Read the book: «Ловчий. Путники и перекресток», page 5

Чаадаев (нервно): Вы не подумайте. Я не все там списал! В моей конституции полно и моих собственных мыслей!

Бенкендорф (улыбаясь одними губами): Друг мой, я беру вас моим личным секретарем. И вы по дороге мне все подробно расскажете и про свою ложу, и про то, какие интересные мысли у вас в ней заводятся.

7 г

Павильон. Осень. Вечер. Вязьма.

Лагерь Кутузова

В лагере русской армии идет новое совещание. Кутузов крайне недоволен.

Кутузов: Господа, война не закончена! Откуда такая расслабленность, переходящая в разгильдяйство?! Войска движутся медленно, враг уходит. Где кавалерия?!

Петр Волконский (сухо): Мы идем по Смоленке, здесь все окрестности трупами по два раза завалены. Их никто не хоронил, большие скопления гнили приходится объезжать за версту… Лошади сильно пугаются…

Кутузов с неудовольствием жует губами, в этот миг раздается шум в сенях. В избе появляется взмыленный казачий полковник Иловайский, который возбужденно докладывает.

Иловайский: Атаман Платов передает! Наполеон ушел из Смоленска по дороге направлением на Борисов. Атаман сообщает, что он выступает на перехват!

Кутузов (бросаясь к карте): Погодь, какой перехват?! Алексей Петрович, сколько сабель у Платова?

Ермолов: Двенадцать тысяч.

Кутузов (с досадой): Маловато будет…

Ермолов (с неприязнью): Атаман Платов от меня приказа на преследование не получал! Он, похоже, сам себе голова!

Иловайский (радостно вклиниваясь): В двух часах от него отстает кавалерия Милорадовича! А наперерез идут партизаны Давыдова! Вот потеха! У Антихриста целый воз с золотом из Москвы, все казаки у нас – в предвкушении.

Кутузов (оборачиваясь к своему штабу): Выступаем немедля! Движение на Смоленск!

8 г

Натура. Осень. Утро. Смоленск.

Походный лагерь Кутузова

По черной, разбитой колесами, сапогами и копытами дороге, меся осеннюю грязь, тащится русская армия. Лица у людей мрачные – откуда-то с юга грохочет далекая битва. Впереди движение. Измученный скачкой казацкий генерал подъезжает к процессии.

Ожаровский: Атаман Платов просит его не винить, думали же – как лучше… Стояли биваком у села Кутьково. Все ж говорили, что у француза больше нет кавалерии! А тут Ней прямо как снег на голову! Атаман дрался как зверь, да разве наши супротив регуляров самого Нея выстояли бы… Побегли, а сволочи Нея гнали и рубили нас, точно зайцев. Если бы не обозы, точно никто бы не вырвался…

Кутузов (с надеждою в голосе): Что Платов сумел собрать вагенбург? Нея все же отбросили?!

Ожаровский (с тоской в голосе): Та ни… У Нея весь народ был злой да голодный. Налетели на наши обозы и давай делить жрачку. Не будь той жратвы, пить дать, никто бы из нас не ушел!

Кутузов (бледнея): То есть как – никто б не ушел? И сколько же у Матвея Ивановича нынче сабель? Из двенадцати тысяч?!

Ожаровский (задумчиво): Ну, думаю, под сотню нас и спаслось… Ну или полтораста. Вы не поверите, какой же Ней злой… Тогда под Гуттштадтом…

Кутузов (еле слышно): А что Милорадович, который был вслед за Платовым? Он-то прекратил сей грабеж?

Ожаровский (радостно): Милорадович – молодец! Его кавалерия с людьми Нея сшиблась и выбили у них лошадей. Ваще всех! И у врага больше нету ни пушек, ни пороха!

Кутузов (облегченно): Ну слава богу! Стало быть, генерал Милорадович сейчас французов преследует?

Ожаровский (с сомненьем): Та ни… Из последних сил держится. Просит помощи. Он лошадей у врага всех же вывел, да и сам уже безлошадный. А Ней самолично в пешем строю повел кавалерию в штыковую. Жуть!

Ермолов (с чувством): А я говорил, что казаки Платова напрочь лишены хоть какой-то ответственности!

Кутузов (морщась): Нынче этот разговор не ко времени! Вопрос в том, как мы дальше будем Наполеона преследовать?

