Read the book: «Ледяной взмах»

Глава 1

«Старые люди говорили: коли лёд с

дождём падает на землю прежде

срока, жди перемен недобрых.

В тот день одна душа лишилась

головы, а другая — покоя».

Из сказаний о Ледяном Взмахе, свиток 1, обуглённый фрагмент

Зара

Казни я ненавидела с детства. Не потому, что боялась крови, отрубленных голов и прочих неприятных зрелищ. Просто однажды казнь уже отняла у меня близкого человека. Но сегодня я случайно оказалась рядом, возвращаясь с прогулки по Холодному лесу, в который мне запрещено было ходить.

Отец никогда не объяснял почему. Холодный лес был запретом столь же незыблемым, как стены княжьего терема. Мне не полагалось знать, что скрывалось под его древними елями. Мне вообще многое не полагалось. Княжеская дочь сызмальства привыкает жить не своей волей, а чужой, и со временем перестает различать, где заканчивается забота и начинаются стены.

Не знаю, что переменилось ныне.

Быть может, осенний воздух вдохновлял меня и пробуждал тягу к неизведанному. Быть может, я просто устала покорно обходить тропу, по которой давно хотелось пройти. Одно было ясно: запреты кажутся еще более притягивающими, стоит лишь протянуть к ним руку.

Я не заметила, как оказалась под сенью Холодного леса.

И сердце неистово забилось.

Искривленные у корней и верхушек деревья, будто застывшие посреди древнего танца, тянули к пасмурному небу узловатые ветви. Побуревшие листья медленно кружились меж черных стволов, а тишина казалась такой глубокой, словно в ней спал целый век.

Мне было страшно. Не оттого, что лес грозил бедой, а оттого, что каждый новый шаг звучал как признание: ныне я впервые ослушалась отцовской воли.

Я не ушла далеко.

Тропинка успела скрыться за спиной, когда над самой моей головой вдруг раздалось хриплое карканье. Из темных ветвей вырвалась не менее черная ворона, словно разверзлась пучина преисподней. Она тяжело взмахнула крыльями и пронеслась так низко, что холодный воздух ударил мне в лицо, и меня будто окатило ледяной водой. Я вздрогнула и, невольно отшатнувшись, подняла глаза вверх. Странные деревья качнулись на ветру, словно продолжая свой безмолвный танец, а между переплетенных ветвей на миг почудилось что-то чужое — то ли тень, то ли игра меркнущего света.

Этого оказалось достаточно.

Страх был сильнее любопытства.

И всё же, возвращаясь обратно, я уже не чувствовала себя прежней. Казалось, вместе с несколькими десятками робких шагов мне удалось отвоевать у собственной жизни крохотную частицу свободы.

Именно тогда до меня донесся гул людских голосов.

На площади совершалась казнь.

Сначала хотела пройти мимо, но потом поняла, что отсюда путь к терему как раз пролегает через лобное место. Переждать было всяко лучше, чем протискиваться сквозь толпу.

Я накинула капюшон мантии и как можно дальше потянула его вперед, чтобы меня никто не заметил. Быть княжной не так легко, как многие думают. Откуда-то сверху пронеслась капля и упала мне на руку. За ней — другая. Я задрала голову и посмотрела на небо. Тяжёлые серые облака нависли над крышей терема так низко, словно норовили придавить его к земле. Ветер гнал редкие жёлтые листья, и те кружились между людьми, цепляясь за сапоги и полы кафтанов, будто не желали умирать вместе с уходящей осенью. Справа меня пихал мальчик, который то и дело выпячивал голову, наблюдая за тем, что происходит впереди, с вытаращенными глазами.

Я до последнего не смотрела в сторону казни. Но любопытство взяло верх, когда толпа вдруг стихла. Перестала пересказывать друг другу подробности, гудя, словно комариный рой. Что заставило их всех так резко умолкнуть?

Сквозь вездесущие головы я кое-как разглядела помост. Старые доски потемнели от дождей и времени. Издали они казались почти чёрными. Я сощурилась при виде осужденного. И в голову тут же ударило короткое воспоминание.

"Все будет хорошо" — прошептала Прасковья напоследок, когда ее вели на смерть. А меня схватили и потащили прочь. Я брыкалась, но все было тщетно.

Меня пугали лица людей перед смертью. В последние мгновения они становились удивительно настоящими. С них спадало всё: гордость, ложь, притворство, злость. Оставался только страх.

Но не это заставило толпу стихнуть. Не потому люди крестились, переглядываясь друг с другом. Не потому перестали смеяться и галдеть. Я нахмурилась и подалась вперёд, чтобы разглядеть получше. Толпа расступалась. Не перед князем. Не перед дружиной. А...

Перед человеком в мешке. Он был почти вдвое выше всех вокруг. Его широченные плечи напоминали брёвна крепостных ворот. Странно, но первым делом я заметила не его рост. И не одежду. А то, как вел себя народ после его появления. Женщина, стоявшая возле помоста, поспешно отвела взгляд. Даже стражники словно становились осторожнее в его присутствии. И тогда я поняла. Это был он. Княжеский палач.

Он шёл неторопливо, и в этой неторопливости схоронилось что-то очень страшное. Казалось, тайна вот-вот вскроется, словно гнойник на теле прокажённого. На нём была длинная, тёмная мантия, почти сливавшаяся с пасмурным небом. Палач медленно поднялся на помост и одним ленивым движением скинул с себя мантию. Толпа, несмотря на то, что явно знала его, заохала и заахала, словно он предстал перед ними впервые. Внушительные мускулы рисовались на его огромном, мощном теле. Я ни у кого еще не видела таких мышц. Второе, что бросалось в глаза: кожа. Загорелая, покрытая мелкими ссадинами и грязью, словно он постоянно совершал тяжелую работу.

Обычно богатыри любят выставлять напоказ силу. Но этот человек не был богатырём из былин. Он не нуждался в подобных лаврах и доказательствах. Потому на нем остался черный мешок с прорезями для глаз. Он никогда не снимал его. Никому не дано было знать палача в лицо. Никто не видел его без мешка и не знал, кто он на самом деле. Никто, кроме моего отца, князя Строгана, и его приближенных.

Топор его был не похож на крестьянский и не походил на оружие ратника. Не для битвы его ковали — для последнего суда. Широкое железное лезвие, потемневшее от времени, словно впитало в себя холод многих зим, уходило плавной дугой к острию. На стали не было ни узоров, ни драгоценных насечек — только следы труда и лет, когда один удар решал чужую судьбу.

Рукоять была из тёмного дерева, гладкая от долгих лет в его ладони, без лишних украшений. Она казалась слишком простой для такого страшного оружия, но именно эта простота пугала сильнее всего: палачу не требовалось украшать то, что и без того говорило за него.

Я ожидала почувствовать отвращение. Но вместо этого ощутила любопытство. Неприятное. Почти болезненное. Словно смотрела на глубокую полынью во льду и понимала, что нельзя подходить ближе, однако всё равно не могла отвести глаз. Кожа покрылась мурашками, когда я вспомнила, как женщины шептались о нем на кухне. И замолкали, едва замечая чужие уши.

Я не могла больше смотреть на палача. К горлу стала подступать тошнота. Я сглотнула и дабы отвлечься, перевела взгляд на смертника. Конечно, это точно успокоит тебя, Зара.

Мужчина ещё недавно что-то кричал, вырывался из рук стражников, сыпал проклятиями направо и налево, но стоило ему поднять голову и увидеть палача, как слова застряли у него в горле. Все заметили, как сильно изменилось его лицо. Я увидела даже издалека. Страх пронзил его, словно нежданная стрела врага, решившего напасть ночью. Перед ним стоял тот, кто вот-вот задует свечу в его доме. Навечно.

Мужчина побледнел, попятился. А затем неожиданно рухнул на колени. Толпа засуетилась пуще прежнего, под помостом прокатился удивлённый шёпот.

— Нет... — донеслось до меня.

— Прошу, — его голос дрожал, — Помилуйте!

Но смотрел он не на священника. Не в толпу людей. А на одного лишь человека с тёмным мешком на голове. И больше всего меня поразило то, что палач даже не шелохнулся. Он стоял неподвижно. Как ледяное изваяние. Как огромный дуб посреди поля во время зимней бури. Ветер трепал его валявшуюся на помосте мантию, еще чуть-чуть и подхватит ее и унесет прочь. Но ему до этого не было дела. Листья кружились у его ног, над городом тяжело нависало серое небо, а он словно существовал отдельно от всего этого.

Тут вдруг из толпы выскочила женщина и громко завопила, упав перед палачом на колени.

— Смилуйся, добрый князь, — завыла она, ища глазами отца, а когда заметила, что тот на казнь не явился, тут же повернулась к народу — Люди добрые! Прошу, остановите это злодеяние.

Народ засуетился. Стражники поспешили схватить женщину. Она вырывалась, но те крепко держали ее за руки. Наверное, на них останутся синяки...

— Твой муж — вор! — раздался одинокий крик откуда-то из толпы. Больше никто не сказал ни слова. И тогда отчаявшаяся женщина обратилась к чудовищу в темном мешке.

Слезы градом хлынули из ее глаз.

— Прошу, не убивай его, палач! — молила она сквозь беспрерывное рыдание, — Пощади меня, пощади деток малых, не оставляй сиротами некому их кормить будет!

Но палач ничего не ответил. Он молча поднял топор.

С ледяным взглядом.

С холодным безразличием.

Движением, лишенным чувств.

Ледяным взмахом.

И опустил руку, отсекая осужденному голову.

Она отлетела, в зловещей тишине покатилась по помосту, словно гнилое яблоко, выброшенное и ненужное.

Несколько мгновений народ не двигался. Казалось, ветер стал холоднее, порывистее. Все стояли, как вкопанные, даже жена казнённого не шелохнулась.

Только палач медленно приблизился к валяющейся голове, наклонился, чтобы поднять. С прежним холодом и безразличием он положил ее в мешок и пошел прочь, так, будто ничего не произошло. Народ потоптался на месте какое-то время, перешептываясь и обсуждая случившееся между собой. Но вскоре люди начали расходиться восвояси.

Только женщина одиноко распласталась на помосте возле мертвого мужа. Так, будто умерла вместе с ним.

***

Я сидела возле окна и наблюдала, как за ним бушевал ледяной дождь. Он тихо стучал по кровле терема, по деревянным стенам, по узким слюдяным окнам, превращая весь двор в тёмное царство блеска и сырости. Голые ветви яблонь в саду покрылись прозрачной коркой льда и теперь казались выкованными из заморского стекла, которое у нас считалось воплощением нечистой силы.

Внезапно одна ветвь проломилась под тяжестью ледяного навеса. Я шумно выдохнула и сжала пальцами переносицу. Перед глазами до сих пор всплывало страшное зрелище.

Казнь. Взмах палача. Отсеченная голова. И женщина, плачущая над телом мужа.

Я подошла к бронзовому зеркалу, чтобы расчесать волосы и отвлечься от дурных воспоминаний. Взяла гребень, уселась поудобнее. В блестящем полотне отразились острые черты лица, точеные скулы, голубые, с желтыми вкраплениями, глаза и светло-русые волосы. Я была очень худенькой девушкой. Потому смастерить сарафан на меня было крайне трудно. Этот, желтый, как солнышко, с голубыми узорами, создали самые искусные мастерицы нашего княжества. Дополняли его украшения в виде кокошника с белыми бусами.

— Как поживает моя дочурка? — внезапно раздался голос отца за спиной.

— Батюшка! — громко обрадовалась я. Он заходил ко мне крайне редко, и я даже забеспокоилась, не пропустила ли мимо ушей, что сегодня был какой-то особенный день.

Вскочила, развернулась и поспешила к нему с распростертыми руками. Князь по-отечески засмеялся и ответил некрепкими объятиями.

— Представляешь, батюшка...

— Ты знаешь, почему я пришел к тебе? — перебил он меня, строго посмотрев в глаза.

Я знала этот взгляд. От него у меня все похолодело внутри, а по спине пробежала дрожь. Я поняла, что сегодня вовсе не было никакого праздника. Просто...

Он прознал про меня...

— Мои люди видели тебя в Холодном лесу.

С этими словами он вырвался из моих объятий и зло нахмурился.

Я виновато прикусила губу и хотела было начать извиняться, но отец не дал мне и слова вставить:

— Если ты снова нарушишь запрет, то никогда больше не покинешь стены терема.

— Но...

— Никаких но, Зара! — отец почти сорвался на крик.

Я могла бы рассказать ему о странных, танцующих деревьях, и о том, как там было красиво, но почему-то замолчала, понурив голову.

— Тебе нельзя появляться среди народа, — его голос чуть смягчился.

Я обреченно всхлипнула.

— Хорошо, батюшка...

И тут же вспомнила, что начала рассказывать про казнь и про бедную, несчастную женщину, лишившуюся мужа.

— Так вот... — продолжила я тише, неувереннее, — Батюшка, сегодня волею судьбы... То есть... Извини... Из-за того, что ослушалась тебя, мне довелось побывать на казни, — но вспоминая увиденное, вновь обрела былую резвость, — твой палач — настоящий изверг! Ну очень жестокий человек.

Я чуть не подавилась воздухом, пока в красках рассказывала ему о приключившемся с его женой и детьми горе.

— Она молила его, захлебываясь рыданиями. Но тот оказался таким бесчувственным! Таким холодным! Был бы ты там, ты бы ее выслушал, смягчил свое наказание. Пощадил бы юродивого.

Я была не в силах сдерживать порыв чувств. Одна слезинка все-таки просочилась сквозь мой правый глаз, как бы отчаянно я не пыталась запретить себе плакать перед отцом.

Пока я рассказывала, он уже оказался у двери.

— Ведь пощадил бы? — спросила я, чтобы убедиться наверняка, крикнув ему вслед.

— Конечно, Зара. Если бы ты не пошла туда, то не видела бы, как дохнет очередное отребье.

— Но... — я хотела было возразить, но отец остановил меня, настойчиво подняв вверх руку.

— Мне некогда. Много дел, родная. Сходи к матери, побеседуй с ней. Полегчает.

— Да, но я хотела попросить тебя отослать этой женщине еду! — быстро выкрикнула я.

В ответ раздался такой хохот, что я содрогнулась всем телом. Эхо покатилось по длинным переходам терема, будто сам терем смеялся вместе с отцом. От этого звука у меня болезненно заныло в груди, словно сердце пыталось сжаться до размеров горошины, лишь бы не слышать его.

— Но... — тихо прошептала я, когда тот уже шел снаружи.

Он уже не слышал, наверное...

Я вздохнула и послушно побрела к матери, опустив голову. Оказавшись снаружи, в узком коридоре терема, я повернула налево, к покоям княгини Устиньи. Но остановилась, когда в голову вдруг ударила дельная мысль.

Что если я сама найду эту женщину и ее детей, и помогу им?

Мне захотелось добыть для них немного теплой одежды и еды, чтобы дети не питались одними лишь остатками хлеба. Черствого, как тот бездушный палач.

С этими мыслями я вернулась в свои покои, надела свою мантию и направилась исполнить свою волю.

Лишь позже я поняла, что для этого мне снова придется нарушить все правила и спуститься в запретную часть терема.

Княжеские дочери не ходят по хозяйственным дворам после захода солнца. Тем более в такую погоду. Отец уже сказал, что запрет меня в тереме навсегда, если я снова его ослушаюсь.

Жизнь тебя ничему не учит, Зара?

Но я знала, что женщины с кухни могут доложить отцу о том, что я своевольничаю, а в нижней части крепости находится кладовая, где хранились не только съестные припасы для бедняков, но и одежда. Иногда отец велел выдавать им муку, сушёную рыбу и тряпки, чтобы избежать бунтов и лишних разговоров. Я хотела передать той женщине что-нибудь.

Хотя бы на зиму. Хотя бы детям. Это глупо. Этого недостаточно. Но ничего другого я сделать не могу. И если сейчас не пойду туда, то не прощу себе. Никогда!

Ледяной дождь барабанил по крыше переходов. Пламя свечи вздрагивало на каждом повороте. Толстые брёвна стен впитывали свет, узкие оконца почти не пропускали его внутрь, а сейчас, коридоры и вовсе напоминали длинные тёмные кишки какого-то огромного зверя. Однако, к моему счастью, они были почти пусты. Лишь изредка навстречу попадались слуги. Но я все равно то и дело оглядывалась по сторонам.

Я уже собиралась свернуть к лестнице, ведущей вниз, когда впереди послышались шаги. Медленные. Тяжёлые.

Я замерла посреди коридора и прислушалась. Шаги приближались, и они точно принадлежали кому-то очень грузному и отнюдь не безобидному.

Я замешкалась, забегала глазами по коридору в попытках найти убежище. Справа стояли большие дубовые сундуки, накрытые грубой холстиной. Между ними и стеной оставалось немного места. Недолго думая, я проскользнула туда и прижалась спиной к холодному дереву.

Сердце колотилось так громко, что мне казалось, будто его могут услышать на другом конце коридора.

Шаги становились всё ближе. Я сама не понимала, отчего вдруг испугалась. Ведь я была княжной. Находилась в собственном доме. Мне нечего было бояться. И всё же отчего-то страх медленно поднимался внутри и рос, и рос...

За окном ударил ветер или сбившаяся с пути птица. Я вздрогнула.

Где-то наверху скрипнули балки. Шаги приблизились ещё. А потом остановились. Совсем рядом. Я задержала дыхание.

Ничего не происходило. Тишина становилась всё тяжелее. Настолько тяжёлой, что я уже начала сомневаться, действительно ли слышала кого-то.

Может быть, человек просто прошёл мимо? Может быть, мне померещилось?

Я осторожно подалась вперёд и выглянула из своего укрытия.

Коридор был пуст. У меня вырвался облегчённый выдох.

Глупая. Испугалась неизвестно чего.

Я уже собиралась выйти из-за сундуков, когда за спиной вдруг раздался низкий мужской голос:

— Странное место для прогулок вы выбрали.

Внутри меня всё оборвалось. Я резко обернулась.

Он стоял всего в нескольких шагах.

Палач.

Так близко, что я не понимала, как могла не услышать его приближения.

Высокий.

Невероятно высокий.

Он показался мне еще выше, чем на казни.

Широкоплечий настолько, что тёмный коридор рядом с ним казался тесным.

Лицо его по-прежнему скрывал чёрный мешок с прорезями для глаз.

— Разве княжне подобает находиться здесь одной, да еще и после захода солнца?

На мгновение мне показалось, будто ледяной дождь вошёл вместе с ним под крышу терема. Словно я укрывалась от бури и вдруг обнаружила, что стою в самом её сердце.

Глава 2

«Кровь на снегу заметна каждому.

Кровь на совести — почти никому.»

Из сказаний о Ледяном взмахе, -свиток 2

Зара

Напуганная до чертиков, я стояла, наблюдая, как он медленно закатывает рукава. Будто собирается казнить меня. Я с опаской заглянула в его глаза.

Они казались черными.

Нет, не казались.

Они были черными.

Взгляд устремился куда-то ниже моего подбородка.

— Мне нужно пройти, — насилу выдавила я.

И сделала шаг в сторону, намереваясь обойти его, но он не сдвинулся. Словно был уверен, что я остановлюсь перед ним.

И я действительно остановилась.

Сердце неприятно ударило в груди.

— Я уже сказал, — твердо произнес он, — Вам не подобает здесь находиться. Возвращайтесь в свои покои.

— Я здесь княжна, — выдавила я, возненавидев себя за предательскую дрожь в голосе, — я раздаю приказы.

Страх перерос в злость и негодование.

Да как он смеет так со мной разговаривать?

Но сколько бы я ни хорохорилась, он не собирался пропускать меня вниз.

— Это возмутительно! Я позову батюшку и... и... — я вдруг поняла, что не смогу пожаловаться ему, ведь сама нарушила все правила. И он обязательно накажет меня, если узнает. По меньшей мере, запрет меня в тереме и приставит ко мне тучу дружинников, чтобы те охраняли и наблюдали каждый мой шаг. Обида хлестала через край, и я была уверена, что стою вся пунцовая от ярости.

— Ваши щеки зарделись алым. Оттого ли, что предстал перед Вами в таком виде, - он указал пальцем на свой полностью оголенный верх, полностью усеянный мускулами, словно холмами, и в этот миг я уже не сомневалась, что меня было не отличить от спелого помидора.

Противным было то, что я не видела его лица и не понимала, смеется ли он надо мной.

— Ничуть, — ответила я и со всей злостью топнула ножкой.

Осознав, что мне до него не достучаться, я развернулась и хотела было уйти, но...

— Сегодня на площади, — вырвалось у меня прежде, чем я поняла, что не стоило продолжать разговаривать с этим грубияном, — Та женщина.

