Read the book: «Теория одиночного мореплавателя»

Жиль Греле

Font::

…человек, любящий окружение себя
[…un homme qui aime à se circonscrire].
– Жан-Жак Руссо¹ ²

Gilles Grelet

Theory of the Solitary Sailor

Falmouth Urbanomic

Книга выпущена в рамках совместной издательской программы Ad Marginem и HylePress

Перевод

Артём Морозов

Научный редактор

Данила Волков

Оформление

Елизавета Лотникова

Sailor © Urbanomic Media Ltd., 2022

Предуведомление

Это книга, в которой море приходит в теорию. Это книга о теории, которая не берет море в качестве своего объекта, но изобретает себя в качестве субъекта непосредственно на море, из-за мира и по его случаю.

Перед вами не скрупулезное исследование случая одиночного плавания; не эссе, тематизирующее хождение под парусом, словно поход в горы или езду на велосипеде, в качестве некоего введения в философию или в своего рода духовную практику; не руководство, где я, надев шляпу инструктора по парусному спорту, делюсь знаниями о море и лодках; это также не отчет о моих плаваниях.

Что еще я должен сказать? Меня мало что связывает с пилотом моторного спорта, коим является современный яхтсмен, или с искателем приключений, пересекающим моря и океаны в поисках достижений, достойных рекорда, или даже с путешественником, который рассматривает парусный спорт как исследование дальних стран.

Пилот, авантюрист, путешественник – вот три вида одиночного плавания. Я не отношусь ни к одному из них.

Конечно же, я хожу под парусом. Почти столько, сколько себя помню: мне не было и года, когда родители начали брать меня с собой на воду. Затем мой разнообразный морской опыт копился, и порой я проводил в море более шести месяцев в году, пока наконец, около 10 лет назад, не обосновался на воде, исполнив свое пожизненное намерение жить на борту без каких-либо перерывов и перспектив возвращения на сушу. И чаще всего я плаваю один – по склонности и по правилу метода. Но очень далеко не заплываю – скажем, дальше Ирландии и Азорских островов. Также я всегда стараюсь ходить в благоприятную погоду. Если я добавлю, что моя лодка – крепкий мореходный парусник длиной 11 метров и весом 10 тонн³ – при любых обстоятельствах может управляться в одиночку, вы тотчас поймете, что в моих морских заслугах нет решительно ничего выдающегося, ничего достойного спектакля. Так зачем же мне нужна этикетка, которая, похоже, была предназначена для морских зрелищ?

Я понимаю «одиночного мореплавателя» в радикальном (человеческом, не иначе как человеческом), а не в спектакулярном (или же мирском, слишком мирском) смысле. Другими словами, я стремлюсь вырвать это означающее из ритуалов и ярлыков, в которые облекает себя мир, – включая сюда и те, где море становится манящим уходом от мира, – и сделать его именем: именем самого человека, человека, освобожденного от мира, возвращенного к себе самому. Именем, в котором имеются отзвуки [Биографии] обыденного человека Франсуа Ларюэля и, более того, [Прогулок] одинокого мечтателя Жан-Жака Руссо, если мы здесь ограничимся лишь двумя великими траекториями мысли, которые в какой-то мере близки к пути, который я прокладываю:

(I) пути строгого знания дел человеческих (иными словами, гнозиса, а не человеческой науки);

(II) пути экзистенциального восстания против мира-мысли, который есть философия (то есть пути реальной жизни, а не реализации).

Таков скудный путь – унилатерально-дуальный или дивидуальный/дивинизированный [divi(ni)sée]⁴ – антифилософии как строгого гнозиса.

Мореплаватель-одиночка, которым я являюсь, не вписываясь ни в один из модусов – скоростные регаты, авантюрные подвиги и дальнее плавание, – добавляет к ним еще один, превращающий сей триплет в четверицу. Итак, наряду со спортсменом, искателем приключений и исследователем у нас есть антифилософ.

