Read the book: «Там, где цветёт Росянка. Дневник ссыльного натуриста»

Аннотация

1836 год. Уездный город Вятка. Дмитрий Ракитский — ссыльный студент-естественник, осуждённый за участие в политическом кружке. Материалист от мозга до костей, человек скальпеля и факта. Он изучает то, что умерло миллионы лет назад, и верит: наука способна объяснить всё.

Пока однажды на болоте не встречает Кикимору.

Вместо того чтобы бежать, Дмитрий пытается изучить её — как учёный. Измерить пульс. Проверить температуру. Но объект его исследования — не ископаемое, не растение, не безмолвный образец под стеклом, а мёртвая девушка с трагической судьбой, которая одновременно и убийца, и жертва.

Что делать, когда твой научный подход терпит крах? Можно ли понять душу с помощью скальпеля? Где грань между изучением и любовью? И можно ли простить себя за то, что кажется непростительным?

«Там, где цветёт росянка» — это книга о столкновении рационализма с иррациональным. О травме, которая не проходит. О любви, которая не может длиться вечно. И о цветке-хищнике, который меняет всё.

Автор: A.N.R.

18+

Предисловие публикаторов

Дневник, который вы держите в руках, был обнаружен летом 2024 года группой краеведов-энтузиастов, обследовавших заброшенные дворянские поместья на юге Нижегородской области. В усадьбе, некогда принадлежавшей Анне Александровне Северовой (в девичестве Ракитской), в подвале разрушенного флигеля был найден дубовый сундук. Внутри, среди истлевших тканей и рассыпавшихся бумаг, лежали три предмета: тетрадь в кожаном переплёте, пачка писем, перевязанных выцветшей лентой, и небольшая деревянная рамка под стеклом.

В рамке была засушена росянка — болотное растение-хищник. К сожалению, стекло треснуло, и при извлечении цветок рассыпался в пыль. Сохранилась только ботаническая зарисовка, вложенная между страниц дневника, и запись, объясняющая происхождение этого необычного гербария.

Автором дневника оказался Дмитрий Александрович Ракитский — студент-естественник Императорского Санкт-Петербургского университета, сосланный в Вятку в 1836 году за участие в студенческом кружке. Его записки охватывают период с 1 июня 1836 года по 14 июля 1837 года и представляют собой уникальное свидетельство жизни ссыльного дворянина в провинциальной Вятке. Однако ценность этого документа не только в исторических деталях: перед нами — дневник человека, пережившего встречу с необъяснимым и попытавшегося осмыслить её средствами науки.

Специалисты, ознакомившиеся с рукописью, склонны объяснять описанные в дневнике события отравлением болотными газами, спровоцировавшим галлюцинации, а также посттравматическим расстройством, вызванным смертью профессора Вальтера — наставника, которому Ракитский, судя по тексту, был глубоко привязан. Другие указывают на сходство отдельных эпизодов с фольклорными сюжетами о «болотных девах» и допускают, что автор мог обработать местные легенды, выдав их за личный опыт. Так или иначе, верить или не верить Дмитрию Александровичу — решать читателю. Мы же воздержимся от окончательных суждений.

Письма, найденные вместе с дневником, адресованы Анне Александровне Северовой и охватывают более поздний период. Они будут опубликованы отдельным изданием. Судя по всему, именно Анна, получив дневник от брата незадолго до его смерти, сохранила его — и с ним ту самую росянку, засушенную между страниц.

Дневник публикуется впервые, с сохранением авторской орфографии и стиля. Все рисунки, встречающиеся на страницах, выполнены рукой автора.

При этом, для удобства читателя редакторами дневника было принято решение разделить записи Д.А. Ракитского на отдельные главы и добавить сноски с пояснениями по тексту.

Приятного чтения.

Глава 1 «Ссылка»

1 июня. 1836 год

Интересное приключение выходит.

Помню, как Аннушка со слезами на глазах вложила мне новенький дневник под сюртук и обняла, оставив мокрый след на груди.