Я снова повернулась к нему и вдругорядь заглянула в глаза. Он все время смотрел не в лицо, а только на мою шею. И от этого становилось так жутко и так тошно, что я то и дело потирала шею рукой, как будто она могла как-то защитить.

— Тебе не было жаль ее? — я знала, что пожалею об этом разговоре. Уже пожалела.

— Её муж был осуждён, — холодно ответил он.

— Он умолял, — настаивала я.

— Все умоляют.

Простые, невозмутимо сказанные слова ударили глухо, точно топор по колоде. Дыхание спёрло, по коже побежали мурашки, будто за окном кружил уже не ветер, а сама смерть, примеряясь, кого забрать следом.

— Ты не ответил ей, — сказала я тихо. — Ты даже не...

Я не договорила. Потому что вдруг поняла: я сама не знаю, что именно он не сделал.

— Вам не нужно думать об этом, княжна.

Он говорил так, будто имел право решать, о чём мне думать.

Гнев взыграл во мне черной бурей. Разум померк, в груди все сжалось.

Я резко подняла голову — и в этом порыве слились страх, ярость и отчаяние.

— Это мое княжество. И мои люди. Я сама решаю, думать мне о них или нет…

Мои слова прозвучали увереннее, чем я себя чувствовала. И на мгновение мне показалось, что он отступит.

Но он не отступил. Я заметила — впервые ясно — как близко он стоял.

Слишком близко для разговора с княжной.

Страх вцепился в горло крепкой хваткой. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как по спине ползет ледяная дрожь.

Мне показалось, будто его глаза, жадно стремящиеся к моей шее, на мгновение обрели руки. Они тянулись, тянулись и почти сомкнулись у меня на горле.

Я едва заметно прикусила внутреннюю сторону щеки — острая, короткая боль прорезала туман ужаса, возвращая меня в этот темный коридор, к скрипу половиц, к запаху сырого камня. Пальцы на миг вцепились в ткань рукава и разжались не скрывая дрожь.

Не трусь, Зара, он тебя не тронет. Не тронет ведь?

Не в силах больше смотреть на него, я отвела взгляд первой.

Повернула голову в сторону.

Это было поражение.

Я проиграла.

— Больше не пытайтесь пройти вниз, — сказал он вдруг, — никогда.

Я снова взглянула на него.

Его глаза все еще душили меня.

— Это приказ? — ухмыляясь, спросила я.

Мгновение он молчал, а затем коротко ответил:

— Предупреждение.

И наконец сделал шаг в сторону.

Вот и все, путь свободен!

Вот он, проход — иди вперед. Чего ты медлишь, Зара?

Но я стояла как вкопанная. Не сдвинулась с места даже после того, как он прошел мимо меня, рассекая воздух и оставляя после себя запах железа и крови, въевшейся в одежду.

Так, словно ветер подул на меня прямо с места, где только что казнили человека. Не знаю, то ли, но что-то заставило меня послушать его и повернуть обратно, в сторону своих покоев. Неужели то была трусость?

Ну ничего. Если он думает, что я так просто сдамся, то он ошибается.

С раздражением я тряхнула головой, коса отлетела за спину, и я побрела наверх. Вернувшись в свои покои, я расчесала волосы и приготовилась ко сну. Улеглась в постель и проворочалась там полночи.

Я была не в силах остановить поток мыслей.

Зачем я вообще разговаривала с этим заносчивым палачом? Он же убийца. Жестокий и хладнокровный. Он недостоен того, чтобы я вообще ему что-либо отвечала!

К рассвету злость не утихла. Я встала. Несколько часов бесцельно бродила по комнате, пыталась читать, наблюдала, как ветви за окном ломаются и падают от ледяного навеса. Но в голове вновь и вновь возникала женщина. И палач.

На утро я все же решилась пробраться на кухню. Там не было теплой одежды и большого количества муки на зиму в свободном распоряжении. Однако я могла бы достать хотя бы часть того, что было задумано.

Это меньшее из зол.

Кухарка недоумённо взглянула на меня, когда я набрала еды со стола. Я прижала палец к губам и сложила ладони в безмолвной просьбе.

— Только батюшке ни слова, — прошептала я.

Она покачала головой, но всё же отвернулась, делая вид, что ничего не заметила. А я, накинув мантию, отправилась искать жену казненного.

Мне запрещали ходить среди простого люда. Потому гуляла я всегда подле двора, неподалеку от терема.

Я долго искала глазами хоть кого-то, кто не знал бы отца.

Но все они служили ему.

А чего ты ждала, Зара?

Это княжеский двор, в конце концов!

Я задумчиво теребила светлую косу.

Раз теперь я нарушаю все правила, то была не была.

Даже если отец запрет меня в своих покоях, моя душа будет спокойна. Вдове с детьми будет, что кушать.

Я решительно выдохнула и не без страха переступила невидимую черту.

Стоило мне выйти за пределы княжеского двора, как я быстро поняла, насколько бесполезна моя мантия. Меня узнавали. Кланялись. Спешно отводили глаза. Старики снимали шапки. Женщины прижимали к себе детей. Даже мужики — и те почтительно склоняли головы. Будто я была не человеком, а одной из тех икон, что смотрят на людей со стен храма. От этого становилось не по себе.

Почему они меня боятся? Почему склоняются?

Я не выигрывала битв. Не строила городов. Не держала всех в страхе, не казнила никого, в конце концов. И всё же люди смотрели на меня так, словно я могла одним словом изменить их жизнь. Наверное, именно поэтому мне стало ещё стыднее за свёрток в руках. Слишком маленький. Слишком жалкий. Словно несколькими кусками хлеба я собиралась исправить чужое горе.

Тут вдруг откуда ни возьмись передо мной возникла худощавая женщина и кинулась мне в ноги.

— Княжна, спасибо за доброту Вашу. — она била челом о землю.

Я стояла в полном недоумении, глядя на женщину, в которой я узнала жену казненного вора.

— За то, что с голоду не дали сгинуть! - причитала она, схватившись за мои ноги, — За хлеб! Коли не вы, мы б впроголодь жили.

— Хлеб? Какой? Откуда? — я удивленно вскинула брови.

Она, наконец, оторвалась от моих ног и потрудилась объяснить все, как следует.

— Мне передали. Сказали мол от Вас угощеньице. А вещи-то, а вещи!!! — тараторила она без умолку, — вещей-то сколько прислали! И Глебке в пору, рубашонка села — аккурат на него шили!

— Но кто? Кто передал? — допытывалась я.

— Палач приходил, — ее слова ударили, словно гром посреди ясного неба, — я испужалась сначала... Потом разозлилась и принялась было колотить его, думала, со свету сживу за сваво муженьку… Но он лишь оставил котомку, сказал мол от Вас и пошел восвояси. Я потом заглянула, что тама, и ахнула да аж на пол села от удивления...

Я потупила взгляд.

Не может быть...

Где это видано...

Чтобы палач был способен на столь добрые дела?

Палач?! Убийца!

Я ведь сама видела его ледяной взгляд и отраженное в нем безразличие, когда тот отнял жизнь у человека…

— Нате вот, — протянула я ей сверток с добытыми мною вкусностями, — еще угощение!

— Куда уж столько, доченька!

— Ничего! Хлеба много не бывает!

— Благослови тебя Господь, — теперь она принялась целовать мне руки, — доченька, что бы мы без тебя делали!

— Ну полно Вам, — я пыталась отцепиться от нее, возвращая обратно себе свои руки и пятясь назад.

— Здоровья тебе крепкого, солнце! — приговаривала она!

— И вам не хворать, — бросила я ей напоследок, развернулась и пошла восвояси.

— Пущай у тебя все сбудется, добрая душа! — крикнула она мне вдогонку.

Я шла назад, хмуря брови и зло топча землю.

Мне захотелось самолично спросить его, зачем он это сделал.

Не успела я опомниться, как уже шагала к тёмным лестницам, ведущим вниз.

Дознаться, почему этот жестокий, гнусный изверг решил помочь бедной женщине?

Еще и от моего имени.

Проходя мимо места нашей с ним встречи, я невольно содрогнулась всем телом, но назад не повернула. Спустилась по лестнице, прячась от лишних глаз. Побрела по каменному полу, свернула налево, затем возвратилась и направилась в другую сторону, в поисках палача. Но его нигде не было. Когда я уже сдалась, злость потихоньку стала отступать. Я вздохнула и собиралась было повернуть обратно, в свои покои, как вдруг за обветшалой деревянной дверью послышались душераздирающие стоны.

Я вздрогнула.

Оглянувшись по сторонам, приблизилась к двери и прислонилась ухом.

Теперь изнутри слышались удары. Затем снова стоны, перерастающие в крики.

Когда вопли прекратились, любопытство переполняло меня.

Терпение лопнуло. Сердце забилось быстрее, когда я дотронулась до заскорузлой дверной ручки. Толкнула и...

Когда та отворилась, я не поверила своим глазам.

Алый цвет пестрел на каждом шагу. Кровавые пятна тянулись по полу прямо до самых моих ног, словно лапы нечистой силы норовили схватить их, утащить на сторону Нави.

Вдоль подгнившей стены тянулись цепи. Кругом висели плети, распластались измученные, полумертвые тела.

— Я же сказал Вам не приходить сюда, — раздался знакомый голос позади меня.

От этого голоса и зрелища, возникшего передо мной, меня затошнило. Я медленно опустила взгляд, не в силах больше смотреть.

— Господи... — вырвалось у меня.

Я смутно слышала, как палач шагнул ближе. Затем обошел меня и встал напротив. Перед глазами плыло, я едва различала его внушительный стан и пресловутый мешок на голове. Я попятилась. Ещё шаг. И ещё... Пока спина не ударилась о стену. Только тогда я поняла, что отступать больше некуда.

Он остановился совсем близко. Слишком близко. Пальцы в кожаной перчатке медленно коснулись моей шеи. Лишь кончиками. Будто проверяя, жива ли я. А я и сама была в том не уверена. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Его рука скользнула чуть выше, к подбородку, заставляя меня поднять голову.

Я бы сочла этот жест за вопиющую дерзость, но сейчас было не до этого...

— Не стоит приходить в места, которые могут Вас напугать, княжна.

От его спокойствия становилось только страшнее.

— Кто... Кто сделал всё это? — прошептала я.

Мой взгляд снова скользнул по цепям. По крови. По людям. По следам чужих страданий.

— Кто приказал? Кто?

Палач молчал. Проклятье. Зачем он снова разглядывал мою шею? Впивался своими черными глазами сквозь прорези этого пугающего мешка. И трогал ее так, будто вот-вот схватит, задушит, погубит хрупкое тело.

И тут в голове вдруг раздались слова батюшки о том, что страх удерживает порядок лучше любой милости. По спине пробежал холод.

— Нет.

Я покачала головой.

— Это не он.

Но собственный голос прозвучал неуверенно. Палач медленно убрал руку от моей шеи.

— Вы сами знаете ответ, княжна.

Казалось, ничего не может быть хуже, чем зрелище, увиденное мною. Но самым страшным оказалось то, что палач был прав.

Ответ я знала с самого начала.

Глава 3

«Коли рука палача однажды дрогнула

над чьей-то шеей —

она уже не принадлежит ему.»

Из сказаний о Ледяном Взмахе, обугленный фрагмент.

Яр

Раньше я никогда не встречал ее. Зачем палачу смотреть на княжну? Да еще и к тому же, на дочь своего врага. Я бы мог назвать это ненавистью. Но это было скорее безразличие напополам с отвращением.

Наши пути не должны были пересечься. Я слишком долго готовился, слишком долго ждал. Доселе в моей голове был только князь и расплата. Я знал о ее существовании, но никогда не интересовался ей. Дочь князя, его тень, не более. Пока впервые не встретился с ней, в коридорах, где ее страх слился с безрассудством и глупостью. Надо сказать, красота княжны была невиданной. Голубые глаза, окольцованные янтарным блеском у зрачка. Светлые волосы. Обычно княжны и княгини были дородными, щекастыми, в теле, и у нас, на Руси, эта цветущая полнота считалось красивой. Но эта... Княжна. Была стройной и хрупкой. Тем не менее, все в округе обсуждали ее миловидное личико, густую длинную шевелюру соломенного цвета и просто, как она хороша собой.

Когда я увидел это хрупкое, беззащитное создание, то понял, что она может мне пригодиться. Княжна всецело излучала наивность, доверчивость миру и людям. Это могло быть мне на руку. Такая мысль не была мне приятна. Однако месть редко идёт по прямой дороге. Иногда судьба подсовывает тебе другие инструменты. И одним из них могла стать княжеская дочь.

В тот вечер я думал именно об этом, стоя среди княжьих людей. В большом зале, где проходило собрание, было жарко. Поленья приятно трещали в очаге. Служанки молча разносили кубки, косо посматривая на меня. Никто не замечал под мешком на голове моей привычной ухмылки.

Князь громко смеялся. Так, будто за стенами терема не было ни крови, ни плетей, ни обреченных на смерть людей.

Я не должен был здесь находиться. Но всю грязную работу князь поручал мне одному. Потому я стоял у стены, как всегда, невидимый, удобный. Палач, не задающий лишних вопросов. Подожди, князь, ты еще не знаешь, кто я на самом деле и почему молчу в ответ на все твои зверства.

Убить бы тебя прямо сейчас, да оберегают тебя чертовы псы!

Взгляд невольно упал на дружинников, стоявших рядом с ним. Они всегда сопровождали его, охраняя.

Князь поднял кубок. Огонь отразился в золоте. На мгновение мне почудился запах дыма, едкого, навсегда въевшегося в мою кожу. Болезненные воспоминания хлынули резко, точно кровь из перерезанной шеи. Пальцы сами собой сжались в кулак. В памяти мелькнул женский крик. Затем детский плач.

Я отвернулся, чтобы отвлечься. За окном темнело небо, пуще прежнего погружая меня в тот злосчастный день. Снова крик. Ее крик. Некоторые голоса память не отпускает, даже спустя годы.

— Выпей с нами, Яр! — крикнул кто-то из дружинников, вынимая меня из омута дурных мыслей.

Нет, с вами я пить не буду.

Я мотнул головой, но князь не любил, когда кто-то отказывался пить. Потому я повернулся к нему и поклонился, прижимая правую руку к сердцу. И только одному мне было заметно, как кулак сжался до побеления. Князь лишь усмехнулся. Он всегда делал это одинаково, так, будто знал больше остальных. Намного больше.

Затем князь кивнул в мою сторону. Намекая, что пора закончить начатое. Казнить пленных, что ждали своей участи в подземелье. Всех. До единого. Это не должна была быть прилюдная казнь. Мне поручили убить их тайно, как и всех остальных, тех, кого отметил князь.

Я спустился в подземелье, приказал вывести их в темную часть двора. А сам забрал топор и отправился в другую сторону. Мне нужно было выпить что-то крепкое. Когда я вышел из терема, холод мгновенно окатил лицо леденящей волной. Я запрокинул голову. Тяжёлые тучи снова нависли над городом. Вдругорядь шёл ледяной дождь. Тяжелые капли падали и звенели, ударяясь о крыши, а люди торопились спрятаться под навесами. Такой дождь не любили. Говорили, он приходит перед бедой. У нас беда тянулась уже третий день. Но мне было всё равно на эти россказни.

Я направился в сторону корчмы, чтобы взять себе крепкий напиток и растворить в нем боль далеких лет. Так же, мне нужно было проведать тех, кто мог бы пожелать участвовать в мятеже. Я шел, уставившись в землю, и раздумывал над дальнейшими действиями, которые могут помочь воплотить мой замысел. А когда поднял голову, вдруг увидел её. Княжна шла за пределами двора. Одна. Без сопровождения дружинников. Без здравого смысла. Как всегда.

Я нахмурился. После увиденного в подземелье она должна была сидеть в своих покоях. Бояться, плакать, трястись, как осиновый лист. Но княжна будто не умела делать то, что от неё ожидали. Я вновь задумался над тем, какой безрассудно смелой она была. Удивительно. Ведь боялась, но все время продолжала идти вперёд.

Она быстро пересекла двор и скрылась за воротами. Я двинулся следом. Если она снова сыщет себе беду на голову, я точно не смогу ею воспользоваться. После казни она отправилась искать вдову.

После подземелья ей снова захотелось влезть, куда не след?

Она совала свой маленький носик куда не надо слишком часто. И задавала чересчур много вопросов. Для дочери князя.

Наивная, взбалмошная княжна, выросшая в любви и заботе.

Ты слишком доверчива. Думаешь, мир такой безобидный, беззлобный? Как в прочтённых няньками сказках, которые ты хоть и слушала вполуха, но запомнила. Ты слишком мало боишься, княжна. Ничего, я покажу тебе, каков мир на самом деле. Уже показал. Дважды. Наши встречи прошли незабываемо, особенно для тебя. Люди всегда меняются в страхе. Дышат иначе, двигаются по-другому. Я чувствовал, как ты изменилась. Чувствовал притягательный запах твоего страха, маленькая ласточка. А какая у тебя красивая шея, когда ты боишься. Как напрягаются на ней твои изящные, тонкие вены. Я привык смотреть на шеи и головы. Это стало частью моей работы. Но твоя шея на плахе смотрелась бы никудышно. Она была создана, чтобы ее рисовали лучшие живописцы Руси.

Ледяной дождь усиливался. Капли разбивались о землю тонкими осколками льда. Ветер теребил мантию княжны. Я ускорил шаг. Она подняла воротник выше. Оглянулась. На мгновение мне показалось, что она почувствовала взгляд. Нет. Опрометчивое, упрямое существо. Она совсем не похожа на своего отца. Эта мысль возникла в моей голове слишком внезапно. И мне она не понравилась.

Я подошел уже совсем близко. Казалось, еще чуть-чуть и она точно меня заметит. В этот момент над улицей раздался глухой треск. Я поднял голову. Старая вывеска корчмы. Прогнившая балка не выдержала тяжести льда. Дерево рухнуло вниз, падая прямо на княжну. Всё произошло слишком быстро, но я успел раньше. Отбросил топор в сторону, схватил её за руку и резко рванул на себя. Доски ударились о землю в том месте, где мгновение назад стояла она.

Грохот прокатился по улице. Княжна вскрикнула и врезалась мне в грудь. Несколько ударов сердца мы стояли неподвижно. Я чувствовал, как быстро она дышит, как дрожат ее пальцы, как колотится сердце. И это вызвало в моем теле странный отклик.

Потом она резко отстранилась и подняла голову. В её глазах смешались страх и злость.

— Ты?! — возмущенно прошипела она.

— Я.

Княжна посмотрела на разбитые доски. Потом снова на меня.

— Ты следил за мной?

Я промолчал. Её щеки вспыхнули, точно два пленительных огонька посреди темного леса.

— Зачем ты спас меня?

Ветер сорвал несколько ледяных капель с крыши. Они разбились между нами. Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Не обольщайтесь, княжна.

Она нахмурилась.

— Что?

Я отпустил ее руку, медленно отходя от нее.

— Я сделал это не ради Вас.

Её худое, милое личико вытянулось. Вероятно, она ожидала другой ответ. Мне стало почти смешно. Почти.

— Тогда зачем?

Несколько мгновений я молчал. Дождь тихо шипел, словно ворчал на нас обоих.

— Потому что Вы нужны мне живой, — ответил я, шагнув в сторону и потянувшись за топором.

Она побледнела.

— Для чего?

Я взглянул на нее и задумчиво оперся на топор. Лениво наклонил голову в бок, медленно изучая ее. И подметил, что она не может отвести взгляд от моих рук на древке.

— Поймете, когда придёт время. — ответил я.

Она чуть качнулась, словно ветвь на ветру.

И тогда я невольно уловил ее запах. Сам того не желая. И его невозможно было не запомнить. Этот аромат, застывший на светлых косах. Яблоки. Она пахла спелыми яблоками. А еще… Дымом березовых поленьев. И… Медом, оставшимся на губах после теплого сбитня. И чем-то еще — тихим, почти неуловимым, отчего мне хотелось вдохнуть глубже, словно именно так пахнет дом, которого у меня давно уже нет.

Что? Ну уж нет, Яр. Она не может пахнуть домом. Она дочь твоего врага!

Зажмурившись резко, словно пытаясь прогнать из головы ее милое личико и приятный яблочный аромат, я закинул топор за спину и пошёл прочь. Не оборачиваясь. Только напрягся, услышав позади себя её сбитое дыхание.

Мне срочно нужно было оказаться в корчме. Чтобы выпить что-то очень хмельное. Что-то очень крепкое. Я должен забыться. А затем убить десятки невинных людей по приказу отца этой взбалмошной особы. Сделать то, что я делаю постоянно. Но впервые я не уверен, что дойду до конца этого приказа.

Глава 4

«И легло сомнение на сердце

княжны, как петля — на шею

приговорённого.»

