Read the book: «Ловчий. Путники и перекресток», page 3
Грибоедов (с восторгом): Ни хрена с-себе!
Кутай со в (с отчаянием в голосе): Вот именно! Денег я вбухал в это – страсть! А какой результат? У-у-у! Убили и Саньку моего, и Петеньку! Ты понимаешь, штатская твоя душонка, моего Петеньку!
8б
Павильон. Осень. Утро. Санкт-Петербург.
Зимний дворец. Столовая Государя
Очередной завтрак в царской семье. За столом только трое – Государь, Государыня и князь Голицын. Посреди неспешной беседы появляется почта. Князь Голицын разбирает ее, а потом с изумленным восклицанием достает из нее письмо Екатерины Павловны к Государю. Царь недовольно морщит нос, а затем кивком приказывает Голицыну письмо прочитать вслух. Князь повинуется. И вот уж письмо прочитано, и за столом повисает молчание. Затем Государыня бормочет странным свистящим шепотом.
Елизавета: Похоже, в деле с ее заговором супротив тебя вот-вот всплывет что-то новое! Знает кошка, чье мясо съела!
Александр (с отвращением): Милая Като врет, как дышит! Вы знаете… (Нервно передергивается.) До меня дошли слухи… В Твери все говорят, будто отец ее старшего сына был я. Потому она и назвала его Павел Александрович!
Голицын (с язвительным смешком): А огромный горбатый нос Павлика и его смуглоту ей видать ветром надуло! Постеснялась сказать, что залетела от безродного, вот и трепет языком черти что!
Елизавета (с возмущением): Вот же тварь! Возводить на тебя, Алекс, такую напраслину! Мол, брат обрюхатил родную сестру, что за мерзость!
Александр (с чувством): С какою бы радостью я ее удавил… (С горечью): Однако суду будут нужны доказательства, а я весь наш сор из избы, конечно, не вынесу!
Голицын (торопливо): Зачем суд? Будет так, как с Александром Кутайсовым. Все знают, за что его встретила французская пуля, причем за две недели до того, как его в последний раз всей армией видели. И обрати внимание, все молчат! Ибо – за дело! А твою Като даже удавить уже мало, ее пора на кол сажать, виданое ли дело – обвинять тебя, невинную душу, в блуде, кровосмешении и насилии над родною сестрой!
Елизавета (внимательно вчитываясь в письмо Екатерины): Кстати! Ежели эта сучка помрет, ты, Алекс, всем сможешь показать вот это письмо! Из него следует, что у вас с ней были прекрасные отношения. И в случае чего ты уж точно, согласно этому письму, совсем ни при чем!
Александр выхватывает письмо сестры из рук Государыни и начинает сам в него вчитываться. Затем он кладет письмо на обеденный стол, заботливо бумагу рукою разглаживает и негромко спрашивает у Голицына.
Александр: Сандро, а ты помнишь, как мы решили связаться с этим Азазелем? Чтоб в случае чего одну из Романовых убил иноземец. А Шульмейстеру ты скажи, что заговор Багратиона и Като раскрыт, мой тайный совет обоих приговорил к смертной казни, и раз он уже исполнил заказ на мятежника, ему же дело и завершить. А иначе мы расследованию по отравлению Багратиона дадим ход!
9б
Натура. Осень. Ночь. Под Витебском.
Партизанский лагерь
Огромный партизанский лагерь в лесной чащобе. Горят десятки костров, усталые после дневного рейда партизаны собрались на ужин. Звякают стальные ложки о новенькие котелки, слышны смех и песни. Судя по голосам, похоже, есть и спиртное. У одного из костров самый знаменитый в те дни поэт-партизан стоит на полковом барабане в армяке нараспашку и читает стихи.
Партизанский поэт:
Вздымаются кремлевских стен твердыни, Сияют храмы, золото палат.
И роскоши Москвы дивится взгляд, Как сказочной неведомой картине. Но вот дворцы, как факелы горят, И сам народ зажег свои святыни.
Пылает Кремль, кольцом огня объят, Над ним горит венец страданий ныне. Безумьем ли мы жертву назовем? Пусть рушатся палаты золотые – В огонь, как Феникс, бросилась Россия. Она воскреснет в пламени своем, И обновятся силы молодые – Святой Георгий вновь взмахнет копьем!