— Детьми мы мечтали уехать далеко. Теперь ты едешь! Почти что путешествие. Ты только вернись, Митенька… Вернись и поведай мне и маменьке, что было с тобою, расскажи нам всё‑всё.

Жандарм1¹ подхватил грубо меня под руку, завёл в коляску и крикнул возничему: «Ну! Езжай!»

Матушка, не выдержав, со слезами на глазах устремилась за повозкой, сестра не переставала рыдать. Женщины, право, что с них взять. Я глянул было в окно, но кони мчались столь быстро, что увидеть успел я только смытые силуэты.

Такой будет первая запись в моём дневнике. Хочу, чтобы помнил я сам, как я получил этот дневник и с чего всё началось.

«Новый дневник — новая жизнь», — говорил мне мой друг, однокурсник, заядлый поэт и романтик.

Сейчас я сижу в сырой подвальной комнате при почтовой станции. Здесь пахнет унынием. Как бы описать этот запах?

Пахнет плесенью, жиром, грязным бельём. Окна нет, потому запах будто впился мне в кожу, и, кажется, я уже не смогу от него отмыться.

Еду я, будучи ссыльным арестантом, в г. Вятку2². Считай, почти что Сибирь. Лучше, конечно, Поволжье! Вятская губерния зажата меж Пермской землёй с востока, а с юга — Нижегородской и Казанской. Однокурсники мои рыдали, услышав приговор о ссылке в Пермь. Я было думал, что и меня туда сошлют — всё ближе к Уралу, к древним породам, к каменной летописи, о которой профессор Вальтер рассказывал с таким жаром. Но увы — Вятка. О ней профессор почти ничего не говорил. Городишко, если я правильно помню карты, стоит на равнине, ничем особо не примечательный. Впрочем, кто знает: может, и здесь, гуляя по скалистым обрывам, я найду что‑нибудь любопытное. Ну это если, конечно, мне позволено будет гулять.

От уныния спасает меня лишь тяга к науке. В каком‑то смысле это действительно «интересное приключение», как сказывала моя сестрица!

Профессор Вальтер, мой горячо любимый, почти старший брат… С каким вдохновением он рассказывал нам, молодым студентам, птенцам, об ископаемых, минералах, животных, растениях и других естественных изысканиях жизни.

Необычайного ума, деятельности и живости — профессор Вальтер, настоящий натуралист. Андрей Генрихович… Я его так, редко называл, разве что в те вечера, когда, оставшись наедине в его университетской квартирке, он говорил мне:

— Дмитрий! Вы лучший ученик на моём курсе, такой живости ума я давно не видел, вам судьба — вершить открытия науки!

В такие моменты он крепко обнимал меня, и наутро, после долгих разговоров о науке, я счастливый, с улыбкой возвращался домой, чтобы проспать часа три‑четыре перед учебным днём, искренне верил в его слова.

И почему именно я, а не кто‑либо другой, пытался вразумить профессора от его безумных идей о создании этого нелепого кружка? Почему я, а не он, говорил: «Профессор Вальтер, неужели декабрь двадцать пятого3³ вас ничему не научил? Я был ребёнком, но помню: матушка плакала, слуги шептались. Кого‑то из дальней родни взяли. А вы — „мы садовники“. Садовников, профессор, тоже ссылают. Или вешают»?

— Ну полно тебе, Ракитский! — отвечал он мне, улыбаясь и поправляя очки. — Тоже мне бунтовщики! Мы — деятели науки, и кружек наш — науке и просвещению посвящён, а не цареубийству и переворотам, мы книжки читаем, науку обсуждаем! — Переходя на шёпот и наклоняясь ближе ко мне, как будто сам себя утешая, говорил он.

А теперь что? Нынче я, по прошествии полугода в тюрьме, будучи арестантом, с волчьим билетом4⁴, сижу в этой дурно пахнущей комнате, жандарм храпит за стеной, чернила почти кончились, а бумага только началась.

