Read the book: «Критическая история гностицизма и его влияния. Том 2»

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

© Жак Маттер, 2025

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2025

ISBN 978-5-0065-5503-7 (т. 2)

ISBN 978-5-0065-4448-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава IV. Школы и секты гностиков Египта

Мы подходим к гностицизму во всем его богатстве. В первой части наших исследований мы увидели, как древние учения Востока породили доктрины гностиков на земле Палестины, Сирии, Малой Азии и Италии; теперь мы увидим, как те же восточные идеи вызвали аналогичные, но еще более любопытные теории на земле Египта и в стенах ученой Александрии. Безусловно, зороастризм, проникнув в Палестину с евреями, возвращавшимися из изгнания, и распространившись на Сирию и часть Малой Азии благодаря войнам и торговым связям, которые смешали между собой все народы Азии, от берегов Инда до Средиземного моря, встретил и там замечательные системы; и прежде чем соединиться с верованиями христиан, он мог видоизмениться под влиянием верований евреев, финикийцев, сирийцев и некоторых других народов. Тем не менее, ни одна из этих систем не была способна соперничать с смелостью его спекуляций, и он сохранил в новых учениях, которые он обогатил, своего рода господство, характерное для гностических школ Сирии и Малой Азии. В Египте, напротив, он нашел соперничающие доктрины, которые были там сильнее, чем где-либо еще. Греческая философия процветала там, будучи более богатой, более верующей и более мощной, чем в любой другой стране, где говорили на их языке; иудаизм, после того как он вновь окреп на родине своего знаменитого патриарха, обогатился в Египте благодаря трудам Аристобула и Филона всем, что могло быть заимствовано из пифагорейского платонизма; и сам Египет, несмотря на трехвековое иностранное господство, все еще сохранял свои таинственные учения, народные традиции¹ и величественные памятники.

В таком состоянии дел было невозможно, чтобы зороастризм преобладал среди своих последователей в Египте, как он преобладал в других местах; и если некоторые члены христианского общества попытались и там обогатить свои верования заимствованиями, исправить их изменениями или реформировать с помощью новых учений, то эти реформы, изменения и заимствования неизбежно должны были иметь совершенно особый характер.

Таков, действительно, гностицизм Египта. Он схож в некоторых пунктах с гностицизмом Сирии, но отличается во многих других аспектах: он, в целом, бесконечно богаче и заходит гораздо дальше. Идеи Месопотамии также узнаваемы в нем, но они не доминируют, и если они проявляются, то лишь постольку, поскольку они связаны с иудаизированным платонизмом и древними верованиями Египта.

Само христианство, которое стало отправной точкой для гностицизма, было иным на берегах Нила, чем на берегах Иордана или Понта Эвксинского (Черного моря). Его основные принципы, без сомнения, везде одинаковы; но в Египте эти принципы излагались с большей ученостью, искусством и вкусом, и к ним присоединялось множество разработок и второстепенных идей, которых христианская религия была еще лишена в других местах. Пантен, Афинагор, Климент, Ориген, окруженные, с одной стороны, древней мудростью святилищ Фив, Мемфиса и Саиса², а с другой – сокровищами Александрийского музея, который так долго сохранял свои прекрасные исследования и высокое влияние, не могли и не должны были учить так же, как учители, оказавшиеся в варварских странах. Таким образом, христианское общество Египта само по себе содержало в себе больше элементов гностицизма, чем любое другое.

Однако египетский гностицизм характеризуется не только этими связями и богатством идей, которые являются их следствием, но и тем, что на этой земле символов и памятников он предлагает больше памятников и символов, чем где-либо еще. Угнетенный матерью, которую он покидает, – христианской религией; преследуемый соперницами, которых он лишает их наследия, – греческой философией и египетской традицией, он не может воздвигать памятники, которые могли бы сравниться с библиотеками Мусейона или Серапеума, храмами египтян в Мемфисе или Фивах, или даже храмами греков или базиликами христиан в Александрии; но он создает памятники и символы другого рода. Они будут менее заметны для глаз, но не менее красноречивы, и они будут сопровождать истинного гностика повсюду, по всей земле; более того, их эффект будет сопровождать его во всех звездных сферах, которые его душа должна будет однажды пройти на своем пути возвращения в великую душу вселенной. Таковы камни, столь насыщенные символами, и столь разнообразными символами гностиков.

