Царь явился в ту эпоху единственным покровителем и «питателем» Православия на Востоке, выступая и по титулу, и в действительности, Вселенским Православным Царем. В этом проявлялась уникальная черта исторической роли и личности Иоанна Грозного.

Денга Иоанна IV Грозного, XVI в.

Глава 3. Царь – устроение Божие

Принципиально важный смысловой момент Царского самосознания отражало «слово» его по случаю закладки города Свияжска в 1551 году. «Всемилостивый Боже устроил мя земли сей православной Царя и пастыря – еже правити людьми Его в православии непоколебимом бытии»¹³⁵. Иоанн, в соответствии с библейской традицией, признавал за Царем не только водительскую, но и пастырскую функции: хранить, беречь и преумножать истинное Богопочитание (благочестие).

Профессор государственного и канонического права М.В. Зызыкин (1880–1960) очень точно обрисовал смысл царекратической идеи, которую выражал и отстаивал на протяжении нескольких десятилетий Первый Царь.

«Верховной властью была его Царская власть, и все права ее вытекали из ее обязанности, миссии, свыше возложенной; права его были ограничены не правами подданных, а их обязанностями по отношению к Богу… Без православного миросозерцания нельзя понять Царской власти, ибо она мыслится как орудие Божьего Промысла, действующего через помазанника Церкви. Если она неприемлема для гуманистически безбожного миросозерцания, то она неизбежна для миросозерцания православного, которое делает верховным принципом жизни личный нравственный подвиг»¹³⁶. Здесь отражен смысловой фокус такого исторического института, как «Самодержавие», которое «безбожное миросозерцание» трактовало всегда только как «власть безбрежную»…

Иоанн имел вполне зрелое «православное миросозерцание» уже в свои молодые лета. Каким путем, под влиянием кого и чего оно сложилось, как уже упоминалось, установить вряд ли удастся. Трудно усомниться в том, что такой благочестивый Пастырь, как Митрополит Макарий, не сыграл в духовном возмужании важную и положительную роль. Но это все опять же из области предположений. Убедительных данных о том не существует. Без колебаний же можно только утверждать, что великим учителем для Первого Царя навсегда оставалась Библия. Ее он читал постоянно, однако с каких именно пор это стало для него необходимым каждодневным занятием, о том свидетельств не сохранилось.

Некоторые утверждали, что Новый Завет Иоанн знал чуть ли не наизусть. Ему действительно было присуще обширное библейское знание; он постоянно пользовался неисчерпаемым кладезем вселенской мудрости. Митрополит Макарий (Булгаков), не питавший ни малейшей симпатии к Первому Царю, признавал: «Царь Грозный, судя по его сочинениям, не менее других книжников своего времени был начитан в слове Божием, и писаниях отеческих, особенно аскетических, и в житиях святых и что по своему красноречию и витиеватости слога он не уступал никому из тогдашних представителей красноречия»¹³⁷.

Даже ненавистник Царя князь А.М. Курбский вынужден был заметить, что Иоанн «искусен в Священном Писании»¹³⁸. В библейских текстах Грозный находил ответы не только на текущие вопросы бытия, но и просвещался в основополагающих проблемах мироустроения, в том числе и находил объяснения особой царской миссии.

Современный ученый, размышляя о бесспорности Царской властной прерогативы, заключает: «Если того требовали обстоятельства дела, если иначе государство не могло справиться с внутренним кризисом, государь вправе и даже обязан применять силу физическую, идти наперекор и обществу, и сильным мира сего, и даже закону. Именно таким путем действовали и Феодосий Великий¹³⁹, и святой Юстиниан¹⁴⁰, и святой благоверный князь Александр Невский, и Иоанн Васильевич Грозный…»¹⁴¹

Построение Свияжска

Фрагмент иконы «Сергий Радонежский с житием», середина XVII в.

Нахождение Первого Русского Царя в ряду вышеуказанных святых правителей не кажется неуместным. Грозный хоть и не был прославлен в лике общечтимого святого, но неустанно, с максимальной энергией боролся за торжество православного дела, которое в тот период являлось синонимом государственного (государева) дела.

Во втором послании князю А.М. Курбскому Иоанн заявлял: «По Божьему соизволению с рождения был я предназначен к царству; и уже не вспомню, как меня отец благословил на государство; на царском престоле и вырос»¹⁴². Письмо князю Царь написал в 1577 году, но убеждение в Богоизбранности собственной персоны наличествовало у него и двадцатью годами ранее.

Можно совершенно определенно констатировать: знание и понимание идеи Богопоставленного Царя Иоанн почерпнул из книг Ветхого Завета, которые, как признавался, «он любит». Поэтому так важно очертить некоторые базовые духовносмысловые наставления касательно правителя, которые содержит эта часть Книги Книг. Данный источник Богомудрия, взрастивший и сформировавший комплекс нравственно-властительских представлений Первого Царя, биографы Иоанна Грозного обычно оставляют за рамками рассмотрения.

В Библии понятие «царь» встречается множество раз. Царем назывались: предводители войск (Иов. 15.24), князья колен и городов (Навин.12. 9-24), правители народа (Исход. 8.21); царь же ассирийский титуловался «великим царем» (Исход. 36. 4), а царь вавилонский – царем царей (Иезекиль. 26. 7). Дела же людей и правителей судил Царь Царствующих, незримо присутствующий и воздающий верным Себе и неверным по праву Бесспорного Судьи и Абсолютного Авторитета.

Господь Бог был Царем народа Израильского, волю Которого доносили и исполняли вожди, пророки, судии и священники. Враги Богоизбранного народа являлись и врагами Всевышнего. В определенный момент истории, в XI веке до Рождества Христова, народ возжелал, по образу других племен, иметь и у себя видимого земного царя. Господь был недоволен этим, но явив Свою великодушную милость, подарил народу Израиля монархическую форму правления и указал через пророка Самуила имя первого Царя. Им стал Саул (ок. 1029 – ок. 1005 до Р.Х.), сын Киса из колена Вениаминова. Самуил помазал молодого Саула, сказав: «Господь помазывает тебя в правителя наследия Своего. Ты будешь царствовать над народом Господним и спасешь их от руки врагов их» (Первая книга Царств. 10).

Сорок лет правил Саул. Безусловно исполнявший волю Божию в начале царствования, постепенно, обуреваемый гордыней, он уже не считал себя обязанным следовать Его предуказаниям. Произошел разрыв, и пророк Самуил предсказал Царю, что «теперь не устоять царствованию твоему; Господь найдет Себе мужа по сердцу Своему и повелит ему Господь быть вождем народа Своего, так как ты не исполнил того, что было повелено тебе Господом» (Первая Книга Царств.13. 13).

Самуил сдержал обещание и, исполняя волю Божию, тайно помазал на царство пастуха-героя Давида (ок. 1036 – ок. 965 до Р.Х.)¹⁴³, что привело Саула в состояние почти невменяемое. Совершив еще множество неправедных и жестоких дел, Саул погиб от собственного меча после жестокой битвы с филистимлянами при Гелвуе¹⁴⁴.

Царскую власть наследовал Давид, сын Иессея из Вифлеема, из колена Иудина, принявший помазание в 19 лет и названный в Библии «светильником Израиля». Давид не сразу вступил на престол, а был сначала оруженосцем у Саула и прославился своей победой над гигантом филистимлянином Голиафом. Эта победа поставила Давида в исключительное положение при дворе Саула, а с сыном Царя Ионафаном они стали задушевными друзьями.

Саул же стал завидовать славе Давида и вознамерился его погубить, хотя Давид являлся зятем Саула, так как был женат на его дочери Мелхоле. После новых военных побед над врагами Давид чудесным образом избежал преследований Саула, сумев при этом объединить отдельные израильские племена (колена). Саул несколько раз был в руках у Давида, но тот не поднял руку на Саула, как Помазанника Господня.

После гибели Саула Давид по Божественному указанию удалился в Хеврон, куда «пришли мужи иудины и помазали там Давида на царство над домом Иудиным»¹⁴⁵. Семь с половиной лет Давид правил коленом Иудиным, а затем был торжественно помазан царем над всеми коленами Израилевыми. Давиду тогда было тридцать лет и правил он еще сорок лет.

Давид овладел Иерусалимом и сделал город столицей Израиля. Ковчег Завета, не имевший до того определенного местопребывания, был перенесен в Иерусалим, в новую Скинию¹⁴⁶. С этого времени Иерусалим сделался не только резиденцией Богоизбранного Царя, но – «градом Божиим». Давид захотел соорудить величественный храм для поклонения Господу, вместо Скинии, переносимой с места на место. Но Бог возвестил ему через пророка Нафана, что этот храм построит его сын Соломон (965–928 до Р.Х.)¹⁴⁷.

Давид, которого Иоанн Грозный, называл «праведником», положил начало Царской Династии. Ему наследовал сын Соломон. Перед смертью, передавая кормило правления и венец сыну Соломону, Давид передал ему план, чертежи и средства на строительство храма, напутствуя того, чтобы неукоснительно соблюдал повеления Господа¹⁴⁸.

Соломон был десятым сыном Давида, родившимся от второй жены Вирсавии, с которой Давид совершил грех прелюбодеяния, так как она состояла в браке с военноначальником Урием. Царь Давид специально подготовил смерть Урии, чтобы потом жениться на Вирсавии, за что Господь ниспослал ему страшные кары. Лишь только глубокое покаяние Царя и его новой супруги смягчили гнев Всевышнего. Соломон – сын Давида и Вирсавии – свое имя («Мирный») получил по пророчеству пророка Нафана, в знак того, что Господь возвратил к Давиду Свою милость.

Господь возлюбил новорожденного, и пророк Нафан, по слову Господа, назвал его Иедидия – «возлюбленный Богом»¹⁴⁹. Вступив на престол в шестнадцать лет, Соломон был наделен справедливым сердцем и проницательностью. Умиротворив Израиль, Соломон в 962 году до Рождества Христова завершил строительство величественного Храма, а имя этого Царя сделалось синонимом мудрости и процветания.

Таковы самые краткие абрисы биографий трех величайших царей израильских. Иоанн Грозный знал перипетии жизненных путей Саула, Давида и Соломона во всех мельчайших подробностях, зафиксированных в книгах Ветхого Завета. Знал он и те властные полномочия, нераздельные царские прерогативы, которые неотъемлемы и бесспорны, так как дарованы Самим Всевышним. «Царской власти, – заявлял Грозный, – позволено действовать страхом и запрещением и обузданием, и строжайше обуздать безумие злейших и коварных людей»¹⁵⁰. Санкцию на это своим избранникам-царям ниспосылал Господь.

Согласно Библии, царские обязанности состояли в том, чтобы предводительствовать во время военных сражений и решать различные тяжбы в качестве высшего земного арбитра; вводить подати, право казнить и миловать своих подданных, наказывать смертью по собственной воле. Так поступали и «светильник Израиля» Царь Давид, и «мудрейший из мудрых» – Царь Соломон. Этим же путем стремился следовать и Царь Иоанн, подражая им порой даже в мелочах.

Совершенно необычным был трон Соломона¹⁵¹. Третья Книга Царств (11.18) сообщает: «И сделал царь большой престол из слоновой кости и обложил его чистым золотом». Подражая ему, Царь Иоанн имел подобный трон из слоновой кости, над которым красовался золотой двуглавый царский орел, герб константинопольской Династии Палеологов, ставший гербом княжеско-царского рода еще при деде Грозного Иоанне III. Трон этот сохранился до наших дней и является одним из шедевров собрания Оружейной палаты Московского Кремля…

Царь верил в бесспорное: он – единственный правитель во вселенной, правящий благочестивым народом по Божией воле. Другие народы отпали от истинного благочестия; у них «цари своими царствами не владеют, а как им укажут их подданные, так и управляют. Русские же самодержцы изначала сами владеют своим государством, а не их бояре и вельможи!»¹⁵²

Примечательно в этой связи то, что Иоанн, много раз в своих посланиях и выступлениях используя выражение «самодержавие» или «самодержавство», почти всегда присовокуплял термин «христианское». Не просто независимое и неограниченное правление, но именно правление Богоугодное, связанное, определенное и ограниченное волей Божией. Только тот правитель благочестив, кто подчиняется одному и единственному наставнику и Пастырю – Всевышнему Богу Иисусу Христу. Таковым мог быть один из всех, тот, кто повелевает не «гражданами» или «народом», а христианами.

Именно на Руси понятие «христианин» (крестьянин) утвердилось в качестве бесспорного определения подданства. Только тут существовало братство во Христе, имелась подлинная «христианская национальность». Людей различали и признавали не по происхождению, не по племенному клейму, не по цвету кожи, глаз или волос, а по преданности вере. Ведь «православный» это тот, кто следует путем «правильной веры», а принадлежность к ней есть единственный признак деления на «свой» и «чужой». Другие же народы подобной благодати не имели, и иметь уже не могут.

Иоанн видел прямую связь между царским предназначением, долгом и ответственностью в том виде, как они открывались царям израильским, и между своим обязанности как слуги Господа. Эту космологичность воззрений Первого Русского Царя наглядно подтверждает один исторический артефакт. Имеется в виду так называемое «Царское место» в Успенском соборе Московского Кремля.

Царь Соломон в преклонных летах

Гравюра Г. Доре, 1866 г.

Ранее «Царское место» существовало в Святой Софии Цареградской. Почти через тысячу лет особое моленное место для Царя появилось и в Москве. Хотя прямых указаний на участие Иоанна в деле устроения Царского места не имеется, но невозможно усомниться в том, чтобы столь важный атрибут в главном соборе Руси мог возникнуть без самого заинтересованного участия Царя и его полного одобрения. Сохранилось документальное свидетельство, что Царское место, или храмовый Царский престол, было сооружено в лето 7060 года от сотворения мира в сентябре месяце (1551 год от Рождества Христова), «в пятое лето державы Царства и государства его»¹⁵³.

Изящно отделанное и богато орнаментированное Царское место покрыто резной росписью, содержащей ветхозаветный текст, раскрывающий смысл божественного Царского служения. На подзоре (фризе) надпись воспроизводит текст из Второй и Третьей Книг Царств: видение пророка Нафана и сон Соломона. В них выражалась воля Всевышнего царям Давиду и Соломону.

Соединение в одном месте двух фрагментов Ветхого Завета нельзя назвать произвольным. Хотя это и не есть буквальное воспроизведение¹⁵⁴, а скорее смысловой пересказ, но он полностью соответствует духу Писания и, надо думать, полностью отвечал и представлениям Царя Иоанна. Когда Первый Царь пребывал на своем моленном месте в Успенском соборе, то библейское назидание, вырезанное из дерева и покрытое золотом, сияло перед ним.

«Рече Господь: «Аз избрах тя царя, взях тя за десницу твою и устрои тебе обладати людьми Моими во вся дни живота твоего. Аще ходиши по заповедем Моим и твориши волю Мою, дам тебе сердце смыслено и мудрость и будеши, яко не бы тако ни един в царех прежде тебе и по тебе не будет, и аще твориши суд и правду посреде земля, и слышими воздыхание и слезы сущих в скорбех, и милость и управление твориши им, вскоре умножу лет живота твоего, и дам тебе одоление на врага, и дам тебе на земли на умножение плодов земных, и возставлю семя твое, и устрою царство ваше и престол ваш до века, и буду вам во отца, и вы будете Ми в сына. К сим же, еже не просиши у Мене, дам ти славу и богатство, и покорятся ти языцы. Аще придет неправда ваша, накажу вас, милости моея не отниму от вас»¹⁵⁵.

Из текста-наставления явствует, что царь может рассчитывать на крепость правления и благополучные результаты только тогда, когда следует предуказанию Всевышнего. Царю вменялось в обязанность: соблюдать заповеди, творить волю Господа, править суд справедливый и «правду посреди земли», являть милость к страдающим и страждущим. Воздаяние за это: крепость рода, слава и богатство, многие годы правления и победа над врагами. В то же время и предрекались кары за отступление, за «неправду».

Понимание соотношения и взаимозависимости обязанности и ответственности Царя Православного Иоанн изложил в посланиях князю Курбскому. Особо содержательным в этом отношении является его первое письмо, относящее к середине 1564 года. Ранее о возникновении самой переписки между Царем и князем-изменником уже говорилось, так что ограничимся только некоторыми сюжетно-смысловыми моментами.