А профессор… Не хочу об этом писать… Как подумаю, что он сидит теперь в Алексеевском равелине и ждёт милости императора, а главное — за что? За то, что мы читали Ламарка5⁵ и Гольбаха6⁶ ?

Знаешь, дневник, глядя на эти пустые страницы, я как будто заранее ненавижу тебя, сознавая, чем же они будут заполнены.

Ну, хватит на сегодня, рука устала, да и свеча почти затухла. Завтра ехать ещё, пока лошадям дурно не станет.

15 июня. 1836 год

В дороге уже вторую неделю. Большая часть пути кончена, и скоро я окажусь на новом месте.

Нет ни малейшего желания описывать, какие ужасы пришлось мне пережить в дороге. Тряска, переправа через реку, грязь, голод — и без бумаги не забуду.

Жаловаться, конечно, странно. Я помню, сам мечтал после рассказов профессора Вальтера уехать в экспедицию — на Урал, на Восток, в неизведанные края! А ведь Андрей Генрихович рассказывал, как дико там было: вокруг чужаки, та же вечная тряска, такая же грязь, дождь, невзгоды… Но то — наука! А у меня… Бойся своих желаний. Так, вроде, говорят? Хотел в экспедицию — ну что же, вот она и есть, так что глупо мне клянчить у судьбы большего комфорта.

Хорошо хоть здоровье у меня с рождения крепкое, болезни редко берут. А вот Захар мой, кажется, разболелся не на шутку. Жар, озноб — хорошо ещё, лихорадки нет. Да и немудрено: считай, шестой десяток пошёл!

Отговаривали его ехать со мной всем семейством.

А он упёрся, старый глупый дурак!

— Куда же молодой барин без меня? Как батюшка‑то покинул мир наш бренный, так я Митеньку с малолетства знаю. А сейчас — ой, горе‑то какое! В ссылку ведь едет! Нет, я с ним поеду. Дай бог, помогу чем в дороге, угляжу, услужу. Да и вам, барыня, спокойнее будет, что с Дмитрием Александровичем свой человек в края дальние отправляется.

А выходит, что не он за мной ходит, а я за ним. Вот шутка‑то какая!

Лекарей здесь толковых нет, нанять некого. Вокруг вотяки одни необразованные, да глухомань. Чем они помогут? Хорошо, что, отвары этот народ делать умеет — в травах разбираются. Запросил у них липовый отвар да банку мёда. Пришлось самому Захара отпаивать да с ложки кормить — хорош будущий учёный!

Задержались из‑за этого происшествия на целый день дольше в вотяцкой избе. Ой, и кричал же служивый! Ногами топал, даром что в грудь себя не бил. Я тоже не дурак, понимаю: выговор в первую очередь с него будет. Но что тут поделаешь, если камердинер мой заболел! Лежит горячий! Нужно человеку отоспаться.

Хорошо, что Захар, будто почувствовав всю важность своего выздоровления, быстро встал на ноги.

Осталось ехать буквально пару дней.

Одно радует: едем летом. Страшен только дождь, но его пока не было. Завтра снова в путь.

19 июня. 1836 год

Добрались до г. Вятки. Сразу с дороги повели меня, заспанного, грязного и неумытого, к полицмейстеру на получение отметки. Не осталась незамеченной наша задержка в дороге — потребовали сразу объяснения. Сказали правду, как всё было. Тем более Захар продолжал выглядеть больным и уставшим. Вопросов далее не последовало.

После получения отметки меня повели на знакомство к местному губернатору Тюфяеву!7⁷ Я не поэт, много писать мне не хочется, скажу только, что человек этот — крайне грузной наружности и тяжёлого характера.

Не было никаких сил противиться его язвительным комментариям, и после недолгого знакомства меня отправили смотреть нынешнее рекомендованное жильё.