Этот вид памятников заимствован из более ранних времен; но этот заимствование совершается в духе, который присущ всем действиям гностиков; они творят, принимая и адаптируя. Действительно, исполнение их памятников, как и верования, которые они изображают, принадлежит им самим и обладает всей ценностью, всей остротой оригинальных замыслов.

§1 Древнеегипетские учения

Взглянув на учение и символы Египта, мы можем судить о степени подражания, которую мы должны признать в гностиках этой страны. Таким образом, прежде чем анализировать школы Сирии, мы сочли необходимым предложить характерные черты древних верований этих регионов, и мы поставили зороастризм, каббалу и филонизм во главе всех наших исследований, чтобы они служили общим введением.

Учение Египта с его символами образует науку столь богатую, столь огромную, что мы еще не можем льстить себе, чтобы охватить ее целиком, и даже не должны пытаться сделать это в то время, когда одно из самых прекрасных открытий нашего времени, кажется, может открыть нам новые тайны; но здесь мы ограничимся теми чертами, которые сами гностики, кажется, уловили, и которые отражаются в их системах, как в более или менее верных зеркалах.

Нет нужды говорить, что во главе всякого рода наблюдений над религиозными идеями египтян странно ошибаться, видя в них только астрономические комбинации, аграрные привычки и астрологические суеверия.

Этот узкий взгляд, который заставил самого Яблонского признать в мифах Египта лишь эмблемы почти местной астрономии и который привел Дюпюи к заблуждению как в этой, так и в других областях, опровергается сегодня всем тем, что мы имеем от памятников, и всем тем, что мы умеем в них читать.

Египетская система, отнюдь не связанная с фетишизмом некоторых варварских народностей Африки, является, напротив, одной из самых прекрасных ветвей древней теософии Азии, две другие ветви которой мы видим в умозрениях индийцев и персов. Именно этот существенный характер привлек внимание гностиков-теософов, которые поставили перед собой задачу соединить с христианскими верованиями все самые глубокие аспекты древней мудрости.

Как и в системах Зороастра, Каббалы и сирийских гностиков, верховное существо египтян, Амон или Амон-Ре, является оккультным и скрытым элементом; это παηρ ἄγνωςος других доктрин. Ибо он – неведомая тьма, σκοος ἄγνωςον, тьма выше всякого понимания, σκότος ὑπὲρ πᾶσαν νόησιν.³

Доказательством того, что Амун действительно является высшим существом, а все остальные разумные существа – лишь его проявления, его развитие, или, согласно древнему языку, его сыновья, может служить не только количество монументов и значение посвященных ему городов, но и его титулы первого, главного из богов, повелителя трех областей, небесного владыки, проливающего свет на скрытые вещи, титулы, приписываемые ему иероглифическими легендами⁴. Амун, как и неизвестный отец гностицизма, – источник божественной жизни, символ которой воспроизводится в его монументах⁵; он – источник всех сил;⁶ он – источник царской власти на земле⁷. В целом он сочетает в себе все атрибуты, которые древневосточная теософия открыла в Высшем Существе: он – плерома, потому что включает в себя все вещи⁸; он – свет, потому что он – солнце; он неизменен посреди всего феноменального в своих мирах⁹; он ничего не создает, но все исходит от него¹⁰. Его образ обязательно должен быть отображением главных атрибутов божественности, которыми другие боги обладают лишь частично, как столь многие проявления Высшего Существа.¹¹

Когда пришло время творить, Высшее Существо, которое не могло творить напрямую, своим голосом (напоминающим Логос) породило из себя женское существо, которое оплодотворило его и стало божественной матерью всего сущего¹². Однако она не была существом, отличным от Высшего Существа; она была лишь женским порождающим принципом¹³; она была лишь разворачиванием Бога, как говорят другие теософы. На самом деле Амун и Нейт составляли единое существо, единое целое, гностическую сизигию¹⁴. Нейт можно сравнить с первобытной мыслью, evvoia, с духом-женщиной, vεμa. Она – сила, приводящая все в движение, дух, распространяющийся повсюду, идея, выраженная в ее образах крыльями самого большого размера.

Она управляла высшей областью; она – Афина греков и ἄνω σοφία гностицизма.

Она, как и ее сизигос, божество света, ибо солнце – ее сын, и в ее честь отмечался праздник светильников Саиса.¹⁵

После Амуна бог Мендес – один из самых древних в египетской системе; тем не менее, он представляется нам лишь особой формой Амуна, своего рода фракцией этого бога, чье имя он часто принимает, характеризуя, в частности, генеративный принцип.