Иоанн Грозный в своем духовном противостоянии с князем А.М. Курбским явил совершенную полноту царско-церковного миропредставления. Если бы история и не сохранила царского голоса по другим поводам, то лишь этого послания хватило бы, чтобы составить убедительное представление о самосознании Царя Иоанна. В данном документе он показал не только глубину религиозного чувства, но и огромный масштаб своего интеллекта. Его кругозор обширен и разносторонен; он – один из самых ярких богословов-энциклопедистов своего века.

Первый Царь – выдающаяся личность и это признавали порой даже те, кто не мог питать к Московскому правителю никаких заведомо добрых чувств. В их числе находился рыцарь и посланец Императора Римской Империи Максимилиана II Кобенцель фон Проссек, ведший переговоры с Иоанном Васильевичем в январе 1576 года. Кобенцель был пленен мощью личности Царя, о чем потом и поведал.

«Так, в делах и речах своих он весьма спор. И представляется он многомудрой головой и может менять обличие, как мы могли увидеть, что в отношении одних – он чистая сладость и мед, в отношении же других, что его не сразу понимают, чистая желчь и горечь, так что и то и другое видно по его взорам. Свою репутацию и величие он держит весьма высоко. И природой он в такой степени одарен, что среди множества простого люда, если бы он был в их одежде, его можно было бы сразу признать за большого важного господина»¹⁵⁶…

Сам факт того, что Грозный вступил в «полемику» с предателем Курбским, со своим бывшим «холопом», свидетельствовало не только о том, что он решил дать моральный отпор носителю разрушительных для целостности государства вотчинно-княжеских центробежных тенденций, но и о том, что князь нанес страшное оскорбление религиозному чувству Царя: обвинил его в измене Делу Христа.

«И не надейся, – восклицал Курбский, – что я буду молчать обо всем: до последнего дня жизни моей буду беспрестанно со слезами обличать тебя перед безначальной Троицей, в которую я верую, и призываю на помощь херувимского Владыки Мать – надежду и заступницу, Владычицу Богородицу, и всех святых, избранников Божьих, и государя моего князя Федора Ростиславовича»¹⁵⁷.

Беглый князь грозил Московскому правителю карой Всевышнего, перед престолом Которого «взывают об отмщении» все пострадавшие по царской воле. Курбский настолько уверен в собственной правоте, что свое письмо, «слезами омоченное», намеревался приказать положить во гроб, «перед тем как идти с тобой на суд Бога моего Иисуса»¹⁵⁸.

Показательно, что в последнем намерении Грозный увидел один из неоспоримых признаков отпадения Курбского от Православия, так как он до самой смерти одержим будет ненавистью. «Господь, – восклицал Царь, – повелел не противиться злу, ты же и перед смертью не хочешь простить врагам, как обычно поступают даже невежды; поэтому над тобой не должно будет совершать и последнего отпевания»¹⁵⁹.

Царь сформулировал главный побудительный мотив своего ответа: дать отповедь не одному князю, а тем, «кто попрал святые иконы, отверг христианскую Божественную тайну и отступил от Бога», «обличить их словом, и провозгласить благочестие, и объявить, что воссияла благодать»¹⁶⁰.

Грозный был хорошо осведомлен о том, кто стоял за спиной изменника, кто инспирировал его предательство и кто всегда радостно приветствовал всякое нестроение Русской земли. Это не только польско-литовское государство, но в первую очередь – Католицизм. И адресуясь к Курбскому, Царь говорил как бы со всем антиправославным миром. Трудно не признать, что духовно-интеллектуальным мечом Иоанн владел в совершенстве.

Это был религиозный спор, где столкнулись две системы моральных представлений об истинности земного воплощения Воли Божией. И одна и другая сторона, в доказательство своей правоты, взывали к бесспорному авторитету Священного Писания. Царь в этой «дискуссии» во всех отношениях выглядел более мощным и убедительным. Это невольно признал и сам Курбский, который в своем втором письме в Москву заметил, что в ответе коронованного противника «из многих Священных Книг нахватано». Курбскому же недоставало как раз той богословской основательности и широты исторического взгляда Московского Царя, которой, как вынужден был констатировать князь, «во вселенной прославленный».

Если послание Курбского – эмоциональный обличительный манифест, то ответ Иоанна IV, при всей страстной нетерпимости его – богословский трактат. Царь артикулировал ясные представления о греховности и праведности земного пути человека, о вере Истинной, и вере ложной, об источниках царской власти, о смысле ее исторического предназначения. По сути дела, он говорил о священной миссии Русской земли, выступая глашатаем Русской идеи. «Русская земля держится Божьим милосердием, и милостью Пречистой Богородицы, и молитвами всех святых, и благословением наших родителей, и, наконец, нами, своими государями»¹⁶¹.

В данной формуле отражено исходное историософское миропредставление, характерное для православного сознания. Впервые сформулированный богословами древнего Киева, этот православный силлогизм сохранил свою востребованность в последующие после Грозного века, даже и тогда, когда «богословие» и «философия» оказались разнозначимыми предметами.

Грозный начинает послание с обозначения своей преданности Всевышнему, Который только «царей прославляет». Сам Иисус Христос ниспослал непобедимую в веках хоругвь – «Крест Честный» первому во благочестии «царю Константину и всем православным царям и хранителям Православия». После же того, как исполнилась «воля Провидения» и Божественные слуги, «словно орлы», облетели всю вселенную, искра благочестия достигла и Российского царства. По Божьему соизволению учредилось на Руси «самодержавство», начало которому положил князь Владимир Киевский, «просветивший Русскую землю святым Крещением».

Дело его продолжили Киевский Великий князь Владимир Мономах, «удостоившийся великой чести от греков», Великий князь Владимирский Александр Невский, «одержавший великую победу над безбожными немцами», и Великий князь Владимирский Дмитрий Донской, победивший «безбожных агарян». В этом ряду выдающихся царских предшественников далее следовал дед Иоанн III, «отмститель за неправды», и отец Василий III, «приобретатель исконных прародительских земель».

Себя Грозный называет «смиренным скипетродержателем Российского царства», занимающим прародительский престол, не по праву силы, а по «Божьему соизволению». Поэтому ему так и ненавистен преступник Курбский, выступивший не просто против него, а посягнувший на святые устои власти, дерзнувший бросить вызов Замыслу Творца.

Первый Царь обращается к историческим аналогиям, ставя князя в один ряд с самыми отвратительными правителями-богохульниками из числа цареградских императоров: Львом III Исавром (716–741), его сыном Константином V Копронимом (741–775) и Львом V Армянином (813–820). Эти, проклятые Православной Церковью императоры, получившие название «иконоборцев», святые иконы уничтожали, храмы закрывали, монастыри оскверняли. И Курбский пошел их же путем, вступил в сговор с теми, кто отступил от Животворящего Креста, кто враг христиан и Христианства.

Иоанн Васильевич демонстрировал цельное космологическое сознание. Для него бытие земное и небесное – две фазы одной жизни человеческой. Но если первая – кратковременная, скоротекущая и смрадная, то вторая – вечная, чистая, благодатная. Царь фактически обвиняет Курбского в манихейской ереси, приверженцы которой рассматривали земное существование лишь как пассивное ожидание смерти и Страшного суда.

Князь не думает о деятельном участии в борьбе с грехом на земле; мало того: он потакает ему. По мнению Царя, Курбский не просто греховен перед Богом, но и непростительно греховен. «Грех ведь не тогда опасен, когда его совершают, а когда, совершив, не осознают его и не раскаиваются; но всего хуже, когда выдают нарушение закона за праведный поступок»¹⁶².

Страх смерти, который заставил князя стать изменником и бежать в Литву, непонятен и отвратителен Царю. Ведь тот, кто пострадает безвинно в сем мире, обретет блаженство в потусторонней жизни, ибо «это не смерть, а воздаяние». Этот незыблемый постулат христианской морали не нуждался ни в каких доказательствах.

«В том ли твое благочестие, – вопрошал Царь, – что ты погубил себя из-за своего себялюбия, а не ради Бога?» «Если ты праведен и благочестив, – продолжает линию богословских рассуждений коронованный правитель, – почему же не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и заслужить венец вечной жизни?»¹⁶³ Избрав же путь ублажения плоти, князь отверг Десницу Всевышнего, а потому-то он есть вероотступник, а это – самый страшный из грехов.

Царь апеллировал к источнику Евангельской мудрости и привел классические высказывания Апостола Павла из Послания к римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению» (Рим. 13. 1–2).

Иоанн разъяснял: это сказано «обо всякой власти», а уж тем более верно по отношению к власти царской, им олицетворяемой. Он напоминал бывшему подданному историю первых лет своего правления, когда князь и некоторые другие, входившие в круг друзей-сподвижников, пытались сделать Божьего избранника орудием своих интересов. В том они выказали себя «одержимыми бесами», так как только Господь волен наставлять Царя, и только Он может спросить (и спросит) с него за все дела, и добрые и злые.

Московский правитель свободно владел библейским материалом, часто приводил различные примеры из истории ветхозаветных воинов, пророков и царей. Ему важна тут не только событийная фактура сама по себе, но главное – морально-поучительный смысл поступков. Завершив свой экскурс в лабиринты истории, подытоживал: «Даже во времена благочестивейших царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний. Неужели же ты, по своему безумному разуму, полагаешь, что царь всегда должен действовать одинаково, независимо от времени и обстоятельств? Неужели не следует казнить разбойников и воров?» И далее, подразумевая врагов Царского Самодержавия, Грозный заключал, что «замыслы этих преступников еще опаснее!». Не будь такого противодействия, «все царства распадутся от беспорядков и междоусобных браней»¹⁶⁴.

Царь подтверждал правоту собственных взглядов ссылками на носителей Евангельской мудрости: Апостолов Петра, Павла и Иакова, Иоанна Лествичника, Афанасия Великого, Иоанна Златоуста, Григория Богослова, Дионисия Ареопагита. Он уверенно себя чувствовал в мире высокого христианского богословия; его цитатные примеры ярки, выводы актуальны и определенны. Иоанн точен не только в воспроизведении текста, но и глубоко чувствует сакральную духовно-нравственную ауру, окружающую Апостольское слово и речи Святых Отцов.

Органическое религиозное чувство, сопряженное с богословским знанием, позволило Грозному рассматривать царское предназначение как Божье задание. «Всегда царям следует быть осмотрительными: иногда кроткими, иногда жестокими, добрым же – милосердие и кротость, злым же – жестокость и муки, если же нет этого, то он не царь. Царь не страшен для дел благих, а для зла. Хочешь не бояться власти, так делай добро; а если делаешь зло – бойся, ибо царь не напрасно меч носит – для устрашения злодеев и ободрения добродетельных»¹⁶⁵.

Иоанн Грозный выслушивает письмо от Андрея Курбского

Гравюра Б.А. Чорикова из кн. «Живописный Карамзин», 1836 г.

Функция христианского царя выше, чем у обычного правителя. «Я усердно стараюсь обратить людей к истине и свету, чтобы они познали единого истинного Бога, в Троице славимаго, и данного им Богом государя и отказались от междоусобных браней и преступной жизни, подрывающих царства»¹⁶⁶. Подлинное благочестие дорого Царю, а потому «у нас мучеников за веру нет».

Грозный особо остановился на трактовке властного государственного приоритета, который в сильном благочестивом государстве должен принадлежать исключительно царю. «Вспомни, – взывал Московский правитель – когда Бог избавил евреев от рабства, разве он поставил над ними священника или многих управителей? Нет, Он поставил над ними единого царя – Моисея¹⁶⁷, священствовать же приказал не ему, а брату его Аарону, но зато запретил заниматься мирскими делами; когда же Аарон занялся мирскими делами, то отверг людей от Бога»¹⁶⁸.

То, что данное событие произошло на две с лишним тысячи лет ранее, не умаляло самого значения. В Богоявленном мире «хронология» никогда не играла определяющей роли. Текущее время никоим образом не могло отодвинуть в историческую даль «Вечное»¹⁶⁹.

В своей теории Царской власти Грозный идет вослед за первым русским теоретиком Самодержавия Иосифом Волоцким (1439–1515), утверждавшим в качестве важнейшей христианской добродетели правила иерархического послушания как непререкаемый нравственный закон.

«Если ты поклоняешься или служишь Царю, или Князю, или начальствующему, – писал Иосиф, – то следует поклоняться и служить потому, что это угодно Богу – оказывать властям покорность и послушание: ведь они пекутся и думают о нас. Ибо написано: «Начальника в народе твоем не поноси» (Исход. 22. 28). И апостол говорит: «Бога бойтесь, царя чтите» (1 Петр. 2. 17)». Но служить и поклоняться начальствующим надо «телом, а не душой, и воздавать им честь как Царю, а не как Богу, ибо Господь говорит: «Отдайте кесарю кесарево, а Божие Богу» (Матфей. 22. 21).

В своих рассуждениях Царь не только следовал за Преподобным, но и значительно дальше, а его представления – более предметны. В обоснование их Иоанн Васильевич ссылался на конкретные исторические образцы, которые являлись нравоучительными. Московский правитель первым на Руси во всей полноте поставил проблему соотношения в мирских делах власти царской и власти священнической, отдавая бесспорный приоритет первой из них. В 1564 году он озвучивал ту философию «царской правды», которая через некоторое время так зримо проявит себя в нравственном противостоянии Царя и Первосвященника и приведет к низложению Митрополита Филиппа.

Божий Промысел, отчетливо проступивший в истории с выдвижением Моисея на первую историческую роль, отнюдь не был лишь отдельным эпизодом. У вождя-царя и первосвященника всегда были разные земные предначертания. Рассматривая библейские истории, Грозный замечает, что «власть священника и управителя с царской властью несовместима. Это и из ветхозаветной истории; то же было и в Римском царстве, и, во времена Новой Благодати, в Греческом царстве случалось так».

Первый Русский Царь хорошо знал тысячелетнюю летопись «Второго Рима», от «величайшего из царей» Константина Флавия до последних императоров из династии Палеологов. Он перебирает вехи этой истории и заключает, что христианскому государству ничего не угрожает, пока царская власть крепка и монолитна. Когда же «нарушался всякий порядок», когда верховная власть ослабевала, то начинались нестроения, смуты и кровопролития. Все только и делали, что «боролись за власть, честь и богатство и гибли в междоусобной борьбе».

Уличая своего противника в злокозненных намерениях, Грозный вопрошал: «Тебе чего захотелось – того, что случилось с греками, погубившими царство и предавшимися туркам?» Когда цари послушны «епархам и вельможам», то конец может быть только один: погибель страны и народа.

Не только примеры прошлого убеждали Царя в своей правоте. Собственный опыт первых лет правления подтверждал подобный вывод. Тогда «поп-невежда» Сильвестр, князь «Алешка Адашев» и сам князь Курбский, вместе с некоторыми другими злодеями, намеревались его, царскородного избранника, лишить прав, и даже власти, чтобы осуществить свои себялюбивые замыслы. Не вышло ничего у них. Бог наставил и предупредил. Не будет на Руси торжества многомятежного хотения, пока он, Богоизбранник, получивший по воле Промысла единую и нераздельную власть, вершит дела на Русской земле, уповая только на милость Господа.

В своем послании Царь четко разграничивал священническое и царское служение. Здесь он как бы вступает в богословский спор уже не только с «вельможами», но с «нестяжателями», философия которых была близка Курбскому¹⁷⁰. Грозный не приемлет формулу властной диархии (двоевластия), отвергает приоритет в делах государственных священства и дает свое толкование теории Симфонии, соотношения двух устроений Божиих: Священства и Царства. «Одно дело – спасать свою душу, а другое дело – заботиться о телах и душах многих людей; одно дело – отшельничество, иное – монашество, иное священническая власть, иное – царское правление».

Все на земле имеют свою миссию, но миссия царя, наделенного исключительным саном, сама по себе уникальна. Она не поддается обычному человеческому ранжиру, а моральные требования здесь качественно иные, чем у простых смертных. Каждый истинный христианин обязан овладеть даром смиренномудрия, но являть его царь и священник должны по-разному; у них несовместимые предназначения.