Денег у меня с собой было довольно, так что квартирку удалось снять недурную. Не сравнится, конечно, с отцовским поместьем, но жить можно весьма сносно. Дом каменный, в три этажа — для Вятки большая редкость; здесь почти всё в два этажа, а этот возвышается над улицей, словно столичный. Мне даже нравится, что квартира моя на третьем этаже: чем выше, тем дальше от уличной суеты, да и вид из окон хорош.

Соседи всё приличные. Один только дебошир имеется этажом ниже, но он чаще спит и почти безвылазно живёт в кабаках, так что шуму от него немного. Правда, рядом, через дом сердобольная купчиха содержит что-то вроде богадельни для сиротских детей — оттуда весь день, а иногда и ночь, доносятся детские крики, визги и прочая кутерьма.

Живу я здесь два дня, так что, может, ещё и привыкну. Квартирка не самая плохая, чистая и довольно просторная.

В квартире у меня три комнаты. Одна — скромная спальня, где я сейчас и нахожусь: шкаф платяной, умывальник, кровать. Там же, у окна во двор, примостился маленький столик с зеркальцем — видно, для туалета. Я, признаться, обрадовался ему куда больше, чем письменному столу в зале. Тот хоть и большой, добротный с резными ножками, но стоит неудобно, свет падает сбоку, да и служит он мне вечерами для нудной канцелярской работы. А этот мал, прост, но стоит близко к окну. За ним я и пишу по обыкновению. Еще есть комната — гостиная, она же зала: диван, кресло, тот самый большой стол, который я невзлюбил. Третья комнатка, у самого входа, — Захарова каморка. Там уж места немного: сундук, тумба да лавка спальная. Двери от него в мою спальню — через залу. Мне нравится, что нас разделяет зала и я могу чувствовать вечерами покойное уединение от его извечных хлопот.

По еде за отдельную плату удалось договориться с владельцем дома: местная кухарка будет мне готовить и приносить завтраки, обеды, ужины и так далее. Главное — вовремя с вечера предупредить, чего хочется. Сразу, конечно, сказали, что выбор блюд несколько ограничен, но по прошествии двух дней от отравления пока не слёг, да и на вкус недурно.

Захар, встав на ноги после болезни, уже вовсю завёл знакомства с местными, договорился с прачкой, носит моё бельё в стирку — хожу чистый. Так что, если этот дневник будет читать маменька, ей будет приятно.

В общем, быт у меня налажен. Про мою работу напишу позже — это столь нудное занятие, что от одной мысли у меня глаза закрываются.

Завтра, если погода позволит, после канцелярских дел хочу на берег реки Вятки прогуляться, местную флору и фауну оценить. Быть может, найду экземпляр для гербария или зарисовки — всё лучше, чем переписывать в канцелярии бессмыслицу с одной бумаги на другую.

20 июня. 1836 год

Как и обещал, сходил после службы на прогулку по городу — до реки не дошёл, бумагами нагрузили излишне, не успел бы до темноты.

После обеда, г. Вятка, показался мне очень приятным местом. Симпатичные домики в один‑два этажа, много церквей белокаменных, есть аптека, торговые ряды. Интересное открытие дня — это наличие в городе общественного парка, открытого официально только год назад.8⁸

Парк правда, выглядел прелестно, много деревьев, цветы высаженные в ровный ряд по краям аллеи. Особенно меня впечатлила круглая ротонда с колоннами — работа местного архитектора.

Прогулка по городу заняла прилично времени, и на берег спуститься я не успел. Вернулся домой только лишь с новыми впечатлениями и без образцов для изучения. Схожу завтра — завтра суббота, рабочий день будет короче.

21 июня. 1836 год

Наконец‑то прогулялся до берега реки, в честь которой был назван город. Река большая, много судов ходит по ней; долго искал обрыв, свободный от рабочего люда.

Не хочется признаваться, но ничего интересного на обрыве — даже после двухчасовых поисков в грязи — найдено мною не было.