Некоторые гностические партии, особенно карпократиане, по-видимому, перенесли в свои доктрины и практику некоторые из привычек, связанных с культом этого бога. Его эмблема, козел, животное, которое считалось священным в городе, называемом греками Панополис, чей бог Пан так плохо реагирует на Мендеса, встречается на гностических камнях.¹⁶

Спутницей этого бога могла бы быть богиня Сован (Илития), которая является богиней материнства и своего рода развертыванием Нейт, всеобщей матери, чью эмблему, стервятника, она разделяет. Тогда Сован и Мендес будут просто частями Амуна и Нейт. В любом случае, Сован – одно из древнейших божеств Египта, хотя она и разделяет некоторые атрибуты Артемиды.¹⁷

Последовательные божественные сизигии являются не более чем проявлениями или эманациями друг друга; этот принцип не вызывает сомнений. То же самое можно сказать и о гностических системах. Сизигии египтян, кроме того, содержат некоторые неясности, на которые мы еще укажем, но которые далеко не опровергают этот принцип.

Другим развертыванием Верховного Существа является Хнубис, который часто носит титул Амона, так же как сефирот и интеллекты каббалистов носят титул Эль¹⁸, и который, несомненно, является Хнуфисом Страбона и Хнефом Евсевия¹⁹. Он – демиург или творческая сила; он же – сила жизни и смерти; поэтому он, как и Амон, является источником всей власти на земле. Его изображениям сопутствуют змей Урей, символ царской власти; молот, эмблема божественной силы; фаллос, символ генеративной силы.

Но в его символизме есть нечто еще более особенное и примечательное для наших исследований. Он, как демиург, является духом, который пронизывает всю вселенную²⁰; вселенная изображается сферой, шаром; змея является наиболее естественным изображением круговой линии, поэтому шар и змея являются наиболее обычными символами Кнуфиса²¹; и поскольку Кнуфис является добрым духом, αγαθος δαιμων, сама змея, которая представляет его, принимает это обозначение в египетской мифологии или теософии. Поскольку Кнуфис, как и его отец, был богом света, мы можем предположить происхождение аллегории, которую рассказывает Санхониатон о змее-солнце, которая заставляет день сиять, открывая глаза, и распространяет тьму, закрывая их.²²

Символ Кнуфиса – один из тех, что чаще всего встречаются на памятниках гностиков.²³

На наш взгляд, нет сомнений в том, что у бога Кнуфиса, как и у его отца, был συζυγος; но определить это довольно сложно. Некоторые аналогии могли бы связать его с богиней Сате, которая является египетской Юноной, и которая, как правительница нижней полусферы неба, могла бы считаться дочерью, как развертывание Нейт, президента верхней полусферы; однако она носит титул дочери солнца, и поэтому должна быть моложе Буто, матери солнца, жены Фта-Тхоре, которая является последующей формой Кнуфиса. Гностицизм, сильно изменив эти сизигии, не может предоставить нам никаких данных о спутнице Кнуфиса.

Наиболее примечательным является развертывание Фта. Демиург Кнуфис, который является лишь дуваком Амона, желая реализовать творение задуманное в Неите, высшем разуме, заставил яйцо выйти из его уст, то есть произвел яйцо посредством речи, то есть вселенную или, по крайней мере, материю вселенной, содержащую внутри себя работника, божественного агента, разум, который должен был все устроить²⁴. Этот агент демиурга – Фта, который является одновременно и образом высшего разума, как он реализуется, как он производится в мире, и типом того, что проявляется в людях, другими словами, изобретателем философии²⁵. Не только один из его символов, отожженный крест, встречается у гностиков, но и один из недавно обнаруженных памятников этих теософов изображает рождение Фта²⁶.

Сизигос этого бога мог быть богиней Ануке, Хере или Истией греков, одним из величайших божеств. Ее крылья, окутывающие тело, кажется, выражают тот же покой, ту же стабильность, которые характеризуют так называемый нилометр ее мужа.²⁷

Однако Фта предстает в своей важнейшей модификации под именем Сокари. Он является той космогонической силой, которая встречается не только в представлениях греков под именем Гефеста (то есть главного агента природы, творческого или продуктивного огня), но и имеет аналоги в некоторых других учениях, где наш гений, дух огня, играет очень большую роль. Идея о том, что сам Бог был душой мира, а огонь – агентом этой души, вообще является одной из самых распространенных в античности.²⁸

Как и Сокари, бог Фта напоминает Вулкана из греко-латинской мифологии, даже своей фигурой, которая представляет собой туловище карлика с ногами, воспроизведенное в некоторой степени в гностицизме²⁹. Однако в этом отношении он выполняет самые величественные функции: он регулирует судьбы душ, которые покидают свои земные тела, чтобы быть распределенными между тридцатью двумя нижними областями, и это объясняет, почему Абраксас гностиков часто ссылается на это божество.