Ермолов (радостно): Дерьмо вопрос! С той стороны к Красному уже подходит партизанский корпус Давыдова. Они-то пропишут лягушам ижицу!

9 г

Павильон. Осень. Вечер. У Шилова.

Штаб Кутузова

Кутузов сидит за столом. Перед ним навытяжку стоят командир Южного партизанского корпуса Денис Давыдов и начальник штаба Ермолов.

Кутузов (резко): Генерал Милорадович! Вы у нас регулярной кавалерией нынче командуете. Где вы были в тот день?

Милорадович (тенью отделяясь от стены и четко): Я оказывал помощь уцелевшим казакам Платова. Платова спас. Панику остановил. Кавалерии Нея больше не существует. На поле боя обнаружено до восьми тысяч тел кавалеристов врага и две тысячи взято в плен. Кроме того, нами были захвачены все пушки противника.

Кутузов (чуть кивая): Все ясно. Дрались, не щадя живота своего… (Не глядя на Давыдова): Полковник Давыдов, почему же вы в тот день разошлись с врагом без потерь? Почему не исполнили приказ генерала Ермолова?

Давыдов (нервно): Да я же… Да мы же… Войне же конец! Мы ж победители! А у меня иррегуляры, обычные мужики! Да перебил бы их враг, как лиса куропаток!

Кутузов (негромко): То бишь ваш брат, начальник нашего штаба, вам не указ? (Ермолову): Ты отдавал ему прямой приказ? Молчи! Знаю, что отдавал. (Снова поворачиваясь к Милорадовичу): Ну что, Михал Андреич, возьмешь Дениску к себе в кавалерию? А то в партизанах он приказов не слушает!

Милорадович (холодно): А когда он их слушал? Из кавалергардов за пасквиль, подставивший под репрессии целый полк, его выгнали. Из гусаров он ушел в иррегулярные партизаны, и почему-то перед самым Бородинским сражением.

Давыдов (с возмущением): Да как вы смеете? На что намекаете? Я не трус! Вызываю вас на дуэль!

Кутузов (хрипло): Да. Вы не трус. А как же грязные пасквили, которыми вы очернили и полковника Левенвольде, и всех своих офицеров в кавалергардском полку?

Давыдов (с горячностью): Левенвольда я не чернил! Его и так уволили за то, что он – немец!

Кутузов (хрипло): Немец Левенвольде нынче спит вечным сном под батареей Раевского! (Оборачивается к Милорадовичу): Людей его и, главное, лошадей – забирай. (Решительно): Нея добей! Раз однажды волчара пришел, так и вдругорядь явится, коль его не унять.

Милорадович (радостно): Благодарю, ваше сиятельство! Лошади сейчас позарез нужны! Да и от пополнения грех отказываться!

Кутузов (чуть кивая): Хорошо. Отряд Давыдова распустить. Лошадей и людей передать Милорадовичу.

Давыдов (с горячностью): То есть как?! Я людей не отдам!

Кутузов (негромко Волконскому): Давыдова под арест. Думаю, здесь мы сыщем ниточку якобинского заговора. Следственное дело передать ведомству Бенкендорфа.

Давыдов (нервно): Да вы что?! Да как же так? Да за что?!

Появляются офицеры охраны, которые разоружают Давыдова и уводят его из комнаты. Кутузов, пряча глаза, бормочет Ермолову.

Кутузов: Эх, Алексей Петрович, пойми ж меня правильно. Ежели Дениска все эти годы был и впрямь якобинский шпион, а ты за него поручился мне письменно… Такая ерунда может выйти…

Ермолов (решительно): Давыдов, может, и дурак, но не враг! За Дениску я все равно готов поручиться.

Кутузов (негромко): А за сводного брата Петра? Французского комиссара, члена якобинского трибунала Каховского – неужто тоже поручишься?

Ермолов (мертвенно бледнея от бешенства): Ваше сиятельство, прошу вас об отставке! Раз я для вас всего лишь брат якобинца…

Кутузов (кивая с облегчением): Жаль. Меня-то всем вы устраивали. Однако такая ерунда закрутилась… (Оборачиваясь к Петру Волконскому): Решил я нонеча прислушаться к рекомендации Михаила Богдановича! Прошу вас возглавить мой штаб!

Волконский (сухо): Не подведу! Обещаю, ваше сиятельство!