Гром аплодисментов, свист и улюлюкание, слышны восторженные крики партизан: «Хорошо, Тедди!», «Ты превзошел сам себя!», «Выпей с нами – за твой талант, за твое здоровье!» К поэту с объятиями лезут командиры партизанских отрядов – Бисмарк, Норберг и Лютьенс. Они вместе с прочими начинают качать двадцатилетнего Теодора Кернера на руках под восторженные крики остальных партизан: «Руссланд, Руссланд – юбер аллее!»
10б
Павильон. Осень. Вечер. Волоколамск.
Усадьба Голицыных
Шум шагов, возбужденные голоса. Дверь в гостевую спальню распахивается, и на пороге ее возникает хозяин – князь Голицын Дмитрий Борисович. Рука князя и грудь в перевязях, после ранения он бледен и все время покашливает. У лежащего в постели Александра Бенкендорфа перевязана голова, и потому узнать его почти невозможно. Однако при появлении князя Бенкендорф поднимает руку, чтобы хозяин видел, что он в сознании. Голицын присаживается на край кровати, в которой лежит Бенкендорф. Тот его спрашивает.
Бенкендорф: Что случилось? Какие новости?
Дмитрий: Пришли мужики из Звенигорода. Сказывают – со дня на день французы уйдут. При этом все церкви в знаменитом Звенигороде ими заминированы. Сообщения с нашими отсюда, к сожалению, нет. Меж нами и Калугой – Москва. Коли мы хотим сохранить для России Звенигород…
Бенкендорф (начиная выбираться из постели): Я понял. Вы прикажете своим мужикам помочь мне?
Дмитрий (сухо): Спасибо, барон. Я бы и сам, но рана в груди мне сбивает дыхание.
Бенкендорф (со смешком): Полноте, князь. Будь это очередная атака кирасирской дивизии, без вас мы бы не обошлись. А это – чисто секретная операция. (Сухо): Возможно, будем кого-то вешать, а не след, чтоб у вас на руках была кровь.
Дмитрий (с явною благодарностью): Я рад, что вы меня сразу поняли. Нам, Голицыным, в сиих краях еще править…
11б
Натура. Осень. Утро. Звенигород. Ворота крепости
Перед закрытыми воротами Звенигорода на лошади гарцует Александр Бенкендорф с белым флагом. Из-за стены раздаются глухие возгласы и удивленные крики. Затем дверное окошко распахивается, и комендант звенигородского гарнизона полковник Жоффр кричит.
Жоффр: Эй, кто вы? Кхе… Какие черти и зачем вас сюда принесли?
Бенкендорф: Командующий окрестным ополчением генерал Александр фон Бенкендорф к вашим услугам. С кем имею честь говорить?
Жоффр (сухо): Полковник Жоффр. Кхе-кхе… Комендант. Пикардийские фузилеры. Кхе… Что угодно?
Бенкендорф (жестко): Ваша армия покидает Москву. Отходит на Смоленск. Вам придется пробиваться к ней через мою территорию. Не хотите поговорить?
Жоффр (после короткого молчания): Хорошо. Кхе… Слезайте с лошади, и я к вам сейчас выйду. Кхе-кхе-кхе…
Бенкендорф (небрежно): Увы, у меня нога перебита. Я прибинтован к седлу. Так что спешиться не смогу.
Жоффр (чуть дрогнувшим голосом): Где вас так?
Бенкендорф: Бородино. Берег Колочи. Драгунская сабля.
В ответ гремят засовы. Ворота распахиваются, и появляется Жоффр. Он явно ранен и болен, потому что еле стоит на ногах. Одна рука у француза на перевязи, вся верхняя часть туловища обмотана какими-то выпачканными засохшею кровью тряпками. За спиной у Жоффра видны французские офицеры. Они все тоже на костылях и в перевязях. Жоффр извиняющимся тоном поясняет.
Жоффр: Кхе… А у меня – штыковая. На флешах. (С чувством): Не будь ее, был бы я сейчас со своим полком, а не тут с инвалидной командою! Кхе-кхе-кхе!