Ее syzygos³⁰ может быть богиней Атор, греческой Афродитой, которая действительно является принципом первозданной ночи, поскольку именно в этом концептуальном принципе началось действие демиурга, но которую не следует путать со скрытым или оккультным принципом, истинным Высшим Существом. Она намного моложе Амуна; она даже дочь Фре или Солнца, сына Пта, что вряд ли позволяет считать ее женой Сокари: однако мы вряд ли можем присвоить ей какой-либо другой ранг; она – настоятельница верхнего региона мира.³¹

Другой модификацией Фта является Фта-Тхоре. В этой форме он по-прежнему является творческим или, скорее, порождающим принципом, а скарабей, который также воспроизводится в гностицизме, является его особой эмблемой³². Он носит титул отца богов; это повторяется и в отношении его сына, бога Фре.

Ее сизигом могла быть богиня Буто, которая носит титулы бабушки-генератора солнца или дочери солнца, то есть солнца или принципа земного света, существенно отличного от солнца или небесного света, который является истинным элементом Верховного существа, Амуна. В любом случае, Буто – одно из древнейших божеств Египта; она относится к высшему Огдоаду. ³³Поскольку мать солнца не может быть ничем иным, как ночью, она иногда носит этот титул. В одной руке она держит отожженный крест, а в другой – посох с головой кукуфы, который повторяется на гностических камнях, – мать солнца, общая с Латоной, родившей Аполлона.³⁴

Последний член высшей огдоады и первый из додекады – бог Фре, солнце. ³⁵Он сын Буто и Пта, что означает, что демиург породил земное солнце из материи, с помощью которой ему было поручено устроить вселенную.

Ястреб, выбранный египтянами за его долголетие и плодовитость в качестве символа общей идеи бога и являющийся символом нескольких других божеств, в особенности является эмблемой солнца, и как таковой носит красный диск на голове.³⁶

Ее спутница – Тифе (Урания), чье изображение, окрашенное в синий или желтый цвет и представляющее небесный свод, встречается на многих самых красивых памятниках, иногда усеянное звездами, иногда сопровождаемое луной, солнцем и пятью планетами, нарисованными на ее торсе, рту и передних частях тела³⁷. В других случаях она держит в одной руке отожженный крест, а в другой – лист лотоса, который также встречается на гностических камнях и, по-видимому, указывает на превосходство божественного интеллекта над материей, которой он управляет³⁸. Эта идея управления точно воспроизведена в гностицизме.

Тифе с семью небесными телами, одушевленными, одухотворенными, согласно древним верованиям, является типом Ано-Софии и семи планетарных духов, которые вместе с ней управляют подлунным миром. Из всех сходств между двумя системами именно это оставляет меньше всего поводов для сомнений.

Классификации небесных разумных существ не менее поразительны. Мы знаем, что египтяне допускали три последовательные эманации или три порядка божеств, первый из которых состоял из восьми, второй – из двенадцати, а третий – из десяти или трехсот шестидесяти пяти богов. Мы также знаем, что древние историки и современные мифософы сильно расходятся в деталях этих классификаций, и главным образом в вопросе о том, какие боги и джинны принадлежат к каждому из трех порядков. Мы не ставили перед собой задачу примирить эти расхождения или разгадать великую загадку, ключ к которой, возможно, однажды будет найден в руках того, кто владеет тайной иероглифов; нам важно отметить в египетской теогонии неоспоримые мнения, которые повторяются в гностической теософии; Это – Огдоада, исходящая посредством сизигий от неизвестного отца; Додекада, исходящая от Огдоады, и Декада, исходящая от Додекады, и объединенная с числом трехсот шестидесяти интеллектов. Ознакомившись с различными проявлениями Огдоады, мы переходим к тем, которые гностики, по-видимому, заметили в Додекаде.³⁹

По мнению одних мифологов, додекада была не чем иным, как Огдоадой, дополненной тетрадой, состоящей из солнца и луны, и еще одной аллегорической сизигией. По мнению других, солнце и четыре фазы, в которых оно появляется в различные сезоны года, составляли вместе с Огдоадом вторую серию богов.