Священническая власть «требует строгих запретов словом за вину и зло»; царской же власти дозволено действовать «страхом и запрещением и обузданием, и строжайше обуздать безумие злейших и коварных людей». Царь должен быть смиренным только перед Всевышним, но смиряться перед земным и тварным он не имеет права.

Смирение – высшая добродетель христианина: смиренным уготовано Царствие Небесное. Смирение зиждется на послушании, на беспрекословном подчинении воле старшего. Есть один только повод, когда можно восстать против устоявшегося авторитета, когда совесть не позволяет делать то, что противно христианской природе. «Все Божественные Писания наставляют в том, что дети не должны противиться родителям, а рабы господам ни в чем, кроме веры»¹⁷¹.

У Богопоставленного правителя может быть только один авторитет: Всевышний. А потому «разве достойно царя, если его бьют по щеке, подставлять другую!.. Как же царь сможет управлять царством, если допустит над собой бесчестие?»¹⁷² Если уронишь достоинство царского сана, то и царство падет, а стало быть, восторжествуют дьявольские замыслы.

В страстном и последовательном отстаивании Иоанном Грозным величия царского начала нельзя разглядеть признаков его личной гордыни. Он не считал себя исключительным человеком и хорошо знал, что не мог стать «выше законов естества». «Бессмертным себя я не считаю, ибо смерть – общий удел всех людей за Адамов грех; хоть я и ношу порфиру, но, однако, знаю, что по природе я так же подвержен немощам, как и все люди». Его заботило не личное возвеличивание, а лучезарное достоинство царского звания. «Ничем я не горжусь и не хвастаюсь, и нечем мне гордиться, ибо я исполняю свой царский долг и не делаю того, что выше моих сил»¹⁷³.

Иоанн воспринимал ветхозаветные тексты как нетленное и вечное наставление и напоминание. Судьбы древних царей и правителей для него являлись живыми образцами Царского служения. Здесь он черпал знания, как о подлинном благочестии правителей, так и об отступлении от него. Знал, что для Царя ничто не проходит бесследно; за все и за всех ему, Божьему избраннику, предстоит ответ держать перед Высшим Судией. Поэтому он порой даже нарочито взывал к примерам из Писания, ища объяснения собственным поступкам и решениям, которые ему самому далеко не всегда казались справедливыми или наилучшими.

Всю свою жизнь Иоанн ссылался на ветхозаветную историю, удостоверяющую особую миссию Помазанника Божия, его исключительное положение в обычном людском мире страстей и вещей. В послании Курбскому он приводил пример начальника войска Царя Саула Авенира, о котором в Первой Книге Царств говорится, что «он был «сын Нира, дяди Саулова»¹⁷⁴. Авенир, которому Царь уподоблял своего оппонента, обуреваемый злобесием, изменил Саулу, соблазнил царскую наложницу Рицпу. Затем предал Саула и переметнулся на сторону Давида, но не вызвал доверия, и близкий к Давиду его племянник Иоав убил Авенира, который до того умертвил брата Иоава Асаила¹⁷⁵.

«Ты подобен ему своим злобесным нравом, – восклицал Царь, – от гордости возжелав незаслуженных почестей и богатства. Как Авенир посягнул на наложницу своего господина, так и ты посягаешь на Богом данные нам города и села».

Далее Иоанн обратился к следующему эпизоду из Второй Книги Царств, где говорится о реакции Давида на известие о гибели Саула и его сына Ионафана. Весть эту принес некий отрок, который рассказал Давиду, что после падения на свой меч Саул был еще жив и просил юношу убить его. Просьба была исполнена, а затем отрок взял царский венец и браслет и принес их Давиду. После этого следуют строки, описывающие горе Давида, на которые ссылался Иоанн.

«Тогда схватил Давид одежды свои и разодрал их, так же и все люди, бывшие с ним, и рыдали, и плакали, и постились до вечера о Сауле и сыне его Ионафане, и о народе Господнем, и о доме Израилевом, что пали они от меча». Затем Давид учинил расправу над юношей-гонцом, посмевшим поднять руку на Помазанника. За это святотатство отрок был убит. Давид же произнес над убитым монолог, для Иоанна особо показательный: «Кровь твоя на голове твоей, ибо твои уста свидетельствовали на тебя, когда ты говорил: я убил помазанника Господа»¹⁷⁶.

Грозный видел в этих историях прямую перекличку со своим временем. Курбский ссылался на свои военные заслуги, вменяя Царю обвинения в жестокости. Ответ был недвусмысленный: Давид «был праведен и не хотел совершать убийства, а совершал, нечестивый же был обречен на погибель. Видишь, что бранная храбрость не помогает тому, кто не чтит своего господина».

Царь сражал оппонента и другими неотразимыми примерами. Он приводит историю Ахитофела, советника третьего сына Давида Авессалома, который подвиг его выступить против Давида и самому стать царем. Первоначально заговор удался, Авессалом воцарился в Иерусалиме, который Царь Давид вместе с приближенными покинул. Однако торжество преступного замысла было недолгим.

Иоанн вспоминает старца Хусия, который был близок к Давиду и неколебимо хранил верность Богоизбраннику. Во Второй Книге Царств о нем говорится, что во время восстания Авессалома Давид попросил друга отправиться к Авессалому, войти к тому в доверие и передавать Давиду известия о замыслах изменника. Хусий блестяще справился с заданием, раскрыл Царю коварные планы его сына-отступника и спас жизнь Давиду. «Благодаря этому, – восклицал Иоанн Васильевич, – весь Израиль был побежден небольшим числом людей; Авессалом же окончил свою жизнь удавившись. Так было раньше, так бывает и теперь»¹⁷⁷.

Следующим назидательным ветхозаветным эпизодом стала для Иоанна история с «отступником Иеровоамом, сыном Навата». Это был отступник от Бога Единого, который при Соломоне исполнял различные обязанности. Затем восстал против законного Царя и бежал в Египет, откуда вернулся после смерти Соломона и был провозглашен царем десяти колен Израилевых. Сыну и преемнику Соломона Ровоаму, правившему в Иерусалиме, оставались верными только два колена – Вениаминово и Иудино.

Иеровоам, с целью отвратить народ от посещения храма в Иерусалиме, поставил золотых тельцов, которым заставил поклоняться, а сам исполнял обязанности первосвященника при идолопоклоннических обрядах. Правил он двадцать два года и сошел в могилу, пораженный рукой Господа. Вскоре и царство его исчезло, так как было завоевано ассирийцами.

Вывод из этой истории для Московского Царя был очевиден. Иеровоам «отпал с десятью коленами израильскими, и создал царство в Самарии, отрекся от Бога живого, и стал поклоняться тельцу, и как царство в Самарии раздиралось смутами из-за бессилия царей и вскоре оно погибло; Иудейское же царство хотя было и невелико, но прочно, просуществовало, пока этого желал Бог».

Знавший малейшие подробности истории библейских царств, Царь Иоанн усвоил и предопределительный смысл их существования, который оставался важным как когда-то, так и по прошествии тысяч лет.

Ныне Христос – водитель праведников, Он миром управляет, поднимает одних, низвергает других, и нет спасения нечестивым, которых неизбежно настигнет кара Господня. Царь в этом месте приводит слова из послания апостола Иуды: «К одним будьте милостивы, с рассмотрением, а других страхом спасайте, исторгая их из огня»¹⁷⁸. Далее следует монолог обличения, который раскрывает философию власти Иоанна. «Видишь ли, что Апостол повелевает спасать страхом? Даже во времена благочестивейших царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний».

Христианский Царь – это пастырь, паства его – весь христианский мир, и как первый и верный раб Господа он должен заботиться о пасомых, действовать справедливо, но беспощадно к отступникам и нечестивцам. Страх Божией немилости – великий воспитатель, а первый наставник для «стада Христова» на земле – Помазанник Божий.

Только страхом, любовью и милосердием можно спасть людей от гибели, помочь им избегнуть геенны огненной. Это ужасная ноша для Царя, так как всегда есть угроза обрушить беспощадный царский меч и на головы неповинных. Но и этим вершитель земных судеб людей делает благое дело: невинные, покинувшие этот грешный мир, обретут жизнь иную, вечную и будут во веки веков пребывать в небесном блаженстве. Царь ссылался на слова апостола Петра из его Первого послания: «Лучше пострадать за добрые дела, нежели за злые», прекрасно понимая, что подлинную меру зла, как и добра оценивает Господь.

Носитель даже самого высокого, царского сана, все равно остается человеком, со всеми своими слабостями и заблуждениями. Клеймом первородного, Адамова греха отмечены все поколения рода человеческого. Грозный ссылался на благочестивого Царя Давида, который являл не раз жестокость немилосердную, но все равно оставался любимым Всевышним.

Он напомнил место из Второй Книги Царств, описывающей время завоевания Иерусалима и борьбы с ханаанским племенем иевусеев. «И сказал Давид в тот день: всякий убивая иевусеев, пусть поражает копьем и хромых и слепых, ненавидящих душу Давида». Обращаясь к князю изменнику, Иоанн восклицал: ты «и тех причтешь к мученикам, хотя они не захотели принять данного Богом царя?»

И более близкие по времени примеры жестоких правителей, причисленных к лику святых, хорошо известны Иоанну. В их числе – «величайший из царей Константин», который «ради царства, сына своего, им же рожденного, убил!»¹⁷⁹

Или вот случай с дальним предком князя А.М. Курбского, святым благоверным князем Смоленским и Ярославским Федором Ростиславовичем, по прозвищу «Черный», умершим в 1298 (1299) году. Князь и в Орду на поклон ездил, и ратью ордынской командовал и, по словам Иоанна, «сколько крови пролил в Смоленске во время Пасхи»¹⁸⁰, а Богом был прославлен¹⁸¹.

Отметая обвинения изменника князя в «жестокостях» и «тиранстве», Иоанн не исключал того, что сами по себе подобные вещи могли существовать и существовали. Но Православного Царя осуждать и судить может лишь Господь; всем остальным лучше было бы на себя оборотиться. Те же, кто поднимает свой голос или даже тайное злоумышление против Помазанника, непростительно виновны и перед Высшим Судией, но и перед ним, земным владыкой, на абсолютную власть над людьми имеющим сакральное благоволение.

Философия власти, которую выражал и отстаивал Первый Царь, с позиции безбожного мира, с точки зрения «гуманизма» и «толерантности» XIX–XX–XXI веков может выглядеть «архаичной», «средневековой» и даже «кровожадной». Но это только аберрация исторического зрения, смещение понятий и подмена смыслов. После цивилизационных катастроф века двадцатого, после печей Освенцима, Бухенвальда и Дахау, после ГУЛАГа, после чудовищных бомбардировок Дрездена, Нюрнберга, Хиросимы, Нагасаки, после тотального истребления всего живого в ходе «ковровых бомбардировок», стенания политиков, публицистов и историков о «жестокостях» многовековой давности выглядят откровенно демагогическими. Но негодующие и лицемерные вердикты, осуждающие «насилие» Первого Царя, звучат и звучат, и несть им числа…

Царь Иоанн являлся человеком XVI века. Он конечно же не был совершенен и подавлял неугодных всеми возможными способами, в том числе и казнями. В своем гневе он действительно был страшен, но мартиролог его жертв в любом случае уступал во много раз таким его современникам, как Король Генрих VIII или Королева Елизавета в Англии, как и некоторым другим, о чем уже ранее говорилось. А потому о какой-то исключительно «русской жестокости» говорить могут лишь те, кому «беспредельно дорог» старый русофобский идеологический ангажемент.

Иоанн же отличался тем, в чем никогда не были замечены его коронованные современники. Он остро осознавал собственную греховность, каялся лично и даже публично, что свидетельствовало о живом чувстве Христапреданности. Истязал свое несовершенное естество многодневными постами и многочасовыми молитвами. Постоянно отправлял в крупнейшие монастыри – Троице-Сергиев, Кирилло-Белозерский, Соловецкий и другие «заупокойные вклады», порой весьма крупные, на помин души убиенных. В конце концов, распорядился занести все имена казненных в особый Синодик, который был разослан по обителям для молитвенного поминовения усопших. Он заботился о душах тех, кто погиб по его почину, желая избавить их в ином мире от «огня дьявольского».

История этого Царского Синодика сложна и поучительна. Давно было известно о нем, и историки много раз пытались найти этот важнейший документ, который позволил бы предметно судить о масштабах «террора», о котором так много всегда говорилось, но конкретные данные если и приводились, то выглядели просто фантастически. Уже в наше время петербургский профессор Р.Г. Скрынников (1931–2009) провел сложнейшую работу по выявлению отдельных уцелевших фрагментов, а затем и воссоздал ценнейший исторический источник, который и был опубликован¹⁸².

Часто утверждается, что «массовый террор» Царя Иоанна длился 15 лет, и главные жертвы пришлись на период Опричнины, существовавшей с 1565 по 1572 год. Внимательное изучение фактических данных позволило исследователю сделать вывод, опровергающий давние историографические трюизмы «о десятках тысяч жертв». «Традиционные представления о масштабах опричного террора нуждаются в пересмотре. Данные о гибели многих десятков тысяч людей крайне преувеличены. По Синодику опальных, отразившему подлинные опричные документы, в годы массового террора было уничтожено около 3000–4000 человек»¹⁸³. Скрынников привел сводный список погибших, который включает около 3700 человек¹⁸⁴. Конечно, приведенные цифры нельзя считать абсолютными, но то, что они отражают реальное положение вещей, в том невозможно сомневаться.

Оставим в стороне риторические восклицания моралистов всех мастей о том, что и это – «ужасные цифры». Полемика с подобного рода нервной русофобской публикой не имеет смысла. Важно другое.

Царские писцы, которые и составляли Синодик, имели в своем распоряжении поименные данные почти о каждом из убиенных! Хотя эти архивы не сохранились, но сам Синодик со всей очевидностью это удостоверяет. Царь распоряжался поминать не только души усопших из числа родовитых и именитых, но и людей самого простого звания. В числе поминаемых значились: дворовые люди бояр, обычные «городские жители», повара, конюхи, писари, дворники, каменщики, черносошные крестьяне. На помин их душ Царь постоянно жертвовал деньги храмам и монастырям. Имена убиенных поминали в церквах многие десятилетия и после смерти Царя Иоанна.

Иоанн Васильевич совершенно не заблуждался насчет своей греховности. Знал, что беззакония его, как выразился, «многочисленнее песка морского»¹⁸⁵. Уповал же на милосердие Создателя к рабу Его, «не отступившему от веры» и кающемуся за дела неправедные. Эти мысли из второго послания Царя к князю Курбскому, написанного в 1577 году. Он не боялся вражеских суждений о своем моральном непотребстве; никто на земле не имел права судить Царя. То, что он писал о себе в послании в «Европу» опровергает ходульный тезис о том, что у Царя якобы было намерение «самооправдаться».

«Со смирением напоминаю тебе, князь: посмотри, как к нашим согрешениям и особенно моему беззаконию, превзошедшему беззакония Манассии¹⁸⁶, хотя я не отступил от веры, терпеливо Божье Величество, веря в мое покаяние. И не сомневаюсь в милосердии Создателя, которое принесет мне спасение, ибо говорит Господь в Святом Евангелии, что больше радуется об одном раскаявшемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках…» Царь каялся сам и призывал Курбского к покаянию, для спасения своей души, но призыв не возымел действия…

Поразительно, насколько Иоанн глубоко осознавал свое тварное несовершенство, порочность натуры, о которых говорил, казалось бы, с неподобающей ему, Царю (!), откровенностью. В своей «духовной грамоте» (завещании), составленной в 1572 году (по другим данным – в 1579 году), обращаясь к наследникам, был к себе выше всякой меры беспощаден.

Он исповедовался детям в страшных грехах, клеймил себя самыми ужасными эпитетами, уподобляя себя омерзительнейшим героям библейской истории. Он писал о «струпьях души и тела», что снизошел от «Иерусалима Божественных заповедей» до «иерихонских страстей», что «впадал в разбой мысленный и чувственный». От Адама и до сего дня «всех превзошел» в беззакониях и даже Каиново убийство «перешел». Имея в виду свое женолюбие, Иоанн сравнивал себя с библейским Ламехом¹⁸⁷, а невоздержанием и гневом походил на Исава и на Рувима¹⁸⁸. Многое сказав о собственной персоне плохого, Царь прибегал к милости Господа, прося его ниспослать мир душе, просветлить душу и разум¹⁸⁹.