<em>Из сказаний о Ледяном Взмахе, свиток 4</em>

Зара

Смятение. Иного слова для своего состояния я подобрать не могла. Оно преследовало меня с момента увиденного в подземелье. Я пошла к отцу, мне хотелось лично спросить его, что все эти люди делали в подземелье.

Почему там висели цепи? Почему было столько крови? Зачем их пытали?

Но чем ближе я подходила к мужской половине, к его покоям, тем отчётливее слышала голоса. Я остановилась у двери. Отец говорил резко, раздражённо, почти срываясь.

— Сколько лет, — его голос ударил, словно одна из жутких плетей, всплывающих в памяти, — сколько лет ты не можешь дать мне наследника?

Я слышала, как моя мать, княгиня Устинья, вздыхает. Отец почти кричал на нее, его тон казался мне непочтительным. Мамин голос был тише, но в нём слышались усталость и напряжение.

— Это не так просто...

— Не так просто? — он перебил её.

— У других князей есть сыновья. Наследники. Продолжение рода. А у меня что?

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— У тебя есть дочь… — сказала мать осторожно.

— Дочь, — он почти выплюнул это слово, — Дочь не удержит княжество.

Тишина сгущалась. Я отступила от двери, как будто меня со всей силой ударили плетью. Забыла, зачем собиралась войти, что хотела сказать отцу. Ушла оттуда, так и не осмелившись спросить его. Оставшись без единого ответа, напротив, вопросов стало только больше. Раньше мои мысли занимали лишь цепи, кровь, стоны. Теперь в голове звучал еще и голос отца: такой резкий, такой чужой. Он никогда не отличался заботой, однако теперь мне казалось, что... Я совсем не знаю его. Сижу в своих покоях, словно в темнице. Не выхожу дальше княжеского двора. Я ничего не знаю. Ничего.

Сутки я провела в раздумьях. Чувствовала себя очень плохо, к вечеру разболелась голова. Я пыталась отвлечься. Принялась вышивать, но укололась иглой и тотчас бросила это раздражающее занятие. Пыталась молиться. Но вместо молитвы перед глазами вновь и вновь возникало темное подземелье, пятна крови и...

Человек в мешке.

Я не могла даже просто смотреть в окно, в котором все еще бушевала непогода. То и дело возвращалась мыслями туда, вниз, к крови и цепям. Я пыталась найти хоть одну зацепку. Вспоминала прошлое. Но прошлого у нас с отцом и не было. Он редко интересовался моей жизнью, я виделась с ним лишь когда он заходил справиться о моем самочувствии. Дознавался, здорова ли я, и этим дело всегда заканчивалось. Раньше мне казалось, что у него много дел и не стоит отвлекать его разговорами. Я любила его. То есть, люблю. Наверное...

Я сидела, сжимая пальцами переносицу, не могла найти никаких ответов. И только к вечеру меня осенило. Прасковья. Моя нянька. Та, что когда-то качала меня на руках и говорила, что мир не так жесток, как кажется. Её казнили по приказу отца. За убийство. Так мне сказали. Я горько плакала в тот день. И даже сбежала на казнь. Пробыла там, пока не поймали. А поймали меня поздно, когда я уже успела увидеть, как голова дорогой мне женщины валялась на плахе. Но как-то, незадолго до обвинения, она успела шепнуть:

— Будь с мамой. Остерегайся батюшку.

И ещё что-то. Про него. Про моего отца. Тогда я была ребенком и ничего не понимала. Я верила отцу, хотя боль от ее смерти была настолько невыносимой, что я начала бояться казней и с тех пор не появлялась на них. Но сейчас... Сейчас у меня возникли некоторые подозрения. Я не стала медлить. Разузнала, где стоит ее изба. Дорога пролегала мимо рынка, мимо корчмы, в которой веселился и напивался до упаду народ. Если батюшка узнает что я ходила туда Он запрет меня на три замка и больше никогда не выпустит. Но я пошла. Я просто не могла не пойти. Накинула тулуп, следом мантию, и вышла из терема. Природа не успокаивалась. Ветки трещали, дождь все продолжал идти. Я шла быстро, кутаясь в мантию от ледяного дождя и размышляя о словах няньки. Настолько погрузилась в мысли, что не сразу услышала странный треск наверху. Сначала тихий. Почти сразу за ним последовал другой, уже громче. Я подняла голову и увидела, как прямо надо мной накренилась тяжёлая деревянная балка. На одно короткое мгновение я просто застыла. Опешила, не убежав и даже не вскрикнув. Сердце ухнуло куда-то вниз. А в следующий миг чья-то рука резко сомкнулась на моём запястье. Меня дёрнули с такой силой, что я потеряла равновесие. Перед глазами мелькнули мокрые доски, серое небо и чьи-то темные очертания. Грохот раздался одновременно с моим вскриком. Балка рухнула на землю в том самом месте, где я стояла мгновение назад. Несколько ударов сердца я не могла понять, что произошло. Лишь потом осознала, что уткнулась лицом в грудь человека, который держал меня за руку. Палач. Проклятье. Это снова был он. Откуда он взялся? Он спас тебя, Зара. Но зачем? Спросив его напрямую, я, конечно, разочаровалась в ответе. Он был холодным и неразговорчивым. Как подобает настоящему палачу. Закинув свой устрашающий топор за спину, он направился в корчму. Ошарашенная, я еще долго не двигалась с места. И даже когда пришла в себя, то не сразу вспомнила, куда направлялась. После случившегося я впала в еще большее смятение. Зара, ты справишься. Тебе нужно в избу Прасковьи.

Зайдя за угол, я увидела дом. Маленький, перекошенный. Так его старая служанка и описывала. Сразу за корчмой. Вроде верно пришла.

— Есть кто? — спросила я, постучав по деревянной двери. Никто не ответил. Тогда я принялась барабанить по прогнившим доскам сильнее.

— Полно колотить! — послышался мужской голос, — кто там?

— Это дом Прасковьи? — ответила я вопросом на вопрос.

— Она не жила здесь. Она жила при князе.

— Я знаю. Она была моей нянькой, — ответила я, рассматривая его лицо через щелочку, - впустите, пожалуйста. Это очень важно.

За дверью тяжело вздохнули. Послышался звук деревянного затвора, за ним скрип двери, и передо мной предстал юноша со светлыми волосами.

— Здравствуйте! — я добродушно улыбнулась.

— И Вам не хворать, - холодно бросил он, стоя передо мной босиком и в рваной рубашке, даже не предлагая войти.

— Вы родственник Прасковьи?

— Сын. — ответа длиннее я и не ждала.

— Можно? Войти... — скромно поинтересовалась я.

Юноша молча сдвинулся с места, освобождая проход, и я вошла внутрь. Убранство дома оставляло желать лучшего. Пол скрипел под ногами, будто жаловался на каждое движение. Стены были потемневшими от дыма и старости, местами с облупившейся глиной. В углу стояла печь, почти пустая. Тлеющие угли не давали ни тепла, ни света. Пахло сыростью, старой тканью и чем-то кислым, как от давно застывшей еды. Неужели все в нашем княжестве так живут?

— Вы, случаем, не ограбить меня пришли? — спросил юноша, и лицо его скукожилось от подозрений.

— Что вы, что вы, — я отрицательно замахала руками, а потом сняла с себя мантию, открывая его взору кокошник, украшенный драгоценностями, — я княжна.

Он напряженно вдохнул, слегка удивившись. На лице его отразилась некоторая настороженность, глаза он опустил и больше не поднимал. Но все же торопливо поклонился, потянувшись рукой сперва к сердцу, а затем — к полу.

Я продолжила осматривать избу. Точнее, ее обветшалое подобие.

— Это вещи Прасковьи? — спросила я, указав на хлам в углу.

— Да. Я забрал их после ее казни.

— Я посмотрю?

— Пожалуйста. Но Вы вряд ли найдёте здесь что-то интересное.

Я аккуратно перебрала вещи, и к концу уже утратила надежду, как вдруг моему взору предстала интересная вещица.

Это был сверток, который напоминал послание. Я развернула бумагу. Она была не официальной. Не приказ. И даже не письмо. Какой-то лежалый, порванный клочок. Слова были написаны быстро, без попытки придать почерку красоту.

Бумага выглядела не просто потрепанной. Она оказалась прожженной, обугленной, как будто от нее пытались избавиться. Словно кто-то вытащил эту вещицу из огня в последний момент. «Она много знает.» Я перечитала строку несколько раз. Слова не выглядели угрозой. Они казалась мне привычными на слух. Будто их уже произносили раньше на моей памяти. И не один раз. Я прищурилась, вгляделась в буквы. И в этот миг меня прошибло холодом. Потому что то, что я разглядела, очень походило на почерк отца. Я была не уверена, а порывшись в вещах еще, не нашла больше ничего. Никаких доказательств. Но этого было достаточно, чтобы зерно сомнения проросло в моем сердце.

Я сжала клочок, оглянулась и, убедившись, что юноша не смотрит, засунула найденное за пазуху.

— Вы правы, — обратилась я к сыну Прасковьи, — здесь ничего интересного.

— Я говорил Вам.

Когда я прощалась, голос почти сорвался от волнения.

Я прокашлялась и направилась к выходу.

— Всего хорошего, — сухо бросил юноша, спешно закрывая за мной дверь. — И осторожнее, княжна. Здесь опасно ходить одной…

Но я уже его не слушала. Думала только об этом клочке. Пыталась сложить всё в одну картину. Шла, уставившись в землю и пиная камушки, встречающиеся на пути.

— Гляди, какая баба! — вдруг послышался грубый голос прямо передо мной. Не успела я поднять взгляд, как меня схватили и начали трясти. Мужик. Грязный. Пьяный. И похотливый.

— Ну хороша, хороша, — говорил он, не замечая, что плюется мне в лицо, — сюда, мужики!

— Пусти, — зажмурившись, я пыталась вырваться из рук, больше напоминающих большие куриные лапы.

— Отпусти ее, — раздался знакомый низкий голос совсем рядом.

Мужик побледнел. И сразу ослабил хватку. Даже не повернулся, ведь было достаточно одного голоса, чтобы узнать палача.

Его все здесь знают?

Услышав приближающиеся шаги палача, мужик молча отпустил меня и отступил без всякого сопротивления. Убрался вон, склонив голову.

— Вы попались мне на глаза второй раз за вечер. Не ждите, что на третий я Вас не выдам.

— Я бы и сама справилась, — фыркнула я, отряхиваясь, — тебя никто не просил вмешиваться.

— Нашли что-нибудь интересное? — по его голосу стало ясно, что он ухмыляется.

— Что? — я вопросительно посмотрела на него.

— Ну, Вы здесь околачиваетесь явно не с целью повеселиться, — он обвел пальцами корчму, из которой вываливались толпы пьяных людей.

— Тебя это не касается, — буркнула я и сделала шаг вперед, нарочно толкнув его плечом.

— О, княжна. Боюсь, Вы не правы, — он схватил меня и прижал к осиновому дереву, под которым мы стояли, — Князь прознал, что Вы уже ослушались его дважды, выйдя за двор, к народу. Он приказал мне следить за Вами.

Я сглотнула. Он был не на шутку близко. Край мешка приподнялся, и мне казалось, что я уже почти вижу его губы. Я ощутила на себе его горячее дыхание с отчетливым запахом медовухи и холодный взгляд. Не знаю, чего я испугалась больше: что батюшка знает о моих выходах в люди или того, что палач-изверг теперь за мной следит.

— Ты пьян, — отвернулась я, уловив терпкий запах медовухи.

— А Вы не заметили, что находитесь в месте, где трезвых не встречают? — прошептал он мне прямо в губы, рукой возвращая их поближе к себе.

Не выдерживая на себе его взгляд, я отвела глаза и уперлась ими в его исполинские мышцы на руках. Они выглядывали из-под меха, напоминая высоченные яры.

Да он сам был точно скала. Возвышался надо мной, словно вот-вот обрушится с грохотом.

На мгновение мне показалось, что я сама тянусь к нему, что хочу сорвать с него чертов мешок. Но то лишь на мгновение.

Не успела я снова попытаться остановить его, как он сам вдруг отпрянул, а затем я почувствовала, как холодный металл едва коснулся моего подбородка.

Легкое касание, которого хватило, чтобы я вздрогнула.

Деревянная рукоять давила на нежную кожу. Он приставил к моему подбородку топор.

Топор!

Я стояла не в силах пошевелиться, а страх разлился по всему телу ледяной волной. Он смотрел на меня сверху вниз. Спокойно. Слишком спокойно для человека, державшего топор у моего горла. Мой взгляд против воли скользнул к его мышцам. И тут же вернулся обратно. Но было поздно. Ведь он заметил. Я поняла это сразу. По тому, как дрогнул мешок у его рта.

Проклятье. Он точно заметил.

— Боитесь меня, княжна? — тихо спросил он.

Я вскинула подбородок. Настолько, насколько позволяла рукоять топора.

— Ненавижу.

Его без того черные глаза потемнели. И почему-то от этого ответа стало ещё страшнее. Несколько долгих мгновений он просто смотрел на меня. Будто о чём-то размышлял. Будто боролся с каким-то решением. А потом медленно провёл большим пальцем по моей щеке, стирая дождевую каплю.

Я вздрогнула. Он тоже замер, будто сам не ожидал, что сделает это. И впервые за всё время мне показалось, что испугалась не только я. Он резко отступил, так, будто обжёгся. Затем развернулся и пошёл прочь.

А я осталась стоять под дождём, прижимая ладонь к щеке.

К тому месту, которого только что коснулись его пальцы.

Глава 5

«Даже у тех, кто привык держать мир на острие топора, находится одна трещина — через которую входит чужой свет.»

Из сказаний о Ледяном Взмахе, обугленный фрагмент

Яр

Я казнил множество людей не моргая. Но сегодня... Когда я спас эту хрупкую, наивную княжну, то отчего-то впервые ощутил сомнение по поводу того, стоит ли моя месть стольких жизней?

Убью я или не убью обвиненного — это всегда игра случая. Если казнь прилюдная или князь приходит лично убедиться, проверить, все ли идет по плану, считай, человек уже мертв.

Его не спасти.

В остальных случаях у меня обычно получалось разыграть казнь, не вызывая подозрений. Спровадить обвиненного, подделать бумаги. Потом спрятать спасенного в Холодном лесу.

Делов-то.

Но сегодня князь должен был присутствовать на казни. Он сказал, что задержится, но обязательно придет. Страшнее было только то, что пленными князя являлись мои соглядатаи.

Люди, которые работали на нас с Туром.

И если они умрут, то я себе этого не прощу. Тем более, этого не простят мне люди.

Никто не любит палачей. Но все знают, что если палач поднял топор против князя — значит он не просто палач. Люди пусть и немного, но доверяют мне. А может, они просто настолько отчаялись, что готовы довериться человеку, который работает убийцей.

Когда я зашел в корчму, галдеж мгновенно утих.

Замолчали все.

До единого.

Они боялись меня.

— Ледяной Взмах явился. — прорезался недружелюбный голос сквозь жуткую тишину.

— Уходи, Яр, — выпалил корчмарь, — тебе здесь не рады.

— Я ненадолго. — сухо ответил я, не обороняясь.

— Почему мы должны впускать сюда палача? — крикнул кто-то из толпы.

— Он отрубил сотни голов! — подхватили остальные.

Ну вот. Мой привычный вечер среди народа.

— А сколько из них он осудил? — тут вдруг послышался голос моего друга, громкий, уверенный.

Тур вышел из тени и улыбнулся, протягивая мне руку. Он то и помогал мне оправдать себя перед народом.

— Топор был его! — вновь выкрикнул какой-то мужик.

— Воля была княжеская. — вступался за меня друг.

— Мы должны доверять палачу?

— Он княжеский пес. — противостояли они.

— Почему мы должны вам верить?

Я промолчал. Тур тоже. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга, а затем друг снова обратился к людям:

— Если вы не верите… Приходите сегодня ночью в Холодный лес, поглядеть на одного из тех, кому Яр помог избежать смерти. Все кто сомневается. Все, кто желает воочию убедиться. Яр — вам не враг. Он помогает.

После этих слов люди немного успокоились. Со всех сторон снова слышались гудеж и болтовня. Лишь очередная жена одного из казненных покрутилась возле меня, бранясь и проклиная, но Тур быстро угомонил и её.

Наконец, я мог спокойно выпить. Собираясь вогнать в себя пару кружек медовухи, я обратился к Туру:

— Как ты, друг?

Он поднял на меня взгляд. Пламя очага дрогнуло в его глазах, но лицо осталось неподвижным — только на мгновение дрогнула складка у рта, будто он хотел усмехнуться, но забыл, как это делается. На обгоревшей коже, изборождённой шрамами и следами старых ран, застыла усталость человека, который слишком долго носил на плечах чужие беды.

— Да вот, живехонький, — ответил он, похлопывая меня по плечу, — сам как?

— Справляюсь, — выдохнул я, — сегодня предстоит казнить наших... То есть... Не знаю, как все пройдёт.

Его пальцы сжались на кружке, костяшки побелели, а на лице мелькнуло что-то похожее на горечь — не жалость к себе, а тихое признание того, что некоторые раны не затягиваются даже спустя годы. Я не знал его историю: он никогда не рассказывал о себе все по той же причине: не любил, когда его жалеют. Но одно я знал наверняка: князь сломал жизнь и ему. Не просто поставил преграды на пути, не просто вставлял палки в колёса — он оставил после себя след, который не смывался. Думаю, обгоревшее лицо говорило само за себя.

Тур тяжело выдохнул, опустив взгляд в кружку, словно на дне её надеялся найти ответ, которого давно уже не существовало. Но спустя мгновение он будто стряхнул с плеч невидимую тяжесть, выпрямился и посмотрел на меня уже иначе.

Уголок его рта дрогнул в слабой улыбке.

— Не тревожься, — попытался подбодрить меня друг, — ты сделал все, что от тебя зависит. И даже больше. Если б не ты был палачом, смертей было бы куда больше.

Я ничего не ответил. Молча пригубил медовуху, пытаясь забыться, и прикрыл глаза.

Время умеет притуплять боль, но не умеет уничтожать память. Некоторые вещи остаются внутри навсегда — как клеймо, которое не видно на коже, но которое человек носит до самой смерти.

Все люди, собравшиеся здесь, все они мечтали отомстить князю. Это то, что объединяло всех нас.

Мы обязательно отомстим. Вместе.

Когда я выпил чуть больше, чем собирался, меня начало клонить в сон. Но я быстро пресек это желание.

— Князь наверняка уже ждет меня. Я должен идти, — попрощался я с другом, выходя из корчмы.

Я направлялся к терему, как вдруг услышал рев пьяного мужика.

— Гляди, какая баба!

За ним послышался свист. Я обернулся и увидел ее. Снова. Эту надоедливую, попадающуюся мне на каждом шагу, княжну, вечно маячившую перед глазами.

— Отпусти ее. — раздраженно произнес я.

Мужику было достаточно моего голоса, чтобы испугаться и отступить. Княжна, конечно, поворчала, мол, спасать ее, оказывается, не нужно было. Разумеется, не нужно, ласточка, пусть бы мужик надругался над тобой, а отец запер бы потом тебя до конца твоих дней. В лучшем случае. Ты ведь совсем не знаешь, на что он способен.

Наш разговор с княжной я помню плохо. Очень смутно, потому как был жутко пьян. Зато я припоминаю, что мне хотелось сделать с ней кое-что, что я давно не делал с женщинами. Кое-что очень плохое. Кое-что очень непристойное. Впиться в восхитительную шею губами. Почему я раньше не замечал, насколько она прекрасна? Моя маленькая ласточка, я должен лишь использовать тебя, чтобы подобраться к твоему отцу. Должен, но отчего-то рядом с тобой я начинаю дышать по-другому. Я не могу оторваться от твоего милого личика. Отчего же, маленькая ласточка? Это медовуха играет в моем теле, дергая за ниточки? Или же у меня просто давно не было женщины?

Я подумаю об этом позже. Сначала мне нужно разобраться с приказом твоего поганого отца.

Я неохотно поплелся в сторону терема, чуть пошатываясь и потихоньку пытаясь прийти в себя. Мне нужно было сделать вид, что я трезвый. Я завернул в сторону грязного переулка, туда, где я обычно убивал тех, кого князь не мог приказать казнить прилюдно. Пленные, измученные и скованные цепями, уже ждали меня. И, вероятно, давно. Я не знаю, сколько времени прошло с моего приказа вывести их сюда. Мне стало дурно. Среди мучеников я разглядел знакомые лица, лица наших с Туром людей. Кулак сжался. Князя все еще не было. Я подумал, вдруг он все-таки не придет и мне удастся провернуть то, что обычно всегда получалось. Но вот послышался знакомый кашель, от которого на душе стало еще тошнотворнее. Из терема вышел князь, как всегда, в сопровождении двух дородных дружинников — его верных псов, не отходящих от него ни на шаг. Он держал в руках яблоко так, словно вышел на прогулку между прочими делами. Другой рукой почесал затылок и по-хозяйски поинтересовался:

— Ну? Никто так и не признался?