При нынешнем состоянии египетских исследований нам кажется невозможным строго определить членов этой второй эманации; особенно трудно указать ее сизигию; но кажется несомненным, что боги Джом и Пийох, Гермес, Серапис и Сук, а также богини Бубастис и Нефте принадлежали к этому классу. По крайней мере, именно божества второго порядка представляют для нас наибольший интерес.

Джом или Джем, которого, по другим данным, звали Чон или Сем, был сыном Фре и соответствовал греческому богу Гераклу как солнечное божество. Его символы не представляют собой ничего особенного; его часто сопровождает женщина, которая является дочерью солнца.

Лунный бог, который управлял этой звездой, предлагает символы, которые еще более примечательны. Не только диск и желтый полумесяц, но и лодка, и глаз, сокращенный или фигуральный знак быка – все это объединяет этого бога с Фре⁴⁰, что связывает их мифы с мифами Персии. Мифы Пийоха, в частности, связывают его с Амоном-Ре и вторым Гермесом, а его изображения, в целом, относятся к числу самых любопытных.⁴¹

Богиня Бубастис могла быть сизиговым богом Луны. Она не представляет для нас особого интереса, но двойное проявление Гермеса – совсем другое дело. Гностики перенесли многие атрибуты этого божества на Спасителя христианства.

Как и Христос гностиков, Гермес известен в двух разных формах, небесного Гермеса и земного Гермеса. Первый, отличающийся эпитетом трижды великий и особым символом⁴², представляет собой высший разум, исходящий от высшего разума: он сын Амона-Кнуфиса и первый из богов, названных vεeougά; он разделяет символы своего отца, ουράνιοι, от которого он является лишь проявлением⁴³, и он является объектом такого почитания, что его имя не произносится, что его почитают в молчании.⁴⁴

Это имя – Тот или Тхат – возможно, связано с его обязанностью формировать тела, в которые должны были быть заключены души виновных⁴⁵. Его эмблемы, почти всегда изящно нарисованные, можно увидеть на многих храмах, и было бы правильно, чтобы, входя в святилища богов, мы вспоминали того, кто открыл их человечеству.

Гермес, второй или дважды великий, принадлежащий к третьему порядку богов, будет рассмотрен в этом классе.

То же самое можно сказать и о Сераписе, который, по-видимому, был древним божеством, но культ которого долгое время не соблюдался, и который в александрийский период, похоже, сменил Осириса в почитании египтян.

Последним из двенадцати богов был Соук или Кронос, чей характер аллегорически изображен крокодилом – он бог времени⁴⁶.

Он был также солнечным божеством, как видно из аллегорий, которые мифософы прикрепляли к его эмблеме.⁴⁷

Богиня Нетфе – мать богов третьего порядка, так же как Тифе – мать интеллектов второй серии.

Эта третья и последняя эманация состоит, по мнению одних, из десяти богов, по мнению других – из трехсот шестидесяти, плюс пентада, рожденная во время эпагоменов. Гностики придерживаются, одни, числа десять⁴⁸, другие – триста шестьдесят.⁴⁹ Но это различие в терминах не означает различия в идеях, и эти разные взгляды на вещи кажутся мне легко примиримыми. В древние времена, когда год исчислялся тремястами шестьюдесятью днями, египетская система допускала лишь такое же число джинов для охраны этих делений времени, согласно общему убеждению, что Высшее Существо доверило стольким конкретным существам не только управление нижним миром, руководство семью планетами или неделями, двенадцатью лунами или месяцами года, но и каждый день, который является, так сказать, замкнутым временем, независимой эпохой.

Когда совершенная астрономия потребовала триста шестьдесят пять дней для полного оборота года, наука святилища обеспечила потребности народной веры мифом. Это был миф о происхождении пентады, которую родил Нетфей и которая состояла из Осириса и Исиды, Аруэриса, Тифона и Нефтиды.

Это были бы самые молодые из богов, если бы человеческий разум мог никогда не прекращать своих творений; но он ходит и творит, непрерывно, на грани мифологии, как на грани философии. Поскольку пентада была просто новым проявлением высших богов, к ним добавились другие боги и другие джинны, чтобы помочь им в их работе. Рождение Гора и Анубиса, повторение Фта-Гарпократа, Гермеса и Сераписа вскоре довели пентаду до декады⁵⁰; и в более поздние египетские времена именно эта декада, более близкая к началу пентады, была добавлена к пентаде, более близкая к человеку и более свежая в своих представлениях, которая доминировала над последней.⁵¹

Осирис, солнечное божество, образ, представитель верховного бога, благодетель и законодатель человечества, источник всего хорошего в моральном и физическом порядке, постоянный противник Тифона, гения зла, должен был обязательно пользоваться всеобщим почитанием; и мнения, связанные с этим божеством, должны были достаточно глубоко запечатлеться в сознании людей, чтобы мы могли объяснить их отражение в представлении, которое гностики сформировали о своем спасителе. Действительно, эти мнения повторяются не только в их догмах, но имя Осириса даже появляется на их памятниках.⁵²

Также кажется, что в своих аллегориях о страданиях Софии, сестры Христа, они имели в виду страдания Исиды, сестры и сизиговы сестры Осириса-спасителя.