Попадались лишь обломки битого кирпича да речные ракушки — ничего стоящего. Кажется, здешние берега не так богаты ископаемыми, как я надеялся. Или мне просто не повезло. Впрочем, для науки и отрицательный результат — тоже результат. Так, кажется, говорил профессор Вальтер. Утешает слабо.

По пути обратно насобирал местных растений — всё достаточно обыденные, но для начала составления отчёта подойдёт.

Перечислю:

Trifolium pratense — клевер луговой, обычный и в Петербургской губернии;

Plantago major — подорожник большой;

Chrysanthemum leucanthemum — «ромашка» в простонародье, или нивяник;

Leontodon taraxacum — одуванчик лекарственный.

Профессор Вальтер, помнится, говорил, что некоторые выделяют его в особый род Taraxacum, но я пока держусь старой системы — из уважения к Линнею.

Подробного описания делать не буду — растения самые обычные. От скуки уже дома зарисовал одуванчик.

Хочу отметить, что по пути к квартирке без стеснения разглядывал местный люд. Я естественник и люди, для меня имеют тот же интерес к изучению, что и другие животные. Большая часть жителей ближе к вечеру торопилась домой; дамы неспешно прогуливались со своими кавалерами, задирая нос от важности до небес. Школяры — студенты мужской гимназии — бегали по улицам друг за другом. Торгаши кричали, кто громче, лишь бы продать подороже.

Ни одного умного лица замечено не было.

22 июня. 1836 год

Сходил сегодня приличия ради на службу в церковь, что была ближе ко мне. По счастью, именно там встретил некоторых чиновников из канцелярии — может, они перестанут шептаться обо мне как о «недалёком мальчишке».

После прогулялся до почты: на имя моё было письмо от маменьки и сестрицы. Отправил свой ответ с кратким пересказом всего, что я описал ранее в дневнике.

Письмо от маменьки и сестры было до смеха предсказуемым, но я, если быть полностью откровенным, был крайне рад получить весточку из дома. Так рад, что перечитал его раз шесть после получения.

Глава 2 «Новый друг»

23 июня. 1836 год

Нынче случилось невероятное! Оказалось, после болезни вышел на работу А. И. Герцен!9⁹

Меня сразу же представили ему. Он молод, как и я, — тоже ссыльный по политическому делу за студенческий кружок! Из Москвы. Свезло ему: успел окончить курс, как и я — физико‑математический! Кандидат!

Уже после, придя в свою квартирку, я вспомнил, что, кажется, читал несколько его эссе. Помню, меня особенно впечатлила его заметка «О землетрясениях».

Вот удача‑то! Пообщаться мы право успели немного, говорили в основном на тему учёбы; он рассказал, как в Московском университете дела обстоят. У них с вольнодумием как будто лучше — больше энтузиастов. Наш кружок и тот, книжки всего лишь читал! Но всё равно, куда там… Запрещённые книжки на то и запрещённые — вот где я из‑за них оказался. Он, думается, тоже искренне обрадовался встрече. Я было начал разговор о мшанках и других ископаемых, которые являются темой моей основной учебной работы, но он как‑то быстро перевёл тему. Может, не расслышал. Или мои мшанки ему не интересны.

Жду завтрашний день, надеюсь снова его увидеть.

24 июня. 1836 год

Сегодня вновь видел Герцена! Так рад обществу чиновников я ещё не был — счастье встретить здесь человека такого ума и образованности.

Он пригласил меня завтра на ужин к нему и А. Л. Витбергу.10¹⁰ Я будто слышал его имя, где‑то и крайне рад, что смогу пообщаться с ним лично: Герцен о нём отзывался восторженно.

25 июня. 1836 год

Уже за полночь, мне не спится. Бессонница. Руки дрожат, голова ватная — кажется, зря я выпил столько вина. Язык мой — враг мой! Поругался с Герценом. Ерунда какая‑то вышла. Он, конечно, совсем не прав в своих суждениях, но и мне не стоило так резко… К тому же на званом ужине.