Бенкендорф (с сочувствием): У вас плохой кашель. Вам бы современные лекарства и хорошего лекаря…
Жоффр (отмахиваясь здоровой рукой): Кхе-кхе… Да какое там? Кхе… Мы ж в окружении! Где ж тут найдешь хорошего лекаря и лекарства?! Кхе… В вашей глуши…
Бенкендорф (сухо): Я готов доставить вас в нейтральную зону – к принцу Эйтинскому. Он окажет вам всю необходимую медицинскую помощь…
Жоффр (невольно оглядываясь на внимательно слушающих разговор своих офицеров): Я был… кхе-кхе… много лет назад в Майнце. Кхе…Там нам тоже пруссаки кричали: «Эй, Жано, выходи! У нас для тебя хлеб, сыр и вино!» Кхе-кхе… А в их плену… кхе… После падения Майнца… кхе-кхе… чуть не сдох с голоду…
Бенкендорф (небрежно): Хорошо. Воля ваша. Идите на соединение с вашей армией. Там жрать все равно нечего, так что… И отступать вы будете по разоренной Смоленской дороге, где уже полгода тому все начисто съедено. Вы тут все больные и раненые, а за еду будет драчка…
Из-за спины Жоффра раздаются шумные споры между французскими офицерами. Бенкендорф делает широкий жест и продолжает.
Бенкендорф: Однако вообразите, что в день вашего выхода вы забыли запалить фитиль под стенами храма. Тогда, возможно, по дороге на вас нападут местные мужики и всех возьмут в плен. Обещаю, что среди моих партизан каждый третий будет опытным фельдшером. А это шанс для любого из вас. Но если город будет вами все-таки взорван – обещаю, что пропущу вас на соединение со всей прочею вашей армией!
Жоффр (мучительно закашлявшись и хрипло): Мы подумаем. Кхе-кхе… Нам надо это все обсудить. Кхе… Это всех нас касается.
12б
Павильон. Осень. Вечер. Санкт-Петербург.
Зимний дворец. Курительная
В курительной за столом сидят Санглен и Голицын. Князь читает вслух европейскую прессу. В комнату входит обеспокоенный Государь.
Александр: А вот вы где! Что пишут?
Голицын (раскрывая газету): Пишут о небывалых успехах наших партизан, которые совершенно истребили местные польские и саксонские армии.
Александр (радостно): Готовьте списки на награждение. Страна должна знать своих героев! Боже мой, страна меня любит! Весь народ, как один, поднялся супротив супостата… Какие-то имена в газете указывают?
Санглен (сухо): Так точно. В газете упоминают командиров партизанских отрядов – Бисмарка, Норберга и Лютьенса. А еще публикуют стихи самого известного из партизанских поэтов – Теодора Кернера. Надо сказать – зажигательные!
Александр (растерянно): Погодите, какой-такой Кернер? Не слышал такой фамилии. Откуда он – из Лифляндии?
Санглен (раскрывая газету): Никак нет. Из Саксонии. Уроженец города Лейпцига! Сынок знаменитого Христиана Готфрида Кернера, того самого, который открыл миру Шиллера и опубликовал того за свой счет!
Александр (с раздражением): Какая-то чепуха! Почему иноземцы вечно суют в свои газетенки подвиги каких-то саксонцев у нас в Белоруссии?! А где же местные патриоты?! Почему бы о них не написать?!
Голицын (разводя руками): Так речь же об окрестностях Гродно да Витебска! А у нас и сорока лет не прошло, как Смоленск был границей! И двадцати лет еще нет, как Могилев был пограничным генерал-губернаторством! А Гродно и Витебск, считай, еще дальше. Там ежели и поднимутся мужики, так лишь ради шляхты да панов!
Александр (горячась): Тогда о каких-таких партизанах в тех краях идет речь?!
Санглен (сухо): Местные партизаны – летучие отряды армии Витгенштейна, которую вы остановили под Витебском. Докладывают, что всех командиров этих отрядов отбирал лично ваш кузен!
Голицын (радостно): Именно! Каких твой кузен Бутенопов да Глазенапов набрал, те и партизанят! К полякам он с недоверием, вот и партизанят там лишь шведы да немцы!
Александр (устало): Черт знает что… Не много ли себе позволяет мой кузен? Кстати, где он?
Голицын (кивая в ответ): Геройствует. Он со своим отрядом освободил уже и Рузу, и Новый Иерусалим, и Звенигород! Одних офицеров уже полонил почти тысячу!
Александр (с сомнением): Ну не знаю…
Голицын (со смешком): Да тут в «Таймс» и «Франс суар» пишут истории французских офицеров. Как они отчаянно дрались с партизанами, но тех было больше, а от остальной армии они в этих маленьких городках были совершенно отрезаны. Ругают во всем Бонапартия.