Иоанн Грозный в Александровской Слободе

А.Ф. Максимов, 1905 г.

Иоанн каялся и публично с ранних пор, что вообще являлось беспрецедентным в мировой истории. Так было на соборах 1547 и 1549 годов и на Стоглавом соборе 1551 года. Обращаясь к участникам этого знаменитейшего церковного собора, Царь вспоминал тогда еще недавние времена боярского произвола и просил у собора прощение за свою «юность и неведение»¹⁹⁰.

Самым же пронзительным актом публичного царского самобичевания, аналога которому просто невозможно отыскать в биографиях других правителей, стало послание Иоанна инокам Кирилло-Белозерского монастыря, относящееся к осени 1573 года. Оно было вызвано обращением братии к Царю с просьбой «наставить», как вести себя в связи с прибытием на жительство в обитель двух высокородных лиц: И. Шереметева¹⁹¹ и В. Собакина¹⁹², претендовавших на особое положение в монастырской общине.

Во всей этой истории важна не сама событийная коллизия, а тот дар смиренномудрия, который явил Московский правитель в послании. Это пример духовного кеносиса¹⁹³, столь характерный для многих Отцов Церкви, но редчайший – в истории государственных властителей. В силу этого здесь уместно привести обширную цитату.

«Горе мне, окаянному! Ох, мне, скверному! Кто я такой, чтобы покушаться на такое величие? Молю вас, господа и отцы, ради Бога, откажитесь от этого замысла. Я и братом вашим называться не достоин, но считайте меня, по евангельскому завету, одним из ваших наемников. И потому, припадая к вашим святым ногам, умоляю, ради Бога, откажитесь от этого замысла. Сказано ведь в Писании: «Свет инокам – ангелы, свет мирянам – иноки». Так подобает вам, нашим государям, нас, заблудших во тьме гордости и находящихся в смертной обители обманчивого тщеславия, чревоугодия и невоздержания, просвещать. А я, пес смердящий, кого могу учить, и чему наставлять, и чем просветить? Сам вечно в пьянстве, блуде, прелюбодеянии, скверне, убийствах, грабежах, хищениях и ненависти, во всяком злодействе, как говорит великий апостол Павел: “Ты уверен, что ты путеводитель слепым, свет для находящихся во тьме, наставник невеждам. Учитель младенцам, имеющий в законе образец знания и истины: как же, уча другого, не учишь себя самого? Проповедуя не красть, крадешь? Говоря “не прелюбодействуй” прелюбодействуешь; гнушаясь идолов, святотатствуешь; хвалишься законом, а нарушением его досаждаешь Богу?”… Ради Бога, святые и преблаженные отцы, не принуждайте меня, грешного и скверного, плакаться вам о своих грехах среди лютых треволнений этого обманчивого и преходящего мира. Как могу я, нечистый и скверный и душегубец, быть учителем, да еще в столь многомятежное и жестокое время?»¹⁹⁴

Царь произносил самоуничижительные слова не в частной беседе, а в «послании» братии монастыря, то есть делая их общественным достоянием. Называя себя «псом смердящим», Иоанн ставил себя вровень с низшими из низших, полностью осознавая свою первородную непотребность в сравнении с Вечным и Святым. Тут выражалось не «царское величие»; тут как бы вопила поврежденная человеческая природа. Сходной и столь острой и нелицеприятной формы общественного покаяния неограниченного правителя невозможно отыскать в анналах мировой истории…

Подобное самоуничижение можно расценить как своеобразную форму проявления подвига Христапреданности – юродства, столь распространенного на Руси уже с XI века. Полная преданность только любви ко Всевышнему, все же мирское – грязь и суета. Чем ниже падение на земле, чем больше сможешь уязвить свое самолюбие и тщеславие, тем больше воздастся тебе в Царствии Небесном. Конечно, в буквальном значении слова назвать Грозного «юродивым» нельзя, но то, что в его мировоззрении явно наличествовали признаки максималистской двухцветной дихотомии, в том нет сомнения. Он сам о том не раз свидетельствовал, в том числе и в упомянутом выше документе.

Грозный нелицеприятно отзывался не только о своей «непотребной жизни», но и прямо говорил о призрачности благ мира сего. Царь напомнил, что еще при первом посещении Кирилло-Белозерского монастыря в 1545 году, где он потом побывал еще два раза, высказал желание принять иночество. Тогдашний игумен Кирилл «возложил на меня руку и благословил меня на ту жизнь, о которой упоминал, как и всякого человека, пришедшего постричься». Позже в монастыре на царские пожертвования была устроена специальная келья, на случай появления Инока-Царя.

К этому монастырю у Первого Царя была особая предрасположенность. В 1528 году в Кирилло-Белозерский монастырь приезжал Великий князь Василий III с молодой женой Еленой Глинской – вымаливать у Бога и святых угодников Белозерских наследника, которым и стал будущий Царь Иоанн Васильевич. В память об этом в монастыре была построена церковь во имя Рождества Иоанна Предтечи, а впоследствии Иоанн Грозный пожертвовал обители огромную сумму в 28 тысяч рублей¹⁹⁵. Трижды побывав в Кирилловом монастыре, Первый Царь именно здесь высказал желание постричься в монахи.

Некоторые иностранцы, после общения с Иоанном, увозили потом яркие воспоминания о необычном правителе Московии, являвшим удивительный для того времени образец благочестия. Посланец Римского папы Григория XIII иезуит Антонио Поссевино, не раз встречавшийся в 1581–1582 годах с Иоанном и ведший даже с ним «диспут», признавал: «Нынешний правитель Московии, Иоанн Васильевич, говорят, еще ночью поднимается, чтобы идти к заутрене, ежедневно бывает на дневном и вечерних богослужениях. Говорят, что, когда его спросили об этом, он ответил: “Разве мы не порочнее Давида? Почему же нам не вставать по ночам к заутрене для покаяния перед Господом, не орошать слезами наше ложе, не смешивать хлеб с пеплом, питье со слезами?” Кроме того, ежедневно он кормит около 200 бедняков, которым каждое утро дает по деньге (это четверть денария), а к вечеру дает по два ковша пива»¹⁹⁶.

Царь регулярно совершал паломничества по монастырям; к Преподобному Сергию в Троице-Сергиев монастырь он отправлялся каждый год, порой преодолевая десятки верст пешком, в любую погоду. Бывал в большинстве и прочих достославных обителей. Там всегда подчинялся строгим монастырским уставам, не требовал для себя никаких преимуществ и особых удобств.

Признаком его глубокого благочестия стали сочиненные им стихотворные молитвы, так называемые «стихиры». Сколько их всего сочинил Царь Иоанн, не известно; до наших дней сохранилось шесть: Святому Митрополиту Петру (четыре) и на Сретенье «Пречистой Владимирской» (две). Этот факт свидетельствует о даре словесного выражения великих духовных переживаний, который во все времена ниспосылался лишь немногим.

Вневременное значение этих произведений замечательно охарактеризовал Митрополит Петербургский Иоанн (Снычев): «Символично, что в Смутное время именно словами Грозного Царя взывала Русская Церковь к Богородице, молясь о даровании мира и утверждения веры»¹⁹⁷. В связи со стихирами Грозного невольно возникает аналогия с выдающимся поэтическим сборником Царя Давида – Псалтырью, ставшей одной из книг Ветхого Завета.

Дошла до наших дней и молитва Царя Иоанна, обращенная к Господу; чрезвычайно важный документ, удостоверяющий Христапреданность Первого Царя. Дата составления молитвы не известна, но, возможно, она появилась в середине 60-х годов, когда Иоанн особенно остро почувствовал враждебность окружающего земного мира.

«Господи Иисусе Христе, Сын Божий, великий Царь, безначальный и невидимый, и несозданный, сидящий на престоле с Отцом и со Святым Духом, принимая славу от небесных сил, пошли архангела Своего Михаила на помощь рабу Своему, чтобы спас он меня от рук врагов моих.

О, великий Михаил Архангел¹⁹⁸, прогоняющий демонов! Господи Иисусе Христе, ты добр и человеколюбив, пролей миро на раба твоего, и поставь преграду на пути всех врагов, борющихся со мной, преврати их в овец и развей их, как ветер пыль.

О, великий Михаил Архангел, вождь шестикрылых и воевода небесных сил, херувимов, серафимов¹⁹⁹ и всех ангелов!

О, чудный архистратиг, внушающий ужас, Михаил Архангел, хранитель неизреченных тайн! Когда услышишь голос раба Божия, призывающего тебя на помощь, Михаил Архангел, услышь меня и поспеши на помощь мне, и прогони от меня все враждебные нечистые духи силою твоего Святого Духа, молитвами святых апостолов и святых пророков, святых святителей и святых мучеников, святых отшельников, святых бессребреников и святых столпников, святых мучениц и всех святых праведников, угодивших во все времена Христу, – молитвами их сохрани раба Божия в бедах и в несчастьях и в печалях, на дорогах, на реках и в пустынях, в битвах, в царях и в князьях, в вельможах и в людях, и во всякой власти. И от всякой беды, и от дьявола, Господи Иисусе Христе, избави, и, великий Михаил Архангел, сохрани раба Божия, имярек, от глаз недобрых людей, и от внезапной смерти, и от всякого зла молитвами Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, и святого пророка и Предтечи Крестителя Господня Иоанна, и святого пророка Илии, и святого отца нашего Николая Чудотворца, и святых мучеников Никиты²⁰⁰ и Евпатия²⁰¹ и всех святых Твоих молитвами, ныне и присно и во веки веков, аминь»²⁰².

В миру нельзя обрести покой, немыслимо отрешенное уединение; страсти людские, заботы текущие одолевают, закабаляют. Царь Иоанн видел лишь в монастыре, только в мире чернецов и иноков, тот истинный путь служения Всевышнему, которого иным образом обрести невозможно. Поэтому он так нетерпимо реагировал на все отступления от строгого общежительного устава, имевшие место тогда, когда обитель «уБогих» уступала желаниям светского мира.

Он непримирим ко всем нарушениям благочиния, умалениям чистоты и высоты старого русского монастырского благочестия, олицетворяемого такими великими подвижниками и чудотворцами, как Сергий Радонежский, Кирилл Белозерский, Варлаам Хутынский, Дмитрий Прилуцкий и Пафнутий Боровский. Он знал их благочестивые подвиги, почему всех и называл «светильниками».

Первый Царь чтил монастырские обители, благоговел перед подвигами светочей смиренномудрия. Его ведь самого 4 сентября 1530 года крестили в Троице-Сергиевом монастыре, а крестными восприемниками малютки Иоанна стали известные в ту пору благочестивые отцы: старец Кирилло-Белозерского, а затем Иосифо-Волоколамского монастыря Кассиан Косой²⁰³, игумен Троицкого Переславль-Залесского монастыря Даниил и старец Троице-Сергиева монастыря Иев Курцов. Таинство же крещения проводил троицкий игумен Иоасаф Скрипицын, возведенный в 1539 году в сан Митрополита Московского и всея Руси²⁰⁴. После крещения Великий князь Василий Иоаннович возложил своего сына на раку Преподобного Сергия Радонежского, отдавая его под покровительство столпа русского благочестия.

В послании в Кириллов Иоанн приводил примеры нарушения чистоты монашеской жизни, которые или лицезрел лично, или о которых был наслышан. Говоря о возведении церкви над могилой воеводы В.И. Воротынского (†1553) в Кирилловом Успенском монастыре его вдовой, Иоанн Грозный беспощаден в своих суждениях.

«Видно и на Страшном суде Воротынский и Шереметев станут выше чудотворца: потому что Воротынский со своей церковью, а Шереметев со своим уставом, который крепче, чем Кириллов²⁰⁵. Я слышал, как один брат из ваших говорил, что хорошо сделала княгиня Воротынская. А я скажу: нехорошо, во-первых, потому, что это образец гордыни и высокомерия, ибо лишь царской власти следует воздавать честь церковью, гробницей и покровом. Это не только не спасение души, но и пагуба: спасение душ бывает от всяческого смирения».

Царь вспоминал случай из своей юности, когда он, Великий князь Московский, прибыл в Кирилло-Белозерский монастырь. «Как-то опоздали однажды ужинать, – вспоминал Царь, – из-за того, что у вас в Кириллове в летнюю пору не отличить дня от ночи, а также по юношеским привычкам. А в это время помощником келаря был у вас тогда Исая Немой. И вот кто-то из тех, кто был приставлен к нашему столу, попросил стерлядей, а Исаи в то время не было – был он у себя в келье, и они с трудом его привели и тот, кто был приставлен к нашему, спросил его о стерляди или иной рыбе. А он так ответил: «Об этом, о судари, мне не было приказа; что мне приказали, то я вам и приготовил, а сейчас ночь, взять негде. Государя боюсь, а Бога надо больше бояться». Иоанн считал этот ответ достойным Божьего установления и, в подтверждение праведности подобного поведения, привел цитату из Псалтыри: «правду говорить и перед царями не стыдиться»²⁰⁶.

Все равны перед Богом, нельзя умилостивить Его какими-то суетными приемами. Но в этом бесспорном и бесстрастном равенстве перед Лицом Божиим всего земного, есть только одно исключение – царская власть. Примечательно, что Грозный говорит о «власти», а отнюдь не о самом носителе царского венца. Себя он к числу благочестивых христиан не относил, видя в том выражение печальной реальности, отдавая себя на суд Всевышнего.

Нет никаких оснований подозревать Первого Царя в лукавстве, в желании писаным словом запечатлеть свой «положительный образ». Послание в Кириллов монастырь исповедально. В нем слышен голос мучимого страстями, одержимого слабостями человека, умом и сердцем понимающего и чувствующего свою греховность, но не имеющего возможности преодолеть пороки и искушения не потому, что он этого не желает или не имеет сил, но потому, что не может изменить свою судьбу.

Иоанн не имел права перестать «быть царем», так как эту ношу на его слабые плечи возложил Господь, а Его Воля не может быть отринута. Иначе – ты раб антихриста. Царский удел быть в центре земного мира, вести, учить, наставлять и карать людей, как то делали библейские цари. Ветхозаветные примеры не являлись для него оправданием собственных ошибок и заблуждений, но служили объяснением их. В мире проходящих вещей и суетных людей невозможно явить в полной мере благочестие. Оно возможно лишь там, где существует отрешенность от мира – в монастыре. Потому душа его так и рвалась туда, в «спасительное прибежище», где он мог обрести несуетный покой и уединенное счастье общения с Богом. Он писал кирилловской братии, что считает себя «уже наполовину чернецом», что он, когда «будет Божье соизволение», примет постриг.

Пока же не может этого совершить, так как он Царь, и если приедет к ним, то «весь царской двор туда перейдет». И тогда – конец монастырю. Он заклинал братию именем Бога, не делать никаких отступлений от монастырского общежития, заповеданного праведниками-чудотворцами, так как, «если вы в чем-нибудь малом допустите послабление, оно обратится в великое». Свое желание принять иночество Иоанн Грозный осуществил лишь тогда, когда уже покидал земные чертоги и душою был уже «при дверях» Высшего Судии.

Царь всегда знал, что Господь наказывает за грехи, наказывает порой строго и нелицеприятно. Когда случались такие знамения, то Грозный всегда испытывал потрясения. Один такой случай он огласил в своем «слове» на Стоглавом соборе 1551 года. Вспоминая великий пожар лета 1547 года в Москве, когда столица почти полностью выгорела, а в огне погибли тысячи людей, Иоанн не сомневался, что это – кара Господня. «От этого вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, и смирился дух мой и умилился, и познал свои согрешения, прибег ко святой Соборной и Апостольской Церкви, и припал к Божьему великому человеколюбию и к Пречистой Богородице, и ко всем святым…»²⁰⁷

Первый Царь точно знал и другое. Милость Всевышнего охраняет и защищает, дает силы, посылает благополучие и процветание. В 1577 году, на тридцать первом году царствования, Иоанн в письме польскому князю Александру Полубенскому уверенно заявлял: «Этого Тричисленного Божества, Отца и Сына и Святого Духа милостью, властью и волей покровительствуемые, а иногда охраняемые, защищаемые, и укрепляемые, мы удержали скипетр Российского царства»²⁰⁸.