Я молча покачал головой. Князь надкусил яблоко и подошел к одному из пленных. Он наклонился к связанному, измученному мужчине. Затем почти лениво ударил его по лицу и процедил сквозь зубы:

— Я спрашиваю в последний раз. Ты лазутчик?

Кровь стекала по подбородку страдальца.

— Скажи все, что знаешь, и будешь жив.

Я стоял неподвижно. Не палач. Трус. Я знал — даже если сейчас вмешаюсь, будет поздно. Но это не было оправданием. Пленник поднял на меня взгляд. Казалось, вот-вот и он сдаст меня князю. Расскажет все. Но он лишь улыбнулся. Я подошел к нему, взял в руки грязный от запекшейся крови топор. Князь отошел подальше. Несмотря на всю его жестокость и безразличие, он не любил наблюдать казнь. Отчего-то.

— Я умираю за свою жену и детей. Надеюсь, не напрасно, — тихо произнес безголосый пленник.

Все, что я мог сделать, это лишь шепнуть напоследок:

— Не сомневайся.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул... Будто не под топор становился, а переступал порог собственного дома.

Я совершил свой знаменитый ледяной взмах (о котором шептался весь народ). И отсеченная голова пленника рухнула на землю. За ней точно так же посыпались головы других людей, так просто и незаметно быстро, словно плоды с дерева, которое потрясли.

Все они также надеялись, что умирают не зря. Кто-то молился, кто-то беззвучно шевелил губами, повторяя имена детей.

— Хоть жены с детьми пожрут. — так они рассуждали.

Но один из пленников, стоящий уже рядом и ожидающий своей очереди, так и не перестал смотреть на мня покосившимся взглядом.

Потрескавшиеся губы едва заметно дрогнули.

— Неужели… ты... Сделаешь это... — прошептал он так тихо, что эти слова умерли между нами, не долетев больше ни до чьих ушей.

Я не нашел в себе сил ответить.

Потому что ответ уже лежал в моих руках.

Тяжелый топор.

Я отрубил очередную голову.

На несколько ударов сердца вокруг повисла такая тишина, что я отчетливо услышал, как покатилась по земле отсеченная голова, с глухим стуком ударяясь о камни.

А затем один из пленных — тот самый, что смотрел на меня косым взглядом — вдруг сорвался с места, рванувшись вперед с такой силой, словно в последнее мгновение сумел разорвать собственный страх, хотя тяжелые цепи тут же натянулись и до крови врезались в его запястья. Он уже не думал ни о спасении, ни о жизни — все это осталось позади. Ему было достаточно одного-единственного признания, одного обнадёживающего прикосновения к князю, одной последней попытки отыскать справедливость.

Он посматривал на меня, его губы снова дрогнули, он собирался выдать меня...

И именно поэтому я оказался быстрее.

Ноги сами понесли меня вперед прежде, чем разум успел вмешаться, потому что ремесло давно научилось жить отдельно от совести, а тело привыкло исполнять свою работу раньше, чем сердце успевало возненавидеть самого себя.

Топор описал короткую дугу, и удар оказался настолько быстрым, что обезглавленное тело по инерции сделало еще несколько шагов, продолжая свое бессмысленное наступление, тогда как голова уже катилась по грязи.

Я не просто убил человека.

Я отсек его последнюю возможность умереть свободным. И воспротивился его собственному выбору.

После этого никто больше не сопротивлялся.

Они поняли то же, что когда-то понял и я.

От моего топора не уходят.

Я стоял неподвижно, крепко сжимая рукоять, и не сразу понял, что вокруг снова стало тихо.

Работа была закончена.

Так я говорил себе всегда.

Работа.

Всего лишь еще одна казнь, ничем не отличавшаяся от десятков прежних.

Я смотрел на тела и никак не мог заставить себя отвести взгляд. Особенно я не мог не смотрел на тело того, что выбрал наказать меня за невозможность спасти, но вопреки этому выбору я заставил его замолчать. Навечно.

Меня затошнило.

Я сглотнул, стараясь не показать этого ни дружинникам, ни князю, но горло словно сжали ледяные пальцы, а внутри разрасталось мерзкое чувство, будто кровь этих людей стекала уже не с топора, а по моим собственным рукам, нет, даже глубже, по моим венам, въедаясь под кожу так, что ее уже никогда не смыть.

В тот миг я впервые по-настоящему задумался о столкновении мести с праведностью. Раньше я бы сказал, что они стоят близко друг к другу. Теперь же меня одолевали сомнения.

Я снова вернулся к вопросу, который настиг меня после спасения княжны. А стоит ли моя месть стольких жизней? Раньше я бы ответил не раздумывая. Да. Но сегодня на плахе лежали не чужие люди. Погибли те, кто верил мне. Те, кого я не сумел защитить. Я поднял взгляд на князя. Он отвернулся и бросил яблоко в сторону. Будто он только что не погубил несколько человеческих жизней, будто этих людей вовсе никогда и не было. Оно полетело и угодило прямо между двух голов казненных. Сок брызнул на землю, смешавшись с кровью. И тогда я понял. Если оставить всё как есть, завтра на их месте окажутся другие. Послезавтра — следующие. А потом и вся русская земля окончательно научится жить в страхе перед этим Иродом. Нет. Сегодня я похоронил своих людей. Но однажды я похороню князя. Чего бы мне это ни стоило.

Когда он окончательно скрылся за стенами терема, прибыло несколько нужных человек. Здесь повсюду наши с Туром люди, князь, вплоть до казначея. И мы доберемся до тебя, обязательно. Когда разберемся с дружиной, боярами и союзниками. Надо отдать должное князю, что еду он приказывал доставлять всем родственникам казненных. Я произнес распоряжение сухо, как всегда: женам — хлеб и ткань из княжеских запасов, детям — тёплые вещи и еду. Чуть больше, чем должно. Слова падали в воздух, как тяжёлые капли железа.

Обычно после казней остаётся тишина, тяжёлая, но привычная, как хорошо знакомый запах дыма, который уже не режет глаза. Сегодня тишина не пришла даже после осознания, что нельзя было поступить по-другому. Когда всё было сказано, я остался стоять ещё мгновение, словно надеялся, что если задержусь здесь достаточно долго, мертвые вдруг воскреснут. Но этого никогда не случится.

Я повернулся и пошёл. Дорога домой тянулась через пустые улицы и дальше — за край города, туда, где земля становилась жёсткой, а трава - редкой, будто богиня Мокошь никогда не задерживалась в этом месте.

Дом стоял в пустоши, в противоположной стороне от Холодного леса, чтобы отвести подозрения. Ветер бил в спину, но не толкал вперёд — скорее напоминал, что я всё ещё здесь. Я шёл медленно, и каждый шаг звучал громче, чем должен был. Сапоги вязли в сырой земле, и в этом было что-то почти издевательское: будто сама земля не хотела меня отпускать.

Вскоре показались очертания старого дома, почерневшего от времени и ветра, и перекошенные стены, которые стояли так, будто держались не на брёвнах, а на привычке. Кроме меня здесь не обитала ни одна душа. Я остановился на мгновение. Посмотрел так, как смотрят на место, которое не называют домом, но всё равно возвращаются туда снова и снова. Я шумно выдохнул и вошел внутрь. Дверь за моей спиной закрылась резко, глухо, и на мгновение мне показалось, что вместе с этим звуком снаружи остались грязь, противное чавканье князя и кровь всех этих людей. Мне так хотелось. Внутри было холодно и пусто. Вот бы в моей голове стало так же, как здесь. Для этого я должен был выпить. Снова. Много.

Я прошёл вглубь дома, стянул с рук кожаные перчатки, снял с головы мешок, а с плеч — тяжёлый плащ с меховыми вкраплениями. Бросил плащ на крюк у стены, наблюдая, как медленно потекли капли, падая на деревянный пол. Затем бросил перчатки и мешок в деревянную лохань, налил ковш воды, всыпал горсть золы, размешал ладонью и опустил мешок глубже. Я терпеть не мог запах несвежей ткани. Пот въедался в холст быстрее крови. Стоило оставить мешок нестиранным — и уже через несколько дней он начинал отдавать сыростью и человеком. Я этого не выносил. Я мог неделями спать на голой земле, есть холодную кашу и мерзнуть под дождем, но грязь не терпел. Топор должен быть наточен. Одежда — выстирана. Мешок — чист. Иначе ты перестаешь уважать самого себя.

Но сегодня…Сегодня сколько бы я ни тер одежду, сколько бы ни полоскал холст и перчатки в ледяной воде, сколько бы ни выжимал его до хруста в руках, — мне казалось, что запах крови никуда не исчезает.

Я стирал до тех пор, пока кожа на пальцах не сморщилась, пока ладони не начали саднить от щелока, пока вода в лохани не стала прозрачной.

И все равно мне чудилось, что от ткани пахнет смертью.

Наверное, не от ткани. От меня.

Тогда я подошёл к дальнему углу, где стоял тяжёлый сундук. Крышка скрипнула, когда я открыл его, и запах старого дерева и спирта ударил в лицо. Там, среди тряпья и запасов, стояла бутыль. Початая. Я не помнил, когда оставил её открытой. И не стал вспоминать. Глоток обжёг горло. Потом ещё один. Мир не изменился, но стал чуть тише — или мне просто хотелось в это верить. Я сел прямо на лавку, не раздеваясь до конца, и сделал ещё несколько глотков, уже не считая их. Напиток разливался по телу тяжёлым теплом, притупляя края мыслей, стирая лица, делая их менее чёткими, менее настоящими. На мгновение мне даже показалось, что это работает. Что я снова становлюсь пустым, таким, каким должен быть.

Но тут вдруг в мою голову полезла она.

Княжна.

Я выпил еще.

И еще.

Надеясь забыть о ее существовании. Но напрасно. Мысли навязчиво возвращались к ней.

Почему именно ты? Среди всех женщин именно ты упрямо лезешь мне в голову. Некстати. Не вовремя. Когда мне нужно размышлять о другом. Я должен заставить тебя сделать кое-что для меня и моих людей. Но... Почему-то я думаю совсем не об этом. Я вспоминаю твою шею. Твою хрупкую, напряженную шею, которую хочется сжать почти до удушения, отпуская в самый последний момент. И сливаясь в глубоком поцелуе. Я снова делаю глоток. За ним — еще один. Рука сама тянется вниз. Расстегивая ремень, минуя грубую ткань. Перед глазами уже появляется приятная хмельная пелена. С губ срывается хриплый стон. Я закрываю глаза. И вижу тебя, маленькая ласточка. Взбалмошную княжну, которая не знает ничего, что находится дальше своих покоев. Княжну, которой стоит показать, какая жизнь на самом деле. И я обязательно покажу.

Глава 6

«Власть, дарованная сердцем, крепче всяких оков».

Из сказаний о Ледяном Взмахе, обугленный фрагмент

Зара

Я шла к покоям отца, не разбирая ни стен, ни людей вокруг, будто весь терем сузился до одной точки впереди — тяжелой двери, за которой он всегда решал, что правда, а что нет. Злость бежала впереди мыслей. Она билась в груди так сильно, что дыхание становилось рваным, а шаги сами ускорялись, словно тело уже не спрашивало разрешения у разума.

И вместе с ней рос страх. Все тот же, знакомый, привычный, въевшийся глубже кожи: не остановиться, не перечить, не сорваться слишком резко. Ведь теперь мне казалось, что за мягким голосом отца всегда стояло что-то еще.

Пока я не догадалась, что именно.

Отец предстал передо мной у своих покоев, так, будто заранее ждал моего появления.

— Сугревушка моя, — Как же холодно прозвучало это теплое обращение из его уст, — а я как раз тебя ищу!

Мне казалось, оно было почти издевательским.

— Я тоже! — процедила я, неохотно совершая поклон.

— Я рад тебя видеть! — улыбнулся он.

— И я, батюшка, — тихо ответила я, потом откашлялась и добавила, громко, решительно, - ты приказал палачу следить за мной?

Отец нахмурил брови и жестом пригласил меня в свои покои.

— Ты проходи, доченька, не стой на пороге.

Я раздраженно сжала губы в тонкую линию, но послушно вошла внутрь. Два его верных дружинника остались на пороге.

Покои отца были обставлены деревянной мебелью и выглядели роскошно. При этом здесь не было украшений: только стол, книги и огромная кровать. Отец последовал за мной, но у порога его внезапно отвлек воевода, нашептывая что-то на ухо. Выслушав его, отец коротко кивнул, и тот удалился.

— Доченька, ты снова была за границей двора? — ласково спросил он.

Что? Неужели палач рассказал ему? Злость новой волной хлынула внутри меня, расползаясь по всему телу. И вместе с ней пришел стыд.

Я стушевалась. Покраснела от страха перед отеческим гневом. Однако он ничуть не выглядел разозленным. В его глазах отражалось… понимание?

— Сейчас нельзя покидать терем. В княжестве неспокойно. Люди могут найти способ ударить по мне через тебя.

Я опустила взгляд, сомневаясь, стоит ли мне продолжать разговор. Но стоило мне вспомнить события этих дней, сомнения сами рассеялись, словно утренний туман под солнцем.

— Почему меня так боятся? Народ... Это из-за тебя?

Я ждала, что отец придет в ярость, но все еще казался спокойным.

— Милосердие правителя иногда убивает больше людей, чем жестокость.

Какое-то время назад я бы безоговорочно поверила каждому его слову. Но теперь перед глазами вновь и вновь вставали истерзанные люди в подземелье, кровь на полу и голос жены казненного, моливший о пощаде.

— Поэтому ты пытаешь людей в подземелье?

— Ты успела и там побывать? — отец удивленно вскинул бровь.

Я промолчала. Он устало вздохнул, но продолжил:

— Ты видишь только тех, кого приводят в темницу. Но не видишь тех, кого они убили. Кому навредили.

Отец направился вперед, в мою сторону, с распростертыми руками. Но я сделала шаг назад, не желая погружаться в его объятия.

— Но ведь это слишком жестоко...

— Ты очень добра, Зарёна, — и все же он настойчиво приближался ко мне, не опуская рук, — но мир устроен иначе, чем сказки.

Я не стала сопротивляться, когда он все-таки дошел до меня и крепко, но бережно прижал к себе. Однако на объятия я сама не ответила. Стояла молча, опустив свои руки. Слова отца заставили меня замолчать. В памяти всплыли рассказы нянек о набегах, сожженных деревнях, разбойниках на дорогах. Возможно, правителю и правда приходилось принимать решения, которые простым людям казались жестокими. Но тогда почему от его слов у меня по-прежнему холодело внутри? Я больше не понимала, кому верить.

— Пока я жив, никто не причинит тебе вреда, — прошептал он, отрываясь.

А затем я ощутила на своем лбу приятное касание его губ. Родное… Безопасное… Нет, я видела, что он творил в подземелье. И всё же сейчас его ладонь привычно касалась моей щеки, а от знакомого запаха одежды вдруг защипало в носу. Грудь сдавило, по ногам рассыпалось мелкое покалывание. Я глядела на отца, пытаясь отыскать в его лице хоть что-нибудь — трещину, тень, случайное движение губ, — что выдало бы в нём того человека, которого я видела среди каменных стен.

Но он смотрел на меня так, как смотрел всегда. И от этого становилось только страшнее.

— Впредь я запрещаю тебе выходить из терема, — его голос стал чуть строже.

— Как? Совсем? — опешила я, — даже на прогулку во дворе?

— Да, — твердо ответил он, — даже на прогулку. Я предупреждал тебя. Сейчас опасно покидать эти стены.

Я понурила голову, и он тут же смягчился:

— Но ты можешь позвать дочерей бояр, поворкуете, повеселитесь! Весь терем в вашем распоряжении со всеми его благами!

Меня отнюдь не обрадовала эта новость. Я никогда не была близка с ними. Все свободное время проводила за книгами, и мне казалось, что беседовать с ними не о чем.

Вот и сейчас, выйдя из покоев отца, я направилась в библиотеку. Из окна послышался какой-то галдеж. Народ столпился на площади, оголтело барабаня в ворота и выкрикивая гадости. Мне было не разобрать, какие именно, но это определенно не походило на безобидные детские потешки. Хотелось поскорее уйти отсюда. Обеспокоенная, я отшатнулась от окна и засеменила в библиотеку.

Здесь всегда было тихо. Люди отца почти никогда не заходили сюда, а бояре считали чтение занятием для монахов. Пару раз я видела здесь высокого хмурого мужчину, вероятно, слугу отца, но он редко обращал на меня внимание. Но сегодня, едва переступив порог, я замерла. У узкого окна, куда падал блеклый свет уходящего дня, стоял палач. В руках он держал развернутую летопись. Некоторое время я просто смотрела на него, не веря глазам: все тот же мешок, все те же широкие плечи, и старинный свиток в руках. Картина казалась настолько нелепой, что я всерьез усомнилась, не померещилось ли мне, после столь ярких душевных терзаний. Но нет, видение не растворилось. Даже спустя несколько мгновений палач никуда не исчез. Услышав, как я приближаюсь, он поднял голову.

— Княжна.

Как он узнал меня по шагам? Я поджала губы.

— Не знала, что палачи умеют читать, - я не стала скрывать свое удивление. И тут память услужливо подбросила мне недавний разговор с отцом. Обида всколыхнулась во мне, медленно поднимаясь изнутри, словно темная, вязкая тина. Слова сорвались с губ прежде, чем я успела сдержаться.

— Ты рассказал отцу, — я вздернула подбородок.

В этот миг он повернулся, и я презрительно посмотрела на него. Но это не продлилось долго, ведь выдержать этот взгляд оказалось очень непросто. Его черные глаза были похожи на разверстую пропасть — стоило встретиться с ними, и все мои мысли, словно камни, летели вниз, в непроглядную тьму. Переместив взгляд чуть ниже, я попыталась рассмотреть, что именно он читал. Но палач резко захлопнул книгу. Звук оказался неожиданно громким. Я вздрогнула и едва не попятилась назад. С пожелтевших страниц сорвалась пыль, взметнувшись серым облаком между нами, будто сама книга не желала открывать свои тайны.

— Ваш отец знает о Вас больше, чем Вы думаете.

— Потому что любит меня, — резко ответила я, сморщившись от взмывшей пыли, — И защищает.

На миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Любит? — тихо переспросил он.

— Да. И я не желаю больше с тобой разговаривать.

Я попыталась пройти мимо, но он неожиданно схватил меня за запястье. По спине пробежала дрожь.

— Ты забыла, что видела в подземелье?

— Они заслужили это.

Его пальцы сжались чуть сильнее.

— Заслужили?

— Отец сказал

— Конечно, сказал.

Он шагнул ближе. Слишком близко.

— Идем.

— Отпусти меня!

— Я покажу. Что они чувствуют.

От его голоса внутри все сжималось и холодело.

— Куда ты меня ведешь?

Но он молчал, продолжая тащить меня за руку. Мы почти вылетели из библиотеки, миновали темный коридор и свернули к лестнице. Я хотела было выкрикнуть «Я княжна!», но гордость не позволила мне кичиться собой в такое напряженное мгновение, а любопытство подстегивало идти за палачом. Спускаясь вниз, я уже догадывалась, куда мы направлялись. Чем дальше мы шли, тем холоднее становился воздух. Под ногами уже не скрипели деревянные половицы — их сменил грубый камень. Когда мы оказались в подземелье, он отпустил мою руку. Кожу на запястье щипало, я схватилась за него другой рукой и покрутила, морща лоб. Он не запер дверь, но сердце затрепыхалось в груди, когда та глухо захлопнулась за спиной. Я оглянулась: мы были здесь совершенно одни. Тишина подземелья давила, словно мы находились под толщей речной воды. Где-то вдалеке мерно падали капли, и каждый звук отдавался в каменных сводах тревожным эхом. Палач молча прошел вглубь темницы. В пляшущем свете факелов его широкая спина казалась еще массивнее. Под темной тканью перекатывались мышцы, когда он остановился у стены, где висели тяжелые цепи. У меня пересохло во рту.

— Что ты собираешься делать? — мой голос прозвучал куда тише, чем хотелось.

Он снял с крюка одну из цепей. Металл звякнул, словно предупреждая меня об опасности.

— Подойдите сюда.

Я не сдвинулась с места.

— Зачем? Он медленно повернулся.

Черные, леденящие душу, глаза встретились с моими, затягивая в омут тревоги.

— Ты хотела знать правду, княжна. Так узнай ее.

Я судорожно сглотнула. Дверь по-прежнему оставалась незапертой. Я могла уйти. Просто развернуться и подняться наверх, к свету и теплу. Но тогда слова палача продолжили бы преследовать меня.