Как и полагается в таких случаях, четвертое – ключ к организации всего четвероякого устройства, которое оно устанавливает прямиком в реальном, прямиком в человеке, вместо того чтобы позволить тому отчалить в мир: антифилософ, добавляясь к триплету одиночного мореплавателя, выводит его из мирского режима, чей спектакль, каким бы изнуряющим он ни был, не исчерпывает собою всё. Антифилософ определяет мирской режим более радикальным образом для того, чтобы посягать на мирскую жизнь, в самом ее корне взятую в качестве Самодостаточной С(п)екулярности, или СС, в чьи махинации входит смешение реального и реальности, человеческого и мирского, а затем еще и основание подчинения человека реализаторским целям мира, его покорность непрестанным предписаниям, всенепременно практическим, реализовывать и реализовываться. Короче говоря, антифилософ усложняет одиночного мореплавателя, дабы вернуть его к человеческой простоте и иметь возможность противопоставить империи целокупной реализации реальное восстание целостной жизни.

Итак, теория одиночного мореплавателя – это опыт антифилософии.

Не «эссе по антифилософии», поскольку антифилософия как жанр до сих пор практически не существовала⁵, а попытка придать антифилософии всецело позитивное измерение. Дать ей меньше, чем систему, но больше, чем взрывы и раскаты: минималистичное, но завершенное устройство, канон (теорию метода) и органон (метод теории), способное вести и выигрывать свою войну за независимость от философии, быть «суверенной ересью» (а не одной из гетеродоксий, которыми философская ортодоксия питается так охотно, что в прошлом веке сумела принять облик того, что сама же переваривает: гетеродоксия стала ее преобладающим способом существования, ее основным способом быть ортодоксальной, способом, который настолько же коварен, насколько и эффективен). Делая его менее уловимым для мира и вскоре вырывая из мировой хватки своей комплексией, теория одиночного мореплавателя не усложняет мореплавателя-одиночку (так как еретическая комплексность – это буквально антипод усложнений гетероортодоксии, или ортодоксии, продолженной средствами гетеродоксии, в первую очередь – критической мысли) – она радикализирует его, возводя на его основании радикальную мысль.

Радикальную: мысль, что зрит вещи в их корне – в Двоице самих вещей, в их грубом антагонизме. И придерживается этого, отрекаясь как от возврата, так и от преодоления, от заботы как об истоке, так и о прогрессе, как от Одного (слияния), так и от Трех (транзакции). Комплексность, которая пускается здесь в дело, – это согласованность Двух, что противостоит ложной простоте (иллюзорной рас-согласованности) Единого и сложностям (несогласностям) Многого.

Двоица прежде всего реального и реальности: человека и мира, моря и суши. И – в конечном счете – реального исключительно как реального и реального реальности, человека и субъекта, человеческого одиночества и одиночного мореплавателя. В равной степени Двоица субъекта и мысли. Мореплавателя и мореплавания. Двоица мысли (антифилософской) и мысли-мира (философской). Двоица равным образом самой антифилософии, чей антидиалектический метод, наполняя содержанием теорию как короткое замыкание практики, изобретает в качестве этики еретика, наступающего на гегемонию реализации.

И как лучше выделить эту Двоицу антифилософии [где метод вмешивается дважды – как отделенное от теории и как то, что придает содержание их разладу, дабы прийти к ней⁶ ⁷], чем не написать, сгущая без потерь, слово «ерэтика» [héréthique]? О данной книге можно сказать – это установление ерэтики на самом море. Попытка морской ерэтики.

* * *

Но не только морской. Море – сущностное, изначальное – не единственная стихия в этой ерэтике. Есть и еще одна, достаточно решающая, чтобы потребовать если не проблематизации (она не входит в цели книги), то хотя бы тематизации, стихия, важность которой я не осознавал, то есть чье существование как самостийного элемента я сначала принял постепенно, неощутимо, за десятилетие написания последующей горстки страниц⁸, которые, в свою очередь, всё больше учреждали свой привилегированный рабочий стол и gueuloir⁹.