И что я завтра делать буду? Как в глаза ему смотреть? Как подумаю об этом, так в дрожь бросает. А не пойти — ещё хуже: он поймёт, что я из‑за него больным прикидываюсь.

Ладно. И не такой позор выносил — может, ещё сможем найти общий язык. Я, конечно, в нём сильно разочаровался. Надо же так! Такой учёный мог бы быть, а он… Но обо всём по порядку. Хочу понять, в какой момент всё пошло не так. Хочу систематизировать.

Часов в пять вечера я начал собираться на ужин — оставался час, и я был на взводе.

Словно девица, я думал, что мне надеть, как мне причесаться — ну право, будто на бал с кавалером собираюсь. Руки потели страшно, и перчатки, которые я примерял, пришлось убрать в грязное белье.

— Барин, вы бы поели хоть что‑нибудь? Тут кухарка щи принесла, хлебу свежего — вкусно так, совсем ведь вы голодные! И не горбитесь! Барыня мне строго велела перед уездом напоминать вам, а то вы так скоро аки знак вопросительный будете.

В ответ я проворчал что‑то в духе:

— Нет аппетита, Захар, не мучай ты меня, отстань! — Но спину выпрямил. Негоже к образованным людям идти сгорбившись.

Захар, в то время поправляя мне жилет, продолжал:

— А чего вы, барин, так переживаете? На ужин же идёте, а не на суд, ей‑богу!

— Ну на суде я уже бывал — чего мне там опасаться? А тут меня пригласили к учёным. Конечно, я переживаю: сам‑то я… студент только. Хорошо бы здесь в друзьях иметь людей просвещённых.

Захар помог мне одеться, я велел ему оставить меня. На столе стыл суп.

Из зеркала на меня смотрел до крайности встревоженный человек. Неужели это я? Худощавый и угловатый, волосы растрепаны, сколько я бы их ни укладывал. Я не помню, когда в последний раз был у цирюльника — надо бы подстричься. На щеке у горла виднелся постыдный расчёс после бритья.

Попытался вновь уложить волосы гребнем. После того как я кончил вертеться перед зеркалом, как студент перед экзаменом, я, всё ещё недовольный своим внешним видом, нервно уселся на кровать, обхватив себя руками.

«У Герцена уже медаль золотая имеется, а у тебя что… Работа о мшанках, и та не закончена, наверное, и не будет…» — подумал я в тот момент.

Действительно, моя работа, на написание которой я потратил почти год, сейчас, наверное, лежит пылится в пустой ныне квартире профессора.

Ладно! Нужно собраться — что же я, не девчонка всё‑таки, так переживать из‑за какого‑то ужина! Я встал, поправил смятую постель, провёл рукой по волосам, оттянул фрак, нервно потрепал запонки на рукавах и глянул на остывший суп.

«Может, всё‑таки перекусить перед ужином?» - Подумал я «Чтобы не съесть слишком много и не выставить себя дураком?» Суп, однако, словно услышал меня и, не желая быть съеденным, съёжился под моим взглядом, покрылся масляной плёнкой и выглядел совсем неаппетитно.

Я глянул на часы. Они показывали половину шестого.

Выйдя на свежий воздух, мне стало лучше. Он приятно обжигал мои лёгкие, придавая решимости и спокойствия душе и телу.

Я направился к дому куда был приглашен. Вятка маленький город, всё рядом, так что я решил не заказывать повозку и прогуляться пешком — тем более времени было ещё много.

Учась в Петербурге и живя в отцовском имении, я обожал гулять пешком и ненавидел ездить в повозках. Если у меня была возможность пройтись лишние пару вёрст, чем трястись в экипаже, я всегда её использовал.

Потому сейчас прогулка по свежему воздуху, особенно в такой приятный тёплый вечер, знатно успокоила мои нервы.