Горус, сын Осириса и Исиды, также встречается в гностицизме.

То же самое нельзя сказать об Аруэрисе, другой эманации Осириса и Исиды, и о Нефтиде, спутнице Тифона; но спутник Осириса, Гермес второй, и великий противник добра, Тифон, узнаются тем более ясно: один в образе низшего Христоса, другой – в образе начальника злых ангелов.

Второй Гермес, называемый Тотом или Тойтом, был лишь воплощением, новым откровением первого, который был интеллектом Бога; он один постиг тайны божественной науки и написал об этих тайнах священными иероглифами книги, которые остались неизвестными людям после катаклизма. Создатель, движимый состраданием к расе, живущей без закона, желая дать им понять, что они вышли из его лона, и научить их пути, который приведет их обратно к нему, послал Осириса и Исиду в сопровождении Тота для выполнения этой высокой миссии. Именно Тот выполнял эту миссию. Он обучил людей, наряду со всеми искусствами, украшающими их земное существование, религиозной науке и церемониям поклонения, которые могут сделать их достойными того, чтобы однажды обитать на небесах вместе с божеством, от которого они ведут свое существование, и изложил эту науку в сборнике из сорока двух книг, которые жрецы Египта, в зависимости от их ранга, изучали частично или полностью.⁵³

Выполнив свои возвышенные функции на земле, Гермес, по-видимому, поселился на Луне; на его изображении изображен диск, и он называется повелителем восьми областей, центром которых, по-видимому, является Луна. Более того, ибис, его символ, также был символом луны, и, согласно священным мифам, именно с помощью семьдесят шестой части лунного сияния, выигранного в игре, Гермес сформировал пентаду, которую он соединил с тремястами шестьюдесятью днями.⁵⁴

Спутник Осириса и учитель душ на земле, Гермес до сих пор является проводником последних и советником первых в Аменте, аду египтян, где собираются души, которые должны дать отчет о своей жизни, и откуда одни распределяются по различным областям небес, другие отправляются обратно в материальные тела, чтобы искупить свои проступки. Многие из самых красивых сцен, которые можно найти на монументах Древнего Египта, связаны с этими функциями психопомпа Гермеса. Однако на гностических монументах нет никаких подражаний им.

Правда, некоторые из эмблем в этих сценах можно согласовать с аллегориями священных кодексов⁵⁵; но теософы не принимали в отношении Страшного суда все образы, представленные в кодексах и ранних христианских сочинениях.

Анубис, сын Осириса, джинн звезды Сириус, один из благодетелей и покровителей Египта, является своего рода агентом Гермеса Второго, и его иногда путают с ним⁵⁶.

В александрийский период Осирис отошел на задний план перед Сераписом, древним божеством, культ которого был возрожден настолько, что иностранные народы, особенно римляне, интересовавшиеся только культом и экзотерическими учениями, часто принимали Сераписа за верховное божество египтян.

Он управлял явлениями Нила и судьбами душ в подземном мире. Его изображения показывают, что он слился с богом Канобусом; он также встречается в связи с Гермесом, с Анубисом, с семью планетарными божествами и зодиаком. Господствовавший в вульгарных верованиях во времена зарождения гностицизма, он должен быть найден на монументах этих систем.⁵⁷

Тифон и его сизигос Нептис, которые после своих противников Осириса и Исиды, Гора и Гермеса являются самыми могущественными божествами последнего ряда, не фигурируют на монументах гностиков; но Тифон, по крайней мере, встречается в их представлениях. Что касается Нептис, то она была отвергнута, как и сам Тифон был отвергнут греками.

Как и Ариман, Тифон – принцип и источник всего дурного в моральном и физическом мире; как и Сатана гностицизма, он сливается с материей, и в этом отношении он, как нам кажется, оказал такое же влияние на умозрения египетских гностиков, как Ариман на умозрения сирийских школ. Джинны-покровители каждого дня года, составляющие третий ряд богов, вызывались главным образом против его роковой силы.