Александр (ошеломленно): Как же так? Нет, я понимаю, когда подобное пишет «Таймс», но чтоб французские газетенки?! А имена офицеров-то подлинные?
Голицын (со смешком): Подвалы последней из «Франс суар» наполнены благодарностями от француженок, которые из этих рассказов сумели понять, что родные их выжили, пусть хоть в плену, но для них война уже кончена. Ажиотаж от сиих статей во Франции умопомрачительный! Ведь их армия совершенно отрезана, и это там – первая весточка!
Александр (с чувством): Черт, и почему я раньше не нашел общего языка с моим кузеном? Нынче бы все хвалили меня как его друга и непосредственного начальника! Сандро, Санглен, при первой возможности наградить Бенкендорфа!
1в
Павильон. Осень. Утро. Руза.
Дом градоначальника
Бенкендорф сидит за столом и работает с документами. Слышен шум, и в комнате появляется Фердинанд Винцен-героде – начальник Бенкендорфа. Александр кивает ему, но не поднимается. Нога у генерала в деревянной шине, и самому ему со стула не встать. Впрочем, Фердинанд сразу машет рукой.
Фердинанд: Не вставайте, Александр Христофорович! Я к вам с поздравлениями. Ваша идея публиковать показания захваченных офицеров произвела настоящий фурор! Вся Европа только лишь и говорит про партизан а ля рюсс и воспевает ваши былинные подвиги. Эльза Паулевна меня прислала с вопросом, сколько офицеров у вас нынче выбыло и какая нужна помощь.
Бенкендорф (странно хмыкнув): Боюсь, слухи о наших потерях сильно преувеличены. Честно говоря, у меня не было еще больших столкновений с противником.
Фердинанд (с изумлением): Но погодите, а как же все эти истории про чудовищные орды русских мужиков с рогатинами и народной дубиной?!
Бенкендорф (со смешком): Вы знаете, в чем сила? Думаете, в рогатинах или какой-то дубине? А вот и нет. Сила в правде. Первым был Звенигород. Город сдали без боя, ибо моему слову поверили. А я его лишь сдержал. И вот занятые врагом города под Москвой, как косточки домино, один за другим все посыпались.
Фердинанд (недоверчиво): Господи, что же вы им посулили, что среди французов оказалось столько предателей?!
Бенкендорф (сухо): Видите ли, Наполеон взял за правило ставить в гарнизоны людей больных или раненых. А чем хуже болезнь, тем любой из нас сильней хочет выжить. Мне всего-то лишь надо было доставить всех этих страждущих в нейтральную Русскую Ганзу. Строго говоря, они даже не попали к нам в плен… Они всего лишь добрались до больниц, лекарств и дядиных фельдшеров.
Фердинанд (восторженно): Невероятно! А давайте… До Эльзы Паулевны дошли слухи, что враг решил перед уходом взорвать Кремль! Александр Христофорович, давайте – поехали в Москву! Вы умеете убеждать! У нас все получится!
2в
Павильон. Осень. День. Москва.
Конюшни на Остоженке. Штаб Даву
В комнату, где за столом что-то пишет Даву, вводят Александра Бенкендорфа и Фердинанда Винценгероде. Они с белыми повязками на рукавах и белым флагом. Даву с неудовольствием отрывается от своих записей и резко спрашивает.
Даву: Кто вы такие? Откуда взялись? Очередные шпионы противника?
Сегюр (извиняющимся тоном): Это – парламентеры. Прибыли об оставлении нами Москвы договариваться.
Даву резко поднимается и начинает внимательно вглядываться в лица генералов. Затем, чуть поморщившись, говорит.
Даву: Ба, знакомые все лица! (Тычет пальцем в грудь Бенкендорфа.) Сам государь вот этого называет не иначе как канальей и уже отдал приказ его повесить!
Генерал Сегюр (адъютант и советник Даву – растерянно): Но за что?!
Даву (с раздражением): За то, что он сладкоречивый гад – златоуст! Вы знаете, он прибывает в наш гарнизон, беседует с нашими офицерами, и они ему сдаются без боя!
Сегюр (шокированно): Не может быть!
Даву (желчно): Сведения из первых рук. Он обещает им лазарет, еду и лечение! А что на деле? Никто не видал несчастных после этого! А я уверяю вас – их на месте расстреливают или забирают на медицинские опыты! Таково мнение самого государя! Но – тс-с-с! Это секрет! Если об этом узнают в войсках, люди могут пасть духом!