10 г

Павильон. Осень. Ночь. Шилов. Штаб Кутузова

Кутузов не может заснуть. Он, как раненый зверь, ходит по комнате и хватается за сердце, при этом то и дело бормоча: «Ну как же так, Матвей Иваныч, как же так?! Я ж на тебя понадеялся! Да как же мы нынче без кавалерии?» Затем он на миг успокаивается, садится за стол и начинает писать, потом спохватывается, достает из походного сундука парадную тюбетейку, надевает ее и пишет.

Кутузов: Во все улусы, аулы и кантоны Великой Степи. Я хан Кот-туз, потомок Чингисхана, да будет его слава жить вечно, обращаюсь ко всем моим подданным. Веками мы – ханы Великой Степи никого из вас не тревожили, однако же пришел час, когда само Великое Небо призывает вас на защиту Отечества. Повелеваю всем вам с набором коней и самым лучшим оружием прибыть под руку мою и биться не за живот, а насмерть с безбожниками…

Горит свеча, престарелый маршал пишет во все улусы письмо. На темном фоне появляются титры: «Конец двадцать шестой серии».

Серия 27
Морской договор

1а

1812. Павильон. Осень. Утро. Москва.

Охотный ряд. Комендатура

Дверь в кабинет Бенкендорфа от удара распахивается.

В комнату строевым шагом входит генерал Ермолов, за которым охранники вводят без ремней и погон на плечах Дениса Давыдова. Бенкендорф отрывается от чтения очередной докладной, кивает Ермолову и сухо спрашивает.

Бенкендорф: Какими судьбами? (Кивая на Давыдова): Что с ним? Опять напортачил?

Ермолов (смачно шмякая на стол перед Бенкендорфом дело Давыдова): Хуже того! Дело шьют! Отыскали изменника! А через него и меня сняли! Вот! Еду в Тверь! В отпуск к маменьке!

Давыдов (жалобно): Да ни при чем я, Александр Христофорович, ведь вы ж меня знаете! Стечение рока и злых обстоятельств! Я же на войну всю жизнь рвусь всей душой, а они…

Бенкендорф (раскрывая папку с делом Давыдова и начиная ее бегло просматривать): Я-то знаю. Однако раз делу был даден ход…

Давыдов (жалобно): Так разберитесь же, Александр Христофорович!

Бенкендорф, погрузившись в чтение, показывает Давыдову, чтобы тот не мешал, а Ермолов, с другой стороны, тоже молча подсовывает под нос брату огромный кулак. Тот затихает и стоит с видом, сильно обиженным. Но вот дело прочитано, Бенкендорф, откладывая его в сторону и в кресле откидываясь, замечает.

Бенкендорф: М-да, дела… Он выволок на свет и приволок подколотый, подшитый матерьял… (Ермолову): Ты понимаешь, он обвинил во всем регулярную кавалерию, а Милорадович в ответ…

Ермолов (жестко): Это я понял! На своих накатил! А мне теперь кавалерию водкой поить… Однако же что можно сделать?

Бенкендорф (со вздохом): На Денискином месте я б сам сделал так же. Обычные мужики супротив гвардии в самом конце войны… На основании только этого обвинять его в трусости… Мы ж с тобой его знаем!

Давыдов (жалобно): Я не трус! Я – дерусь!

Ермолов (от брата отмахиваясь): Да это ясно! Это потери казаков, кои дружбаны у Кутузова, фельдмаршал так списывает. Ты, Александр Христофорович, подскажи, как сие дело замять?!

Бенкендорф (негромко): Давыдова все знают, как офицера совершенно безбашенного. Посему все разговоры про трусость его лишь для красного словца. Но накручено все на то, что Петр Каховский пошел на сотрудничество с оккупантами. Не будь этого – прочее дело я б смог закрыть.

Ермолов (сухо): Понял. Дозволь мне с Петром с глазу на глаз побеседовать, как брат с братом. Ежели ты его еще не повесил.

Бенкендорф (с невольным смешком): Пасынка Марьи Денисовны и дяди моего Петера Людвига?! Да ты шутишь! Пока не будет отмашки из Путевого дворца… (Начинает звонить в колокольчик и приказывает появившемуся дежурному): Отведите генерала Ермолова в камеру к арестованному Каховскому и оставьте их одних.