Эта стихия – это интернет, подобный морю, открытому для навигации¹⁰ и плавания. А эта книга – попытка ерэтики навигации.

Посвящение

Слишком мореходная для тех, кому известна только суша, слишком теоретическая для тех, кто живет только морем и восторгается жизнью, эта книга навряд ли окажется по нраву большому свету.

Не придется она по вкусу и тем, кто, цепляясь за свою индивидуальность высказывающего суждения потребителя как за сокровище, считают делом чести читать только как зрители, для развлечения или получения информации, для подпитки мечтаний или рефлексии, но прежде всего – читать без риска быть субъективно призванными к чему бы то ни было; кто поэтому в моменты чтения читает лишь на отдалении, на достаточно большом расстоянии, чтобы не касаться читаемого ими, не быть затронутым им и чтобы иметь возможность заранее отказаться от принятия каких-либо последствий.

Книга, вне всякого сомнения, будет еще меньше пользоваться популярностью среди членов партии спиритуализма – сторожевых псов¹¹ установленного порядка дня сегодняшнего, как и вчерашнего, которые всё предписывают нам действовать как людям мысли, ну а мыслить – как людям действия, чтобы мы не были ни теми, ни другими, ни тем более теми и другими сразу. Псы эти наиболее мирские из всех, поскольку они сочетают свое отвращение к радикализму, составляющее основу их мирскости, с записью в реестры высшего света. Стратегически они будут самыми яростными в своем отношении, то есть тактически наиболее безразличными, если только маловероятное стечение обстоятельств не заставит их проявить снисходительность.

Короче говоря, книга не понравится ни тем, кто заякорен реальностью, проникнут прагматизмом и принимает за теорию лишь те ее части, что спекулятивно возвращают к тому, что они сами делают и что́ делает их самих; ни их двойникам, составляющим с ними полный набор, для кого практика заслуживает внимания лишь после того, как пройдет просеивание через теорию, которая ценна тем более, чем меньше имеет последствий. Обе группы объединяет отвращение к субъективации.

Но это не значит, что будто бы книга не предназначена ни для кого вообще.

В конце концов, вы всегда пишете для одного или нескольких; всякое письмо адресовано.

На это можно возразить: дескать, если не считать обязательных знаков внимания и социальных или профессиональных подмигиваний, стоящих во главе многих произведений, абсолютное большинство произведений лишено всякой адресации. И разумеется, идиот пишет для себя, мерзавец для большинства, имбецил для всех в целом и ни для кого в частности, а кретин для потомков¹². Но в целом никто из них не пишет: они жуют жвачку, льстят, общаются или фантазируют. А коли они пишут, коли мы признаём, что творимое ими – письмо, в таком случае я не пишу. Гипотеза не то чтобы абсурдная, если уж на то пошло, учитывая то, с какой легкостью они пишут: по привычке, по необходимости, по долгу или принуждению, – тогда как для меня сложить слова одно за другим, чтобы образовать малейшее предложение, зачастую задача непосильная. Если слова облегчают им жизнь, если они пишут, как дышат, то я не пишу или же пишу с трудом, пишу так, как задыхаются.

Мореходная и теоретическая, книга эта, во всяком случае, была создана для конкретных людей, которым и посвящается. Ясно, а может быть даже и отчетливо, что они уже признали себя.

1.Руссо Ж.-Ж. Прогулки одинокого мечтателя [1782]/ пер. Д.А. Горбова // Руссо Ж.-Ж. Избр. соч. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1961. Т. III. С. 611. [В рус. пер.: «Между тем он [остров Ламотта] очень приятен и удачно расположен для счастья человека, любящего уединение». – Прим. пер.]

2.Авторские примечания, обозначенные цифрами, см. в конце книги.