— Если боитесь, можете уйти, — он словно прочитал мои мысли, — Но тогда придется забыть обо всем и избегать этого места.

Я облизала пересохшие от страха губы и отрицательно помотала головой.

Глупая.

Сжала пальцы в кулак, заставляя себя не смотреть на дверь. Не смотреть — значит не признавать, что она существует.

— Я не боюсь, — выдохнула я.

Палач ничего не ответил. Держа в руках цепи с кандалами, он стоял у стены, чуть сбоку, как будто отрезал мне путь своим присутствием. Потом повернулся и посмотрел на меня.

— Тогда прошу Вас, княжна, — его хриплый голос пробуждал во мне странное ощущение. Непонятное, незнакомое мне. В животе зарождался не то страх, не то любопытство. Но моя пытливая голова, в которой умещалось огромное количество прочитанных книг, не могла распознать и точно назвать это чувство. Тишина растянулась между нами, плотная, вязкая, как смола. Он шагнул ближе, и только после этого я сдвинулась с места, словно боялась того, что предрекал этот шаг.

— Сюда, — он указал на стену, с которой свисали устрашающие цепи.

Я округлила глаза и раскрыла рот от оцепенения. Он прочитал ужас на моем лице и понизил голос:

— Я уже сказал, — вывел он меня из ступора, — Вы можете уйти.

Я ничего не ответила. Сжала пальцы еще крепче, так, что после на коже останутся отметины, и выступила вперед, вытягивая руки в согласии. И тут он резко перехватил их и одним легким движением задрал вверх, нависая надо мной. Я оказалась прижатой к холодной, влажной стене, перед ним, словно перед громадной темной тучей. Он прищурился, и его большие, черные глаза сузились. Как хотелось сорвать с него этот дурацкий мешок и понять, улыбается он или хмурится. Но я стояла неподвижно, тяжело дыша и подрагивая от поглощающего меня страха. Он зазвенел цепями, не отрывая от меня глаз. Вены на его исполинских руках вздувались, а грудь вздымалась, словно передо мной стоял не человек, а оживший утес. Когда он застегивал тяжелые кандалы на моих запястьях, крупные пальцы случайно коснулись моей кожи. Прикосновение было мимолетным, но в животе что-то перевернулось. От страха. Только от страха. Я очень надеюсь, что именно от него.

Щелчок... И с моих губ сорвался судорожный вздох. Палач отошел в сторону, словно собирался оставить меня вот так, одну, в сыром подземелье, скованную железными кандалами. Однако спустя несколько шагов он остановился и опустился, чтобы поднять что-то. Я не могла разглядеть, что именно. Только когда он подошел, я поняла, что в своих руках он держал длинную плеть. Сердце пропустило удар. На веревке красовались пятна запекшейся крови. Я сморщилась в попытке закрыться от удара. Но он ничего не делал. Он ждал. Ждал, пока я испугаюсь до смерти. Именно это со мной и случилось. Я почувствовала, что задыхаюсь, мир перед глазами расплывался, словно веки залили воском. Каменные стены подземелья качнулись, факелы размазались золотистыми полосами, а лицо палача вдруг оказалось слишком далеко, словно между нами разверзлась целая пропасть. Мир поплыл, распадаясь на отдельные, бессвязные образы: блеск цепей, черный силуэт, тусклое мерцание...

И тогда о каменный пол с оглушительным треском ударила плеть. Земля ушла из-под ног. Я моргнула, ощутив на своем лбу выступившие капельки пота. Заметив, что я почти лишилась чувств, он отбросил плеть в сторону и потянулся ко мне, чтобы снять кандалы. Я сжала и разжала веки, чтобы поскорее прийти в себя. Он приблизился вплотную, зачем-то приподнимая край мешка. Ткань зацепилась за выступающие скулы, открывая моему взору его губы. Они оказались пухлыми и расплывались в ухмылке, которую я могла бы назвать притягательной. По ним и по коже вокруг можно было с уверенностью сказать, что палач выглядел молодо. Но желание снять мешок никуда не делось. Напротив, оно только возросло с небывалой силой. Он поднял руку и дерзновенно провел большим пальцем по моей губе. Предательская волна дрожи поднялась во мне сразу. Но самым страшным было то, что она показалась мне приятной. Проклятье!

— Теперь ты знаешь хотя бы часть того, что чувствуют пленники, — прошептал он, очутившись так близко, что наши губы слегка соприкоснулись.

Едва заметно, но достаточно, чтобы я задышала быстрее.

Снова щелчок... Снимая, наконец, кандалы с моих рук, он скользнул пальцами по моей коже, и я поняла с пугающей ясностью: так ощущается не только страх. Так ощущается власть, которой не сопротивляются.

Глава 7

«Ибо всякая тайна подобна углю под

золою: чем дольше сокрыта она, тем

жарче пламя, когда приходит её

час.

В тот день жарким оказалось не

только пламя неправды»

Из сказаний о Ледяном Взмахе, свиток 7

Зара

Я бегу по залитому солнцем полю, а вокруг меня кружатся тысячи белых пушинок.

— Смотри, нянюшка! — смеюсь я, срывая пушистый одуванчик. — А говорят, облака бывают только на небе!

Я дую на него изо всех сил, и белые семена взмывают вверх, подхваченные ветром.

— Они будто сне-е-ег!

Прасковья улыбается, поправляя выбившуюся прядь у моего виска.

— Точь-в-точь как она...

— Кто?

Но нянька лишь смотрит в небо, туда, где среди облаков кружатся белые пушинки.

Ветер становится холоднее. Пушинок становится всё больше. Они падают мне на лицо, тают на ресницах. Тают? Снежинки. Настоящие. Я опускаю взгляд. Одуванчиковые пушинки обретают еще более причудливую форму, лишаясь зеленых стебельков. Под ногами лежит нетронутая снежная белизна.

И в следующее мгновение передо мной прямо на этот чистый, белый снег падает отрубленная голова. Алые брызги взмывают вверх, расцветая на белом снегу, словно чудовищные цветы. Я застываю. Кровь медленно растекается по снегу, окрашивая его в багряный. А потом мёртвые глаза распахиваются и смотрят прямо на меня.

Меня никогда не мучили кошмары. Никогда. Я жила спокойную жизнь в тереме: читала Псалтырь, переписывала буквы на восковых дощечках, как меня учили в детстве, бродила по скучным коридорам, представляя себя на месте героинь летописей о русских богатырях. Но теперь, когда я побывала в подземелье, когда я увидела пытки, когда познакомилась с этим проклятым извергом в надоедливом мешке, все изменилось. И зачем я только сунулась в это подземелье! Наказывал мне батюшка строго-настрого: туда - ни ногой!

Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Потом потерла заспанные глаза, подняла подушку и схватила сверток, лежащий под ней. Развернула и в сотый раз перечитала написанное «Она много знает». Я пробежалась глазами по каждой букве. Еще. И еще раз. Интересно, у палача есть доступ к отцовским архивам? Наверняка где-то там затерялись бумаги, в которых подробнее рассказывается об убийстве Прасковьи. Они должны быть там.

Я отбросила шелковое покрывало, слипшееся с меховой соболиной накидкой, и вскочила с кровати, как ошпаренная. Отыскала огниво, зажгла свечу, прихватив ее с собой, вывалилась из покоев и зашагала на цыпочках по коридорам терема. Проходя мимо покоев матери, я невольно остановилась. Потопталась на месте, раздумывая над тем, чтобы расспросить ее о Прасковье, о подземелье, о тятеньке. Но сомнения одолели меня тотчас же. Она редко заходила ко мне. Мы лишь иногда разговаривали о том, что я сшила, что прочла, какие наряды мне привезли... Но никогда о чем-то большем. В детстве она не сидела со мной. Вместо нее за мной ухаживала Прасковья.

Что это я!... Матушка всегда хорошо ко мне относилась. Никогда не обижала. Но отчего-то я не решилась к ней заходить. Наверное, потому что теперь мне казалось: никто не бывает до конца честен со мной. Или я просто не знала, кому верить.

Я спустилась в подземелье так, будто оно стало моим вторым домом. Ноги несли меня сами, выбирая искосые пути, чтобы не попадаться на глаза батюшкиным слугам. Но зайдя за знакомую гнилую дверь, я обнаружила, что палача там нет. Неудивительно. На дворе ночь, Зара! Думаешь, палачи сутками пытают бедных пленников, не уходя домой, чтобы поспать? Я зашла в соседнюю, незапертую дверь в надежде найти что-то интересующее меня самостоятельно, но не обнаружила там ничего, кроме старых, ненужных вещей. Зато отыскала завалявшуюся в куче пыльных безделушек бумажку и написала палачу письмо. Как хорошо, пусть и странно, что он умеет читать! В нем я просила его зайти к моей служанке, когда у него появится чуточка свободного времени. Я знала, что княжне не следует встречаться с мужчиной наедине, особливо с палачом. Но иного выхода у меня не было. Только он один был ключом к ответам.

Однако он не объявился. И на следующий день, и еще через день - тоже... Я ждала, прислушиваясь к каждому шагу в коридоре, вздрагивая всякий раз, когда служанка сообщала о госте. Но за мной приходили лишь наставницы, портнихи да девки с новыми нарядами.

Матушка тоже не приходила. После подслушанного мной разговора с батюшкой она словно вовсе забыла о моём существовании. Но ничего. Так ведь живут все княжеские дочери. Наверное...

На третий день ожидания я больше не выдержала. Если гора не идёт к княжне, княжна сама отправится к горе. А ведь палач такой здоровенный и широкоплечий, что и правда казался горой.

— А где нынче палач обитает? — как бы между прочим спросила я у своей служанки, пока та подготавливала мне наряд.

Ефрасинья заметно побледнела.

— На что Вам это, княжна?

— Да девки страшилки рассказывали про то, что там, где живёт он, черти живые бродят, — соврала я, удивившись тому, как легко это получилось.

Служанка перекрестилась.

— Не врут девки.

— Правда? — удивилась я.

— Говорят, там видели оживших мертвецов, убиенных его руками. Но некоторые глаголят мол неправда это и палач не такой злой и бездушный, как кажется. Не знай, кому верить.

— Так где живет, Ефрасиньюшка? - напомнила я ей ласково, о чем спрашивала.

Россказни и слухи интересовали меня меньше всего, особливо теперь.

— За старым частоколом живёт. Там, где кузницы заканчиваются, в другой стороне от Холодного леса, на самом отшибе. Там его дом, стоит один-одинешенек. Никто боле в те места не суется.

Разумеется. Где же ещё мог жить человек, которого боялось всё княжество?

В тот же час я отправилась в путь, переодевшись служанкой и успешно проскользнув мимо охранников. Я не могла отогнать мысль о том, что шла к палачу не только потому, что меня мучили вопросы о Прасковье. Пусть обида на него не прошла и я до конца не понимала, что чувствую, но мне было любопытно. Зачем он рассказал мне, что отец приказал ему следить за мной? Зачем он спас меня аж два раза? Почему только рядом с ним я чувствовала, что мне, наконец, не врут? Может, это мне только казалось... Пусть я ошибалась. Но теперь у меня хотя бы была возможность совершать какие-то ошибки. Я сама себе ее дала, открыв, наконец, свои глаза на мир, простирающийся вокруг меня.

— Князь сам не свой, — услышала я разговор двух женщин, когда проходила мимо площади, — таким злым он не был еще никогда!

— Ой, да брось! Он сам не свой уже восемнадцать лет. С тех пор, как все случилось.

Сердце пропустило удар. Может быть, мне послышалось? А иначе что же такого могло случиться в год моего рождения?

— Всем не сладко. Но князь жесток. Он убивает невинных...

— А цены на соль? Видела? Видно, голодом нас уморить хочет.

Внезапно я встретилась взглядом с одной из женщин. И тут же отвернулась, испугавшись, что меня могут узнать. В этот миг откуда-то сверху упала круглая льдинка. За ней - другая. Спустя несколько мгновений с неба пошел град.

Я пошла дальше, но разговор женщин на время вытеснил из головы даже мысли о палаче. Всю дорогу до конюшни я провела, вспоминая их слова. Погрузившись в свои мысли, я не сразу расслышала голос конюха:

— Разве батюшка не запретил Вам выходить за пределы терема?

— Евпатий, доброго дня! — остепенилась я и постаралась выкрутиться, — я уговорила его всего на одну прогулку.

Конюх поглядел на меня, раздумывая, но потом все же направился подготавливать мою лошадь. Спросить отца он все равно не мог: конюхов к князьям не пускали.

И лишь вдогонку старик спокойно добавил:

— Меня выпорут, ежели Вы мне соврали, княжна.

Я сжала губы в тонкую линию и перебрала пальцами локоны, заплетенные в косу - я делала так, когда о чем-то переживала. А затем стряхнула ее с плеч, хлестнула коня и поскакала. Если отец прознает, я скажу, что обманула бедного конюха. Не знаю, что, но что-нибудь я обязательно придумаю, и Евпатия не накажут.

Дорога до окраины княжества заняла больше времени, чем мне казалось. Чем дальше оставался терем, тем реже встречались люди. Богатые избы сменились покосившимися домами ремесленников, потом исчезли и они. Остались лишь кузницы, тяжёлый запах дыма и стук молотов, разносившийся над округой. А затем стих и он. Впереди показался старый частокол. Я начала съезжать, когда под копытами вязла глина. Лошадь заржала, отказываясь идти дальше. Я слезла с нее, собираясь привязать, но она тотчас сорвалась с места, я свистнула. Но это не помогла, и я пошла пешком. Ноги сиюминутно погрязли в глине, но я упорно шла вперед. Вскоре я поняла, что подо мной земля, которую жители княжества предпочитали обходить стороной. Пустошь. На ней ничего не росло.

Изба палача стояла особняком, словно и здесь её хозяин оставался изгнанником. Ни соседей, ни дворовой суеты. Лишь ветер, гулявший между деревьями, да скрип старого колодца неподалёку. Несколько мгновений я просто стояла перед дверью, не решаясь постучать. А потом осторожно толкнула её. Дверь оказалась незапертой.

Убранство дома оказалось еще более скудным, чем в доме Прасковьи. У стены стоял грубый стол, на котором не было ни пыли, ни случайных вещей, будто время здесь боялось оставлять следы.

— Есть кто? — тихо спросила я.

Но никто не отозвался.

Из вещей в доме почти ничего не было: лишь точильный камень, тёмный от постоянного использования, лавка, да какой-то сундук. А на полке виднелись аккуратно разложенные ремни и железо, назначение которых мне было неизвестно.

В доме было холодно. Я озябла сразу, ведь моя одежда промокла во время пути сюда. Я осторожно присела на край лавки. Поначалу мне казалось, что палач вот-вот вернётся, и потому я не позволяла себе расслабиться. Но время тянулось мучительно медленно. Казалось, прошла целая вечность. Я все ждала и ждала. За окном темнело. В избе становилось все холоднее. Когда я почувствовала, что замерзаю, меня начало клонить в сон. Кутаясь в старые тряпки, найденные в доме, и стуча зубами, я незаметно для самой себя уснула прямо на лавке.

— Вы совсем лишились разума, — разбудил меня знакомый хриплый голос.

Я вздрогнула и открыла глаза.

— Князь запретил Вам покидать покои. А Вы покинули терем.

Я не сразу поняла, где нахожусь.

— Вставайте! — палач повысил голос.

— Но у меня есть вопросы — спросонья пробурчала я.

— Он Вас обыскался. И я тоже, — перебил он меня.

— Но...

— Он уже назначил Вам наказание.

— Что? Какое наказание... — встрепенулась я.

— Не могу сказать, княжна. Скоро сами все узнаете.

Я вскочила с лавки, а страх разлился по телу ледяной волной. А когда встала на ноги, мир пошатнулся, и я схватилась за голову. Палач бросил на лавку рядом со мной рваную котомку и приблизился ко мне. Держась за переносицу, я несколько раз глубоко вздохнула.

— Ты читал мои письма? — взглянула я на него многозначительно, немного придя в себя.

— Да, — просто ответил он.

— И почему ты ничего не... — голова закружилась сильнее.

— Потому что княжне не подобает встречаться с палачом. Уходите, княжна.

— Я не уйду. Мне нужны ответы.

— Какие ответы? Княжна, не заставляйте меня применять силу.

Он одним легким движением взвалил меня на плечо.

— Пусти меня, — забрыкалась я.

Тщетно. Меня не покидало ощущение, что он не собирался отпускать меня даже если я поклянусь отдать ему все золото нашего княжества. Я неожиданно почувствовала такое сильное недомогание, что пуще прежнего схватилась за голову, перестав барабанить по его спине.

— Я щедро отплачу, — тихо произнесла я.

— Хорошо, — согласился он неожиданно для меня и вернул мое тело обратно, - услуга за услугу.

— Деньгами! — поспешно уточнила я, — я отплачу деньгами!

— Нет, твои деньги мне не нужны, — он собирался снова поднять меня, но я отбежала на два шага назад и не стала так просто сдаваться.

— А что нужно? — оробела я.

Палач резко прижал меня к стене, проводя большим пальцем по моей ладони. Затем поднял свой топор и приставил к моему подбородку. Я сморщилась. Голова закружилась сильнее. Я еще от прошлого раза не оправилась...

— Боишься, что я притронусь к тебе?

— Да, — честно призналась я.

— Это последнее, о чем я думаю.

— Хорошо, — дрожащим голосом согласилась я, — Тогда по рукам.

От его слов почему-то стало обидно и горько, но я подавила в себе это непонятно откуда взявшееся чувство.

— Так-то лучше, — тихо произнёс он.

Я судорожно сглотнула. Топор никуда не делся. Рукоять всё ещё касалась моего подбородка.

— Так что тебе нужно взамен? — прошептала я.

— Ваш отец.

Я нахмурилась.

— Есть места, куда палач не входит: покои князя, домашняя молельня, семейные трапезы, прогулки по саду.

— От меня тебе что нужно?

— Следите за ним.

Меня бросило в дрожь. Подбородок затрясся, руки онемели.

Я уставилась на него так, словно он лишился рассудка.

— Ты сошел с ума?

Он усмехнулся.

— Давно.

— Это мой отец.

— Именно поэтому Вы сможете подобраться к нему ближе остальных.

Я попыталась оттолкнуть древко. Безуспешно. Он даже не пошевелился.

— Я не стану предавать свою семью.

— Семью? — в его голосе вдруг прозвучало что-то странное. Почти злое. — После всего, что я показал Вам в подземелье, после всего, что Вы ощутили?

Я замерла, вспоминая кандалы и плеть, ударившую прямо подле меня.

Его взгляд скользнул по моему лицу.

Внимательно, так, будто он видел каждую мысль, которую я пыталась скрыть. Голова кружилась невыносимо. Ноги подкашивались не то от холода, не то от близости проклятого палача.

— Вы уже начали сомневаться в нём, княжна.

— Нет.

— Лжёте.

Сердце ударило сильнее.

Потому что он оказался прав. И потому что я ненавидела его за это.

Я снова попыталась оттолкнуть топор. Но в этот раз он сам неспешно убрал его.

— Это слишком, — выдохнула я.

— Я уже говорил. Тогда Вам придется перестать искать правду. Но Вы упрямы, княжна. Давайте честно, Вы так и будете совать свой носик куда не след.

Я открыла рот, но не нашла ответа. Потому ли, что ноги болели и казалось, я сейчас упаду, или... Потому что палач и в этом был прав.

Уголок его мешка дрогнул где-то в области губ. Словно именно этого он и ждал.

— Итак, Ваш вопрос, княжна.

— У меня их много, — спесиво бросила я.

— Боюсь, сегодня мы обсудим только один.

Я облизала пересохшие губы. И потерла лоб, который внезапно стал болеть пуще ног.

Я уже не знала, стоит ли начинать говорить про Прасковью, или теперь было что-то поважнее этого В голове смешалось множество новых вопросов.

— Что произошло восемнадцать лет назад?

По телу снова пробежала сильная дрожь.

— Вы родились.

— Да, я знаю, — стушевалась я, — Сегодня на площади я слышала, как кто-то сказал, что отец изменился с тех пор. Он... Он жалеет о том, что я появилась на свет?

— Ответ на этот вопрос слишком дорого мне обойдется, княжна. Потому я отвечу, лишь когда Вы принесете что-нибудь полезное.

— Но...

— И когда пойму, что Вам можно доверять, — перебил он.

А потом наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание через темный мешок. И тихо произнёс:

— И в следующий раз, княжна, возьмите с собой хотя бы нож. Мало ли что...

Я застыла. Он что, заботиться обо мне? или это была угроза...

И вообще. Меня поражала его уверенность. Мы договорились, но с чего он взял, что я сама приду к нему? Это лишь раз, сегодня исключение. К тому же, батюшка, теперь уж точно приставит ко мне тучу охранников.