Дежурный выводит Ермолова куда-то, Давыдов пытается с Бенкендорфом поговорить, но тот делает знак, что занят и явно прислушивается. Откуда-то снизу слышатся дикие крики и странные жуткие звуки. Бенкендорф, явно удовлетворенный, чему-то про себя усмехается, а Денис Давыдов бледнеет как смерть. Через какое-то время в комнате снова появляется генерал Ермолов. Лицо у генерала ярко-багровое, костяшки на кулаках сбиты в кровь, он все не может успокоиться и отдувается. Бенкендорф невинным голосом спрашивает.

Бенкендорф: Ну как прошла встреча братьев?

Ермолов (зло): Радостно. Петруша просил передать, что очень, очень хочет в армию. Добровольцем. На самый сложный участок. (Сплевывая): Д… Б… Я за него поручусь!

Бенкендорф (делая круглые глаза): Какая перемена! И когда же он готов поступить в штрафники?

Ермолов (небрежно): Думаю, месяца через три, как срастутся все кости. Ты же понимаешь, поговорили по-родственному.

Бенкендорф (сухо): Хорошо. Я принимаю за него – твое поручительство. (Выдирает один из листов в деле Давыдова и выбрасывает прочее дело в урну.) А раз Каховский более не якобинец, прочее дело против нашего Дениски сразу рассыпалось! Вижу его одним из командиров моего отряда. (Оборачиваясь к Дениске): И от тебя мне нужно будет заявление в штрафную.

Давыдов (с обидою): Да почему ж в штрафную? Я же ведь не виновен!

Бенкендорф (разводяруками): Да потому, что у меня все – штрафники. Совсем как у моего отца. Видать, планида семейная. Но ежели оно не устраивает, можно попробовать поступить в любой иной отряд… (Чуть помолчав и со странным выраженьем лица): Или армию. Например, якобинскую.

2а

Павильон. Осень. День. Санкт-Петербург.

Зимний дворец. Столовая

Государь за обеденным столом. Похоже, обед уж закончился: тарелки раздвинуты, а между ними положены наградные листы отличившихся. Государь их разглядывает с явным сомнением, тогда как Санглен и Голицын мнутся в томительном ожидании, какое примут решение.

Александр: Какая-то чертовщина! Кутузов явно ждет покарания непричастных и награждения недостойных! Вот его донесение, где сказано, что внезапная атака Нея на донских казаков на отдыхе завершилась истребленьем всех казаков. Так?!

Санглен (оглядываясь на Голицына): Похоже на то…

Александр (сраздражением): Вот просьба Кутузова срочно укрепить кавалерию! Из нее следует, что казаки – уничтожены. Но раз Ней истребил всех казаков, почему же Кутузов именно их и предъявил к награждению?! За что мне их награждать? За обидное поражение среди почти верной виктории?!

Голицын (делая странные жесты): Да тут, мин херц, ты пойми – редкая загогулина… Вот что я думаю!

Александр (с яростью): Сандро!

Голицын (осторожно): Не для протокола, мин херц, мне еще в Москве жить… (Со значением): Кстати, соседи наши на западе зовутся Давыдовы.

Санглен (с интересом): А вот тут и я утратил нить. Так что же с того?

Голицын (запальчиво): А то, что все Давыдовы испокон веков – голь перекатная, потому что земля у них самая тощая. А главная усадьба у них зовется – Бородино!

Александр (с нарастающим интересом): Ты к чему это клонишь?

Голицын (сухо): Да к тому, что чем беднее хозяева, тем крепче они за свои средства держатся. Попробовал бы Барклай свою линию обороны строить у нас в Вяземах или, скажем, в Голицыне! Тетка бы ему такой ценник выкатила – мое почтение! А Давыдовым это все по деньгам было даже и выгодно. Ведь за отчуждение земель и работы на них Барклай платил, как военное ведомство. Какой бы он немец ни был, у него-то все и всегда по закону.

Александр (решительно): Одобряю. Все правильно!

Санглен (радостно): Я понял! А потом Барклая сняли, и Кутузов… (С сомнением): Он что – платить перестал?

Голицын (сухо): Не смог. Ведь как оно вышло. Деревеньку Бородино разобрали на укрепления, однако куры с гусями и разные свинки остались. Барклай так и так хотел их взять в прокорм нашей армии, однако заплатить не успел. Ибо сам-то не знал, где случится сражение! А ближе к битве вокруг Бородино расположилась казацкая армия Платова, которая всех этих кур, гусей и козлят с поросятами употребила по назначению. Но у казаков всегда своя свадьба. У них особый бюджет от войска Донского, посему Кутузов за них и не платил.