Сегюр (оборачиваясь к Бенкендорфу): Ну что, генерал, вы раскрыты! Разубедите нас, или уже наутро мы вас повесим.
Бенкендорф (доставая из-за пазухи свернутую газету): Прочтите. Там все написано.
Даву (с негодованием): Ха! Враждебная пропаганда! Что у вас там? Очередная «Русская Правда» или, может быть, насквозь лживый «Таймс»?
Бенкендорф (с поклоном): Парижская «Франс суар». В отличие от вас, мы получаем всю прессу вовремя.
Даву (Сегюру с раздражением): Прочтите.
Сегюр раскрывает газету и начинает читать вслух. Вся передовица заполнена письмами французских офицеров, попавших в лазареты в Твери. По мере того как чтение продолжается, лицо Сегюра все сильнее вытягивается, а лицо Даву приобретает вид свежесваренной свеклы. Вдруг маршал взрывается.
Даву: Негодяи! Подонки! Предатели! Они, значит, там на чистых простынях и пуховых подушках, жрут кашу с маслом, а мы… Попадись мне из них хоть один – своими руками порву на части!
Сегюр (невинным голосом): Да тут-то недалеко. Каких-то верст сто! И опять же, судя по их письмам, во всей Русской Ганзе никаких войск нету и не было. Мы наступаем?
Даву (резко): Насколько я понял, эта чертова Тверь нынче от русского царя независима. Это наступление – будет очередная война, а мы и с этой-то не закончили. Мне надо с императором посоветоваться. (Протягивает руку): Газету отдайте. И забудьте, что вы ее видели.
Сегюр (осторожно): Простите, маршал, а как насчет них? Вы их и вправду повесите?
Даву (выпячивая грудь и напирая на Бенкендорфа): Ах ты ж, каналья… Сладкоречивый змей! Аспид! Тебя я не слушаю! (Оборачивается и вглядывается в лицо Фердинанда.) Ба, кстати, а этого я точно брал уже в плен! Дважды! И оба раза я отпускал, потому что – австриец! Твою ж мать, союзник! (Радостно): Погоди, погоди, так ты что ж – дезертировал из союзной нам австрийской армии?! (Тычет пальцем в сторону Бенкендорфа): Этого под замок и ждать, пока император сам по нему не примет решение! (Тычет пальцем в Винценгероде): А вот этого вздернуть. Немедля под барабанный бой, как австрийца-изменника!
3в
Павильон. Осень. Вечер. Москва.
Конюшни на Остоженке. Тюрьма при комендатуре
В полутемной камере на охапках соломы сидят Александр Бенкендорф и Фердинанд Винценгероде. Камера имеет лишь две глухие стены, а с двух прочих сторон крепкие решетки. Сама камера была до последнего времени загоном для лошадей, и с другой стороны от прохода, через который некогда лошадей выводили на улицу, сидят прочие пленники. Бенкендорф с интересом беседует с двумя явными по виду бандитами по именам Резо и Анзор.
Бенкендорф: А когда же здесь кормят, вешают или расстреливают?
Резо (с сильным грузинским акцентом): Никогда здесь не кормят. Нам передачи носят из дома. И здесь не вешают. Ночью ведут на расстрел, и все.
Бенкендорф (кивая в ответ): Ну да, я слыхал. Водят к стене Кремля. Однако не далеко ли?
Резо (сухо): Туда ведут партизан. А мы – политические. Нас, если что, прямо здесь, на конюшнях.
Бенкендорф (с интересом): Я плохо понимаю в нынешних московских реалиях. Что значит – политические?
Резо (неохотно): Ты понимаешь, какие дела… Сперва в Москве был пожар, и сгорели все склады. А у нас, у людей графа Кутайсова, торговля вниз по Москве-реке. И когда все сгорело, за зерно из Коломны и Бронниц французы принялись платить золотом. Золотом! А хозяин наш в те дни потерял обоих сыновей и от этого запил. А когда очнулся, сказал, что с французом зерном торговать большой грех.
Бенкендорф (задумчиво): Как интересно… И в чем же вас обвиняют?
Анзор (с яростью): Они сами Москву грабили и при этом сожгли, чтобы скрыть свое воровство. А теперь они говорят, что это мы сожгли Москву по приказу нашего господина графа Кутайсова, чтобы, мол, тот смог продать им свое зерно втридорога!