— Следующего раза не будет, — процедила я сквозь зубы, когда мир вдруг начал плыть, а все вокруг постепенно теряло прежнюю форму.

— Поживем-увидим, маленькая ласточка.

— Ч... Что? Как ты меня... — не успела я договорить, как мир качнулся, и я почувствовала, что падаю.

Но могучие руки подхватили меня, не давая рухнуть навзничь.

—Ты вся горишь, - мешок палача расплывался перед глазами, когда я почувствовала на своем лбу его большую ладонь.

Палач незамедлительно подхватил меня и понес к лавке.

— Одежда сырая...Тебя нужно раздеть, - произнес он так, будто говорил о чем-то обыденном, так, будто я была не княжной, а бездушным соломенным пугалом.

— Что?! — возмутилась я, — Нет! Ты не смеешь!

— Смею. Я не дам Вам умереть от горячки, княжна, — спокойно ответил он.

Я попыталась вырваться, но сил почти не осталось.

— Не прикасайся ко мне!

— Поздно вспоминать о приличиях после того, как Вы явились в дом палача среди ночи. Одна.

Я возмущённо открыла рот, однако вместо возражений лишь бессильно выдохнула.

Он тяжело вздохнул, стягивая с меня сперва мантию, потом сапоги — один за другим.

— Ненавижу упрямых женщин.

— А я ненавижу палачей, - процедила я, вдругорядь хватаясь за голову, когда недуг снова дал о себе знать.

— Это я уже понял, - прохрипел он, медленно потянувшись руками к понёве, завязанной на поясе. Правая рука коснулась моей талии и ненадолго задержалась на ней. Случайно... Надеюсь...

Несмотря на грубость слов, движения его оказались неожиданно осторожными. Он аккуратно прикоснулся к вороту на моей шее, расстегивая пуговицу, посмотрел прямо мне в глаза. От этого очередного хищного взгляда у меня в животе что-то перевернулось. Проклятье. Почему это не только пугает, но и... Привлекает? Нет, мне только кажется!

Я облизала пересохшие губы и подняла руки. Одним легким движением палач снял с меня бирюзовый, одолженный у моей служанки, сарафан... Тот упал с едва уловимым шелестом, и я предстала перед этим пугающим, мускулистым извергом совершенно нагая. Я ждала, что он немедля пробежится глазами по моему телу, разглядывая каждую его часть, однако он продолжал смотреть только в мои глаза. Спустя еще одно мгновение — тоже. Никогда бы не подумала, что первым мужчиной, который увидит меня голой, окажется палач. И уж тем более, никогда бы не подумала, что он не набросится на меня, как наверняка сделал бы любой на его месте, а останется неподвижным, до последнего глядя лишь мне в глаза.

Мы простояли так какое-то время, пока я не почувствовала, как мои щеки налились багрянцем от горячки и от хлынувшего стыда перед своей наготой.

Тогда я аккуратно присела на лавку, а затем попыталась лечь, но та пошатнулась, и я сорвалась, почти падая на пол. Ловкие руки палача снова подхватили меня, касаясь голой кожи на спине и где-то выше бедра. Почти в том месте, где покоилось мое нетронутое нутро... Проклятье. Проклятье. Проклятье!

В животе снова словно вспорхнула бабочка, а по телу пробежала дрожь — не та, которая присуща больному человеку, другая... Приятная.

Палач задержался на мгновение... Почти незаметно провел большим пальцем по внутренней стороне моего бедра, отчего по коже пробежали мурашки, а внизу, где-то между ног, стало горячее, чем от хвори.

Затем он осторожно положил меня на лавку.

Я шумно выдохнула, и в этом выдохе слышался неунимаемый трепет.

Он укрыл меня толстым шерстяным одеялом и отпрянул так резко, словно боялся передумать. Повернулся спиной и подбросил дров в очаг.

Я лежала молча, пытаясь подавить странное, приятное чувство, возникшее вновь. В избе постепенно становилось теплее. Я наблюдала за огромной фигурой у огня сквозь полуприкрытые веки. Странно. Человек, которого боялось всё княжество, сейчас возился с котелком, словно обычный хозяин дома. Словно не его руки держали топор.

Почувствовав на себе мой взгляд, он обернулся.

— Спите.

Я собиралась ответить что-нибудь колкое, однако силы окончательно оставили меня. Возможно, мне показалось, но последним, что я помню, прежде чем против воли провалиться в сон, было то, как палач снял с себя одежду и... Мешок. Однако ни лица, ни волос его я разглядеть так и не успела.

Глава 8

«Не всяк плен держится железом. Иная клеть невидима глазу, да крепче каменных стен бывает».

Из сказаний о Ледяном Взмахе, обугленный фрагмент

Зара

Я проснулась от собственного кашля. Грудь жгло, словно я наглоталась углей, а голова казалась тяжелой. Несколько мгновений я просто лежала, не понимая, где нахожусь. Надо мной распростерся знакомый резной потолок, по бокам стояли шкафы и столики. Из привычно приоткрытого окна тянуло прохладой. Осознав, что нахожусь в своих покоях, я резко приподнялась и тут же закашлялась так сильно, что на глаза навернулись слезы.

— Княжна! — всполошилась Ефрасинья, тут же оказавшись рядом, — Лежите, ради всех святых!

— Как я здесь оказалась? — прохрипела я.

Девушка отвела взгляд.

— Вас принес палач.

Воспоминания обрушились сразу: ночь, перекошенная изба, огромная фигура в мешке...

Дверь распахнулась. В покои вошел отец.

— Выйди вон, — бросил он Ефрасинье, и та, поклонившись, незамедлительно удалилась.

Отец выглядел так, будто не спал несколько суток подряд. Под глазами виднелись темные круги, одежда была помята, а обычно безупречно уложенные светлые волосы растрепались.

— Батюшка...

— Всю ночь, — перебил он глухо, — Всю ночь я искал тебя.

Я опустила взгляд.

— Прости меня.

— Всю ночь не спал! — голос его сорвался, — Всю ночь поднимал людей, обыскивал леса, думал, что тебя волки разорвали или что замерзла насмерть!

— Батюшка, я...

— Молчать!

Я вздрогнула. Отец несколько мгновений тяжело смотрел на меня, затем произнес ледяным тоном:

— Отныне ты не покинешь свои покои без моего дозволения.

— Что?

— Ты будешь находиться здесь.

— Но это же...

— И еще, — не дал он договорить, — Ты выходишь замуж.

У меня перехватило дыхание.

— Что?

— За князя Фирса.

Мир словно качнулся.

— Нет.

— Да.

— Я не выйду за него!

— Выйдешь, — произнес отец, приближаясь и усаживаясь на кровать рядом со мной.

Я мгновенно приподнялась и облокотилась на стену.

— Ты не можешь заставить меня!

Отец горько усмехнулся.

— По-другому ты не понимаешь. Не сидится тебе в тереме, значит, муж научит.

— Я не вещь, чтобы меня отдавать!

— Зато ведешь себя не как княжна, а как своевольная девка!

— Лучше быть своевольной, чем жить в золотой клетке!

— Эта "клетка" сохранит тебе жизнь!

— Нет! Она ее отнимает! Не будет мне житья ни тут, ни с князем Фирсом! Я хочу видеть мир! Мне интересно то, что снаружи! Хочу понять, что кроется за стенами этого терема!

— Не бывать этому!

Отец резко отвернулся. Несколько мгновений в покоях стояла тишина.

— Что ты пытаешься от меня скрыть?

— Хватит! — рявкнул отец.

В этот миг в дверь постучали. Отец поднялся с моей кровати и крикливо спросил: — Кто там?

— Воевода. С очень важной весточкой.

— Входи, — приказал ему отец, и тот моментально оказался внутри.

Воевода коротко поклонился и протянул отцу грамоту. Отец нахмурился, развернул бумагу и быстро пробежал глазами по строкам. Затем он свернул ее обратно и сунул к себе за пазуху. Пока они негромко переговаривались, у меня в голове стремительно созревал замысел. Мне необходимо было принести палачу что-то полезное. Разузнать для него важную новость, касающуюся отца. И все происходящее сейчас как раз было мне на руку. Когда воевода ушел, отец собирался последовать за ним, но я поспешно окликнула:

— Батюшка!

Неожиданно для меня он остановился.

— Что еще?

— Почитай мне Псалтирь.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Мне уже пора.

— Ну батюшка, пожалуйста.

Я постаралась придать голосу как можно больше слабости. А затем нарочито кашлянула. Отец тяжело вздохнул.

— Ты уже не ребенок.

— Всего несколько страниц.

Он долго смотрел на меня, а затем все же вернулся сел обратно. Я едва скрыла улыбку. За бессонную ночь отец совсем выбился из сил. Уже через четверть часа его голос начал сбиваться, а веки - тяжелеть. Я сделала вид, что внимательно слушаю, хотя сама наблюдала только за ним. Еще немного... Еще чуть-чуть... И тогда я смогу осуществить задуманное. Прошло несколько мгновений, как отец перестал читать. Я осторожно подняла взгляд. Склонив голову набок, отец уснул прямо возле меня, сжимая раскрытую книгу. Я медленно поднялась с постели. В груди тут же заклокотал кашель, и я зажала рот ладонью. Только не сейчас. Горло жгло так, словно в него насыпали раскалённого песка.Один звук — и отец проснётся. Я сделала осторожный вдох. Потом ещё один. Кашель отступил, но явно ненадолго. Я бесшумно приблизилась к отцу. Из складок его кафтана выглядывал уголок свёртка, который ранее принёс воевода. Протяни руку. Просто протяни руку. Я медлила. Никогда прежде я не воровала у собственного отца. Но сейчас пальцы сами потянулись вперёд. Ещё немного. Шуршание ткани показалось мне оглушительным. Я невольно зажмурилась, чуть приоткрыв левый глаз, оставляя между веками небольшой просвет. Отец едва заметно пошевелился. Я замерла, перестав дышать. Кашель снова подступил к горлу. Нет. Нет, пожалуйста Нет! Я до боли прикусила внутреннюю сторону щеки. Во рту появился металлический привкус крови. Прошло несколько мучительно долгих мгновений. Отец не проснулся. Я медленно выдохнула и, наконец, вытянула свёрток из-под одежды. Только оказавшись у окна, я позволила себе очень аккуратно развернуть его. Тонкий серебристый шнур легко развязался. Внутри лежал плотный свиток, скреплённый тяжёлой печатью. Я развернула его.

«...обязуюсь доставить в земли Великого князя Строгана Белый Камень в количестве не менее пятисот возов»

Я нахмурилась. Белый камень? Взгляд скользнул ниже.

«взамен князь Литорских земель Фирс требует княжескую дочь Зару вместе с приданым, согласно приложенной описи, скрепляя тем самым союз между нашими землями»

Бумага задрожала в моих руках. Я перечитала строки ещё раз. Потом ещё. Нет. Этого не может быть. Меня обменивали. Как сундук с золотом. Как вещь. На какой-то проклятый камень.

— Прости, Алена — вырвал меня голос батюшки из заполонившей глаза пелены злости.

— Алёна — повторил он, — вернись.

В груди похолодело сильнее. Отец все еще спал, он говорил во сне. Я уже слышала это имя когда-то. Тогда отец тоже произнес его так же тихо и с такой же болью. Но в этот момент я больше не смогла сдерживать кашель. Я мгновенно подлетела к отцу и вложила ему обратно за пазуху украденную бумагу. Кашель тут же вырвался из груди, и я присела на кровать с огромным облегчением. Отец вздрогнул, раскрыл глаза и встрепенулся.

— Я спал? — спросил он.

— Да, батюшка, видно утомились совсем...

— Велика тайна... — отец нахмурился, поднялся с постели и тотчас направился к двери.

И лишь раскрыв ее наполовину, развернулся ко мне и добавил:

— Готовься к свадебке. Я прикажу мастерицам сшить тебе лучший красный сарафан.

Я почувствовала, как к горлу подступил ком. Дверь за отцом закрылась с глухим стуком. Я долго смотрела ему вслед, не замечая, как по щекам одна за другой катятся горячие слезы. Красный сарафан. Свадебка. Он произнес это так легко. Будто говорил о предстоящем празднике, а не о моей судьбе. Пятьсот возов камня. Столько стоила княжеская дочь.

Я медленно опустилась на край постели. Комната вдруг показалась мне невыносимо тесной. Тяжелые бархатные занавеси, резная мебель, дорогие ковры, золоченые иконы — всё то, что еще вчера казалось привычным, теперь напоминало убранство роскошной темницы. Я действительно пленница. И очень скоро меня должны будут передать другому надзирателю. Я стиснула в кулаках покрывало. Неужели вся моя жизнь уже решена? Неужели я никогда не увижу ничего, кроме этих стен? Никогда не узнаю, какие тайны скрывают леса за теремом, что находится за пределами наших земель, кто такая Алена и почему отец вздрагивает, произнося это имя, что случилось с Прасковьей и что произошло с батюшкой в год моего рождения... Неужели мне остается лишь покорно надеть красный сарафан и улыбаться человеку, которого я никогда даже не видела?

Дверь тихонько скрипнула. В покои осторожно вошла Ефрасинья, неся поднос с горячим отваром. Увидев меня, она испуганно замерла.

— Княжна?

Я быстро отвернулась, пытаясь стереть слезы.

— Оставь меня.

Но Ефрасинья не ушла. Она молча поставила поднос на стол и присела рядом. Некоторое время мы сидели в тишине. Потом я тихо произнесла:

— Он хочет выдать меня замуж.

Ефрасинья ахнула и тут же перекрестилась.

— За кого?

— За князя Фирса. Из Литорских земель.

Служанка побледнела.

— Да ведь это далеко совсем.

— Вот именно.

Я подняла на нее глаза.

— Скажи, Ефрасинья, тебе никогда не хотелось сбежать?

Девушка растерянно моргнула.

— Куда сбежать, княжна?

— Куда угодно. Просто уйти и увидеть мир.

Ефрасинья нервно сжала поневу.

— Мне и здесь хорошо.

Я горько усмехнулась.

— А мне нет.

Слова вырвались сами собой.

— Я задыхаюсь здесь. Словно птица в клетке. Все что-то скрывают от меня. Отец лжет, запирает меня, решает за меня, за кого выходить замуж... А

Ефрасинья осторожно коснулась моей руки.

— Князь любит Вас, княжна.

— Любит? — я резко подняла голову. — Разве так любят? Меня обменяли, Ефрасинья. Обменяли на какой-то белый камень.

Глаза служанки расширились.

— Что?

Я осеклась. О том, что прочла в грамоте, знать никому не следовало.

— Ничего, — тихо сказала я, опуская взгляд. — Просто мне страшно.

Ефрасинья крепче сжала мою ладонь.

— Всё образуется, княжна. Вот увидите.

Я посмотрела в окно, за которым медленно кружились редкие снежинки. Первый снег. Я всегда так любила его, раньше встречала его с радостью. Помню, только увижу в окне, сразу выбегаю и кружусь, и кружусь... А сейчас... Я повернулась обратно, окинув взглядом свои покои. Нет. Я почему-то была уверена: теперь уже ничего не будет как прежде.

И тут вдруг снова послышался стук в дверь.

— Извините за беспокойство, княжна. Я пришел, чтобы вернуть одежду.

Ефрасинья побледнела, но все же постаралась не выдать, что узнала голос. У меня складывалось ощущение, что палача узнают вслепую! Кто угодно!

— Хорошо, — сказала она, и голос содрогнулся на последнем слове, - это моя одежда. Я сейчас выйду.

— Нет, не стоит, Ефрасинья, — остановила я ее почти шепотом.

Она удивленно взглянула на меня, но послушалась моего приказа.

— Войди, палач, — спесиво крикнула я тогда.

— Прошу прощения, княжна, но мне запрещено входить в Ваши покои, - за дверью вновь раздался хриплый голос палача.

— А еще тебе запрещено пренебрегать приказами твоей княжны. Или ты вздумал меня ослушаться?

После недолгого молчания дверь скрипнула и отворилась. Из-за нее показался палач, медленно, но решительно входя внутрь. В тёмном мешке, к которому я уже почти привыкла, в легкой рубахе, оголяющей могучие плечи и руки. Он двигался уверенно, но остановился, пройдя лишь пару шагов. Явно ожидая, что пробудет здесь не больше нескольких мгновений. Не знаю, почему, но это меня разозлило. Затем он взглянул на Ефрасинью и, сняв одну перчатку, скинул с плеча бирюзовый сарафан, чтобы передать ей в руки. Что? Он даже передо мной не всегда снимал перчатку! Касался ею княжны! Княжны! А тут! Служанка... Ефрасинья была в меру молодой и незамужней. Она до ужаса боялась палача, но почему-то вся запунцевалась, когда тот случайно задел ее руку мизинцем и как бы невзначай опустил перед ней голову, будто поклонился. После этого во мне вспыхнула еще большая ярость. Я шумно выдохнула, словно была Змием, от которого исходило огненное дыхание. Сама не понимая, почему.

— Оставь нас, Ефрасинья, — я резко повернула голову в ее сторону. Служанка кивнула, приседая, а затем молча удалилась.

Палач сделал два шага вправо, уступая ей проход.

— У меня есть для тебя важные сведения.

— Ловко, княжна. Не знал, что Вы такая шустрая.

Я облизала пересохшие губы.

— Имейте в виду. Если Вы расскажете то, что я уже знаю, не надейтесь получить ответ на свой вопрос.

Я хотела было воспротивиться сказанному, но вовремя поняла, что мне его не переспорить.

— Ко мне приходил отец. В дверях воевода передал ему сверток. Отец уснул в моих покоях...

— Ближе к делу, — перебил он меня.

Нагло. Напыщенно. Я сжала губы и зло посмотрела на него.

— В бумаге говорилось про какой-то камень. Камень, который кто-то должен отправить моему отцу. В большом количестве...

Я собиралась рассказать об условии, но вспомнила, что в нашу прошлую встречу палач упомянул о моем наказании. Наверняка он уже знал о моей предстоящей женитьбе.

— Он собирается что-то строить? — спросила я.

Палач задумчиво опустил взгляд.

— Это я и попробую выяснить, — произнес он тихо, — ты помогла. Задавай свой вопрос.

Я задышала быстрее. «Я уже спрашивала тебя в прошлый раз, о том, что случилось двадцать лет назад» хотела было напомнить я ему.Но обдумав получше, поняла, что больше меня интересует Прасковья и ее загадочная смерть.

— У тебя же есть доступ к бумагам с подробностями обвинений каждого казненного?

— Да, — коротко ответил он.

— Мне нужно узнать, за что и при каких обстоятельствах казнили мою няньку. Прасковью.

— Прасковью? — повторил палач.

— Да.

— Хорошо, я загляну в архивы, — спешно ответил он, разворачиваясь и направляясь к выходу.

— Ты знал про наказание? - остановила я его будучи не в силах сдержаться, - знал, что батюшка собирается выдать меня замуж за Фирса?

— Знал, — он даже не замедлил шаг.

Ноги сами повели меня вперед, ближе к нему.

— Почему ты не сказал мне сразу? — в отчаянии я схватила его за руку.

Он сжал ее в своем огромном кулаке так, будто ожидал этого. Опомнившись, я отдернула руку назад.

— А что бы это изменило? — произнес он, разворачиваясь.

Осознав, что палач прав, я закусила губу, нахмурив брови. А затем почувствовала, как глаза наливаются слезами. Как бы я ни старалась скрыть от него, что расстроена, это сложно было не заметить... Он подошел ко мне чуть ближе.

— Хочешь — убью его? — неожиданно заявил он, а потом зло засмеялся, — отрублю голову.

— Хватит! — попыталась я пресечь его издевки.

— Ну тогда... Могу взять тебя силой, — продолжил он издеваться, и темные глаза, просматривающиеся сквозь нелепые прорези в мешке, сузились. — Тогда тебя точно никто не возьмет замуж

Он приблизился ко мне вплотную, как бесшумный вихрь, и одним движением прижал к деревянной стене. Я уже привыкла, палач.

— В нашу прошлую встречу ты сказал, что прикасаться ко мне — это последнее, чего бы ты хотел, — я вздернула подбородок.

С каждым разом мне казалось, что я все лучше знаю его и понимаю, как следует вести себя в его присутствии. Сейчас я чувствовала себя гораздо увереннее, чем в нашу первую встречу.

— А Вы так доверчивы, княжна?! — я не до конца поняла, вопрос то был или утверждение.

Но что в его голосе было слышно явно, так это легкая усмешка.

— Что? — опешила я.

Но еще больше я была ошеломлена, когда почувствовала, как подол моего сарафана вдруг задрался и... Холодный металл прикоснулся к внутренней стороне бедра. Я содрогнулась всем телом. Казалось, будто к моей коже приложили лед. Но нет. То был не лёд. То был Топор. Я ошарашено взглянула на палача. Его темные глаза блестели, словно он играл со мной, проверяя, как я себя поведу.