Санглен (с озарением): Давыдовы послали к казакам порешать вопрос своего родича – генерала Ермолова. Тот по своему обыкновению стал давить, а угрозами у Платова ни за что ни капли не выжмешь! Даже, наверное, наоборот, все стало хуже!

Александр (начиная кивать): Я понял. Возник конфликт, стороны пошли к Кутузову, а у того хорошие отношенья с казаками Платова, потому что они вместе дрались вокруг Рущука, и никакие с Ермоловым! И что ж дальше?

Голицын (понижая голос): Дальше лишь слух. Якобы когда Давыдовы не сумели сыскать честного суда у Кутузова, они положились на Дениску и послали его в своих же поместьях мужиков набирать, чтобы, значит, воевать супротив мародеров из Франции… Ну и супротив казацких мародеров – при случае. Потому-то Дениска так быстро отбыл. Это был самый пик терок казаков с местными же помещиками.

Санглен (растерянно): А как же патриотический дух? Все для фронта, все для победы…

Голицын (негромко): Так все для победы – одно, для Отечества на алтарь и живота положить не жалко. Однако какое имеют отношенье победа с Отечеством к тому, что пьяные казаки приезжают вас грабить, убивать и насиловать? Особенно при том, что они не относятся к армии и никому не подсудны? Ну, то бишь, раз от Кутузова супротив них правды нет, куда ж московскому помещику от таких защитников Отечества бечь, чтобы прятаться?! (Переходя на шепот): Я тебе даже больше скажу – откуда Ней прознал про казацкий бивак? Как сумел прийти тихо да скрытно? Он же был в отступлении!

Александр (ошалело): Сандро, ты на что намекаешь?! Их что, сами наши же мужики…

Голицын (загадочно пожимая плечами): Раз перед самым Бородино московские помещики Дениску позвали, значит, было из-за чего. И потом в жизни я не поверю, чтоб после атаки полуживого да голодного Нея из пятнадцати тысяч казаков живыми ушло полтораста. Не изумлюсь, ежели сами смоленские мужики злому Нею во всем поспособствовали…

Александр (задумчиво): Опа-на! То есть у меня в армии раскол на москвичей и южан, причем Ермолова Кутузов уже вроде снял, Давыдова сажает за измену, а Платова, который все профукал под Красным, представил на награждение… Охренеть! И что же мне делать?

Санглен (сухо): Так, может, все, как обычно? Нужно вернуть естественных врагов того же Кутузова.

Голицын (негромко): А чего же их возвращать? Вон генерал Беннигсен так и едет с армией под домашним арестом. Его же после отставки за самоуправство с тучковским корпусом к нам довезти не смогли.

Александр (радостно): Верните Беннигсена. Пусть он жизнь Кутузову-то попортит! И пришлите ко мне немедля Давыдова! Мне он надобен.

Санглен (протестующе): Зачем же Давыдова? Он же непредсказуемый.

Александр (поучительно): Затем, что случилось у нас нынче под Красным! Если правда оно, ну хотя бы на треть, надо срочно разоружать партизан. Так не кузена ж Бенкендорфа с его Глазенапами к ним посылать! Нужен русский Давыдов. Тот, кто простых людей вокруг Москвы защищал! Лишь Давыдов нынче сумеет у простых мужиков, да без драки, все оружие отобрать! (Чуть подумав): И подготовьте-ка мне царский поезд… Я еду в армию! Сам во всем разберусь и сам все расследую!

3а

Павильон. Осень. Утро. Витебск. Штаб Витгенштейна

Появляется адъютант Адлерберг со срочным письмом от Кутузова. Письмо внимательно прочитывает генерал Витгенштейн, задумчиво чешет голову и говорит.

Витгенштейн: По словам командующего русской армией, у него беда с кавалерией. Просит всемерной помощи и поддержки.

В ответ холодная тишина. Клаузевиц, не обращаясь конкретно ни к кому, спрашивает будто бы в пустоту.

Клаузевиц: Интересно, а помощь Кутузову тоже будет считаться прусско-шведскою интервенцией?

Николай (сухо): Думаю, стоит послать запрос Государю Императору. Свой приказ не сметь нам двигаться южней Витебска он отдал в письменной форме, и его мы не можем ослушаться. У страны должна быть лишь одна голова. И я не дам повод брату обвинить меня в нарушении договора.