Бенкендорф (с интересом): А вы жгли?
Анзор (начиная биться в стальную решетку): Клянус, нет! Мамой клянус! Да и сами они знают, что враки это все. Обещают нас расстрелять, если наш батони за нас не даст зерна! Не партизаны мы, а честные воры! Ты понял, да?
Бенкендорф (с усмешкой): А зерно при этом получит маршал Даву, а вовсе не Бонапарт, насколько я понимаю. Боже, как интересно!
Фердинанд (тихо и по-немецки – с чувством): Чем больше я узнаю этот мир, тем ясней вижу – нет правды на земле, но правды нет и выше! За что пытали меня в застенках? Я же ведь служил Наследнику верой и правдой, у меня и жена из его полек…
Бенкендорф (сухо): Твоя тетка – самый страшный враг Константина. Мог бы и догадаться, чем все это закончится.
Фердинанд (с отчаянием): Но почему?! Ведь я-то не моя тетка! Я же во всем был верен ему! И вот этой ночью меня поведут на расстрел, а ты опять выходишь сухим из воды?! Это нечестно! Тебе сдавали целые города, а я один-единственный раз попробовал, и вот…
Бенкендорф (тихо): Может быть планида такая? У меня все вот так, а у тебя совершенно иначе.
Фердинанд (с горечью): Как же так? Я ведь боевой генерал, а оглянешься на свою жизнь, посмотришь по сторонам – будто и не было ничего… Вот скажи, Алекс, что ты сделал такого, что и умереть за это не жалко?!
Бенкендорф (пожимая плечами): Да так-то сразу и не скажу… Наверно, если бы случилось еще раз прожить, все сделал бы тоже самое… (Задумывается.) Нет, знаю! Давеча, я был в Звенигороде, так ты не поверишь – красота там какая! У меня аж дух захватило от счастия! Там же церкви все как игрушечки, золотая маковка к маковке. И небо – такое бездонное, такое глубокое. У нас ни в Риге, ни в Петербурге я такого неба ни разу в жизни не увидал. (Чуть помолчав, иным голосом): И вот все это, всю эту красоту ироды хотели взорвать… Ты знаешь, я в тот миг готов был что угодно им обещать, лишь бы сохранить это диво дивное, это чудо Господне… Ибо – место намоленное! Понимаешь?
Фердинанд (растерянно): Ну, не знаю… На мой взгляд, все, что взорвут, можно легко выстроить сызнова, и ради этого совать шею в петлю… Какое бы небо тебе при том ни привиделось.
Бенкендорф (негромко): Скажи честно, Ферди, а ты в Бога веруешь?
Фердинанд (уверенно): Да, разумеется. Я всякую неделю обязательно хожу к мессе. Кстати, и тебе бы это советовал. Мама твоя, да и моя тетка, все ж католики, и им бы это было приятно. Ты когда в последний раз был на могилке у своей матери?
Бенкендорф (тихо): Не помню. Вот это – не помню. Наверное, планида такая…
4в
Павильон. Осень. Ночь. Москва. Кремль.
Покои Бонапарта
В покоях Наполеона толпа народу. Даву принес доставленную Бенкендорфом газету и привел с собой генерала Сегюра. Наполеон мечется по комнате и постоянно утирает пот. Рядом с маршалом Даву – комендантом Москвы стоит адъютант Бонапарта маркиз Арман Коленкур. На столе разложена газета с письмами французских пленных на родину. Молчанье затягивается. Наконец, Наполеон бормочет.
Наполеон: Вот же твари… Стоило оставить их на минуту, и уже все свои поганые пасти разинули! Они обвиняют меня! Во всем обвиняют меня… (Начинает с усилием тереть лицо рукой и бормотать вполголоса): Мне нужно в Париж по делу – срочно. Пока там не забыли, кто у них хозяин. (Срывается на крик): Москву оставить немедленно! Мы все отбываем в Париж! По делу! Срочно!
Се пор (растерянно): Но как, мон сир?! Везде ж русские!
Наполеон (не слушая его, бросается к карте): Приказываю – немедленно выступать на Малоярославец. А там Калуга, и через нее выйдем уже в Малороссию!