Милость царская конечно же не сравнима с милостью Божией. Воля Творца неизъяснима, Он – единственный Душевидец; Его нельзя обмануть, ему нельзя сказать неправду, упросить и вымолить благодеяние без великого душевного преображения. От Него всегда и все получают по делам и по мыслям.

С царем иное дело. Он – смертный, и как каждая тварь подвержен искушениям, слабостям, заблуждениям. Его льстивыми словами и нарочитой услужливостью можно ввести в искушение, он способен принять видимое и мнимое за внутреннее и подлинное. Иоанн Васильевич в том многократно убеждался на собственном жизненном опыте и в конце жизни был очень невысокого мнения о натуре человеческой. Сколько раз он доверялся людям, скольким, без роду и звания, оказывал великодушное покровительство, приближал к себе, осыпал почестями славы и богатства. И почти всегда все кончалось одинаково: предавали, изменяли, злоумышляли. А некоторые и того больше, возгорались неправедным огнем самомнения, становились рабами гордыни, и близость к Помазаннику Божьему начинали воспринимать не как милость, а как судьбоносное предопределение. Эти-то – самые опасные. Они не только нежились в лучах царского величия, мнили о себе неоправданно, а некоторые и того больше; не прочь были заменить собой царское светило.

Примечателен в этой связи эпизод с Василием Григорьевичем Грязновым (Грязным), которого Грозный называл «Васюшкой». Он был из числа «новых людей», приближенных к Царю в ходе Опричнины, рьяно и неколебимо исполнял царскую волю и был донельзя всегда услужливым. Против царских порфир не злоумышлял, но от своей близости к Царю возгордился необычайно.

Биографических сведений о Василии Грязном немного, происхождение его неясно и даже не известны годы жизни и смерти. Известно лишь, что был «думным дворянином» и одно время числился «царским любимцем» во времена Опричнины, но важных должностей в управлении никогда не занимал. Это имя так и сгинуло бы в лабиринтах истории, если бы не один сохранившийся документ: адресованное Грязнову письмо Первого Царя. Это обстоятельство привлекло внимание историков, и имя «Васюшки» попало на страницы исторических повествований. Мыслимое ли дело: ведь ему отправил послание сам «Грозный Царь».

Центральная часть гравюры с изображением архитектурного ансамбля Кирилло-Белозерского монастыря

Хранится в Кирилло-Белозерском монастыре. М. Нехорошевский, 1742 г.

Центральная часть цветной хромолитографии «Вид первоклассного Кирилло-Белозерского монастыря в память пятисотлетия основания его»

Хранится в Кирилло-Белозерском музее, 1897 г.

Предыстория всего этого дела такова. Весной 1573 года Василий Грязной был послан воеводой в южную крепость Донец, которая находилась на границе Руси и владений Крымского хана. Новый воевода недолго правил должность и вскоре был захвачен в плен крымчаками. Там, спасая свою жизнь и не желая превращаться в простого раба, Грязной поведал, что он «близок к Царю», что он у него «в великой милости» и что его новые хозяева могут получить за него огромный выкуп.

Крымцы, для которых торговля рабами являлась главным промыслом, тотчас ухватились за это предложение и назвали астрономическую сумму выкупа: 100 тысяч рублей!²⁰⁹ Грязной написал в 1574 году об этих предложениях в Москву Царю и получил ответ.

Данное послание Иоанна Грозного выдержано в ином стиле, чем послания князю Курбскому. Оба они были холопами Царя, но Грязной не изменял и попал в плен по глупости и нерадению. Потому Иоанн Васильевич и говорил с «Васюшкой» как с человеком, которого Бог обделил умом, который не вызывал ненависти, а только сочувствие. Он опасался, что по причине «скудости ума» Грязной может погубить свою душу и принять «веру басурманскую» (ислам), а ведь это хуже смерти. Поэтому в царском послании перемешаны строгий выговор и пастырское увещевание.

Начинает Царь послание с напоминания некоторых важных обстоятельств. «Васюшка» попал в плен по собственной вине, забыв о том, что ехал ведь не на охоту «с собаками за зайцами». Называя Грязного «неженкой», он делает отеческое наставление: «что же ты думал, что это все шутки, как у меня за трапезой. Крымцы же шуток не любят, ночами не спят, а потому тебя «к седлу и приторочили». Вывод нелицеприятный: «Если бы крымцы были такими бабами, как вы, то им бы за рекой не бывать, не только что в Москве»²¹⁰.

Грязной заявил себя в плену «великим человеком», почему Иоанн и «освежил в памяти» историю его приближения к Царю. Он ведь с началом Опричнины в 1565 году многих приблизил худородных, убедившись в ненадежности и изменах именитых и родовитых. Царь желал от новых людей – «службы и правды». Но на это способны были далеко не все. Он напомнил Грязному: из какого низа тот происходил. «Васюшка», как и его отец, служил у князей Пенинских-Оболенских чуть ли не псарями, а предки – у ростовских архиепископов были простыми служками. «И мы не запираемся, – заметил Царь, – что ты у нас в приближении был». Но из этого нельзя делать тех выводов, на которые сподобился Грязной.

100 тысяч рублей просить; да как земля не разверзнется от такого самомнения! «Царь и Великий князь всея Руси» преподнес несмышленому подданному урок высочайшей бухгалтерии. «Ради приближения твоего тысячи две рублей дадим, а до сих пор и по пятьдесят рублей бывали; а ста тысяч выкупа ни за кого, кроме государей, не берут и не дают такого выкупа ни за кого, кроме государей». Письмо «Васюшки» до нас не дошло, но можно предположить, что он там не рассказал Иоанну о своем бахвальстве в Крыму.

Царь и без этих признаний все понял; ведь крымчаки за освобождение Грязного просили, помимо огромной суммы, еще освободить Дивея-мурзу, известного крымского военноначальника и близкого к хану Девлет-Гирею вельможу. Он попал в русский плен в 1572 году и имел высокое родословие: происходил из ногайского рода Мансуров и был главой рода Мангитов. Его же сын был женат на дочери хана.

Иоанн прекрасно знал, что важного пленника на неважного не меняют, да и такой обмен не предложат, чтобы честь не уронить. Значит, «Васюшка» басни крымцам насочинял о своем «величии», потому те так и разохотились. Царское достоинство было удовлетворено полной мерой. Крымцы готовы были менять самочинного «вельможу» на самого важного своего господина, на «правую руку» самого хана. Ведь таких, как Дивей, у хана больше нет, а таких, «как ты, Вася… полно».

Да и мену такую Царь считал неразумной. «Тебя ведь выменять не на пользу христианству – во вред христианству: ты один свободен будешь, да, приехав, лежать станешь из-за своего увечия, а Дивей станет воевать и сколько сот христиан получше тебя пленит. Какая в том будет польза?»

Ясно было, что пользы или прибытка для Государя и государства от возвращения покалеченного «Васюшки» не могло быть никакой. Казалось бы, что на том и весь сказ. Однако Самодержец тему не закрыл и обратился со строгим последним напутственным словом к бывшему своему «любезнику». «Если же из гордости ты станешь против христианства, то Христос тебе противник!»²¹¹ А тогда и ты и Царю враг навеки.

Царь не бросил на произвол судьбы Грязного. После длительных переговоров за него было заплачено две тысячи рублей. В 1577 году Василий был крымцами освобожден, а русские освободили Дивей-мурзу, который перешел на службу к Русскому Царю…

Иоанн Васильевич всегда чрезвычайно внимательно и даже придирчиво относится к достоинству своего сана. Знал, чтил и помнил свое родословие с самых давних времен и всегда выставлял его в качестве неоспоримого преимущества немеркнущего сакрального знака власти, выделявшего Московского правителя из числа прочих правителей и владык. Здесь возникает тема «родового сознания» Первого Царя, о которой, все кому не лень, произнесли массу обличительных тирад.

Грозный вел свое властительское родословие от римского Императора Августа, о чем и говорил и писал множество раз. Это не являлось продуктом его исторических мудрствований. За несколько десятилетий до появления Иоанна Грозного на свет, русская богословская мысль открыла новую, Богоугодную миссию Руси. Конец христианской мессианской роли Царьграда означал начало новой миссии Руси. В русле этих чаяний и родилась «новая генеалогия», подчеркивающая именно историческое ожидание. Конечно, она не была специально «сочинена»; она как бы открылась русскому уму в процессе постижения хода зримых времен. Константинополь пал от «безбожных басурман», а Русь, отразив в 1480 году нашествие ордынского хана Ахмата, окончательно освободилась от ига. Символом этого торжества праведного дела, предсказанного еще в древних пророчествах, стал православный Московский Государь.

Николай Александрович Бердяев (1874–1948) – русский религиозный и политический философ

Начало XX в.

Его исключительность – в силе веры и в силе рода. Последнее обстоятельство наглядно и отражено было в генеалогических построениях, выносящих Московского владыку и его предшественников на авансцену мировых событий и придающих старому великокняжескому роду образ носителя промыслительного задания.

Самым ранним историософским опытом подобного осмысления стало относящееся к концу XV века «Сказание о Великих Князьях Владимирских Великой Руси». В «Сказании» речь идет о происхождении власти Московских князей, перенявших великокняжеские прерогативы от Владимира и Киева. Первый Киевский князь Рюрик был в четырнадцатом поколении потомком Пруса, правившего в «прусской земле», а тот, в свою очередь, являлся «сродником» римского императора (кесаря) Августа, «обладателя всей вселенной»²¹². Преемственность власти и рода Московские князья унаследовали от Римской империи, и в качестве таковых Московия является новой всемирной державой. Здесь явно просматривается мысль о «трансляции империи», которая создана по Божьему соизволению и никогда исчезнуть не может; она принимает во времени только разные обличья.

Грозный верил, что Император Август «посадил брата своего Пруса в город, называемый Мальборг, и в Торунь, и в Хвойницу, и в преславный Гданьск на реке, называемой Неман, которая течет в море Варяжское» (Балтийское). «Потомок же Пруса, в четырнадцатом колене Рюрик, пришел и начал царствовать на Руси и в Новгороде, назвался сам Великим князем и нарек этот город Великим Новгородом»²¹³.

Бессчетное множество раз всю эту историю, как и историю с «Мономаховыми дарами», с энергией, достойной лучшего применения, подвергали уничижительной критике. Это – «легенда», это – «миф». Их опровергали и логикой, и документами, и даже материалами археологических раскопок. Здесь самое время напомнить одну принципиальную мысль, о которой никогда нельзя забывать, обращаясь к рассмотрению сакрально ориентированных эпох, иных систем мировоззренческих представлений и ценностей. Мысль эту хорошо выразил философ Н.А. Бердяев (1874–1948) в своей работе «Смысл истории».

«Существует не только священное предание церковной истории, но существует и священное предание культуры, священные внутренние традиции. И только тогда, когда познающий субъект не разрывает с этой внутренней жизнью, может он приобщиться к ее внутреннему существу. Когда разрывает… получаются лишь клочья истории, какое-то сплошное разоблачение исторических святынь»²¹⁴.

Увы, «познающие субъекты», вооруженные по большей части исключительно позитивистско-материалистическими «инструментами знания», ничего не хотят постигать и видеть за пределами своего узкого линейного горизонта. Конечно, «родословие от Августа» можно назвать как угодно, но только не документированной «концепцией». Это – священное предание, если угодно, «миф», но в данном случае это не имеет определяющего значения.

Мировоззрение Иоанна было космологичным, цельным, Христоцентричным. Там же, где Бог, там все возможно, а часто и такое, что и в голове людей не укладывается. Люди же верят в достоверность Авраама, Моисея, Иисуса Навина, Царя Саула, хотя до того, как отразиться в Библии, эти предания многие века бытовали изустно. И до сих пор люди верят в подлинность этих героев ветхозаветной истории, потому они Богоизбранники – истина, удостоверяемая Писанием. И будут верить, хотя многие века скептики и безбожники всех мастей и различных племен с жаром многие столетия пытаются доказать, что это только «древние мифы». Ведь нет «документов», нет «артефактов»!

Был ли Прус «сродником» Августу или нет, существовал ли он на самом деле и в каких родственных отношениях находился с Рюриком, о том рассказали не очевидцы; древние манускрипты и летописи того не засвидетельствовали. О том поведало Предание, которое было священным, так как отражало милость Божию к Русской земле. А разве такому можно не верить? Разве история творится человеческим «хотением» и «разумением»?.. Нет, она творится Божиим Промыслом и никак иначе.

С позиции документально-исторической указанная история является мифологичной. Но здесь надо учитывать одно важное положение. Истории всех известных стран, исторических народов, мировых культур и цивилизаций полны подобными мифологическими вкраплениями и целыми пластами.

Так же обстоит дело и с Русской историей. Здесь тоже бытует масса утверждений и гипотез, которые основаны лишь на несовершенной человеческой логике, или на мировоззренческих стереотипах. Но при всем их многообразии, сущностно они подразделяются на две группы. Одна выключает мифы созидательные, другая – разрушительные.

Миф о «царском родословии» принадлежит к кругу представлений созидательного характера. Это отражение русского вселенского мировосприятия, форма явления государственно-христианского самосознания, способствовавшего консолидации и укреплению государства. «Русь святая» стала обетованием каждой православной души, за нее шли на подвиг, несли жертвы и не было ничего важней и краше этого экстремального национального порыва, во главе которого в XVI веке стоял Грозный Царь Иоанн.

Рюрик

Миниатюра из Царского Титулярника, 1672 г.

Глава 4. Скипетродержатель, судья и оборона

1547 год навеки запечатлелся судьбоносным рубежом в биографии Царя Иоанна. Не прошло и трех недель после царской коронации, и 3 февраля того года «Царь и Великий князь всея Руси» женился на восемнадцатилетней Анастасии Романовне Захарьиной, дочери умершего к тому времени окольничего²¹⁵ Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина. Этот боярский род позже стал называться «Романовыми», представитель которого Михаил Федорович и был избран на Царство в 1613 году.

Обряд венчания Царя Иоанна в Успенском соборе Кремля совершал Митрополит Макарий. Как сообщает Никоновская летопись, «и бысть радость великая о государеве браке». После венчания Царь «ходил молитися пешь (пешком) к Живоначальной Троице в Сергиев монастырь с своею Царицею Анастасиею и с братом своим со князем Юрием Васильевичем…»²¹⁶.

Иоанн и Анастасия прожили в браке тринадцать лет. Брачный союз был по всем меркам счастливый и принес шестерых детей: Анну (1549–1550), Марию (1551), Дмитрия (1552–1553), Иоанна (1554–1581), Евдокию (1556–1558), Федора (1557–1598). Только двое сыновей – Иоанн Иоаннович и Федор Иоаннович – пережили возраст младенчества, все остальные умерли в детстве.

Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева была дочерью окольничего Романа Юрьевича из рода Кошкиных-Захарьиных (†1543). Она приглянулась Иоанну на смотре невест в конце января 1547 года; подобная процедура всегда устраивалась в случае великокняжеского брака. Со всей страны созывались девицы брачного возраста, из числа которых и выбиралась одна-единственная. Такая церемония когда-то существовала в Империи ромеев, а потом из Константинополя перешла и на Русь. Никто не знает, чем особо приглянулась Царю именно Анастасия. Существуют упоминания в летописях о ее «добродетельности»; скорее всего именно этим она и привлекла внимание Иоанна. К тому же ее дядя, боярин и окольничий Михаил Юрьевич Захарьин (†1539), был близок к Василию III и являлся опекуном при Иоанне Васильевиче в его ранние лета. Не исключено, что с Анастасией, фактически своей ровесницей, Иоанн был знаком с детства.

Об Анастасии осталось чрезвычайно мало сведений, даже точно не известна дата рождения, называют и 1530, и 1532 годы. Никто не знает, как выглядела Анастасия, портретов никаких не сохранилось, да их в ту эпоху на Руси и не писали. Известно точно только, что она была «росту мала» и имела большую русую косу. Николай Карамзин, собрав все эти разрозненные упоминания и, как всегда, добавив от себя, заключил, что Анастасию отличали «целомудрие, смирение, набожность, чувствительность, благость, соединенные с умом основательным»²¹⁷.