Витгенштейн (осторожно): Вы думаете, что это письмо – ловушка?

Николай (со вздохом): Наполеон был уже в окружении, однако нынче исход войны опять стал сомнителен. Если мы пойдем на помощь Кутузову без приказа, нас же мой брат во всем обвинит.

Витгенштейн (кивая головой): Итак, нам нужно официальное разрешение выступать…

Николай (пожимая плечами): Мой брат не исполнил ни одного своего договора ни с французами, ни со шведами, ни даже в отношении турок иль персов. А чем мы лучше? Коль ему нужна помощь, пусть напишет запрос, ибо словам его веры нет.

4а

Павильон. Осень. День. Киев.

Дворец Наследника

Перед пьяным Наследником Константином навытяжку стоит командующий его армией «Центр» адмирал Чичагов с письмом от Кутузова. Чичагов докладывает.

Чичагов: Командующий русской армией фельдмаршал Кутузов просит помощи. У него давеча была большая убыль среди кавалерии…

Константин (с пьяной радостью): Что, суки, как командовать, пока войска целы, так сажают меня в равелин?! А как припекло – ах, брат мой, Костик, протяни-ка руку, пожалуйста! Гнида белесая! Я моего ареста никогда не прощу! Никому!

5а

За три месяца до этого. Лето. День.

Дорога под Псковом. Тюремная карета

Из тюремной кареты на мир глядит перекошенное от ярости лицо Константина. Изнуряющая жара, солнце палит. Константин орет во всю мочь.

Константин: Пить дайте! Остановите карету! Хоть до ветру дайте сходить, что ж вы за суки!

Чернышев (едущий рядом с каретою – безразлично): Коли мочи нет, опростайтесь прямо там, в уголке. Во время конвоирования стоянки для посрать не положены!

Константин (с яростью): Да ты кто такой? Да ты в курсе, на кого пасть раскрыл?!

Чернышев (сухо): Вы? Изменник, подлец и подлый лжец. А что?

Константин (ошеломленно): Кто?! Я?! Да когда я хоть раз в жизни солгал?!

Чернышев (с чувством): Вы оболгали моего дядю – генерала Ланского, когда он спас юную Анну Федоровну, кою вы пытались убить. Через ваше ложное обвинение Император Павел объявил дядю дезертиром-изменником, хоть вся армия знала, что он погиб в Цюрихе. Маму при этом мой отец бросил, сказав, что не желает жить с сестрой дезертира. И все ему лишь сочувствовали, ибо он – Чернышев… Племяш самой княгини Голицыной.

Константин (с неловкостью): М-да… Я и не знал! (Распаляясь вновь злобою): А ты, стало быть, всю жизнь обиду таил, а нонеча тебе праздник!

Чернышев (небрежно пожимая плечами): Я?! С чего это? Я уже был почти взрослый, сумел работу найти, начал мать и сестер содержать. В общем, справились. (Чуть помолчав): Про тебя, урод, я и думать забыл. Вот еще! (С легкой усмешкой): Но коль уж возникла оказия, повешу я тебя со всей радостью! Иль – в говне утоплю. Это я еще не решил.

6а

Павильон. Осень. День. Киев. Дворец Наследника 6 а

Наследник Константин в гневе по своей комнате мечется.

За ним с опаской следит взглядом адмирал Чичагов.

Константин: Это ж надо, про меня, почти помазанника Божьего, будущего султана в Константинополе, этот сученыш – забыл!

Чичагов (растерянно): Да какое это имеет значение? Ну забыл и забыл. Тут у меня запрос от Кутузова…

Константин (с раздражением): Нет, ты пойми, спустить этого я не могу! Как же так, все меня боятся, все хотят знать мое мнение, а получается – я его семью разорил, а он меня забыл… Это прям какое-то вольнодумство! Не потерплю!

Чичагов (настоятельно): Обещаю, мы за этого Чернышева потом обязательно примемся. Он пожалеет, что забыл, какой вы-таки страшный. Однако что же мне ответить Кутузову?

Константин (продолжая кипеть и отмахиваясь): Я уже сказал – ничего! И потом у меня нету средств… (Резко замирает): Погодь, а ведь Бонапартий обещал мои старые деньги сменять на свои полновесные наполеондоры! (Задумчиво): И опять же все болтают, что он из Москвы богатую поживу везет. (Решительно): Не до Кутузова нам теперь, засылайте гонца к Бонапартию!