3.Моя лодка – Globe-flotteur 33, спроектированная Мишелем Жубером и Бернаром Нивельтом и построенная верфью Промета в Тараре из толстого оцинкованного алюминия (Strongall®) в несущей обшивке. Спущенная на воду в 1983 году, она стала третьей в серии, начатой проектом Voyage певца, писателя, инженера и моряка Антуана. После нескольких лет плавания на борту Om (Damien II, который был слишком велик для его вкуса, в основном по причинам технического обслуживания), Антуан захотел лодку поменьше (которая в итоге оказалась слишком мала, поскольку подходящим размером он счел размер своей третьей лодки, катамарана Banana Split, которому был верен в течение тридцати лет). Я шестой владелец. Кстати, ее предыдущий владелец пошел по пути, противоположному пути Антуана, от Globe-flotteur 33 к Damien II.
Это хорошая лодка. Хороший компаньон. Не «красивая» лодка, а простая, трезвая лодка с лицом и характером. Без сомнения, если бы у меня были средства, я бы построил себе немного другую лодку, более уникальную, оптимизированную для моего личного использования; но все великолепные характеристики, которые определяют ее, были бы сохранены.
Много сведений о Globe-flotteur 33 можно найти в двух книгах Антуана – в повествовании Путешествие к Америкам (Antoine. Voyage aux Amériques. P.: Arthaud, 1986 и руководстве Установка парусов (Idem. Mettre les voiles [1983]. P.: Arthaud, 2010, а также в книге Жан-Мишеля Сотера Море людей (Sautter J. -M. Mer des hommes. Louviers: L’Ancre de Marine, 2007 – рассказе о кругосветном плавании через Панамский канал и мыс Доброй Надежды 2000–2004 с дружной семейной командой, написанном человеком, на тот момент бывшим (третьим) владельцем моей лодки.

4.* «Скудный путь» – отсылка на книгу Скудный путь восстания антифилософа и антиэкономиста Жака Фрадена, который, как и Греле, черпал вдохновение в сочинениях католика-мистика Леона Блуа. Divi(ni)sée – отсылка на предыдущую книгу Греле «Объявляя гнозис», открывавшуюся парафразом изречения Мао Цзэдуна, переводящегося на французский как «мы вправе восставать» (on a raison de se révolter): on a raison de se divi(ni)ser – «мы вправе делиться/обожествляться». По-русски фразу Мао обычно передают как «Бунт – дело правое». – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

5.Как субъективированный жанр, отстаиваемый изнутри и наделенный собственной строгостью, а не характеризуемый внешне, иными словами, приниженный или, по крайней мере, явным образом релятивизированный и заключенный в сомнительный реестр побочных продуктов философии.

6.* Прийти подобно Ангелу Ги Лардро и Кристиана Жамбе – двух мэтров Греле – из одноименного первого тома их «Онтологии революции» (Lardreau G., Jambet C. Ontologie de la révolution I. L’Ange. P.: Grasset, 1976): «Нужно, чтобы Ангел пришел».

7.В книге Объявляя гнозис. О войне, вновь приходящей к культуре (Grelet G. Déclarer la gnose. D’une guerre qui revient à la culture. P.: L’Harmattan, 2002, моей первой и пока единственной личной книге, я анонсировал второй том – Учреждая гнозис. Об Ангеле, приходящем к теории, – который в итоге так и не увидел свет, по крайней мере в качестве изданной книги, поскольку в остальном он есть и был представлен как часть «Введения в строгий гнозис» [Introduction à une gnose rigoureuse], докторской диссертации, защищенной в конце 2002 года. Будучи скорее сборником текстов (часто опубликованных в других местах или опубликованных впоследствии), чем книгой в строгом смысле слова, он требовал серьезной переработки, которая была отложена во время создания совместно с Франсуа Ларюэлем и Рэем Брассье Onphi (Международной не-философской организации, Organisation Non-Philosophique Internationale), задуманной в качестве органа продвижения и развития наших исследований на высоком уровне интенсивности – как коллективная попытка наполнить теорию содержанием. Тем не менее провал Onphi, которая была распущена в начале 2006 года (и впоследствии пересоздана на чисто мирской основе), означал, что путь, намеченный второй частью моей диссертации, заводил в тупик, а стало быть, следует отказаться от написания о нем книги. Но факт остается фактом: испорченное название второй части призрачного диптиха (на деле триптиха, поскольку авантюрная третья часть, заявленная под названием Гнозис Тинтина, должна была завершить и повторить устройство первых двух) до сих пор прекрасно сообразуется с содержанием, заявляя в своем подзаголовке о нерве моей работы, поскольку здесь он обретает менее ущербную строгость – что и начинает являть собой формула, к которой привязана эта заметка.