— Э... э... Это возмутительно, — запинаясь, я смогла произнести эти простые слова лишь с третьего раза.

— Не стоит так сразу верить мужчинам, наивная княжна, — ответил он, понизив голос.

— Я все расскажу отцу! — пригрозила я.

— Ну давай, — прохрипел он в ответ на мое неистовое возмущение, — Расскажи. И добавь, что сама приказала мне войти сюда.

— Он поверит мне! Не тебе!

— Возможно. В таком случае, тебе не суждено узнать правду.

Я потупила взгляд. Палач не шелохнулся, а топор оставался на том же месте. Я должна была испугаться. Оттолкнуть его. Испытать жуткое отвращение. Ведь никто не смел позволить себе такое! Но почему-то вместо этого по телу разливался странный, незнакомый жар. И отчего-то между ног у меня стало влажно... А как же честь княжны?

— Хватит! — я почти перешла на крик.

Дыхание сбилось, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Можешь сколько угодно делать вид, что ты соблюдаешь правила. Но я уже увидел, насколько ты безрассудна.

Влага продолжала скапливаться между моих ног. Я никогда не ощущала подобного. В животе все еще поднимался предательский жар, а в душе - необузданный гнев.

— Ты устала быть запертой в отцовской клетке, маленькая ласточка, — добавил палач, и в памяти мелькнуло, как он назвал меня так же в прошлый раз, - и теперь ты готова на все.

— Не на все...

— Не пытайся переубедить меня, — перебил он.

— Как давно ты перешел на ты?

— С тех пор, как ты зачастила ходить ко мне, княжна.

— Что? — моему возмущению не было предела, — ты всего лишь ключ к моим ответам, палач!

— Куда же подевалась твоя тяга к правде, княжна?

— Я говорю правду! Я не...

Он громко усмехнулся. Я старалась опровергнуть его слова, но чем больше я это делала, тем больше сомневалась в том, что он был не прав...

— Ты забываешься, палач — перестав оправдываться, я решила надавить на его статус, но вышло как-то неуверенно.

— Прошу прощения, княжна, Вы правы, - ответил он, неожиданно сменив тон. Палач резко убрал топор. Я вздрогнула. Подол сарафана мгновенно упал вниз с глухими звуком. На мгновение мне показалось, что я обожглась о его непостоянство.

— И да, — добавил он, уже шагая к выходу, — Мне уже пора.

Я долго смотрела на закрытую дверь, когда он ушел. Мне следовало бояться его. Ненавидеть. Но почему тогда при мысли о том, что он больше не придёт, внутри все сжималось от недовольства? Почему между ног становилось горячо и влажно в его присутствии? Я в страхе потерла то самое место на бедре, к которому прикасался его топор. Растерянно опустилась на кровать, все еще потрясенная. А потом с еще большим ужасом осознала: княжеский терем больше не казался мне самой жуткой темницей.

Глава 9

«Грех темнист, но сладок. Порой

одного взгляда достаточно,

чтобы враг стал искушением».

Из сказаний о Ледяном Взамхе, монастырская летопись

Яр

— Молчи, — шепчет она мне в губы, — моим будешь.

Светлые волосы рассыпались по моим плечам. Они пахнут полевыми травами и морозной свежестью. Голубые глаза смотрят прямо, словно заглядывают в самую мою душу, почерневшую от запекшейся крови.

Я чувствую, как внизу твердеет. Чувствую, что вот-вот потеряю самообладание.

— Княжна, — хриплю я, стараясь вырваться из ее объятий, — Вы запамятовали, кто я?

Но она обхватывает меня ногами, не собираясь ни отвечать, ни отпускать.

Волосы слетают назад, оголяя ее изумительную тонкую шею. Кажется, передо мной не княжна, а белоснежная лебедь. Я хочу вонзиться в нее зубами, проткнуть нежную кожу, зализывая рану, словно дикий зверь. Красный хорошо смотрится на белом и на голубом.

И тогда я набрасываюсь на нее, точно голодный волк.

— Я ненавижу Вас, княжна, — говорю я в самые ее губы между поцелуями в шею, больше похожими на укусы дикого животного, — Вы дочь того, кто разрушил мою жизнь.

С ее губ срывается стон, от которого я почти теряю сознание. Или... Я уже нахожусь далеко от Яви?

В следующее мгновение я распахиваю глаза.

Когда я был еще мальцом, отец Мефодий часто говорил мне, что любая страсть есть испытание. В монастырском скиту, где прошло моё детство, страстей было немного. Утренние молитвы, тяжелая работа, книги да бесконечные наставления старших братьев. Я рос среди запаха ладана, воска и старых рукописей. Монахи учили меня грамоте, учили владеть собой, учили прощать. Но простить у меня так и не получилось. Никто из них и представить не мог, кем я стану. Да и я сам не мог. Иногда мне казалось, что я жил ради одной лишь мести, и Бог так и не помог мне найти смысл в другом.

Отец Мефодий часто заставлял меня переписывать священные тексты и расписывать иконы. Рисовать я любил. А писать — не шибко. Обычно за этим занятием я сидел с унылым видом, скучая, выводя букву за буквой, пока за окном шумел Холодный лес.

— Рука твоя твёрда, сын мой, — говорил старик, — Но сердце ещё твёрже. Берегись его.

Я ничего не отвечал. Отец Мефодий даже не подозревал, что каждую ночь, прежде чем уснуть, я представлял одно и то же: как однажды вернусь в Сиверское княжество и убью князя Строгана.

Лишь однажды, когда мне было двенадцать, монах застал меня за одним странным занятием. Я вырезал ножом княжеский герб на деревянном чурбане.

— Для чего это? — спросил он.

— Для упражнений, — солгал я.

Старик долго смотрел на меня своими выцветшими глазами, а затем произнёс:

— Ненависть — плохой спутник, сын мой. Она никогда не ведёт человека. Она лишь тащит его за собой.

Но я не слышал его. Даже тогда я не мечтал ни о доме, ни о семье, ни о богатстве. Только о мести.

Пусть я и был благодарен монаху за то, что тот спас мне жизнь, тот всегда раздражал меня своими речами. Лишь однажды он произнес то, что запало мне глубоко в душу.

— Грех темнист, но сладок, — сказал он тогда, разжигая свечи перед вечерней службой, — Потому и опасен. Тьма никогда не приходит в обличье нечистого. Она приходит в обличье твоего самого заветного желания.

Сейчас, глядя на княжну, я вдруг вспоминал эти слова слишком часто.

Раньше я мог ссылаться на то, что мне не хватает женщины. Но после одной ночи, в которую я так и не смог взять одну прелестную девку, жаждущую моей близости, отправив ее восвояси, я начал подозревать нечто ужасное. Я возжелал именно княжну. Ее одну. И потому который день не знал покоя. С недавних пор я стал следить за ней, но не как велел князь, я следил по-другому. Я не мог отвести от нее глаз. От этой наивной, взбалмошной ласточки. Не ведал я прежде подобной жажды. Никогда. И с той поры, как осознал это, стал сам себе противен. Потому как была она дочерью моего самого лютого врага. Того, кому я жаждал отомстить, посвящая лишь одной этой цели всю мою жизнь. Того, кто разрушил меня и все святое, что во мне было. Разрушил восемнадцать лет назад. Когда родилась эта глупая, треклятая, но такая желанная княжна. Зара. Имя то какое. Светлое. Будь оно не ладно.

Мне знатно попало от князя за то, что я не сумел уследить за его драгоценной дочерью. Когда я принёс княжну обратно во дворец — промокшую, бледную, пылающую от горячки, — князь едва не спустил с меня шкуру. Половины жалования я лишился в тот же день. Будто деньги могли искупить его страх. Мне нравилось, когда князь страдал. Но когда страдала княжна, мне почему-то становилось не по себе. Теперь же, когда она почти поправилась, мне предстояло присутствовать на смотринах. Первое знакомство княжны с будущим супругом. Сам князь настоял, чтобы в этот раз её охраняли лучшие из его дружинников. Самые величавые, самые статные и сильные. И я был среди них. К моему немалому удивлению, князь повелел мне снять мешок.

— Сегодня ты не палач. Сегодня ты меня защищаешь. В случае, если что-то пойдет не так. Потому оденься как подобает.

Как будто дорогой кафтан способен скрыть, кем я являюсь.

Я шел вверх по коридорам и разглядывал свои до раздражения гладкие рукава. На мне выделялась непривычно чистая одежда. На ней не было крови, грязи и пыли. Штаны и рубаха, вышитые отвратительно ровными стежками. А кафтан... Ох уж этот кафтан... Он был узорчатый и такой яркий, что в глазах рябило. Но чересчур правильно лежащий крупный ворот на рубахе выводил меня из себя больше всего. Подходя к залу, я поправил его обратно, вкривь, как мне было привычнее, и вдруг почему-то вспомнил наш с княжной разговор, когда она заявилась ко мне в избу.

— Боишься, что я притронусь к тебе? — спросил я тогда.

— Да, — едва слышно ответила она.

— Это последнее, о чём я думаю.

Ложь. Вранье. Как же безбожно я соврал ей тогда. Я никогда не испытывал такого сильного желания овладеть женщиной. Проклятая княжна. Проклятое чувство. Я до сих пор не оправился после наших встреч.

Войдя в зал, я невольно задался вопросом: узнает ли она меня без мешка? Поймёт ли, кто стоит у стены? Мне самому было любопытно узнать ответ. Смотрины проходили в Малой гриднице — самом старом зале княжеского терема. Высокие дубовые своды терялись в полумраке, а толстые резные столбы, поддерживавшие потолок, были украшены искусной вязью: переплетёнными змеями, волками и древними рунами, значение которых давно уже позабыли даже жрецы. Старообрядцам в нашем княжестве приходилось очень несладко.

Вдоль стен горели десятки железных светцов. Живое пламя металось по залу, заставляя золочёные нити на тяжёлых коврах вспыхивать багровыми отблесками. Под ногами лежали медвежьи и волчьи шкуры, а над длинным княжеским столом висели боевые трофеи предков: потемневшие от времени щиты, мечи, рога и другие вещи поверженных врагов. От запаха горячего воска, пряностей, свежесрубленного дерева и еды, лежащей на столе, у меня приятно защекотало в носу. Мы — четверо тучных, дородных охранников — возвышались по углам, точно огромные идолы. Среди нас было двое верных псов Строгана — светловолосых дружинников, ежедневно оберегавших его драгоценную жизнь.

Сам князь восседал на возвышающемся широком резном стуле, больше походившем на деревянный трон, какие бывают у чужеземцев.

По правую руку от него стояла княжна, в желтом сарафане и сверкающем кокошнике. Красивая. И отчего-то совсем не похожая на себя прежнюю. Я видел её напуганной, заплаканной. Я знал наизусть, что когда она боится, то всегда теребит свою косу. Всегда. Это была ее привычка. Но такой как сегодня я не видел ее никогда. Она держалась прямо, высоко подняв подбородок, словно не её собирались отдать в жёны человеку, которого она едва знала.

Князь Фирс оказался именно таким, каким я его себе и представлял. Наглый, разодетый, увешанный золотом так, будто опасался, что без побрякушек его вовсе не заметят. Едва увидев княжну, он улыбнулся. Оценивающе, так, будто выбирал породистую кобылу.

— Наслышан о Вашей красоте, княжна, — произнёс он, целуя её руку, — Должен признать, слухи не солгали.

Зара вежливо склонила голову.

— Рада, что хоть Вам кто-то говорит правду, князь.

На мгновение в зале повисла тишина. Я едва заметно усмехнулся. Похоже, княжна и сама не ожидала от себя подобной дерзости.

Фирс же натянуто улыбнулся.

— Надеюсь, Вы оправдаете речи, сказанные о Вас.

Тот еще хам. Где твои манеры, князь? Я невольно задумался. Зачем вообще отдавать княжну за этого остолопа? Неужели это как-то связано с камнем? Наверняка. Княжна что-то недоговорила. Или сама не знала, что отец променял ее на какой-то белый камень. Она ведь ясно дала понять, что не хочет выходить за него.

Может сорвать им свадьбу? Подождите. Почему я вообще об этом задумался? Моя задача делать вид, что я послушный палач, исполняющий приказы князя. И понять, как с умом осуществить мятеж. Тогда почему я думаю о том, чтобы отомстить за княжну?

Когда княжна присаживалась, Фирс пододвинул ей стул, поправляя сползший с её головы кокошник. И я поймал себя на мысли, что внимательно изучаю его шею. Крепкая. Но не слишком. Один точный удар — и голова отделится легко. Пальцы сами собой сжались. Перед глазами вдруг возникла картина: голова князя Фирса катится по мраморному полу, оставляя за собой кровавый след. Я резко отвёл взгляд. Что со мной происходит? Мне следовало думать о мятеже. О мести. О князе. Но вместо этого я размышлял, как сорвать свадьбу его дочери. Безумие. Полное безумие. Когда они, наконец, присели за стол, на котором лежало много всякой всячины, я стал разглядывать еду, дабы отвлечься. Какие только яства не ждали гостей: и пироги, и блины с икрой, и яблоки моченые.

— Кушайте, гости дорогие, — вставил отец княжны свое слово, - запивайте медами сладкими! Посмотрите. Гостеприимный какой.

— Слыхал, княжна, Вы более любите лесные прогулки, нежели рукоделие, — вновь обратился к Заре Фирс, — Стало быть, хозяйкой будете не слишком прилежной?

Я посильнее сжал кулаки. Напыщенный, самодовольный петух. И разговаривает медленно, звонко, будто глупая, крикливая птица.

— Напротив, князь, — спокойно ответила ему княжна, — Просто лес, в отличие от некоторых людей, не утомляет меня пустыми разговорами.

Фирс засмеялся своим противным, раздражающим высоким голосом. Интересно, как изменилась бы его речь перед смертью.

— Вы знаете, княжна. Больно Вы сердитая.

Зара скромно пожала плечами.

— Я знаю, чем Вас можно будет развеселить, продолжал надоедливо пищать Фирс, — В моих владениях добывают лучшие самоцветы на всём севере.

— Как удачно. Значит, Вам не придётся искать сокровища в приданом супруги, - выдала Зара, и зал охватило молчание.

Уродливая улыбка внезапно спала с лица Фирса.

— Говорят, Вы слишком своевольны. Для будущей жены Литорского князя, — сквозь зубы процедил Фирс.

— А ещё говорят, что Вы купили меня за камни, — невинно ответила она, потянувшись за блином и окуная его в сметану, — Полагаю, слухам не всегда стоит верить.

Тут князь Строган, доселе не встревающий в разговор молодых, грубо ударил братиной¹ о стол, услышав дерзость его дочери. И все потому, что касалась она не только Зары, но и его самого. Правильно. Ты только за свою шкуру и переживаешь.

С раздражением я вернул свой взгляд на княжну. Она вздрогнула от громогласного удара. Ее и без того белоснежная кожа побледнела. На очаровательном лице, вокруг которого вились светлые локоны, выступили капельки пота. Она застыла, словно каменное изваяние. Страшно, маленькая ласточка? Разумеется, страшно. Дерзить этому Ироду. Смело, очень смело. После остроумного разговора с Фирсом Зара боле не казалась мне наивной княжной с красивым тельцем и милым личиком. Раньше я видел в ней лишь избалованную девчонку, запертую в тереме. Но сегодня передо мной стояла женщина, осмелившаяся перечить сразу двум князьям. И впервые я поймал себя на мысли, что, возможно, всё это время ошибался на её счёт.

Княжна засунула в рот блин, и сметана размазалась по щеке.

Я напрягся.

Ее губы...

Сметана на них...

Я судорожно вдохнул и задержал дыхание.

Надолго.

До тех пор, пока она не вытерла сметану, краснея и смущаясь.

Господи.

И тут мы неожиданно встретились взглядами. И смотрели друг на друга долгое мгновение, не отводя глаз. Узнает? Или нет... Ее голубые с желтыми вкраплениями глаза напоминали чистое небо, озаренное солнцем. Сейчас они почти впились в меня. Обычно все боялись глядеть мне в глаза, сторонились меня и моего пронзительного взгляда. Взгляда убийцы, взгляда княжеского палача. Я привык к такому. Но сегодня я не был палачом, сегодня на мне не оказалось пресловутого мешка. Потому ли впервые я сам почувствовал себя странно от чьего-то пристального взора?

И в первый раз против воли увел свои глаза вниз... В том ли была истинная причина?

¹ Братина — старинный русский шаровидный сосуд для подачи на стол и питья алкогольных напитков (пива, мёда, вина).

Глава 10

«Свадьба иль казнь — радость

всегда громче горя. Но в тот

день оба голоса звучали из одного

зала, не различимые судьбой.»

Из сказаний о Ледяном взмахе, обугленный фрагмент

Зара

Фирс оказался еще более неприятным человеком, чем я его себе представляла. Сперва он выдавал себя за благовоспитанного князя, привлекая своими манерами и красотой. Высокий, светловолосый, пусть и слегка патлатый, но такой статный, будто вылепленный из глины. Однако же стоило ему открыть рот, как всё очарование исчезало. Он говорил громко, смеялся ещё громче и слушал лишь самого себя.

Отец рассказывал, что князь Фирс с юности не знал поражений: побеждал на ратных состязаниях, возвращался с походов с успехом, расширил владения своего рода. Лишь его отец когда-то схлестнулся с моим отцом, и правителю Литорского княжества пришлось отдать ему часть своих земель. Ведь отца почти никто никогда не выигрывал. Его дружина слыла самой сильной среди всей Руси. Потому у литорцев с моим отцом было много договоренностей.

Но избалованного и заносчивого Фирса отцовское поражение не очень-то волновало. Его превозносили с детства, и, кажется, со временем он уверовал, что мир существует исключительно для его удобства. Возможно, именно поэтому он смотрел на меня так же, как смотрел бы на породистого коня или новый меч. И был заведомо уверен в том, что получит желаемое. Он произвел на меня впечатление человека неотесанного и глупого, разбирающегося только в вопросах ратных. Не знавшего жизни, оторванной от военных походов.

Однако и сам отец отчего-то не доверял ему. На смотринах он поставил четверых дружинников по углам, явно не для того, чтобы те любовались праздником. От скуки я поглядывала то на одного, то на других. Двое из них — те, что обычно всегда охраняли отца — отличались ярким, почти белоснежным цветом волос. Красавцы вышли и лицом и телом, но казались не просто рослыми, как Фирс, а прямо-таки здоровенными. Возвышались так, будто отца охраняли самые настоящие боги, а не обыкновенные дружинники. Ну или богатыри, пришедшие прямиком из былин. Третий же был еще больше. Он казался очень молодым, особливо то было видно по свежему лицу и коже. Но сквозь темно-русые волосы пробивалась редкая, едва заметная седина. И это было странно. Я никогда прежде не видала таких волос у молодых мужчин, только у стариков. Он был очень красив: тёмные глаза, точёные скулы и пухлые губы. Кажется, именно его я частенько видела в библиотеке. У последнего волосы казались чуточку светлее, но не как солнышко, а как иссушенные травы в ноябре. Красен был и этот молодец: большие глаза, пристально следящие за обстановкой в зале, могучая шея и широкие плечи. С ними я и сама чувствовала себя в безопасности и не на шутку осмелела. Фирс вывел меня из себя своими колкими фразами, которые больше походили на издевки. Я понимала, что наказания за свою дерзость мне не избежать, но поступиться своей гордостью, которую задел надменный князь, для меня было еще хуже.

Однако понимать не значит быть готовым... Когда смотрины подошли к концу, гости разошлись, а отец попросил меня остаться, сердце ушло в пятки.

— Да... — начал он нравоучительно, цокая и качая головой, - не ожидал от тебя такой дерзости, дочь.

Он медленно пошел прямо на меня, так, словно собирался задавить своей властью и влиянием. Я знала, что он будет стыдить меня, потому еще заранее обдумывала, как себя вести и что отвечать отцу. Я стояла неподвижно и по привычке теребила косу. Так мне было спокойнее.

— Как мне не хочется. Ой как не хочется, но... Стоит научить тебя уму-разуму, - сердито говорил он, — чтобы неповадно было.

Я сглотнула от страха.

— Батюшка, я...

— Ты выставила меня посмешищем перед всеми! - перебил он меня, походя все ближе.

— Я лишь сказала правду, - спокойно ответила я и подняла взгляд.

Он был уже рядом. Разъяренный отец сжал руку в кулак и замахнулся прямо надо мной. Я зажмурилась. Но вместо того чтобы попасть в меня, удар пришелся рядом, на деревянную поверхность стены.

Я вздрогнула и открыла глаза. Взглянула на руку отца... Из покрасневших от удара костяшек брызнули маленькие капельки крови. Немедля я оторвала лоскуток ткани от своего нарядного сарафана и хотела было перехватить его руку, чтобы обмотать рану, но отец резко отдернул ее назад.