Анастасия умерла в расцвете сил и молодости 7 августа 1560 года «в пятом часу дня» в селе Коломенском. Царь Иоанн Васильевич в тридцать лет стал вдовцом; он навсегда сохранил о первой супруге самые лучшие воспоминания.

В связи с данным событием возникает одна принципиальная тема: о «женолюбии» Царя Иоанна Васильевича, нередко служащая поводом для гневных обличений «морального непотребства» Первого Царя. Бытует точка зрения, что, вопреки церковным правилам и нормам христианской морали, Иоанн позволил себе жениться много раз, хотя православная традиция допускает только три брака.

Имена «главных» жен известны. После смерти Анастасии в августе 1560 года, Царь в 1561 году женился на крещеной Черкасской княжне Марии (Кученей) Темрюковне. Данный брак Иоанна Васильевича можно рассматривать в качестве важной политической акции. Царь хотел породниться с влиятельным княжеским родом, чтобы закрепить господство России на Северном Кавказе, в так называемом «Пятигорье». В конце 1560 года Царь послал сватов Ф.К. Вокшенина и С. Мякинина на Кавказ «у Черкасских князей дочерей смотрети». Им приглянулась юная Кученей – ей еще не было и пятнадцати лет – дочь князя Темрюка Идаровича – князя-правителя Кабарды. Еще в 1557 году Темрюк Идарович просил Царя принять Кабарду в русское подданство, что и было исполнено.

Дочь князя Темрюка Кученя (по другим источникам Гошаня) в сопровождении свиты 15 июля 1561 года прибыла в Москву на смотрины и оказалась «любой» Иоанну. Через пять дней, 20 июля, Митрополитом Макарием избранница была крещена и получила имя «Мария». Прошел месяц, и 21 августа 1561 года юная княжна, знавшая по-русски всего лишь несколько слов, была обвенчана в Успенском соборе Кремля с «Царем и Великим князем всея Руси». Свадьбу сопровождал праздничный трехдневный царский пир и «народ веселилося». Послушность, верность и скромность юной горской красавицы, несомненно, нравились Грозному, и он брал ее в свои постоянные паломничества по монастырям. Умерла Мария в сентябре 1569 года. Мария Темрюковна родила сына Василия, который появился на свет 2 марта, а умер 6 мая 1563 года.

Два года Иоанн Васильевич оставался вдовцом, а 28 октября 1571 года женился снова на девятнадцатилетней Марфе Васильевне Собакиной, умершей через несколько дней после свадьбы (13 ноября).

Считается, что четвертой женой Иоанна стала в апреле 1572 года восемнадцатилетняя Анна Алексеевна (Ивановна) Колтовская, которая через несколько месяцев была пострижена в монахини и окончила свои дни в Тихвинском Введенском монастыре под именем инокини Дарьи в 1626 году.

Анна Колтовская, как и Марфа Собакина, происходила из коломенских дворянок, и, прежде чем на ней жениться, Царь обратился в апреле 1572 года к церковному собору, состоявшему из трех архиепископов, семи епископов, множества архимандритов и игуменов. Собор созывался в Москве по случаю избрания нового Митрополита, вместо скончавшегося 8 февраля Кирилла (1568–1572). Но прежде, чем решать вопрос о Первоиерархе Церкви, собравшиеся услышали покаянное слово Царя, вызвавшее у немалого числа присутствовавших слезы.

«Первую мою жену Анастасию, с которой я жил тринадцать с половиной лет, злые люди отравили; вторую, Марию, после осьмилетней супружеской жизни также отравили; третью, Марфу, испортили еще до венца, и хотя я женился на ней в надежде на ее выздоровление, но через две недели она скончалась, сохранив нерушимым свое девство. В глубокой скорби хотел было облечься в иноческий образ, но, видя бедствия государства и еще несовершеннолетний возраст моих детей, дерзнул приобщиться четвертому браку. И ныне умиленно прошу святительский Собор простить меня и разрешить жениться и молиться о моем грехе»²¹⁸.

Иными словами, Иоанн прекрасно понимал свою греховность и просил церковного разрешения на брак, хотя, как явствует из многих сочинений, «был тираном» и «мог творить все, что угодно». Казалось бы, что «Церковь» (в данном случае иерархия), «запуганная» жестокими методами правления, парализованная «репрессиями», должна была бы безропотно согласиться. Однако этого не произошло. Собор провел специальное обсуждение в храме Успения Богородицы и вынес 29 апреля 1572 года решение: брак разрешить, но наложить на Царя трехлетнюю епитимию²¹⁹.

Суть ее состояла в следующем. В первый год в собор вообще не входить до Пасхи. Во второй год стоять в церкви с оглашенными. На третий – стоять Царю в церкви с верующими, и когда придет третья Пасха, духовник удостоит приобщиться Святых Тайн Христовых. Наказание было суровым, а для особы христианского монарха вообще беспрецедентным. Иоанн несколько месяцев неукоснительно исполнял соборное решение. Сохранились даже летописные описания того, что, прибыв к храму, он оставался у стен его, в то время как дети молились в самой церкви.

В определении собора имелся пункт, согласно которому с Царя снимается епитимия, «если он пойдет войною против неверных за святые церкви и за православную веру». И такое событие случилось в начале августа 1572 года. Русское воинство, числом не более двадцати тысяч, во главе с И.М. Воротынским в 45 верстах от Москвы при селе Молоди разгромило соединенную крымско-ногайско-турецкую орду, превышавшую сто тысяч воинов. Это одна из самых замечательных побед русского воинства за весь XVI век. По своему значению сражение при Молодях сопоставимо с Куликовской и другими судьбоносными битвами Русской истории.

С конца мая 1572 года Царь находился в Новгороде, и весть о победе туда пришла 6 августа, а уже 7-го Самодержец в Софийском соборе отстоял благодарственный молебен. Войска выполняли волю царскую, и повелитель незримо присутствовал там, где сражалась его рать.

Вместе с Иоанном в Новгороде находилась и Анна Колтовская, а когда он в конце августа вернулся в Москву, то к тому времени их совместная жизнь и завершилась. В сентябре 1572 года Колтовская уже была инокиней Дарьей. Самое замечательное во всей этой истории, что в документах нет никаких данных о процедуре этой царской свадьбы, как будто ее вовсе и не было. Как вынуждено признать официальное издание Московской Патриархии, «дата бракосочетания Царя с А.А. Колтовской неизвестна, описание церемонии не сохранилось»²²⁰. Может быть, дело совсем не в «сохранности» документов, а в том, что просто-напросто венчания-то и не было. Но такая мысль, видно, не приходила в голову представителям церковно-научного центра, издающего Православную энциклопедию.

В летописях встречаются имена и других царских избранниц: Анны Григорьевны Васильчиковой, умершей в 1626 году, и некой «вдовы дьяка» Василисы Мелентьевны Ивановой, о которой вообще никаких биографических сведений не существует. Последней, якобы седьмой женой Царя, стала в сентябре 1580 года Мария Федоровна Нагая, умершая в 1608 (1612) году в монастыре под именем инокини Марфы. Иногда можно встретить и другие имена избранниц, но вышепоименованные – самые растиражированные.

Семь жен – таков популярный матримониальный список Иоанна Грозного. Но ясности тут не было уже в летописях. В Московском летописце, составленном в начале XVII века, написано: «Лета 7089-го в Великой пост в четвертую субботу преставился Царь и Великий князь Иван Васильевич всея Руси, был на государстве много лет, а был женат 7-ма браки: 1 – Царица и Великая княгиня Анастасия Романовна; 2 – Царица и Великая княгиня Марья дочь Темрюка, князя Черкасского из Пятигор; 3 – Царица Марфа Васильева дочь Собакина; 4 – Царица Анна Александрова дочь Колтовских, во иноцех Дарья; 5 – Царица Анна Григорьева дочь Васильчикова; 6 – Царица Марья Федорова дочь [Федора] Федоровича Ногова»²²¹.

Летописец, провозгласив «семь жен», на самом деле назвал только шесть имен. Иначе говоря, даже те, кто жил в близкую к Иоанну по времени эпоху, даже они имели весьма смутные представления о семейном укладе Первого Царя.

Матримониальный «перечень» всегда вызывал немало вопросов. Кроме Анастасии Захарьиной-Романовой, Марии Черкасской, Марфы Собакиной и Марии Нагой, обо всех остальных «избранницах» практически нет никаких достоверных известий. Некоторые авторы, признавая, что «сведения о некоторых женах относятся к области легенд и преданий», тем не менее далее спокойно перечисляют семизначный матримониальный ряд²²².

Можно обоснованно предположить, что ввиду различных исторических причин сведения о царских избранницах просто «не сохранились». Допустим. Но ведь не сохранились даже могилы! В Вознесенском монастыре Кремля²²³, служившим некрополем для представительниц владетельного дома, рядом с матерью Первого Царя Еленой были похоронены только четыре, упомянутые выше, венчанные супруги: Анастасия, Мария, Марфа и Мария. Причем их хоронили там через многие годы и после смерти Иоанна Грозного (Мария Нагая)²²⁴.

Как обоснованно заключил один из исследователей, «четыре супруги – безусловное нарушение церковного канона. Но во-первых, не семь-восемь. А во-вторых, третья супруга Царя, Марфа Собакина, тяжело заболела и умерла через неделю после венца, так и не став царской женой де-факто. Для подтверждения этого была созвана специальная комиссия, и на основании ее выводов Царь получил впоследствии разрешение на четвертый брак»²²⁵.

В литературе существуют данные, что Иоанн делал заупокойные пожертвования по скончавшимся своим избранницам, особенно крупные в Троице-Сергиев монастырь. После смерти Царицы Анастасии монастырю на помин души было пожертвовано 1000 рублей, по Марии Черкасской – 1500 рублей, по Марфе Собакиной – 700 рублей.

В этом же перечне фигурирует и пожертвование «на помин души» Анны Васильчиковой – 850 рублей, которая Царицей не названа²²⁶. Согласно монастырским «вкладным книгам», Иоанн в 1562 году пожертвовал Троице-Сергиевому монастырю на помин души «царицы Анастасии» 1000 рублей, в 1570 году – 1800 рублей по «царице Марии», а в 1572 году по «царице Марфе» – 700 рублей. В свою очередь Кирилло-Белозерский монастырь получил в 1562 году 500 рублей по Анастасии, в 1570 году – 500 рублей по Марии, в 1572 году по «царице Марфе» 200 рублей. Больше никаких денежных пожертвований по «царицам», ни об упокоении, ни о здравии Иоанн Грозный не делал²²⁷.

Примечательная деталь. То обстоятельство, что, скажем применительно к Анне Васильчиковой, связь которой с Царем, как уверяют, продолжалось около двух лет (1575–1577) при царском дворе, между ближними царскими людьми, не видно ее родственников, говорит о многом. В обиходе Волоколамского монастыря, где записано по «Анне Васильчиковой дачи государские сто рублей», она не названа «царицей», что свидетельствует о том, что Васильчикова не была венчана. Она пострижена была в инокини в суздальском Покровском монастыре и похоронена в усыпальнице под Покровским собором в Суздале. В энциклопедии Брокгауза и Эфрона, лучшей до сего дня русскоязычной энциклопедии, говорится, что в описаниях бракосочетаний ее имени нет. Даже не известно, «чья она дочь»²²⁸. За прошедшие сто с лишним лет после Брокгауза и Эфрона никаких данных о таких фигурах, как Анна Васильчикова или Василиса Мелентьева²²⁹, в обращение не поступило, но они почему-то уверенно зачисляются в разряд «жен». Достоверней все-таки было бы титуловать их «наложницами»…

Жена, да еще Царская, по представлениям XVI века, это не просто «сожительница», а только та, кто прошла церковный обряд вступления в брак с мужчиной. Одно дело «возлюбленная», «фаворитка», «наложница» и совершенно другое – супруга правителя. Царское венчание было невозможно сохранить в тайне; какие-то отголоски, наблюдения непременно запечатлелись бы. В данном случае о трех «бракосочетаниях» не осталось ничего.

Венчание Царя являлось государственным событием, сопровождалось не только публичным церковным действием, но и различными «милостями» и «дарами». Когда Царь отправлялся в терем к жене-царице, жили они всегда порознь, то Москва оглашалась колокольным звоном, призывая православных молиться за дарование Руси царскорожденного чада. Так что скрыть брак Царя было практически невозможно; о нем всегда хорошо были уведомлены не только царские приближенные, но и простые обыватели.

Брачная же жизнь Первого Царя наполнена несуразностями и разночтениями, почерпнутыми из различных летописных упоминаний, сделанных через многие годы и десятилетия. Подобные «вставки» часто осуществлялись кем-то по какому-то злоумышленному наущению…

Чаще всего в качестве подтверждения «матримониального списка» Иоанна Грозного ссылаются на записки иностранцев. Обратимся к этому, в смысле надежности, весьма зыбкому документальному источнику.

Для подтверждения «многоженства» Первого Царя нередко цитируют показания посла Императора «Священной Римской Империи» князя Даниила фон Бухау (1546–1606), побывавшего в Москве в 1576 и 1578 годах. Приведем данный пассаж.

«Сначала он (Царь Иоанн. –А.Б.) взял за себя замуж сестру одного своего боярина Никиты Романовича, который теперь у него играет важную роль, так, однако, что часто был поставляем в величайшую опасность за жизнь. От нее он имеет двух сыновей: Иоанна и Феодора… После ее смерти он взял дочь князя Черкесского, с которою жил только несколько лет. В третий брак он вступил с одной боярыней, которая умерла, когда выпила какое-то питье, пересланное ей матерью чрез придворного (с помощью этого питья она, может быть, хотела приобрести себе плодородие)… Четвертую, сестру своего придворного Колтовского, не знаю по какой причине, он заключил в монастырь… Теперь у него новая супруга – дочь какого-то боярина, одаренная, как говорят, прекраснейшей наружностью; однако большинство постоянно отрицает то, что она пятая»²³⁰.

Какой вывод из данного текста следует? Только один: как плохо иностранцы были осведомлены о положении дел при русском дворе и чрезвычайно примитивно судили о них. Один из исследователей очень точно назвал сказания иностранцев «сплошной мюнхаузеаной»²³¹. Не опровергая попунктно домыслы посланца Императора, заметим только, что текст Бухау никоим образом не подтверждает факт венчания Царя на Колтовской.

Англичанин Джером Горсей (ок. 1550–1626), представлявший в России интересы «Московской компании»²³² в 1573–1591 годах, выполнявший иногда даже личные поручения Иоанна Васильевича и вращавшийся в высшем московском обществе, в своей книге о путешествии в Россию утверждал, что Царь был женат пять раз. При этом он насочинял и откровенных небылиц. Якобы вторую жену Марию Черкасскую, умершую в сентябре 1569 года, Иоанн «постриг в монахини и поместил в монастырь». Затем женился на некой Наталье Булгаковой, которая через год «была пострижена в монахини»²³³. Тенденциозные измышления иностранцев, как давно выяснено, бесспорный факт. В данном случае ограничимся лишь констатацией, что никакой «жены» Натальи в действительности никогда не существовало.

«Лета 7055-г декабря. Приговорил государь князь великий Иван Васильевич всеа Руси. Быти на свадьбе у великого князя князю Юрью Васильевичу, великог князя брату, на первой день за столом сидети в большом месте. А в матернино место быть княж Ондреева Ивановича княине Ефросинье. А в тысяцких бытии князю Володимеру Ондреевичу. А в дружках быти боарину князю Дмитрею Феоровичу Бельскому и со княинею. А другому дружке бытии боярину[зачеркнуто: окольничему]Ивану Михайловичу[зачеркнуто: у сыну]Юрьева с женою.»

Чиновный свадебный список бракосочетания Царя Иоанна IV Васильевича с Анастасией Романовной Захарьиной-Юрьевой, дочерью боярина Романа Захарьина-Юрьева. 1546 г. РГАДА, ф. 135, отд. IV, рубр. II, № 5, л. 18, в составе московского великокняжеского архива.