Эти боги так же мало известны по именам, как и триста шестьдесят разумных существ, составлявших Абраксаса Василида. Древние понимают их под общим названием демонов. Эти демоны группировались по классам вокруг богов, называемых ἐγκόσμιοι, то есть управляющих богами видимого мира; они были их агентами, как их вожди были вождями богов, называемых ὑπερουράνιοι. Им поручалось поддерживать отношения между двумя мирами, они руководили нисхождением душ из высшей области в низшую и передавали им во время этого существования, полного испытаний и искупления, дары божественной жизни. Они разделяли тридцать шесть частей человеческого тела на тридцать шесть классов и после завершения земной карьеры направляли души при их возвращении к Высшему Существу. Именно для того, чтобы рекомендовать души различным джиннам, чьи области им предстояло пересечь, тела умерших нагружались амулетами. Путь, которым следовали души в своем восхождении, был зодиакальным, разделенным на двенадцать стадий.⁵⁸

Помимо числовой классификации по декадам, египтяне, по-видимому, различали демонов по их рангу и сформировали шесть особых орденов. В гностицизме почти нет следов этих различий; похоже, что он перенял другое, связанное с семью стадиями жизни, которое встречается у новых платоников и которое эти теософы, несомненно, получили от египтян. Согласно этой вере, во время своей земной карьеры человек последовательно попадает под влияние Луны, Гермеса, Венеры, Солнца, Марса и Юпитера, пока, наконец, не попадает на Елисейские поля. ⁵⁹Эта теория так хорошо вписывалась в великую тенденцию гностицизма, которая заключалась в тесном объединении двух миров, что он едва ли мог отвергнуть ее; с другой стороны, она слишком сильно контрастировала с христианством, которое он сделал своей основой, чтобы он не был вынужден изменить ее. Ему больше нравилось переноситься на карьеру души после смерти, чем на эту жизнь.

В целом гностицизм не перенимал ничего вслепую; он изучал старый мир не для того, чтобы воспроизвести его, а для того, чтобы полностью возродить новый мир, который христианство, казалось, не могло возродить самостоятельно. Так гностические школы Египта нашли в древних доктринах этой страны не только свои фундаментальные идеи о неизвестном Высшем Существе, изначально скрытом, но и последовательно раскрывающем себя через ряд существ, которые исходят либо из его лона, либо друг от друга, посредством сизигий; которые управляют видимым миром от его имени; Один из них, его особый агент и орган, является творцом, а другие разделяют с ним управление, в то время как третьи ведут в своей двойной карьере смертных, которым они передали, создав их души, несколько лучей божественной жизни, исходящих от Высшего Существа; Именно таким образом, говорим мы, гностики нашли в Египте не только фундаментальные идеи эманации богов и человеческих душ из лона Божьего, но и множество вспомогательных теорий, со всеми символами и эмблемами, приложенными к ним древней мистериософией; и все же гностицизм поднял на основе этих фундаментальных идей, этих вспомогательных верований, этих эмблем и символов совершенно новые системы, характер которых, их тенденции, их действие на человека совершенно иные.

Системы Василида и Валентина, а также Офитов и Карпократиан покажут нам это в свою очередь.

§2 Василид

Василид по своему происхождению и первому направлению своих занятий принадлежит к той примитивной школе гностицизма, колыбелью которой была иудейско-греческая Сирия, включая Палестину и Самарию. Он родился в Сирии.⁶⁰ Его греческое имя, вероятно, является лишь переводом с сирийского, как и более позднее имя Порфирия.

Он, должно быть, слышал Менандра, преемника Симона; возможно, он был учеником Сатурнина, который также брал уроки у Менандра, и чье имя часто встречается рядом с его собственным. Однако вскоре он выбрал другое направление. Уехав в Египет, как и Церинф, последние годы жизни которого были близки к годам его детства⁶¹, он попал под влияние, которое привело его к новой гностической доктрине. Он преподавал его в Александрии⁶² и, вероятно, никогда не покидал этот город.⁶³ Доктрины, которые он там нашел, прекрасно объясняют его собственные: это были древние учения Египта, измененные отношениями с Иудеей, Персией и Грецией; это были теории платонизма и пифагорейства, измененные Аристобулом и Филоном; это были христианские верования, измененные их союзом с александрийской ученостью.