7а

Павильон. Осень. Вечер. Жодино. Ставка Кутузова

Вечернее заседание у Кутузова. Вдруг слышны крики, шум и топот шагов. Дверь в избу распахивается, и на пороге появляется фельдъегерь капитан Вилькицкий. Он подает фельдмаршалу пакет. Михаил Илларионович смотрит с подозрением на гербы Наследника и с опаскою спрашивает.

Кутузов: Судя по вашему виду, капитан, и обилию печатей на вашем послании, весть привезли вы недобрую. Что там?

Вилькицкий (сухо): Не могу знать! (Чуть помявшись): Мой государь польский царь Константин объявляет, что ежели русская армия пересечет «черту оседлости» по реке Березине, тем самым она совершит агрессию на суверенную территорию. Государь Константин в этом случае будет иметь честь объявить вам ВОИНУ!

Кутузов (задумчиво): Эка он заговорил… Да в жизни не нужна мне ваша Березина! Только к ней со всех ног нынче удирает Антихрист. Ежели Константин сам желает…

Вилькицкий (с поклоном): Враг оторвался от вас на сто верст, и не вам, фельдмаршал, нынче решать, кто и как будет нынче с ним разговаривать. Однако ежели ваша армия решится форсировать Березину, на вас ляжет вина за начало гражданской войны!

8а

Павильон. Осень. День. Берег Березины.

Ставка Чичагова

Гром и грохот орудий со стороны реки. У штабной палатки адмирала Чичагова спешивается полковник Ян Яновский. При виде особого посланника Наследника Константина адмирал весь подбирается и, торопливо отдавая честь, с возбужденьем кричит.

Чичагов: День наш! Мы уже взяли в плен несколько генералов! Я послал гонца к самому Государю Императору, что Наполеон мною будет схвачен! Вот-вот!

Яновский (с кислой улыбкой): Поздравляю. Однако какой в этом смысл?!

Чичагов (растерянно): Не совсем понял…

Яновский (сухо): У Антихриста в повозках все сокровища Московского кремля! А нашему господину как раз нужны деньги. Если мы сейчас разобьем Антихриста и перебьем всю его гвардию, что получится?

Чичагов (силясь улыбнуться): Победа! А что?!

Яновский (небрежно): Про победу я понял. Что будет с сокровищами?

Чичагов (растерянно): Ну… Мы их захватим и передадим в руки Наследника…

Яновский (скептически): У вас же в армии сплошные малороссы! В случае разгрома противника сколько золота будет доставлено Константину, а сколько прилипнет к потным ручкам ваших солдатиков? Давайте так, после победы мы поднимем французские документы и сравним это количество с тем, сколько вы сдадите Наследнику. Разницу доплатите вы.

Чичагов (задумчиво): А что же вы предлагаете?

Яновский (сухо): Переговоры. Пусть передадут мне казну и идут на все четыре стороны. Лишь тогда есть уверенность, что сокровища врага не будут расхищены.

9а

Натура. Осень. День. Берег Березины.

Ставка Чичагова

У штабной палатки Чичагова адмирал спорит с французским маршалом Виктором.

Виктор: Тут творится какая-то чертовщина! Мне было сказано, что все войска мои переправятся и будут через ряды вашей армии без боя пропущены!

Чичагов (устало): Это я слышал! Однако поймите и вы меня. Если я стану пропускать всех, мои солдаты поднимут меня на штыки! Великий князь Константин передал мне приказ: за всех французов заплачено. Французов всех пропустить. А за всех остальных оплаты нет ни фига, так что извините меня, любезный, но ваших швабов да поляков с саксонцами мы нынче примем в штыки!

Виктор (с отчаянием): Да как же так?! Мы же ведь единая армия! Свобода, Равенство, Братство! Мы ж все равны, как это – французов вы пропускаете, а нас, прочих, нет?

Чичагов (отмахиваясь): Армия-то французская, так, может, в ней французы всяко равнее, чем прочие? Вы уж извините меня, но мир широк, а здесь у нас маленькая калиточка меж дремучей Россией и просвещенной Европой. Мы на сию калитку посажены, и никто не пройдет, коли за него не заплачено!

К спорящим подлетает верховой, который возбужденно кричит.

Капитан Лысенко: От генерала Маркова донесение. Баварский сводный батальон уплатил все сполна. Баварцев он пропускает!