Личная жизнь Первого Царя до сего дня окутана легендами самого низкопробного свойства. Можно найти уверенные заявления о том, что Иоанн устраивал «оргии», что к нему якобы приводили «толпы девиц и женщин», с которыми он предавался «необузданному разврату». В сочинении подобных грязных историй усердствовали иностранцы, а потом и отечественные авторы немало потрудились. В основе же – ничего подлинного, достоверного; только слухи, клевета, одним словом – мутная пена низких человеческих страстей.

Иногда описания принимали форму откровенных патологических видений. В сочинении упоминавшегося Джерома Горсея можно, например, прочитать следующее: «У Царя начали страшно распухать половые органы – признак того, что он грешил беспрерывно в течение пятидесяти лет; он сам хвастался тем, что растлил тысячу дев, и тем, что тысячи его детей были лишены им жизни»!²³⁴ Тут уже все вне всякого анализа, но ведь цитируют и цитируют как «доказательство разврата». Конечно, это «доказательство», но не морального облика Царя, а уровня представлений тех, кто писал, а, по сути дела, инсинуировал по адресу Самодержца всея Руси.

1.Первая публикация монографии.Боханов А.Н.Царь Иоанн IV Грозный. М.; Вече, 2008. – 352 с. Первое издание книги. Боханов А.Н.Царь Иоанн Грозный / А.Н. Боханов; Рос. ин-т стратег. исслед. – Москва: ФИВ, 2013. – 559 с. – (Книжная серия РИСИ).

2.Даль. В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. I, М., 1989. С. 397.

3.Митрополит Иов. Повесть о житии Царя Федора Ивановича// Памятники литературы Древней Руси. Конец XVI – начало XVII веков. М., 1987. С. 77.

4.Существует генеалогическое предание, что род Глинских, перебравшихся из Литвы на Русь в самом начале XVI века, восходил к сыну Мамая Мансуру. Сам Иоанн Грозный никогда не признавал свое родство с Чингисидами. См.:Трепавлов В.В. Белый Царь. М., 2007. С. 96–97.

5.По другой пагинации Константин XII.

6.Собственно, государства «Византии» в действительности никогда не существовало. Все жители этой Римской (Восточной) Империи, существовавшей более тысячи лет, называли себя «ромеями» (римлянами) и вполне обоснованно считали свою Империю законной преемницей и наследницей Римской Империи. Термин же «Византия» ввели в обращение католические идеологи, стараясь умалить всемирно-историческое значение Империи Константина; он вошел в широкое общественное употребление в середине XIX века. В основу смыслового подлога было положено название возникшего еще в 657 году до Рождества Христова греческого городка Византий, куда в 330 году Император Константин (272–337) перенес столицу Империи из Рима, и получившую название – «Константинополь». От старой «Византии» уже при Императоре Константине не осталось никакого следа; все было построено заново. Константинополь стал центром величайшей мировой Империи. В период своего рассвета – с V по XII век – Константинополь являлся красивейшим, самым благоустроенным и наиболее населенным центром мира; число его жителей превышало миллион человек. Жители Империи Константина до самого конца осознавали себя именно «ромеями». Это была церковно-государственная традиция. Выдающийся канонист XII века и Патриарх Антиохийский Феодор Вальсамон, отвечая на вопросы Патриарха Александрийского Марка, писал в 1195 году, что православные христиане – «римляне, независимо от места проживания, а потому и должны подчиняться римским законам».

7.Подробнее см.:Боханов А.Н.Российская Империя. Образ и смысл. М., 2012.

8.Лисовой Н.Н. Русское духовное и политическое присутствие в Святой Земле и на Ближнем Востоке в XIX – начале XX в. М., 2006. С. 11.

9.Иоанн, МитрополитСанкт-Петербургский и Ладожский. Русская Симфония. Очерки русской историософии. СПб., 2009. С. 141.

10.Успенский Б.Восприятие истории в Древней Руси и доктрина «Москва – Третий Рим»//Успенский Б.А. Этюды о русской культуре. СПб., 2002. С. 141.

11.Временник Ивана Тимофеева. М.-Л. 1951. С. 179–180.

12.Перевезенцев С.В. Тайна Ивана Грозного. Религиозно-философские воззрения Русского Царя Ивана IV Васильевича//Русская социально-политическая мысль. XI – начала XX века. М., 2002. С. 6.

13.Перевезенцев С.В. Государь Иван IV Васильевич Грозный. В кн.: Царь Иван IV Грозный. М., 2005. С. 5.

14.Зимин А.А., Хорошкевич А.Л.Россия времен Ивана Грозного. М., 1982. С. 151.

15.Русская социально-политическая мысль XIX – начала XX века. Н.М. Карамзин. М., 2001. С. 86.

16.Малинин В.А.Русь и Запад. Калуга, 2000. С. 357.

17.Соловьев С.М. Сочинения. Кн. III, т. VI. М., 1989. С. 684.

18.Кавелин К.Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуре. М., 1989. С. 223.

19.Утвержденная Грамота об избрании на Московское Государство Михаила Федоровича Романова 1613 г.//Царский сборник. Службы. Акафисты. Месяцеслов. Помянник. Молитвы за Царя. Коронация. М., 2000. С. 554–555.

20.Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 1999. С. 397.

21.Платонов С.Ф. Русская история. М., 1996. С. 88, 102.

22.Фроянов И.Я. Драма Русской истории. На путях к Опричнине. СПб., 2007. С. 926.

23.Кантор В.К.Русский европеец как явление культуры. М., 2001. С. 466.

24.Янов А.Л.Патриотизм и национализм в России 1825–1921. М., 2002. С. 53.

25.Подробнее об этом см.:Фомин С.В. Грозный Царь Иоанн Васильевич. М., 2009; Он же. Правда о Первом Русском Царе. М., 2010.

26.История государства Российского. Т. 9. М., 2009. С. 964.

27.Цит. по:Фомин С.В. Грозный Царь Иоанн Васильевич. М., 2009. С. 9.

28.Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 2006. С. 51.

29.Иоанн, Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский. Ук. соч. С. 171.

30.Биллингтон Дж. Х. Икона и топор. Опыт истолкования истории русской культуры. М., 2001. С. 98–99.

31.Книгу А.Ф. Керенский написал в начале 40-х годов XX века, но, по неизвестной причине, при его жизни она опубликована не была. Усилиями профессора Иркутского университета Г.Н. Новикова книга под названием «История России» увидела свет только в 1996 году в Иркутске.

32.Людовик XI (1423–1483), Французский король с 1461 года; Филипп II (1527–1598), Испанский король с 1556 года; Генрих VIII (1491–1547), Английский король с 1509 года.

33.Керенский А.Ф. История России. Иркутск, 1995. С. 56–57.

34.Резня протестантов (гугенотов) была предпринята по инициативе католической партии во главе с матерью Короля (1560–1574) Карла IX Екатериной Медичи (1515–1589). Резня происходила не одну указанную ночь (накануне Дня святого Варфоломея), а фактически продолжалась несколько недель, что послужило поводом к затяжной религиозной войне, унесшей десятки тысяч жизней.

35.Солоневич И.Л. Белая Империя. М., 1997. С. 64–65.

36.Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998. С. 404.

37.Текст печатается с сохранением авторского стиля и орфографии. – Прим. ред.

38.Считается, что за основу был принят чин венчания Константинопольского Императора Мануила II Палеолога (1391–1425) в 1392 году. См.:Богданов А.П.Чины венчания российских царей//Культура средневековой Москвы XIV–XVII вв. М., 1995. С. 217. Никоновская летопись утверждает, что венчание совершалось «по древнему отеческому преданию». Таким «преданием» могло быть только венчание внука Ивана III Дмитрия в 1498 году, но того венчали не на Царство, а на Великое княжение.

39.Бармы, так называемое оплечье, или накладное ожерелье, одеваемое поверх одежды. На бармах помещались образа Христа, Богоматери и святых.

40.Современный адрес: улица Андропова, 39, строение 7.

41.Иоанн, Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский. Самодержавие духа. СПб., 1994. С. 144.

42.Епископ Лубенский, в эмиграции – управляющий русскими приходами в Болгарии.

43.Архиепископ Серафим (Соболев). Русская идеология. СПб., 1994. С. 9.

44.Первая матримониальная связь между Русью и Империей ромеев возникла еще при Владимире Святом (960 или 962–1015), после того как он в 988 году женился на дочери Императора Романа II (959–963) принцессе Анне (963–1011), которая приходилась сестрой известному Императору Василию II Багрянородному (963–1025).

45.Фроянов И.Я.Драма Русской Истории. На путях к Опричнине. М., 2007. С. 264.

46.Успенский Б.А. Избранные труды. Т. I. М., 1996. С. 266.

47.Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев, 1901. Приложения. С. 63.

48.Империя – это всегда и везде вселенское устремление. Здесь происходит смысловой водораздел между «государством», вне зависимости от величины его, и собственно «империей». Существует две основополагающие модели «Империи». Перворимская, или Империя цезарей, – мировая трансляция власти, силы, цивилизационного мироустроения. Вторая, или Константинопольская, – мировая трансляция веры.

49.Малинин В. Ук. соч. С. 43.

50.Октавиан-Август (63 год до Рождества Христова – 14 год) – Римский Император с 27 года до Рождества Христова.

51.Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный. М., 2002. С. 138.

52.Библиотека литературы Древней Руси. Т. 11. XVI век. СПб., 2001. С. 208.

53.Протоиерей Владислав Цыпин. Третий Рим// Православная государственность. 12 писем об Империи. СПб., 2003. С. 91.

54.Подробнее см.:Боханов А.Н.Самодержавие. Идея царской власти. М., 2002.

55.Базилевич К.В.Внешняя политика русского централизованного государства. Вторая половина XV века. М., 1952. С. 263–264.

56.Протоиерей В.В. Зеньковский.История русской философии. Ч. 1–4. Лг., 1990. С. 51.

57.Священник Григорий Дьяченко. Полный церковно-славянский словарь. М., 1900. С. 800.

58.Успенский Б.А.Царь и самозванец//Успенский Б.А. Этюды о русской культуре. СПб., 2002. С. 189.

59.Свердлов М.Б.Домонгольская Русь. СПб., 2003. С. 424.

60.Лакиер А.Б.История титула Государей России//Журнал Министерства народного просвещения. СПб., 1847. Ч. 56. С. 116.

61.Успенский Б.А.Царь и Император. Помазание на царство и семантика монарших титулов. М., 2000. С. 36–37.

62.Полное собрание русских летописей. Т. 1. М., 2001. Стлб. 10.

63.Там же. Т. 2. Стлб. 263.

64.Карташев А.В.Церковь. История. Россия. М., 1996. С. 148.

65.Первое из документально подтвержденных титулований «царем» относится к Киевскому князю Ярославу Мудрому (978–1054), оно стало известно благодаря надписи на фреске в Киевской Софии, обнаруженной в результате археологических исследований. (См.:Рыбаков Б.А. Первые века русской истории. М., 1964; Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977; Боханов А.Н.Самодержавие. Идея царской власти. М., 2002.) Данный факт конечно же не является отражением институционального явления, а лишь частный случай выражения пиететных чувств по отношению к Великому князю.

66.Успенский Б.А.Ук. соч. С. 151.

67.Маржерет Ж. Состояние Российской державы и Великого княжества Московского// Россия XVII века. Воспоминания иностранцев. Смоленск. 2003. С. 16.

68.Федотов Г.П. Россия идет//Судьба и грехи России. Т. 1–2. СПб., 1991. Т. 1. С. 128–129.

69.Лукин П.В. Народные представления о государственной власти в России XVII века. М., 2000. С. 253.

70.Вальденберг В.Древнерусские учения о пределах Царской власти. Очерки русской политической литературы от Владимира Святого до конца XVII века. Пг., 1916. С. 130.

71.Боханов А.Н.Русская идея. От Святого Владимира до наших дней. М., 2005. С. 10.

72.Дьяконов М.А.Власть Московских Государей. Очерки по истории политических идей Древней Руси до конца XVI века. СПб., 1889. С. 20, 58.

73.Вальденберг В.Ук. соч. С. 289.

74.Никоновская летопись – огромный летописный свод XVI века, сохранившийся в нескольких списках. Один из них в XVII веке принадлежал Патриарху Никону, откуда и произошло ее название.

75.Скрынников Р.Г.Иван Грозный. М., 2006. С. 35.

76.Хан Золотой Орды в 1313–1342 годах.

77.Савва В. Московские Цари и Византийские Василевсы. К вопросу о влиянии Византии на образование идеи Царской власти Московских Государей. Харьков, 1901, С. 118.

78.Свердлов М.Б.Домонгольская Русь. СПб., 2003. С. 431.

79.Князь Иван Иванович (1458–1490) был сыном от первого брака Ивана III с княжной Марией Тверской (1422–1467). Его сын, Дмитрий Иванович, доводился двоюродным братом Иоанну Грозному. Уже при Василии III в 1505 году Дмитрий был окован в «железа» и заключен в темницу. Скончался в 1509 году, похоронен в Архангельском соборе Московского Кремля.

80.Сказание о венчании на Царство Русских Царей и Императоров. М., 1896. С. 8.

81.Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 183.

82.Преподобный Иосиф Волоцкий. Просветитель. Иосифо-Волоцкий ставропигиальный мужской монастырь. 2006. С. 28.

83.Там же. С. 196.

84.Хрущов И.П. Исследование о сочинении Иосифа Санина, Преподобного игумена Волоцкого. СПб., 1868. С. 201, 226.

85.Дьяконов М.А.Власть Московских Государей. Очерки по истории политических идей Древней Руси до конца XVII века. СПб., 1889. С. 106, 107, 135.

86.Терновский Ф. Изучение Византийской истории и ее тенденциозное приложение в Древней Руси. Вып. 1. Киев, 1875. С. 33.

87.Арий (256–336) – пресвитер из Александрии, ересиарх, основоположник арианства, утверждавшего, что сын Божий не есть сын, по существу, а только по благодати, есть творение, хотя высшее и существовавшее прежде других, но не одного существа с Богом. Арий и его ересь были осуждены Вселенскими соборами в Никее (325) и Константинополе (381).

88.На самом деле Грозному было в то время только полных шестнадцать лет.

89.Макарий, Митрополит Московский и Коломенский. История Русской Церкви. Т. 4. Ч. 1. М., 1996. С. 119.

90.Карташов А.В.История Русской Церкви. М., 2004. С. 306.

91.Вернадский Г.В. Россия в Средние века. М., 2001. С. 178.

92.Полевой Н.А. История Русского Народа. М., 2008. С. 479.

93.Соловьев С.М. Сочинения. Кн. 3. М., 1989. С. 440.

94.Подробнее см.:Боханов А.Н. Павел I. М., 2010.

95.Лихачев Д.С. Стиль произведений Грозного и Курбского//Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1972. С. 195.

96.В Литве Курбский дважды по католическому обряду вступал в брак. От второй жены, некоей Семашко, он имел сына Дмитрия. Очевидно, А.С. Пушкин в своей драме «Борис Годунов» именно его имел в виду, когда сделал «князя Курбского» близким к Лжедмитрию. Насколько известно, никаких исторических оснований для этого не существует.

97.Бушков А.Иван Грозный. Кровавый поэт. М., 2007. С. 213.

98.Митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев). Самодержавие духа. СПб., 1994. С. 148.

99.Полное название в оригинале: «История Великого князя Московского о делах, аще слышахом у достоверных мужей и яже видехом очима нашима».

100.История о Великом князе Московском//Царь Иван Грозный. Энциклопедия. М., 2007. С. 403.

101.Филюшкин А.И.Андрей Михайлович Курбский. СПб., 2007, С. 130.

102.Отметим только две работы.Митрополит Петербургский Иоанн (Снычев).Ук. соч. Манягин В.Г.Правда Грозного Царя. М., 2007.

103.Шуйский Василий Иванович (умер в мае 1542 года) занимал важные посты при Василии III, был главой партии Шуйских, а с 1542 года в качестве «опекуна» юного Иоанна – фактическим правителем Руси.

104.Макарий, Митрополит Московский и Коломенский. История Русской Церкви. Т. IV, Ч. I. М., 1996. С. 115.

105.Первое послание Ивана Грозного Курбскому//Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный, М., 2002. С. 94–96.