Усадьба, куда меня пригласили, выглядела внушительно: три этажа, колонны, сквер и берёзовая роща.11¹¹ Прежде чем ехать, я навёл справки о друге Герцена — порасспросил чиновников в канцелярии и быстро вспомнил, где слышал его имя раньше. Кажется, ещё в Петербурге, на одном из балов, сестра пересказывала мне эту историю как скандальную сплетню.

Витберг не был архитектором в строгом смысле слова — он числился академиком живописи, а императорский конкурс выиграл скорее как художник-мистик: его грандиозный эскиз храма, полный масонской символики, поразил воображение императора. Когда же строительство застопорилось и вскрылись чудовищные растраты, вину за воровство подрядчиков и чиновников возложили на самого Витберга.

Шёл я, впрочем, не к Витбергу — вернее, не только к нему. Герцен квартировал с ним в одной усадьбе и эта близость, кажется, переросла в настоящую дружбу.

Я вошёл внутрь, и меня сразу встретил улыбающийся Герцен. У меня с души как камень упал: я улыбнулся ему в ответ, и мы прошли в зал.

Герцен выглядел безупречно, хоть и несколько небрежно, если так бывает. Он был чрезвычайно расслаблен, много шутил и любезно представил меня всем своим друзьям.

В общем зале собралось человек десять, кажется, не меньше. Я не считал всех поголовно. А может, и считал… Скуки ради…

Были здесь другие ссыльные — их было немного, в основном поляки, были и местные представители образованного круга: художники, начинающие поэты, писатели. По именам всех не запомнил, увы. Не было времени произвести зарисовку и описание. Именно так бы едко пошутил надо мною Александр Иванович, если прочитал бы мои записи. Ведь единственное, что я вижу дальше своего носа, — это наука, что делает меня ограниченным человеком во всех смыслах этого слова!

Но я забегаю вперёд.

Мы сели ужинать. Я обратил внимание, что друг Герцена на удивление скромен, тих и как будто излишне задумчив. Со мной он успел разве что при знакомстве перекинуться парой фраз — приличия ради, — и на этом наш разговор сошёл на нет.

Во время ужина я, кажется, излишне испил вина. Честно признаться, я, словно молодой мальчишка, только что окунувшийся в удивительное состояние опьянения, восторгался всему вокруг. Безумной красоты были люстры, столы, картины. Убранство было достаточно скромным, но обстроено со вкусом.

Когда мы переместились в гостиную, запахи еды сменились запахами дома. Пахло красками, углём и восковыми свечами. Было видно, что хозяева, даже находясь в бедственном финансовом положении, старались создавать в доме уют.

Герцен не отходил от меня весь вечер, и поначалу наши беседы были крайне приятны — в основном говорил он. Рассказывал о своей жизни и мыслях по поводу местного чиновничества, рассказал пару нелепых случаев из статистики. Особенно меня повеселил рассказ о мальчике женского полу.12¹² Я, кажется, давно так не хохотал.

После я всё же попытался завести разговор о науке и начал было хвалить его работу «О землетрясениях».13¹³ Он отвечал на мои комментарии прохладно и без особого интереса. Кажется, из приличия спросил о моих работах, но слушал он не особо внимательно. Один лишь раз он спросил, отчего меня так занимает «мёртвая наука». Признаться честно, я не особо понял в тот момент его вопроса и как‑то перевёл эту тему.

Тут он развеселился и попросил разрешения рассказать про одну из его последних работ — называлась она «О месте человека в природе». 14¹⁴Я, кажется, не был с ней знаком, поэтому с радостью согласился.

Начал было он рассказ с мыслей крайне любопытных: происхождение жизни, развитие животного и растительного мира. Но по мере того, как он углублялся в суть своих размышлений, моё разочарование уже нельзя было скрыть.

Из его рассказа я понял, что человек для него выше всяких животных и является чуть ли не главной целью всего замысла.

— Чем же человек отличается от животных? — говорил он. — Самопознанием, мышлением. Далее и идти незачем.

А после и вовсе начал нести какой‑то мистический бред про душу и про то, что «свободный человек может всегда отделиться от материи и переселяться на родину духа своего».