Даву (нервно): Так точно! Но вот с этим что делать?! (Начинает тыкать в раскрытую газету.) Шила в мешке не утаить! Не сегодня завтра это пойдет по рукам, и тогда прощай дисциплина! Шутка ли – страдать от голода да грызть гнилые лошадиные мослы, когда там чистый лазарет, теплая постель и вкусная каша! С маслом! Вы понимаете весь ужас этого, «с маслом»! У нас этак вся армия за кашей разбежится!
Наполеон (неуверенно): А почему раньше не разбегались?!
Даву (с отчаянием): Да потому, что я приказал объявить, будто кругом Москвы страшный голод. И русские мучаются еще похлеще, чем мы. Они ж дикие варвары! Любого, кто попадется к ним в плен, они по своему обычаю сперва хором насилуют, а потом едят заживо. Без хлеба и соли! Потому что они – зверье! И вот выясняется, что никого в русском плену не жрут, не насилуют, а наоборот лечат… (С яростью): А еще дают кашу!
Наполеон (с чувством): Вот же сволочи! Настоящие изверги! Но как нам быть? Рано или поздно все наши воины поймут, что русские не дикари. Это конец!
Се пор (задумчиво): Мон сир, в эту игру можно играть и вдвоем! Увы, русские оказались удивительно гуманны, и потому наши люди готовы им сдаться. Но что если русские начнут считать дикими варварами уже нас…
Наполеон (с восторгом): Конечно! Как варваров, они нас перестанут брать в плен! Отлично – передайте немедля всем офицерам пограмотнее начать вести свои дневники! И публикуйте их сразу же! Пусть пишут все без прикрас! А наши воины все это прочтут и сами не решатся сдаваться в плен к русским!
Даву (с готовностью): Так, может, мы все это усугубим? У меня как раз сейчас два русских парламентера. Может, вздернем их для примера? Ну, чтобы враг знал, что мы уже пустились во все тяжкие?!
Наполеон (с содроганием): Вы про кузена царя Бенкендорфа?! Этого его ужасного Ловчего? Нет. Отпустить. Принять все его предложения. (Пожимая плечами и будто оправдываясь): Одно дело обычная солдатня, которую нет смысла спасать, и другое – мы… (Делает непонятные жесты.) Я так понимаю, что в случае чего этот Бенкендорф делает самое лучшее предложение… Так зачем же нам его сейчас вешать?
5в
Натура. Осень. Утро. Москва. Конюшни на Остоженке. Тюрьма при комендатуре
У выщербленной пулями и покрытой бурыми пятнами кирпичной стены царских конюшен стоят два русских генерала – Александр фон Бенкендорф и Фердинанд фон Бинценгероде. Фердинанд, похоже, совсем упал духом и теперь истово молится, а Бенкендорф, будучи сам на костылях, при этом своего командира поддерживает. Напротив двоих генералов с парламентерскими повязками стоит небольшая расстрельная команда во главе с молоденьким офицериком. Из конюшен при этом раздаются странные звуки, будто там все громят и ломают. Бенкендорф небрежно к своему палачу обращается.
Бенкендорф: Вы припозднились, друг мой. Насколько я знаю, у вас положено до рассвета осужденных расстреливать.
Вместо ответа молоденький офицер лишь пожимает плечами. Мол, начальству виднее. Внезапно мы слышим звуки голосов, шум многих шагов, и на расстрельном дворике появляется маршал Даву со своей свитой. Лицо Даву перекошено злобой и яростью. При виде русских парламентеров он делает нетерпеливый жест. Ему подают заряженный пистолет, маршал самолично взводит курки и подходит к русским, наставляя заряженный пистолет прямо в лоб Бенкендорфа. При этом маршал шипит.
Даву: Просите пощады, молодой человек! Просите пощады!
Бенкендорф (насмешливо): Господа, маршал Даву намерен нарушить приказ Бонапарта расстреливать только ночью! Прошу это занести в протокол!
Даву (с неудовольствием отпуская курки у своего пистолета и опуская его): Что – законник?! Ненавижу таких… Каналья!
Сегюр (осторожным голосом): Нам пора выступать. Вы обязаны исполнить приказ Бонапарта!
Даву (сраздражением): Черт возьми! Как я зол! Но приходится подчиняться! (Тычет пальцем в сторону Бенкендорфа): Дайте мне его костыли!
Граф Сегюр грубо отнимает костыли у раненого русского генерала и с поклоном передает их маршалу. Тот с удовольствием ломает их об коленку и говорит.
Даву: Я обязан исполнить приказ моего императора! Вы свободны!