8.Книге не нужно быть написанной, чтобы существовать; написание лишь делает возможным ее чтение. Книге нужна идея в самом сильном смысле, она обретает тело и заверяется в сверхкомпактной материальности заглавия, которое объявляет целое – дуальность конечности и бесконечности. В этом смысле эта книга существует с 2007 года. А в реальности она пишется с августа 2012 года. Это заикающееся письмо, состоящее из славных продвижений и жалких раскаяний, из абзацев, лихорадочно выстроенных днем и радостно вычеркнутых ночью (или наоборот), из спотыканий (где единственное, что можно получить, это благотворную иллюзию того, что работа ведется(а), – но, вероятно, я уже вышел из возраста, когда надо уверять себя в том, что ты всё время работаешь?) и горько-сладкого паралича, вплоть до забрасывания работы. Такова афера, к которой меня сумел вернуть Робин Маккей, постоянно поощрявший мою работу начиная с 2007 года. Спасибо ему за это и за всё остальное.
(a) Поздний Витгенштейн предлагает почти что систематическое описание подобной иллюзии в примечании 1948 года к предисловию к Философским исследованиям (см.: Витгенштейн Л. Культура и ценность / пер. М. С. Козловой, Ю. А. Асеева // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. М.: Гнозис, 1994. С. 472: «Лишь в тот или иной момент реально срабатывает, продвигая мысль вперед, какое-то из написанных здесь мной предложений; остальные же подобны лязгающим ножницам парикмахера, которые – дабы сработать в нужный момент – беспрерывно должны быть в движении». Что до меня, то я не только не признаю никакой добродетели в топтании, но и стараюсь не включать ничего подобного в свою прозу (которая в данном отношении не слишком-то и прозаична).

9.* Окказионализм Гюстава Флобера, производный от слова gueuler, «гортанный крик, рев, рык», обозначавший один из методов его письма: исступленное выкрикивание текста до тех пор, пока слова не придут в согласие с гортанным звуком, а ритм не сольется с дыханием.

10.* Слово navigation, которое использует здесь Греле, крайне важно для всей его работы, в особенности для второй ее части. Оно одновременно обозначает и морское плавание, судоходство, и, собственно, навигацию, и эта двусмысленность является ключевой для текста Греле, в само название которого вынесен navigateur, то есть мореплаватель. В нашем переводе это слово и слова, близкие к нему, переводятся по-разному, в соответствии с двумя приведенными значениями и в зависимости от контекста, в котором их использует Греле. Поэтому для понимания всего дальнейшего текста работы важно помнить: каждый раз, когда Греле пишет о навигации, он также говорит о мореплавании и судоходстве, а каждый раз, когда в его тексте фигурируют последние – он подразумевает и навигацию. – Примеч. науч. ред.

11.* Ср. эссе Сторожевые псы (1932) Поля Низана, товарища Жана-Поля Сартра, посвященное критике Анри Бергсона и других представителей тогдашнего философского мейнстрима Франции. И самого Бергсона, и линию спиритуалистической философии XIX века, которую он во многом продолжал, зачастую обвиняли в реакционной политической и социальной позиции, в роялизме и политико-этическом консерватизме.

12.«Письмо хорошо тем, что в нем сплетаются две радости – разговора с самим собой и разговора с толпой» (Pavese C. Le Métier de vivre [1952]. P.: Gallimard, 2013. P. 463 [04.05.1946], пер. изм. – Ж. Г.). Вполне возможно сочетать все эти четыре позиции в посвящении различными образами.

The free sample has ended.