Но окончательно я вышел из себя, когда он принялся критиковать самого Линнея!

— У Линнея человек соединён в один порядок с обезьянами и нетопырями… Он называет его венцом творения, даёт эпитет sapiens15¹⁵ и прибавляет, как бы на смех, nosce te ipsum.16¹⁶

А после и до Окена17¹⁷ добрался, и до меня…

Дальше, кажется, он, видя мои поджатые губы и недовольный вид, решил, что будет прелестной шуткой, как бы невзначай, покритиковать и меня, и мои увлечения: «Грубый материализм, изрезанный на анатомическом столе», — кажется, как‑то так он выразил своё отношение к деятельности натуристов.

Он отвлёкся от общих размышлений и обратился прямо ко мне. Глаза его блестели — не зло, но с каким‑то весёлым, почти мальчишеским вызовом, словно он приглашал меня в игру, правил которой я не знал.

— Вот вы, Ракитский, осмелюсь заметить, твердите мне всё про мшанки… Я не смеюсь, право. Но скажите мне, положа руку на сердце: каков глубокий, истинный смысл вашего изучения? Что вы пытаетесь познать в этих отпечатках прошлых неудач Творца? Или вы, вслед за вашим Линнеем, полагаете, что классификация уже и есть познание?

Я молчал. Чувствовал, как кровь приливает к лицу, но не находил слов. А он, будто не замечая моего недовольства, подсел ближе и заглянул мне в глаза — участливо, почти ласково, но в этой ласковости я видел едва уловимую насмешку.

— Не обессудьте, вы напомните мне одного моего родственника. Дядя мой, человек неглупый, всю жизнь провёл за колбами и ретортами. Домашние звали его «химиком».18¹⁸ Он всё классифицировал, описывал, записывал… А под старость остался один, в пустом доме, среди своих банок и таблиц. Семьи не завёл, состояния не нажил, и даже имя его вряд ли кто вспомнит через десяток лет. Я, признаться, с детства боялся такой судьбы.

Он замолчал, ожидая моего ответа.

Я сжал зубы. В висках стучало. Вспомнился профессор Вальтер, его квартира при университете, моя незаконченная работа о мшанках, оставленная при аресте. Вспомнилась матушка, которая в каждом письме спрашивает, когда я «образумлюсь и вернусь к настоящей жизни». Вспомнился этот проклятый городишко, куда меня сослали неизвестно за что— и откуда мне теперь не вернуться к прежней жизни. Исключён без права восстановления. Я больше не студент. Чиновник вятской канцелярии без будущего.

Моё молчание затянулось — кажется, прошла минута другая, — и я не выдержал.

— Вы, Александр Иванович, кажется, всё уже для себя решили, — выдавил я наконец.

Герцен, явно восхищённый тем, что мне, кажется, нечего ответить, ухмыльнулся и перевёл взгляд в другую сторону.

Я решил продолжить:

— Вы так много говорили сегодня о философии — я так понял, она вас явно увлекает. Философия! Красивое слово. Только вот что она дала миру, ваша философия? Линней дал систему — и мы знаем, как устроена природа. Кювье дал сравнительную анатомию — и мы понимаем, как устроены животные, как лечить людей. Ньютон дал законы небесной механики — и мы знаем, по каким правилам движутся планеты. А ваши мыслители? Что дали они? Слова. Красивые, туманные, бесполезные слова. Ими можно упиваться на званых вечерах или тешить самолюбие, воображая себя пророком, — но ими нельзя познать природу. Природа, Александр Иванович, не нуждается в ваших фантазиях о духе. Она просто есть. И человек в ней — такое же животное, как и все прочие. И за вашими размышлениями о величии человеческого сознания никогда не скроются простые биологические факты о том, что мы с вами не выше и не ниже обычного ежа, мы — часть этого мира.

Я замолчал, переводя дыхание. В висках стучало. И тут меня понесло — уже без всякой оглядки на приличия: