Read the book: «Девушка-снайпер»

Глава 1. Полмиллиметра

Алма-Ата, Казахская ССР. Начало июня 1941 года.

К восемнадцати годам Сания научилась точить карандаш так, что одного грифеля могло хватить почти на целое занятие. Для этого нельзя было давить ножом или торопиться: древесину приходилось снимать медленно, тонкими полосками, все время поворачивая карандаш между пальцами, пока серый стержень не становился длинным и ровным. Стоило приложить чуть больше силы, и графит ломался у самого основания, после чего приходилось начинать заново.

Нюра наблюдала за этим каждое утро и каждый раз теряла терпение раньше Сании.

— Ты его когда-нибудь доточишь или состаришься вместе с ним?

Сания не подняла головы.

— Уже.

Она провела подушечкой пальца по острию, проверяя, не осталось ли скола, и положила карандаш рядом с линейкой.

Нюра застегивала блузку, сидя напротив на железной кровати. В коридоре уже шумели девушки, а до начала занятий оставалось меньше получаса.

Сания заплела темные волосы в одну косу, закрыла пенал и вместо портфеля наклонилась к чемодану под кроватью.

— Только не говори, что опять папка, — сказала Нюра.

Сания уже вытаскивала ее.

Картон на углах истерся, бечевка потемнела от рук. Внутри лежали письма из районных отделов народного образования, детских домов и приемников, а под ними хранился старый обрывок газеты, почти протершийся на сгибах. Детским почерком на нем были записаны адрес детского дома номер четыре и несколько слов, которые Сания много лет могла воспроизвести по памяти.

Марлен, пять лет. Направлен в детский дом номер четыре. Среди поступивших не значится.

Марлен был ее младшим братом.

Сейчас ему было бы четырнадцать. Сания напоминала себе об этом каждый раз, когда доставала папку, потому что память упорно возвращала ей пятилетнего мальчика, который умел засыпать на ходу и требовал, чтобы его несли еще немного. Где-то, возможно, жил уже совсем другой человек, выросший без нее и, может быть, под чужой фамилией. Сания не знала о нем ничего, кроме того, что когда-то держала его за руку.

За прошедшие годы поиск изменился. Когда-то она каждое утро подходила к заведующей детского дома и задавала один и тот же вопрос, теперь вместо нее по стране ходили письма: Сания находила новый адрес, составляла запрос, ждала, получала ответ и добавляла бумагу к остальным. Иногда ей отвечали через несколько недель, иногда через несколько месяцев, а иногда не отвечали вовсе.

Тогда она писала еще раз.

Сания вернула обрывок на дно папки и положила сверху вчерашний отказ.

Нюра подошла ближе, уже держа портфель в руках.

— Опять ничего?

— Ничего.

— Куда теперь будешь писать?

— В областной отдел. Они должны были получить старые списки приемников.

Нюра вздохнула, но ничего не сказала. За два года она успела понять, что предлагать Сании прекратить поиски бессмысленно.

Сания затянула бечевку, убрала папку обратно в чемодан и поднялась.

— Все, идем.

— Если опоздаем, Иван Кузьмич опять скажет, что чертежницы должны уметь рассчитывать не только размеры, но и время.

— Мы не опоздаем.

— Ты каждый раз так говоришь.

Сания взяла портфель.

— И каждый раз успеваем.

До учебного корпуса они шли пешком. Из громкоговорителя над магазином снова говорили о войне в Европе, а на стенах становилось все больше плакатов с летчиками, санитарками и стрелками.

Нюра проследила за взглядом Сании.

— Скоро и нас заставят.

— Что?

— Стрелять, прыгать, ползать. Вчера комсорг говорил про Осоавиахим.

Сания вспомнила объявление возле мастерской, но до этого момента почти не обращала на него внимания.

В чертежной пахло бумагой, древесиной, графитом и тушью. Высокие окна были открыты настежь, однако воздух почти не двигался. Вдоль стен стояли наклонные чертежные доски, на шкафах лежали рулоны бумаги, шаблоны, линейки и угольники.

Сания любила приходить сюда раньше преподавателя, когда вокруг еще не начинались разговоры, а перед ней лежал только чистый лист. С ним все было понятно.

Она закрепила бумагу, положила рядом угольник и линейку и продолжила технический чертеж детали, начатый накануне. Сначала следовало вывести осевые линии, затем контур и только после этого расставить размеры. У каждой линии было назначение, и ошибка, допущенная в самом начале, неизбежно переходила дальше, пока на производстве не выяснялось, что изготовленная по чертежу деталь не подходит туда, для чего была предназначена.

Сания провела новую линию, приложила линейку, несколько секунд смотрела на результат и стерла ее.

— Что? — спросила Нюра.

— Ушла.

— Куда?

— Примерно на полмиллиметра.

Нюра перегнулась к ее доске.

— Ты серьезно?

— Да.

— Оставь. Кто вообще увидит?

Сзади раздался голос Ивана Кузьмича:

— Тот, кто будет делать деталь.

Нюра моментально выпрямилась.

Преподаватель подошел к ее доске, поправил очки и приложил линейку.

— Вот здесь сколько должно быть?

Нюра назвала размер.

— А сколько получилось?

Она промолчала.

— Почти миллиметр лишний. На листе кажется пустяком, а на производстве из-за такого пустяка деталь уходит в брак. Запомните обе: техника слова «примерно» не понимает.

— Исправлю.

— Исправляйте.

Он перешел к Сании и некоторое время молча изучал ее работу.

— Третью проекцию переделывали?

— Да.

— Почему?

— Вчера неправильно взяла угол.

Иван Кузьмич еще раз проверил чертеж.

— Я не заметил.

— Я заметила.

Он хмыкнул.

— Значит, придется требовать от вас больше.

Когда преподаватель отошел к следующей доске, Нюра наклонилась ближе.

— Зачем сказала? Он же не увидел.

Сания снова положила линейку на бумагу.

— Но ошибка была.

На чертеже у каждой ошибки была причина: ее можно было найти и исправить. С Марленом так не получалось.

После занятий группу задержали в аудитории. Комсорг вышел к кафедре с несколькими листами и объявил, что с четверга начинаются занятия ОСОАВИАХИМа: противогазы, санитарная подготовка, основы стрелкового дела. По аудитории сразу прошел недовольный шепот.

Нюра толкнула Санию локтем.

— Я же говорила.

На первых занятиях они учились надевать противогазы, накладывать повязки и переносить условно раненого. Сания быстро выяснила, что далеко не все дается ей легко: повязку Нюре она дважды затянула слишком туго, а во время строевого упражнения несколько раз начала движение не с той ноги.

Нюра сияла.

— Наконец-то я нашла то, что делаю лучше тебя.

— Наслаждайся.

— Буду.

Только когда на следующей неделе объявили стрелковую подготовку, Сания впервые отнеслась к занятиям с настоящим интересом, хотя поначалу заинтересовала ее не сама стрельба, а оружие.

В тире было прохладно даже летом. Воздух пах сырой штукатуркой, деревом, металлом и пороховым дымом, а далеко впереди белели бумажные мишени с черными кругами.

Возле стола с винтовками стоял широкоплечий мужчина лет сорока пяти с первой сединой у висков. Девушки продолжали разговаривать, пока он не поднял голову и не обвел группу взглядом. После этого стало тихо.

— Виктор Андреевич, — представился он. — Инструктор по стрелковой подготовке.

Он взял со стола винтовку и открыл затвор.

— Первое правило: пока оружие у вас в руках, ничего не делаете без команды. Ствол на человека не направляете, даже если уверены, что винтовка разряжена. Спуск до команды не трогаете и не пытаетесь показать соседке, как красиво умеете держать оружие.

Несколько девушек засмеялись, но Виктор Андреевич спокойно дождался тишины и продолжил показывать патронник и порядок проверки оружия.

Сания следила за его руками внимательнее, чем собиралась. Ей хотелось понять, как движется патрон, что происходит внутри затвора и какое именно движение запускает механизм после нажатия на спуск.

— До устройства позже доберемся, — сказал Виктор Андреевич.

Сания подняла глаза и обнаружила, что он смотрит прямо на нее.

— Я ничего не спрашивала.

— Но собирались.

По группе прошел смешок. Сания промолчала.

Сначала они тренировались без патронов, и Виктор Андреевич поправлял положение корпуса, локтей и приклада, объясняя, как совместить мушку с прорезью прицела. Затем началась стрельба.

Нюра вернулась со своего места сияющая.

— Семь.

— Я слышала.

— Тебя вообще можно чем-нибудь впечатлить?

Сания не успела ответить.

— Нургалиева.

Она подошла к стрелковому месту, и Виктор Андреевич протянул ей винтовку. Первым удивил вес: издалека оружие казалось значительно легче. Деревянное ложе было гладким от множества чужих ладоней, металл оставался прохладным.

Сания легла на брезентовый мат.

Виктор Андреевич несколько раз поправил ее локоть, положение плеча и приклада, после чего отошел назад. Впереди белела мишень, и черный круг оказался гораздо меньше, чем казался со скамьи.

Сания совместила мушку с прорезью и попыталась удержать ее в центре, однако мушка продолжала двигаться. Она напрягла руку сильнее, и движение только увеличилось.

— Не пытайся остановить ее силой, — сказал Виктор Андреевич. — Дыши.

Сания вдохнула, медленно выдохнула и нажала на спуск.

Выстрел ударил по ушам, приклад толкнул плечо, и на долю секунды мишень исчезла из поля зрения.

Виктор Андреевич посмотрел в трубу.

— Шесть. Выше и левее.

— Почему?

— Спуск дернула, перед выстрелом напрягла плечо и начала ловить мушку.

— Как ее не ловить?

— Она никогда не будет стоять совершенно неподвижно. Твоя задача не победить собственное тело, а понять момент, когда нужно нажать. Еще.

Во второй раз Сания следила уже не столько за центром мишени, сколько за собой: за положением плеча, пальцем на спуске и дыханием. Она дождалась, пока мушка снова пройдет через нужную точку, выпустила часть воздуха и нажала.

Гильза вылетела из затвора и звякнула о пол.

— Восемь.

Третий выстрел тоже оказался восьмеркой, но пробоина легла уже с другой стороны центра.

Сания нахмурилась.

— Что теперь?

— Сама скажи.

Она мысленно восстановила последние секунды перед выстрелом.

— Слишком долго держала?

Виктор Андреевич чуть поднял брови.

— Слишком долго.

Перед четвертым выстрелом Сания устроилась заново, ослабила пальцы и подождала, пока тело перестанет сопротивляться выбранному положению.

— Девять.

За ее спиной стало заметно тише, но Сания этого почти не замечала.

Оставался последний патрон. Теперь черный круг перестал быть просто мишенью: Сания представляла расположение каждого предыдущего попадания и помнила, что именно меняла после каждого замечания. Первое оказалось далеко от центра, второе приблизилось, третье показало новую ошибку, четвертое подтвердило исправление.

Пятый выстрел прозвучал почти неожиданно даже для нее самой.

Виктор Андреевич задержался у трубы дольше обычного.

— Девять. Возле десятки.

Сания опустила винтовку. Плечо ныло после непривычной отдачи, но это ощущение казалось незначительным по сравнению с желанием увидеть мишень ближе.

— Нургалиева.

— Да?

— Раньше стреляла?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

Он посмотрел на нее внимательнее, будто проверяя не результат, а сам ответ.

— Где выросла?

— В детском доме.

Виктор Андреевич помолчал, но расспрашивать не стал.

— Учишься на кого?

— На чертежницу.

Он кивнул в сторону мишени.

— Тогда понятно, откуда глазомер. Хотя дело не только в нем. После первого выстрела ты не начала торопиться. Стала искать ошибку.

Сания повернулась к мишени. Первое отверстие лежало дальше остальных, последнее почти касалось центрального круга.

— На чертеже тоже так.

— Как?

— Если линия неправильная, бессмысленно злиться на бумагу.

Виктор Андреевич усмехнулся и сделал пометку в ведомости.

— После следующего занятия останешься.

— Почему?

— Хочу кое-что проверить.

— Что?

— Сначала проверю, потом скажу.

Сания кивнула и вернулась к Нюре, которая ждала ее с таким выражением лица, будто произошло что-то гораздо более значительное, чем пять выстрелов по бумаге.

— Ты первый раз стреляешь и закончила двумя девятками.

— Я знаю.

— И ничего?

Сания посмотрела обратно на стрелковые места.

— Что должно быть?

— Не знаю. Радость хотя бы.

Сания некоторое время пыталась понять, что именно ей понравилось. Не грохот выстрела, не отдача и даже не сама винтовка. Ее привлекло другое: расстояние между первым попаданием и последним, которое за пять выстрелов заметно сократилось.

— Понравилось, — сказала она наконец.

Нюра улыбнулась.

— Наконец-то.

Когда они вышли из тира, улица показалась слишком жаркой и светлой после прохладного полумрака. Из открытого окна первого этажа кто-то несколько раз подряд повторял на пианино одну и ту же короткую мелодию, неизменно сбиваясь в одном месте. Сания уже прошла несколько шагов, когда музыка началась снова, и на этот раз человек за окном не ошибся.

Она невольно замедлила шаг, прислушалась к последним нотам и только потом догнала Нюру.

В общежитии их встретила комендант.

— Нургалиева, тебе письмо. С утра лежит.

Сания взяла конверт и сразу узнала печать областного отдела народного образования, куда писала несколько месяцев назад. Она уже привыкла к таким ответам и не торопилась вскрывать их: за девять лет формулировки почти не менялись.

Нюра остановилась рядом.

— Открывай.

Сания провела пальцем по краю конверта и заметила, что внутри больше одного листа.

Она вскрыла его прямо в коридоре.

Первый оказался обычным сопроводительным письмом. Второй оказался выпиской из старого списка воспитанников: мальчик, поступивший в тридцать втором году, возраст около пяти лет, имя записано со слов ребенка, фамилия не установлена.

Марлен.

Сания перечитала строку, затем вернулась к ней еще раз, словно с первого раза могла ошибиться.

— Что? — спросила Нюра.

Сания не ответила.

Внизу стояла короткая приписка: воспитанник числится в детском доме до настоящего времени, личное посещение возможно по предварительному уведомлению.

— Сания?

Она подняла голову.

— Они нашли мальчика.

Нюра шагнула ближе.

— Твоего?

Сания снова посмотрела на бумагу, словно за несколько секунд строки могли измениться.

— Не знаю.

За девять лет ей много раз писали, что сведений нет. Теперь впервые у нее был адрес, по которому можно было прийти самой.

Глава 2. Еще один

Сания пришла в детский дом раньше назначенного времени и уже четверть часа сидела у кабинета заведующей, держа на коленях письмо областного отдела. По коридору несколько раз пробегали дети, из открытого окна тянуло теплым воздухом и пылью со двора, а за дверью кабинета кто-то негромко перелистывал бумаги. Каждый раз, когда Сания слышала мальчишеский голос, она невольно поднимала голову.

Наконец дверь открылась.

— Нургалиева? Проходите.

На столе у заведующей лежала тонкая папка с потемневшими краями.

— Мы подняли все, что сохранилось, — сказала женщина. — Имя и возраст совпадают. Мальчик действительно числится у нас с тридцать второго года.

Сания посмотрела на папку.

— Я могу его увидеть?

Заведующая кивнула и вышла в коридор. Через несколько секунд Сания услышала имя, которое девять лет встречала только в письмах и собственных воспоминаниях.

— Марлен, зайди ко мне.

В дверях появился худой темноволосый подросток в светлой рубашке с закатанными рукавами. Он вошел настороженно, посмотрел сначала на заведующую, потом на Санию и остановился возле стола.

Ему действительно могло быть четырнадцать.

Сания столько раз представляла, каким станет брат, что теперь ни один из придуманных образов не помогал. Перед ней стоял почти взрослый мальчик с длинными руками и серьезным лицом, в котором она тщетно пыталась разглядеть пятилетнего ребенка. На мгновение ей показалось знакомым то, как он опустил подбородок, но уже в следующую секунду она не была уверена, что не придумала сходство сама.

— Тебя привезли сюда в тридцать втором году? — спросила она.

— Мне так говорили.

— Ты помнишь, откуда?

Мальчик покачал головой.

— Немного помню дорогу. Телегу еще. Было холодно.

Сания посмотрела на его лицо внимательнее, пытаясь представить, насколько сильно девять лет могли изменить нос, подбородок, выражение глаз и даже голос. Только некоторые вещи изменить было труднее. У Марлена была маленькая родинка под левым ухом, которую мать однажды пыталась оттереть, приняв за грязь.

— Можно посмотреть сюда? — спросила Сания, коснувшись собственного уха.

Подросток непонимающе повернул голову.

Кожа была чистой.

Это еще ничего не доказывало, и все же возникшее внутри сомнение стало тяжелее.

Мальчик сцепил пальцы перед собой, и Сания неожиданно задержала взгляд на его руках. Они были уже почти взрослыми, с длинными костяшками и обкусанными ногтями, но память вдруг вернула ей совсем другие пальцы, маленькие и горячие, крепко державшиеся за ее ладонь.

Сании тогда было девять, Марлену пять, и четыре года разницы казались ей достаточными, чтобы отвечать за него.

После смерти матери их привели в приемник вместе. Марлен почти не отходил от нее, садился вплотную на скамье и вставал следом, стоило Сании куда-нибудь отойти. К тому времени она уже привыкла следить, чтобы он поел, не потерял рукавицу и не заснул где-нибудь в углу, а потому даже здесь продолжала считать, что все происходящее с братом касается прежде всего ее.

В день распределения детей вывели во двор и поставили в два ряда. Младших собирались отправить в один детский дом, старших в другой, а между ними ходили сотрудники со списками, сверяя имена перед посадкой.

Когда назвали Марлена, он не двинулся и только сильнее обхватил руку Сании обеими ладонями.

— Я не хочу туда.

— Это ненадолго. Я узнаю, куда тебя отвезут, и потом приду.

— Ты тоже поедешь?

Сания посмотрела на другой ряд, куда уже поставили нескольких детей ее возраста.

— Меня повезут в другое место, но я тебя найду.

Женщина из приемника подошла к Марлену и положила ладонь ему на плечо. Он отшатнулся, прижался к сестре и обхватил ее поперек живота, будто от этого могло перестать существовать решение, уже записанное в чьем-то списке.

Сания обняла его в ответ.

— Я сама его отведу.

— Девочка, вам в разные машины.

— Тогда пусть он едет со мной.

Женщина устало объяснила, что так нельзя, после чего позвала второго сотрудника. Сания продолжала держать брата, пока взрослые не начали разжимать ее пальцы один за другим, спокойно и привычно, словно за это утро им уже не впервые приходилось разлучать детей, которые не хотели расставаться.

Марлен звал ее, тянулся назад и повторял, чтобы она не отпускала. Сания держалась до последнего, пока не поняла, что дело не в том, насколько сильно она решила его удержать: руки взрослых просто были сильнее рук девятилетней девочки.

Когда Марлена наконец отнесли к другому ряду, он продолжал оборачиваться и кричать ее имя. Сания отвечала, что обязательно найдет его, и тогда еще не сомневалась, что если будет искать достаточно долго, то найдет.

Через шесть дней она узнала, что из двенадцати детей, направленных в детский дом номер четыре, туда поступили одиннадцать. Марлена среди них не было.

— А вы кто? — спросил мальчик.

Сания снова увидела кабинет, папку на столе и четырнадцатилетнего подростка, который терпеливо ждал объяснения.

— Я ищу младшего брата. Его тоже зовут Марлен.

Он несколько секунд смотрел на нее.

— Вы думали, что это я?

— Да.

— А сейчас уже нет?

Сания не стала отвечать сразу.

— Не знаю. Поэтому и приехала.

Заведующая открыла папку и вынула старую учетную карточку. Вместе они разобрали поблекшие строки: мальчика доставили из Каскеленского района еще до того дня, когда Сания и ее брат попали в приемник.

После этого сомнений не осталось.

Сания вернула карточку на стол.

— Это не он.

Мальчик воспринял ее слова спокойно, лишь немного отвел взгляд, и Сания вдруг подумала, что, возможно, за эти годы его уже не впервые вызывали к незнакомому человеку, который хотел узнать в нем кого-нибудь своего.

— Спасибо, что пришел, — сказала она.

Он кивнул и вышел.

Заведующая тихо закрыла папку.

— Мне жаль. В областном отделе увидели совпадение имени и возраста и решили, что нужно проверить.

— Они правильно сделали.

Сания спросила, сохранились ли где-нибудь списки детей, которые покинули алма-атинский приемник, но не появились в указанном месте назначения. Заведующая посоветовала обратиться в городской отдел и в архив самого приемника, если журналы тридцать второго года еще существуют.

Сания записала оба адреса на обороте конверта.

В общежитие она вернулась вечером. Нюра посмотрела на нее от двери и ничего не спросила, а только поставила на стол кружку чая.

— Другой мальчик, — сказала Сания.

Нюра немного помолчала.

— Я поняла.

Сания достала из чемодана папку, развязала бечевку и положила новую выписку поверх остальных ответов. Потом затянула ее снова и убрала в чемодан. На обороте конверта оставались два новых адреса.

В четверг после общего занятия Виктор Андреевич напомнил, что просил ее остаться. Когда остальные девушки ушли, он повесил новую мишень и положил возле себя десять патронов.

— Сделаешь две серии по пять. В первой после каждого выстрела буду говорить результат, во второй узнаешь все только в конце.

Сания легла на мат и отстреляла первую серию, исправляя положение после каждого замечания. Перед второй Виктор Андреевич немного повернул мишень и больше не подходил к трубе.

После третьего выстрела Сания уже чувствовала, что результат хуже. Она изменила положение локтя, потом решила, что дело в дыхании, но не могла проверить ни одно предположение и после пятого патрона осталась лежать, продолжая смотреть вперед.

Виктор Андреевич снял оба листа и положил их перед ней.

— Что видишь?

Сания сравнила пробоины.

— Во второй все ушло вправо.

— Почему?

Она несколько секунд мысленно восстанавливала серию.

— Вы повернули мишень, а я продолжала брать ее так же, как первую.

Виктор Андреевич кивнул.

— Вот это я и хотел проверить. Метких много. Быстро понимать, почему промахнулась, умеют не все. Большинство после плохого выстрела начинает злиться, торопиться или сильнее давить на спуск, а ты ищешь причину.

Сания еще раз посмотрела на вторую мишень.

— Можно повторить?

— Нет.

— Я уже поняла, в чем ошибка.

— Знаю.

— Тогда почему нельзя проверить?

Виктор Андреевич собрал листы, но Сания продолжала смотреть в сторону стрелкового места.

— Потому что пять выстрелов закончились, а для тебя упражнение все еще продолжается.

— Вторая серия хуже первой.

— Именно.

Он положил мишени на стол.

— Тебе недостаточно понять ошибку, тебе обязательно нужно тут же ее исправить. Здесь это ничего не стоит, кроме нескольких патронов, но представь, что это не стрельбище.

Сания посмотрела на него.

— А что?

— Война. Ты лежишь на позиции не одна, рядом напарник, разведчики или пехота. Приказали отходить, но ты видишь еще одну цель и решаешь, что успеешь сделать последний выстрел. Ты останешься, и кто-нибудь останется с тобой. Если тебя ранят, кто-то полезет вытаскивать, и тогда твое решение рискнуть перестанет касаться только тебя.

— Если уже приказали отходить, напарник может уйти.

Виктор Андреевич посмотрел на нее внимательнее.

— Думаешь, тебя будут спрашивать, прежде чем полезут за тобой?

Сания промолчала.

— Иногда именно тот лишний выстрел спасает человека, а иногда из-за него вместо одного под огнем остаются двое. Хороший стрелок должен уметь не только решить, когда нажать на спуск, но и понять, когда пора перестать стрелять.

— Как понять разницу?

— Если бы на это существовало правило, я бы сейчас его тебе дал.

Он убрал мишени и открыл шкаф с оружием.

— Приходи по вторникам и четвергам после общей группы. Посмотрим, чему тебя можно научить.

Сначала Сания приходила два раза в неделю, но вскоре начала появляться и в другие дни, если тир оставался свободен. Виктор Андреевич не позволял ей привыкать к одному упражнению: менял расстояния, ставил мишени под углом или в тени, ограничивал время, давал один патрон вместо серии и иногда запрещал смотреть результат до самого конца. После каждого промаха она должна была назвать его причину, а со временем научилась замечать неверное движение еще до того, как видела пробоину.

Стрельбище нравилось ей все сильнее. Здесь любое движение имело последствия, а между ошибкой и результатом проходили секунды, поэтому после учебы Сания все чаще ждала не возвращения в общежитие, а прохладного воздуха тира, запаха металла и очередной задачи, которую Виктор Андреевич обязательно усложнял именно тогда, когда ей начинало казаться, что она уже научилась.

Нюра однажды сказала, что после стрельбы Сания возвращается с таким лицом, будто ее наконец накормили, и та не стала спорить.

К середине июня лучший результат в группе принадлежал Сании. Виктор Андреевич не похвалил ее ни разу и только продолжал усложнять упражнения всякий раз, когда она начинала справляться с предыдущими слишком уверенно.

Однажды вечером Сания вернулась со стрельбища и застала Нюру с письмом. Конверт был сложен пополам, а бумага на сгибах стала мягкой от того, что его уже несколько раз открывали.

— От брата?

— От Коли. Пишет, что у него все хорошо, поэтому я теперь окончательно уверена, что ничего хорошего там нет.

Сания села напротив.

— Где он сейчас?

— Под Белостоком, если их опять никуда не перевели. Матери написал почти то же самое, а она теперь делает вид, что перестала волноваться.

Нюра убрала письмо под подушку и еще несколько секунд держала ладонь поверх него.

В воскресенье они собирались пойти в кино, однако утром Сания проснулась от непривычной тишины. Дверь комнаты была открыта, по коридору быстро проходили люди, но почти никто не разговаривал громче шепота.

Нюра сидела на своей кровати босая и смотрела в сторону двери.

— Что случилось?

— По радио передают что-то про границу.

Возле репродуктора уже собрались девушки из соседних комнат, комендант и несколько мужчин с нижнего этажа. Кто-то вышел в ночной рубашке, кто-то торопливо застегивал кофту, но почти все стояли неподвижно и слушали.

Сначала Сания различала только отдельные слова: германские войска, самолеты, граница, бомбардировки, советские города. Потом голос диктора стал отчетливее, и разрозненные сообщения сложились в смысл, который уже невозможно было принять за неверно услышанную фразу.

Германия без объявления войны напала на Советский Союз.

Нюра рядом резко вдохнула.

— Коля ведь под Белостоком.

Сания взяла ее за руку и почувствовала, как Нюра сразу сжала ее пальцы.

Еще совсем недавно война существовала где-то за пределами их жизни, в голосе диктора над магазином и названиях чужих городов. Теперь по радио называли советские.