Чичагов (довольным тоном): Вот и все, а ты боялась, даже юбка не помялась… (Виктору): Как видите, и средь вас находятся те, кто готов внять голосу разума!

Виктор (с чувством): Вы знаете, я на этой войне повидал уже всякое… И знаете, что я вам скажу? Как же я вас, хохлов, ненавижу!

10а

Натура. Осень. Вечер. Берег Березины.

Лагерь французов

Перед рядами изможденных и явно голодающих солдат выходит маршал Виктор. Он кричит.

Виктор: Господа, всех нас предали! Французы заплатили врагу, и их всех пропустили без боя. Безопасный проход за свои средства получили и баварцы. В нашем корпусе нет таких денег, здесь одни гессенцы с баденцами, и нас с вами в отличие от баварцев французы многократно ограбили!

Солдаты сопровождают монолог Виктора возмущенными воплями. Однако, судя по голосам, люди разъярены и хотят драться. Одушевленный Виктор продолжает.

Виктор: Господа, я сам француз, но вы – моя армия. И я пойду на прорыв вместе с вами! Перед нами не солдаты, но продажные гешефтмахеры! Посмотрим же, готовы ли эти ростовщики и бухгалтеры в настоящую штыковую!

11а

Натура. Осень. Ночь. Берег Березины.

Ставка Чичагова

Со стороны реки крики усилились. Судя по звукам, там началась рукопашная. Адмирал Чичагов с одушевлением восклицает.

Чичагов: Вот и все! У них нет ни пушек, ни пороха! Сам маршал Виктор повел колонну в штыковую. Эх, нам бы русских шрапнелей, мы бы их тут – в два счета!

Яновский (с опаской): Однако же весьма быстро темнеет. А у нас тут с вами – огромные ценности! А что если эта нищая немчура прорвется в ночи и отнимет у нас всю добычу?! Наследник нам спасибо не скажет! Дались вам эти доходяги, сами все перемрут от голода! А золото надо спасти!

Адмирал Чичагов согласно кивает и отдает приказы.

Слышны свистки унтеров, играющих отступление. Со стороны реки победные крики: «Виват!», «Хох-хох!» и «Зиг хайль!». Похоже, что немцы Виктора все-таки прорвались.

1б

Павильон. Зима. Вечер. Санкт-Петербург.

Дом Переца. Столовая

Хозяин торгового дома «Соль да Перец» Абрам Израилевич

Перец принимает у себя офицера контрразведки Александра Грибоедова. Молодой человек только что с дороги и весьма голоден, поэтому он ест жадно и взахлеб, а добрый хозяин ему все новые вкусные штучки подкладывает.

Перец: Да вы кушайте, не стесняйтесь! Вот эта аджика, ах какая аджика, пальчики оближешь, она же на базаре два целковых за фунт, а я вам от чистого сердца и совсем забесплатно…

Грибоедов (с восторгом): Ох, жгется-то как! Однако и впрямь… о-ля-ля! Сразу видно, что импортное! Одно слово чего стоит – аджика! А она из Италии или, может, Испании?

Перец (небрежно): Ради вас я готов предложить любую диковинку. (С горечью): Однако ж, увы, хозяина вашего у меня больше нет. Когда его среди ночи пришли забирать, я уже думал, что не свидимся… А он, вы не поверите, кремень человек, весь побледнел, дрожит, но меня успокаивает. Мол, не бойся, Абрамушка, главным у катов мой кузен Бенкендорф, а у нас в семье кузенов не вешают! (С восторгом): И ведь как в воду глядел. Всех прочих забрали на Котлин, а его, главу масонского заговора обер-прокурора Сперанского, – лишь в ссылку. (Заговорщицким шепотом): Я ему еще передачку носил, а он бледный такой и говорит мне: «Все в порядке, Абраша, не тронут тебя! Я всех сдал, и за это будет нам с тобой снисхождение». Великий человек!

Грибоедов (не переставая жевать, с интересом): Котлин – это у вас, видать, то же самое, что в нынешней Москве Вешняки? (Не дожидаясь ответа): Странная штука судьба, меня ведь тоже почти туда отвели. Вместе с прочими профессорами с доцентами… Да на последнем привале в Кусково, когда все уже стали меж собою прощаться, меня один из грузинских бандюков опознал. И кричит: «А этого-то зачем? Он же слуга нашего батони! Он-же теперь его собственность!» Так и вывели из толпы, а в итоге я выжил.