— Правда княжны — та, которую дозволяет ей говорить отец, - он говорил со мной громко и грубо.

— Прости, отец, я не хотела, чтобы это коснулось тебя, — дрожащим голосом вымолвила я.

— Что с тобой? — он выставил руку вперед и захватил ею мой подбородок, — Раньше ты всегда казалась мне послушной девочкой!

Я опустила взгляд. И промолчала.

— Выпороть ее! — неожиданно выкрикнул он, обращаясь к своим служилым.

— Ш... шшш... Что? — опешила я.

Но отец даже не взглянул на меня. Он уже собрался уходить и лишь напоследок добавил, все так же не смотря в мою сторону:

— Недолго. Токмо по рукам да по ногам! И по тем местам, что под платьем скрыты! Свадьбу мне никто не сорвет!

Я так и осталась стоять, как вкопанная. Долгое время смотрела ему вслед и не понимала, что только что произошло. Лоскуток выпал из онемевших рук. Я не узнавала собственного отца. Еще утром мне казалось, что хуже участи, чем выйти за Фирса, не существует. Теперь же я понимала: я никогда по-настоящему не знала, до чего может дойти князь, если кто-то перестанет быть для него удобным. Может, он прав... И мне стоило оставаться тихой, послушной дочерью, читающей Псалтырь по вечерам...

Когда меня вели по каменным переходам вниз, в подземелье, я все еще не могла поверить в происходящее. Знакомая дорогая впервые показалась мне такой настоящей... И пугающей. Сырой воздух пах плесенью, кровью и горелым воском. Навстречу нам медленно поднималась женщина. Она шла, опустив голову, придерживаясь рукой за стену. Лишь когда свет факела коснулся ее лица и волос цвета сырой земли, я почувствовала, как сердце на миг остановилось. Матушка. На ее щеке темнел свежий синяк.

— Матушка! — я бросилась к ней.

Она вздрогнула и поспешно попыталась отвернуться. Слишком поздно. Я увидела все. Синяки на запястьях. Следы на шее. Страх в глазах. Прежде я думала, что она холодна со мной, потому что у нее нет на меня времени. Теперь я понимала, что это был страх. Страх перед батюшкой. Перед глазами вдруг пронеслось болезненное воспоминание. Как однажды в детстве я спросила ее о синяке на руке. «Упала», — ответила она тогда. Как же глупа я была. Как наивна. Как слепа.

Когда мать прошла мимо, я почувствовала, что задыхаюсь. Сырость въедалась в кожу. Где-то вдалеке мерно падали капли воды. Стражники остановились у знакомой подгнившей двери. Один из них уже потянулся к засову, когда за нашими спинами раздался знакомый хриплый голос:

— Оставьте её.

Я вздрогнула.

Стражники переглянулись.

— Но князь приказал...

— Дальше я сам, — отрезал палач.

В его голосе было столько холодной уверенности, что спорить никто не решился. Они молча поклонились и ушли. Мы вошли внутрь. Я невольно отступила на шаг. Ещё недавно мне казалось, что страшнее княжеского палача нет никого на свете. Теперь я уже не была в этом уверена. Палач медленно закрыл дверь. Щёлкнул засов.

— Вот тебе и княжна, — тихо произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — не зря ты тогда показал мне, как все происходит... Подготовил.

Он долго молчал. Потом подошёл ближе.

— Кричи, — произнёс он негромко.

Я непонимающе нахмурилась.

— Что? — Кричи, княжна.

— Зачем?

Он отвёл взгляд.

— Потому что стража все еще у дверей.

Несколько мгновений я просто смотрела на него.

— Ты не собираешься меня бить?

Он усмехнулся, но как-то невесело.

— А Вы разочарованы?

Я покачала головой.

— Нет.

Где-то за стеной послышались шаги. Палач повернул голову в сторону, откуда они раздавались. А потом произнес, повторяя свой не то приказ, не то просьбу сквозь зубы:

— Кричите, княжна.

Я не шелохнулась.

— Не могу.

Он тихо выругался. Я даже не поняла, что именно он сказал, потому как не знала ни одного ругательства в силу своего воспитания. Однако было очевидно, что он произнес это не от восторга.

А затем палач тяжело вздохнул и неожиданно резко ударил плетью по деревянному столбу рядом.

По подземелью разлетелся оглушительный треск.

Я невольно вскрикнула.

Ещё удар. У меня подкосились ноги.

И ещё.

После третьего удара от страха я уже не могла держаться на ногах. На четвертом тело предало меня быстрее воли: крик прозвучал слишком громко, отзываясь тягучим эхом. Я стиснула зубы, но это уже не помогало. Каждый новый треск разбивал тишину, а вместе с ней — мою попытку молчать. С моих губ срывались странные звуки. Крики стали больше походить на стоны.

Он смотрел с привычным прищуром. Бездонные черные глаза полыхали, и я до конца так и не поняла, на кого он злился сильнее: на меня или на моего отца...

Я ошеломленно глядела на него, не в силах произнести ни слова. Человек, которого я столько времени считала чудовищем, сейчас спасал меня от моего собственного отца. И почему-то именно от этого хотелось плакать сильнее всего. Я не смогла сдержать слезы. Они хлынули ливнем. Капали на каменный пол. Мне казалось, их так много льется из глаз, что я слышу, как они падают.

Удары плетью не прекращались.

Сколько их должно быть?

— Кричи, а не плач, — почти приказал мне палач.

— Я... я... не могу, — неуверенно вырвалось у меня.

Я подняла дрожащую левую руку вверх и, отвернувшись на миг от палача, вытерла ею слезы с разгоряченных щек. Попеременно.

— Я не хочу видеть твои слезы, — он неожиданно сделал шаг вперед и ударил ближе.

Я невольно отпрянула, но сразу уперлась в стену.

— Я хочу слышать твой голос. Кричи.

И в этот момент что-то во мне дрогнуло окончательно. Будто сломалась кость или треснуло стекло изнутри. Сначала в уши гадюкой заполз ласковый шёпот отца. За ним — запах его одежды, голос, холодное дыхание. Затем — слова.

Правда княжны — та, которую дозволяет ей говорить отец.

Удар плети разрезал это воспоминание пополам. И я закричала так громко, что оглушила саму себя, испугавшись своего голоса.

Я задышала быстрее. Потом с силой зажмурилась и снова закричала. Громче. Еще громче. Ибо тишина внутри оказалась страшнее происходящего снаружи.

— Ещё, — неожиданно сорвалось у меня с губ.

И память пошла дальше, как будто кто-то открыл заслон. Терем. Мои покои, в которых я была заперта. Нет, не с того момента, когда отец озвучил мое наказание. А еще с самого моего рождения. Ледяной взгляд отца. Молчание, в котором меня учили быть «достойной». Каждый удар вытаскивал из меня кусок прошлого. То не был рассказ, то были раны, которые я вынашивала внутри, как несгибаемый воин на поле боя. Я больше не различала, где тело, а где голос. Только крик становился единственным доказательством, что я всё ещё здесь.

Где-то на краю сознания вспыхнула мысль: Я не хочу сидеть запертой, будь то покои, предоставленные отцом или владения, подаренные суженым. Я буду сопротивляться. Я буду бороться. Я хочу видеть мир. Не этот. Не тьму подземелья, не страх, завернутый в приказ.

Палач ударил плетью совсем близко. И я закричала еще сильнее, но уже не от страха. Во мне пробуждалось то, что молчало годами, разгораясь в душе ярым пламенем. Я захотела избавиться от тишины, которую мне выдавали за силу.

Будь тихой и послушной. Читай псалтырь. Не выходи за пределы двора.

Я закричала еще раз. Так долго, так протяжно, что голос сорвался, стал хриплым, сломанным. Но важным было другое: впервые за долгое время я не сдерживала себя.

Почувствовав облегчение, я разомкнула веки. Палач сделал шаг ближе, и плеть опустилась вниз. Теперь она стала вещью, утратившей смысл.

— Что ж, вижу, — приблизился он, — в тебе есть сталь, княжна. Холодная. Крепкая.

Одна слезинка все-таки просочилась сквозь веки и предательски съехала вниз, по щеке.

— А это, — он приблизился ко мне вплотную и приподнял край своего мешка, — мы сейчас исправим.

И тут я почувствовала его горячее дыхание у своего лица. В этот миг его шершавый язык обжег мою кожу, слизывая стекающую слезу. Уничтожив след моей слабости. В пух и прах. Он медленно двигал языком по щеке, сверху вниз, отчего по телу разлился уже знакомый жар, а между ног вдругорядь скопилась влага. Я невольно приоткрыла рот.

Отстранившись, он какое-то время держал руку у мешка, и тогда я вновь взглянула на его пухлые губы. На этот раз мне хотелось рассмотреть их получше. Сейчас я не задумывалась о том, как выглядит его лицо целиком. Но эти губы заставляли мое тело покрываться мурашками от одного их вида. И тут вдруг я увидела, как края губ извиваются в довольной ухмылке.

— Княжна, — обратился он ко мне, резко бросив край мешка.

Он опустил его так, будто хотел, чтобы я слышала его голос только через мешок. Глухо. Но все равно узнаваемо.

— Теперь изобразите, что Вам больно.

— Как? — прошептала я ошеломленно, — мне кажется, я не смогу...

— Представьте, что я только что надругался над Вами.

Я медленно облизала пересохшие губы.

— Ты бы сделал это так же грубо?

— Этого бы никогда не произошло.

Я потупила взгляд.

— Ты прав, — произнесла я неуверенно и попыталась схватиться за плечо, так, будто мне очень больно.

Я не понимала, почему вместо облегчения от его ответа я чувствую злость. Как будто мне не нравилось, что близость со мной казалась ему невозможной.

Брось. Что за вздор, Зара? Он палач. Ты княжна.

И вообще, откуда у тебя такие мысли? Одумайся!

Забегав глазами по полу и погрузившись в раздумья, я не заметила, как палач уже шел к выходу. И только на полпути я остановила его, выкрикнув:

— Зачем ты помог мне?

— Думаю, ты догадываешься, маленькая ласточка, — ответил он, даже не оборачиваясь на меня, - ты уже не кажешься такой глупой и наивной, как раньше. Отнюдь.

— А вот и нет, — крикнула я ему вслед, — я очень глупая...

— Ты нужна мне, чтобы следить за князем, - раздраженно проговорил он, цедя каждое слово сквозь зубы.

— Только ли поэтому?

Но палач ничего не ответил. Только остановился на мгновение, замер... А потом потянулся к дверной ручке.

— Я вот думаю... — тихо произнесла я, сама не понимая к кому обращаюсь, — Что страшнее: человек, который калечит по приказу, или человек, который отдаёт приказ?

Я была убеждена, что палач уже даже не слышит, что я бормочу себя под нос. И каково было мое удивление, когда скрипнула дверь и сразу после оттуда раздалось:

— Тот, кто убеждает себя, что ни в чём не виноват.

****

Я не спала почти всю ночь. Молилась. Плакала. Снова молилась.

Но ни одна молитва не принесла покоя.

На улице кружило вороньё. Чёрные птицы кричали так пронзительно, что по коже бежал холод. Небо вновь затянуло тяжёлыми тучами. Где-то вдали прогремел гром. Будто сердце Перуна билось, зычно, неистово.

Помимо птиц за окном то и дело мелькала чья-то тень. Кто-то давно околачивался возле терема. еще когда я была больна. Тогда я подумала, что мне привиделось. Но теперь, снова увидев тень уже в добром здравии, не сомневалась, что то происходит наяву.

Но мне уже не было до этого дела. Все закончилось. Все.

Первый снег растаял вместе с моими надеждами на счастливую жизнь. Снова сырость. Снова слякоть...

На рассвете в мои покои вошли служанки. Они двигались быстро и оживлённо, словно готовили меня не к свадьбе с нелюбимым, а к великому празднику. Служанки суетились, бегая туда-сюда, нося сундуки, ларцы с украшениями, вышитые полотенца, гребни из кости и серебряные блюда с побрякушками.

Сегодня я должна была стать княгиней. От одной этой мысли хотелось лишь вновь забраться под меховое одеяло и никогда больше не просыпаться.

Когда в покои вошла Ефрасинья, я почувствовала себя немного лучше. И выдохнула. В руках она бережно держала свадебный сарафан. Красный. Нет, не красный. Он был цвета густой крови, пролитой на снег. Тяжёлая ткань переливалась золотым узорами, а по подолу струились вышитые жемчугом образы: птицы, лозы, диковинные цветы. Сегодня мне казалось, что передо мной не свадебный наряд, а богатое погребальное облачение. Хотя еще вчера я бы залюбовалась таким нарядом. Я никогда не шила сама, за меня это всегда делали служанки и мастерицы, но иногда, поздними и скучными вечерами, я любила рисовать или вышивать разные узоры: лебедей, цветы. Не что попало, а только то, что я видела на прогулке. Потому я и любила гулять, меня многое вдохновляло, что встречалось на пути: от людей до ветерка, колышущего ветви деревьев. Особливо меня манил Холодный лес. Но батюшка запрещал ходить туда, как и покидать пределы княжеского двора. Лишь однажды, как раз перед той злосчастной казнью, которую я узрела спустя столько лет, я ослушалась его и пробралась туда, пока никто не видел. Когда я увидела его красоты, то была поражена: деревья там извивались так, будто плясали. Почему его назвали Холодным? Это не про него. Совсем нет. Танцующий лес. Вот как бы я его нарекла.

— Красивый, — тихо произнесла Ефрасинья, вырывая меня из пелены приятных воспоминаний, — Такой наряд не всякая княгиня наденет.

Она расправила рукав сарафана.

— Красивый, - согласилась я, невесело улыбнувшись.

Служанки принялись расчёсывать мои волосы. Кто-то вплетал в косы жемчужные нити, кто-то застёгивал тяжёлые золотые колты у висков. Я сидела неподвижно, позволяя им делать всё, что положено. Словно соломенная кукла. Или покойница...

Ефрасинья долго молчала, осторожно перебирая мои волосы. Наконец она тихо спросила:

— Княжна спали ли Вы нынче?

— Нет, — честно ответила я.

Только ей я могла открыться.

Она тяжело вздохнула.

— А плакали?

Я взглянула на неё через серебряное зеркало.

— Разве заметно?

— Нет, совсем незаметно. Это токмо мое сердце чует.

Я отвела глаза. Некоторое время слышался лишь треск гребня в волосах.

— Ефрасинья, — вдруг произнесла я, но быстро одумалась.

Открыла рот, но слова так и не сорвались с губ.

— Ничего.

Служанка вопросительно взглянула на меня, но промолчала. Некоторое время в покоях слышался лишь тихий звон украшений да потрескивание свечей. Лишь когда остальные служанки ушли, я снова обратилась к той, что уже была мне как подруга.

— Ефрасинья.

— Да?

— Ты... — начала я заново и тут же покачала головой. — Нет, оставь.

Ефрасинья осторожно закрепила жемчужную нить в моей косе.

— Княжна, что-то случилось?

Я долго смотрела на своё отражение. Потом тихо спросила:

— Если бы человек, которого все считают чудовищем, вдруг оказался не чудовищем ты бы поверила?

Руки Ефрасиньи замерли.

— Не понимаю Вас.

Я отвела взгляд.

— Палач не стал меня пороть. Хотя батюшка велел.

В покоях воцарилась такая тишина, что я услышала, как за окном ударилась о ставню ветка.

— Что? — едва слышно выдохнула Ефрасинья, - Батюшка приказал выпороть Вас?

— Да, — выдохнула я, - а палач... Он только велел мне кричать, — произнесла я ещё тише. — Чтобы стража ничего не заподозрила.

Ефрасинья медленно перекрестилась.

— Господи помилуй...

Я невесело усмехнулась.

— Это так странно, правда? Человек, которого я боялась больше всех на свете, оказался милосерднее моего собственного отца.

Ефрасинья осторожно сжала моё плечо.

— Может Господь послал Вам защитника, княжна.

Я резко подняла на неё взгляд.

— Не говори глупостей.

Но почему-то сердце моё забилось чуть быстрее.

В этот миг в дверь постучали.

— Княжна, пора, — раздался из-за неё голос одной из служанок.

Пора. Всего одно слово. Но именно оно окончательно превратило мои страхи в настоящий кошмар наяву.

Ефрасинья помогла мне подняться. Тяжёлый свадебный сарафан потянул меня вниз, словно уже пытался уложить в землю. Червлёная ткань струилась по полу густыми складками, золотое шитьё поблёскивало в свете свечей, а длинные жемчужные нити, вплетённые в волосы, тихо звенели при каждом движении. Мне на голову возложили высокий расшитый венец. Я невольно покачнулась.

— Осторожнее, княжна… — прошептала Ефрасинья, поддерживая меня под локоть.

Я бросила последний взгляд в зеркало. Оттуда на меня смотрела незнакомка. Красивая. Бледная. Испуганная. Я отвернулась первой.

В тереме уже ждали. По древнему обычаю отец должен был вывести дочь к гостям сам.

Когда я вошла в гридницу, разговоры мгновенно стихли. Сотни глаз обратились ко мне. Я почувствовала себя не княжной. Добычей. Отец стоял у высокого княжеского стола в праздничном облачении, сложив руки на груди и поблескивая дорогими перстнями. Рядом с ним находилась мать — непривычно тихая и необычайно счастливая. Она почти светилась. Я вспомнила, что видела ее в подземелье. Вспомнила ее синяки и сразу же отвернулась.

Задержавшись на месте на мгновение, я подошла к отцу. Он молча протянул мне руку. Его ладонь была тёплой. Я вздрогнула. Ещё вчера я бы сжала её пусть и не без подозрений, но точно без ужаса... Сегодня мне хотелось отстраниться. Но я не посмела.

Под звуки гуслей мы медленно двинулись вперёд. По обе стороны стояли бояре, дружинники, знатные гости из соседних земель. Они улыбались и восхищенно качали головами. Кто-то уже поднимал кубки за здоровье молодых. А жениха всё не было. Сначала никто не обратил на это внимания. Потом гости начали переглядываться. Музыканты всё играли, но всё менее уверенно. Прошло ещё некоторое время. Шёпот становился всё громче.

— Дорога размылась?

— Мы же вместе приехали... — тихо ответил боярин из Литорских земель.

— Не подобает жениху заставлять княжну ждать...

Отец всё чаще бросал взгляд к дверям. Наконец он поднялся.

— Пока мы ожидаем князя Фирса, — громко произнёс он, — у меня есть важное известие.

Гридница притихла. Отец улыбнулся. Настоящей, искренней улыбкой. Давно я на нем такую не видела...

— Сегодня ночью княжна Устинья сообщила мне радостную весть. Господь милостив! Вскоре в нашем доме появится наследник.

На мгновение воцарилась тишина. А затем зал взорвался радостными возгласами.

— Слава Богу!

— Наследник!

— Великая радость!

Бояре поднимались со своих мест, поздравляя отца. Кто-то уже требовал подать ещё мёда. Я тоже улыбнулась. Должно быть, именно этого от меня и ждали. Но внутри вдруг стало удивительно пусто. Значит, всё. Совсем скоро у отца появится сын. Настоящий наследник. Тот, ради которого не жалко ни земель, ни любви, ни времени. А меня просто отправят подальше. Я переместила взгляд на мать. Она все так же светилась от счастья. Лишь изредка поглядывая на меня. Но мне было очень жаль ее. Перед глазами то и дело мелькали синяки на ее теле...

В этот миг двери гридницы вдруг распахнулись с таким грохотом, что музыка оборвалась. В зал стремительно вошёл воевода. Лицо его было белее полотна, каким должны были устлать ложе молодых. Он приблизился к князю и что-то прошептал ему на ухо.

Я увидела, как отец тоже... Побледнел. Казалось, ещё миг — и он рухнет.

Стоявшие рядом бояре едва успели подхватить его под руки.

По залу пробежал тревожный шёпот.

— Что случилось? — раздались голоса.

Князь медленно поднялся.

— Князь Фирс — голос его дрогнул.

Он тряхнул головой, словно проверяя, вдруг кошмарный сон растворится... Вдруг все это проклятое наваждение...

Но ничего не поменялось. Все так же стояли, в страхе глядя на него и ожидая княжеского слова. Отец сглотнул и продолжил:

— Князь Фирс этой ночью был убит.

В гриднице повисла мёртвая тишина.

А затем зал взорвался криками.

— Убит?!

— Это измена! — кричали Литорские бояре.

— Кто посмел?!

— Где стража?!

Я не произнесла ни слова. Потому что среди всеобщего ужаса вдруг почувствовала не страх, а...

Облегчение.

Я вздохнула.

Господь услышал мои молитвы.

Или то был вовсе не Господь?