106.Полное собрание русских летописей. Т. 13. СПб., 1906. С. 451–453, Подробнее см.:Фроянов И.Я.Драма Русской истории. СПб., 2007. С. 259–260.

107.Полное собрание русских летописей. Т. 13. Первая половина. СПб., 1904. С. 76.

108.Казанский летописец//Государь. М., 2012. С. 250.

109.Полное собрание русских летописей. Т. 34. М., 1978. С. 40–41.

110.Фроянов И.Я.Ук. соч. С. 267.

111.Пресняков А.Е. Завещание Василия III//Сборник статей по Русской истории, посвященных С.Ф. Платонову. Пгр., 1922. С. 80.

112.Скрынников Р.Г.Иван Грозный. С. 28.

113.Соловьев С.М. Сочинения. Т. 3. М., 1989. C. 685.

114.Платонов С.Ф. Русская история. М., 1996. С. 89.

115.Ключевский В.О. Сочинения в 9 томах. Т. 2. М., 1988. С. 181.

116.Псалтырь или Книга псалмов – одна из книг Ветхого Завета. В русско-славянском варианте, как и в греческом, она включает 151 песню или псалом, содержащие благочестивые излияния Богу преданной души. Автором большей части псалмов признается Царь Давид. Псалтырь – богослужебная книга, псалмы регулярно читаются в храме. Часослов – книга церковных богослужений, предназначенная для чтецов и певцов. Она заключает в себе молитвословия ежедневных церковных служб: утрени, полунощницы, вечерни и повечерия.

117.Блаженный Августин. Исповедь. Киев, 2004. С. 208–209.

118.Успенский Б.А. История и семиотика. Восприятие времени как семиотическая проблема//Успенский Б.А. Этюды о русской культуре. СПб., 2002. С. 19.

119.Там же. С. 27.

120.Ключевский В.О. Ук. соч. С. 180.

121.Саул правил до 1013 года до Рождества Христова, Давид был Царем Иудейским до 973 года, а Соломон до 933 года до Рождества Христова.

122.Забелин И.Е. Дневники. Записные книжки. М., 2001. С. 173.

123.Голубинский Е.Е.История Русской Церкви. Т. 2. Ч. 1. М., 1997. С. 767.

124.Имеются в виду арабы. В указанное время Святая Земля и Иерусалим являлись частью Османской Империи, а большинство жителей Иерусалима составляли арабы.

125.Сочинения Преподобного Максима Грека в русском переводе. Ч. 3. Свято-Троицкая Сергиева Лавра. 1911. С. 103–107.

126.Протоиерей Лев Лебедев. Москва Патриаршая. М., 1995. С. 304.

127.Каптерев Н.Ф. Характер отношений России к Православному Востоку в XVI–XVII столетиях. Сергиев-Посад. 1914. С. 395.

128.Вальденберг В. Ук. соч. С. 279.

129.«Кресты» – от польского слова «krzyz».

130.Каптерев Н.Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях. М., 1884. С. 350.

131.Митрополит Московский и Коломенский Макарий. Ук. соч. Т. IV (2). М., 1996. С. 170–171.

132.В Византии «ктитором» назывались радетели и строители церквей, наделенные особым правом церковного старосты.

133.Тальберг Н.Д.История Христианской Церкви. Киев, 2005. С. 811.

134.Митрополит Московский и Коломенский Макарий.Ук. соч. С. 174.

135.Карташев А.В. История Русской Церкви. М., 2004. С. 323.

136.Зызыкин М.В. Царская власть в России. М., 2004. С. 75, 79.

137.Макарий, Митрополит Московский и Коломенский. История Русской Церкви. Т. IV (1), М., 1996. С. 456.

138.Третье послание Курбского Ивану Грозному//Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный. М., 2002. С. 187.

139.Император Феодосий II, прозванный «Великим», правил в Константинополе в 408–450 годах. При нем появилось собрание законодательных актов, известное как «Кодекс Феодосия», был прославлен в лике святого один из отцов Церкви Иоанн Златоуст (347–407) и состоялся Третий Вселенский собор в Эфесе (431 год). Феодосий памятен и другими славными делами: открытием первого в Европе Константинопольского университета и строительством грандиозных оборонительных сооружений вокруг Константинополя, которые можно видеть и поныне в Стамбуле.

140.Император Юстиниан I, прославленный в лике святого, которого очень чтил Иоанн Грозный, правил в Империи ромеев с 527 по 565 год. Являлся выдающимся государственным деятелем и богословом.

141.Величко А.М.Церковь и Император в византийской и русской истории. СПб., 2006. С.120.

142.Второе послание Ивана Грозного Курбскому//Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный. М., 2002. С. 121.

143.Датировка почти всех ветхозаветных событий приблизительна и спорна; установить точные даты во многих случаях не представляется возможным.

144.Жизнь и смерть Царя Саула описаны в Ветхозаветной Первой Книге Царств.

145.Вторая Книга Царств. 2.4.

146.Скиния – храм молений, место нахождения Скрижалей Закона – откровений Господа, которых удостоился Моисей на горе Синайской, и ниспосланных Израильскому народу. Скиния являлась сердцем Израильского народа, Святая Святых – сердцем Скинии, а Ковчег Завета – сердцем Святая Святых.

147.Вторая Книга Царств. 7.

148.Строительство Храма было завершено в 962 году до Рождества Христова. См.: Даты в библейской истории // Азимов А. Путеводитель по Библии. М., 2007. C. 534.

149.Вторая Книга Царств. 12. 23.

150.Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный. М., 2002. С. 91.

151.Соломон правил с 973 по 933 год до Рождества Христова.

152.Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный. М., 2002. С. 82.

153.Соколова И.М. Мономахов трон. М., 2001. С. 9. В этой же работе приведено свидетельство, что, возможно, данное событие произошло годом позже. Следует заметить, что годовой цикл в системе летоисчисления от сотворения мира начинался в сентябре месяце.

154.См.: Вторая Книга Царств. 7. 8-16; Третья Книга Царств. 3. 12–14.

155.Цит. по:Соколова И.М.Ук. соч. С. 21–22.

156.Делиус В. Антонио Поссевино и Иван Грозный. К истории церковной унии и Контрреформации в XVI столетии // Иван Грозный и иезуиты. Миссия Антонио Поссевино в Москве. М., 2005. С. 18.

157.Предок князя А.М. Курбского князь Федор Ростиславович (ок. 1240–1301), князь Ярославский и князь Смоленский, в конце жизни оставил мир и принял схиму. Был канонизирован в 1463 году.

158.Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный. М., 2002. С. 183.

159.Там же. С. 113.

160.Там же. С. 81.

161.Там же. С. 93.

162.Там же. С. 112.

163.Там же. С. 80–81.

164.Там же. С. 85.

165.Там же. С. 86.

166.Там же. С. 101.

167.Моисей – великий пророк Израиля, на горе Синайской принял от Бога Десять Заповедей. Икона Моисея входит в пророческий чин русского иконостаса. Память пророка Моисея отмечается Русской православной церковью 17 сентября («новый стиль»).

168.Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный. М., 2002. С. 88.

169.Исход из Египта произошел ориентировочно в конце XIII – начале XII веков до Рождества Христова.

170.«Нестяжатели» или «заволжские старцы» – противники церковной собственности, проповедники строгого аскетизма. Виднейшим лидером этого направления являлся монах-аскет Нил Сорский (1433–1508), принявший постриг в Кирилло-Белозерском монастыре. Подробнее об этом направлении богословской мысли см.:Боханов А.Н. Русская идея. От Владимира Святого до наших дней. М., 2005.

171.Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный. М., 2002. С. 81.

172.Там же. С. 91.

173.Там же. С. 105, 113.

174.Первая Книга Царств. 14.51.

175.Вторая Книга Царств. 2.8, 12, 17–24; 3.7, 22.

176.Вторая Книга Царств. 1.6-16.

177.Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный. С. 88. Авессалом закончил дни не «удавившись». Спасаясь бегством на муле после разгрома мятежа, он зацепился своими густыми волосами за сучья дуба и повис. Преследующий его военноначальник Иоав пронзил Авессалома тремя стрелами. Нет никакого сомнения, что Грозный знал все эти детали гибели строптивого царского сына, подробно описанные в Библии, но в полемике с князем Курбским несколько «упростил» сюжет.

178.Иуда. 22. Фраза оборвана, вторая половина ее звучит следующим образом: «обличайте же со страхом, гнушаясь даже одеждою, которая осквернена плотью».

179.Грозный имел в виду Императора Константина, казнившего в 326 году своего сына и наследника Криспа, уличенного в заговоре.

180.Князь Федор Ростиславович был участником многих жестоких усобиц, в 1293 году приводил на Русь татарскую рать, а в 1298 году осаждал на Пасху Смоленск, а перед смертью принял постриг.

181.Канонизирован в 1467 году, мощи покоятся в Федоровской церкви Ярославля.

182.Скрынников Р.Г. Царство террора. СПб., 1992; Иван Грозный. М., 2006.

183.Скрынников Р.Г.Иван Грозный. С. 334.

184.Там же. С. 462–477.

185.Выражение из молитвы царя Манассии в плену вавилонском (см. ниже).

186.Манассия – Царь иудейский, правивший в VII в. до Рождества Христова, прославившийся многими злодеяниями и нечестивыми поступками, за что подвергнут был Богом суровому наказанию. Царство его было разрушено ассирийцами, а сам он был отведен в Вавилон самым постыдным образом: ему продели кольца в ноздри, оковали цепями и вели как зверя. Там, после покаяния и молитвы, по милости Господа он был освобожден, вернулся в Израиль, где успел сделать немало добрых дел.

187.Сын Мафусаила, один из патриархов времен до потопа, прославившийся своим многоженством (Бытие. 4, 18–24).

188.Исав – родоначальник идумеев, сын Исаака и Ревекки и брат Иакова. Рувим – старший сын Иакова и Лии, лишившийся прав первородства вследствие прелюбодеяния.

189.Духовная Царя и Великого князя Иоанна Васильевича, Самодержца Всероссийского//Царь Иван IV Грозный. М., 2005. С. 278–279.

190.Там же. С. 120.

191.Иван Васильевич Шереметев (Большой, †1577) был изгнан из Думы после падения Адашева, а в июне 1571 года принял постриг в Кириллове.

192.Василий Иванович Собакин был отцом третьей жены Иоанна Грозного Марфы Собакиной. По случаю брака дочери (28 октября 1571) был произведен в бояре. После смерти Марфы (13 ноября 1571 года) тесть оставил двор и принял постриг в Кириллове.

193.Кеносис (кенозис) – акт Христапреданности, полное самоуничижение, или рабовоплощение.

194.Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный. С. 141.

195.В нынешних ценах, по самым приблизительным подсчетам (точную корреляцию установить невозможно), речь идет о нескольких десятках миллионах долларов.

196.Иван Грозный и иезуиты. Миссия Антонио Поссевино в Москве. М., 2005. С. 219.

197.Иоанн, Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский. Самодержавие духа. СПб., 1994. С. 144.

198.В Откровении (Апокалипсисе) Иоанна Богослова говорится о том, что Ангелы под водительством Архангела Михаила воевали против дракона, а дракон и присные его воевали против них. Откровение. 12,7.

199.Херувимы и серафимы – первые два чина ангельской иерархии.

200.Никита Переяславский (†1186) – святой Русской Церкви, почитается в лике Преподобного. Прославился подвигом столпничества в Никитском монастыре близ Переславля, погиб от рук злодеев.

201.Евпатий Коловрат (†1238) – рязанский боярин и воевода, один из героических борцов с нашествием Батыя, погибший в бою.

202.Молитва к Господу нашему Иисусу Христу, к Святому Архангелу Михаилу//Царь Иван IV Грозный. М., 2005. С. 274.

203.В миру – князь Василий Иванович Патрикеев (даты жизни неизвестны) – выдающийся церковно-общественный деятель первой половины XVI века.

204.Именно его в январе 1542 года приспешники бояр Шуйских чуть не убили на глазах юного Иоанна Васильевича.

205.Шереметев Иван Васильевич (Иван Васильевич Большой) – боярин, воевода. Участник «Избранной рады», влиятельный член Земской боярской думы. Участвовал в походах на Казань и в Ливонской войне. Принял постриг в 1570 году под именем Ионы. Умер в 1577 году.

206.Русская социально-политическая мысль XI – начала XX века. Иван Грозный. С. 147.

207.Слово на Земском «соборе примирения» 27 февраля 1549 года//Царь Иван IV Грозный. М., 2005. С. 121.

208.Там же. С. 246.

209.В современных цифрах невозможно даже подыскать адекватный эквивалент; во всяком случае речь идет не менее чем о 100 миллионах долларов.

210.Царь имел в виду набег крымского хана Девлет-Гирея на Москву в мае 1571 года, и хотя города хан не взял, но устроил большой пожар.

211.Библиотека литературы Древней Руси. Т. 11. XVI век. Спб., 2001. С. 162–163.

212.См.:Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960. С. 15–17.

213.Царь Иван IV Грозный. М., 2005. С. 244–245.

214.Бердяев Н.А. Смысл истории. М., 1990. С. 11–12.

215.Окольничий – второй после боярина чин в государстве, член Боярской Думы.

216.Полное собрание русских летописей. Т. 13. Ч. 2. СПб., 1906. С. 453.

217.Карамзин Н.М.История государства Российского. Т. 8. М., 2009. С. 743.

218.Цит. по:Макарий, Митрополит Московский и Коломенский.История Русской Церкви. Т. 4. Ч. 1. М., 1996. С. 173.

219.Епитимия от греческого слова – наказание. Она обозначает добровольное исполнение тех или иных дел благочестия, не имеет значения собственно кары, а является лишь «врачеванием духовным».

220.Православная энциклопедия. Т. 14. М., 2006. С. 200.

221.Полное собрание русских летописей. Т. 34. М., 1978. С. 255.

222.Филюшкин А.И.Андрей Михайлович Курбский. СПб., 2007. С. 545–546.

223.Вознесенский женский монастырь был основан в 1407 году вдовой Дмитрия Донского Великой княгиней Евдокией, которая и была погребена в главном монастырском храме Вознесения Господня. Позже монастырь стал усыпальницей московских княгинь и цариц.

224.Мария Нагая, с 1592 года инокиня Марфа, преставилась по одним данным в 1608 году, по другим – в 1612 году. (Вторая дата кажется более убедительной.) В любом случае погребение произошло через несколько десятков лет после смерти Иоанна Грозного.

225.Манягин В.Г. Правда Грозного Царя. М., 2007. С. 199.

226.Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 2006. С. 434. Более распространенной является версия, что Васильчикова скончалась в конце 1577 года.

227.См.:Макарий, Митрополит Московский и Коломенский. Ук. соч. Т. 4. Ч. 2. С. 137.

228.Энциклопедический словарь Брокгауз и Эфрон. Биографии. М., 1993. С. 125.

229.Образ пресловутой Василисы обессмертил наш известный драматург А.Н. Островский, написавший просто «душераздирающую» драму (в пяти действиях) «Василиса Мелентьева». Нет нужды говорить, что это произведение – исключительно вымысел драматурга.

230.Принц (Принтц) Даниил фон Бухау. Иван Грозный: Отзыв современника-иностранца. 1576 г./Пер. И. Тихомирова//Русская старина. 1878. Май. С. 169.

231.Фомин С.В. Грозный Царь Иоанн Васильевич. М., 2009. С. 243.

232.«Московская торговая компания» была учреждена в Лондоне в феврале 1555 года и предназначалась для торговли с Россией. В ее делах принимали участие представители многих английских аристократических семей, а королева Елизавета ей покровительствовала. По распоряжению Царя, за англичанами была закреплена Холмогорская пристань, а местом стоянки английских кораблей был определен остров напротив устья реки Двины. В начале 80-х годов XVI века, по указу Иоанна Грозного, в устье Северной Двины был заложен город Архангельск, носивший до 1613 года название Новохолмогоры и ставший более чем на столетие главными морскими воротами России.

233.Из книги «Путешествия сэра Джерома Горсея»//Царь Иван IV Грозный. М., 2005. С. 423.

234.Там же. С. 444.

The free sample has ended.