Бенкендорф свободной рукой (другой он держится за стенку, у которой их собирались расстреливать) отталкивает от себя Бинценгероде и приказывает ему.
Бенкендорф: Немедля отправляйтесь в отряд и прикажите, чтобы мне прислали подмогу!
Даву (с яростью): Какую такую подмогу? Вы что себе позволяете?
Бенкендорф (жестко Бинценгероде): Вы меня слышали? Отправляйтесь немедленно! (Провожает взглядом своего начальника и лишь после того, как тот скрылся, оборачивается к Даву): Насколько я понял, вы отсюда съезжаете. Но вы – комендант Москвы, значит, идете последним. А я не могу оставить город без попечения! Прошу немедля передать мне ключи!
Даву (багровея и задыхаясь от ярости): Ах, еще и ключи тебе! А вот это (начинает крутить фигу перед носом у Бенкендорфа) не видел?! Ключи ему… (Со злобной радостью): Но так даже забавнее. Передаю вам, генерал, мой город в полной сохранности! Но через полчаса-час весь Кремль, помяните мое слово, взлетит на воздух! Не будь я Даву! И это уже будет на вашей совести! (Обращаясь к своим спутникам): А вы – за мной! И если кто ему подаст хоть бы палку, будет этой же ночью вздернут! А-ха-ха!
С этими словами французский маршал стремительно выходит из расстрельного дворика, оставляя Бенкендорфа одного. Русский генерал стоит у расстрельной стенки, опираясь на нее всем своим телом, бледное лицо его покрыто испариной.
6в
Павильон. Осень. Утро. Москва.
Конюшни на Остоженке. Тюрьма при комендатуре
В полутемном коридоре появляется Бенкендорф. Он, подпрыгивая, ковыляет по коридору, гремит ключами и кричит.
Бенкендорф: Анзор! Резо! Честные воры! Вы здесь?
Резо (из своей клетки): Так точно, ваше сиятельство! Все бежали, нас бросили!
Бенкендорф оказывается около камеры с ворами. Похоже, у него опять открылась рана, и поэтому за ним по коридору тянется кровавый след. Лицо Бенкендорфа бледно и измучено. Он, открывая дверь в камеру с ворами, бормочет.
Бенкендорф: За торговлю в дни боевых действий с противником вас ждет петля. Однако…
Анзор (радостно выскакивая следом за Резо из клетки): Что прикажешь, батоно?! Все сделаем!
Бенкендорф (шипя от боли): Французы, уходя, в Кремле все заминировали. Если вы заряды там сыщете – обещаю амнистию!
7в
Павильон. Осень. Вечер. Тарутино.
Изба Кутузова
В русском лагере под Тулой все пришло в движение. Рокочут барабаны, солдаты строятся в походные колонны и начинают движение на Калугу – на перехват войск противника.
В штабную избу врывается очередной вестовой в черной форме с характерным черепом. Он рвется прямо к Кутузову.
Новиков: Ваше сиятельство! Срочное сообщение, враг ушел из Москвы! Московский комендант генерал Александр фон Бенкендорф просит ваших указаний.
Кутузов (радостным голосом): Стало быть, бежал как тать в ночи из первопрестольной Антихрист?! Добрая весть! (Своим офицерам, хмурясь): Сие значит, у нас под Калугою он станет рваться и биться как бешеный. Приказываю относиться к нему как к зверю лютому и вельми раненому, а посему особо опасному! (Снова поворачиваясь к гонцу и светлея лицом): По всему выходит, опала на Александра Христофоровича у Государя уж прошла. (Задумчиво): А по чьему приказу назначили его на Москву?
Новиков (пожимая плечами и весело): Так вроде бы он сам себя и назначил. Он же, наш Александр Христофорыч, почитай сутки один в Москве был на хозяйстве и не допустил взрыва и разрушений Кремля! Говорят, главные огроменные заряды были на колокольне Ивана Великого!
Кутузов начинает истово креститься и восклицать.
Кутузов: С нами Бог! Не допустил поруганья святынь и разрушения моего города! (Радостно): Ну раз у нас такой чудный знак, не пройдет теперь Наполеон на Калугу! Ей-ей не пройдет! (Решительно): Все окрестные части на дальней стороне от первопрестольной должны идти на помощь к Александр Христофоровичу! Нельзя дать врагу опять запереться в Московском Кремле! Оттуда будет его весьма сложно выкурить!