В этом слиянии, где сошлись все системы, ни одна не сохранила своей первоначальной чистоты: Василид, посоветовавшись со всеми, придал своей собственной не только теории, которой не хватало всем остальным, но и совершенно особый нравственный характер.

Во главе всей своей системы Василид поставил формальное заявление, что он не вводит никаких новшеств; что его учение есть истинное и первобытное учение христиан; что он получил его от Глауция, толкователя св. Петра⁶⁴; что оно действительно не согласуется с так называемыми апостольскими писаниями; но что эти писания, одни предполагаемые, другие измененные по невежеству и недобросовестности.

Он присоединил к преданию Глаусии мнения, содержащиеся в пророчествах Хама и Вархора, – явление тем более любопытное, что другие гностики обычно приписывали пророческие книги вторичным духам⁶⁵.

Чтобы изложить свою доктрину и показать, в каком смысле следует объяснять христианские Евангелия, он составил двадцать четыре книги толкований, от которых сохранилось лишь несколько фрагментов, и об утрате которых нельзя не сожалеть.⁶⁶

На самом деле его учение было в некоторых отношениях столь же древним, как он утверждал; даже более того, оно было всего лишь ответвлением зороастризма, как его понимали в Сирии, ибо было бы ошибкой считать, что гностики черпали из Зенд-Авесты даже те свои мнения, которые напоминали о Персии.

Василид, чтобы решить великую проблему существования зла в мире, который в самых прекрасных своих частях несет отпечаток силы, направляемой добром, проблему, решение которой является одной из тех, которые будут занимать наш род в течение самого долгого времени, принял два принципа персидской теософии: один – автор всего, что есть добро, чистота и свет; другой – источник всего, что есть зло, порок и тьма⁶⁷. Что касается происхождения и, следовательно, координации этих Принципов, Василид, несмотря на нежелание разума признать два независимых существа, одинаково вечных, учил, что они получили свое существование из самих себя.

Это означало, что оба они существовали всегда, ибо невозможно представить, чтобы они когда-либо начали исходить из самих себя, если бы они не были всегда. Более того, эти два принципа – единственные реальные существа; все остальные существования существуют только через них и имеют лишь видимость реальности. Что касается разделения их империи, то на это указывают их соответствующие природы.

Очевидно, что эти два принципа – Ормузд и Ариман, Амон-Осирис и Тифон, Иегова и Белиал. Идея о том, что только они одни реально существуют, является индийской. Зеруане Акерене не фигурирует в этой системе. Его трудно было примирить с христианской теологией, и он, так сказать, растворился в Ормузде, своем образе, подобно тому как в Египте Амун растворился в Осирисе, который был лишь одним из его проявлений. Однако Василид не принял древние доктрины, не изменив их. Например, Ахриман, согласно Зороастру, был рожден джинном света; в новой системе принцип зла является таковым от вечности.

Принцип добра и света Ормузд также не является таковым в своей персидской чистоте: по своим именам и характерам он напоминает бога христиан, как его понимают большинство гностиков. Он – бог без имени, бог, о котором не может рассказать ни одно имя; бог, который не рождается, то есть вечен. Когда он развернул и проявил их, получилось столько же конкретных существований, все аналогичны ему, все по-прежнему он. Однако эти разворачивания не изменили его способ существования; он остался неизменным во главе их.

Этот последний пункт одинаков во всех гностических системах. Василид мог утверждать это с тем большим основанием, что в его теории различные эманации Высшего Существа являются лишь аллегорическими существами, ипостасированными атрибутами божества.

Первое из этих существ, πρω ὸγονος, есть νοῦς; от него исходит λόγος; от λόγος происходит Φρόνησις; от Φρόνησις, σοφία; от σοφία происходит δύναμις; от δύναμις, δικαιοσύνη⁶⁸. Первые пять из этих эманаций составляют столько-то интеллектуальных качеств; последние два – нравственных; все они, очевидно, образуют единую аллегорию, как и сефирот Каббалы.

То, что первые каббалисты и первые гностики не учили о множественности богов, – неоспоримая истина. С другой стороны, было бы странной ошибкой сводить этот ряд существ к аллегории в нашем понимании. По мнению гностиков, завещанному им Востоком и Платоном, идеи, зачатие, проявление божества – это все творения, все существа, которые были всем Богом, которые без него были ничем, но которые были гораздо больше того, что мы называем идеями: они исходили от Бога; они вошли в его лоно.⁶⁹

Первые семь эманаций этой системы образовали вместе с Богом огдоаду, которую можно сравнить с Зеруаном Акереном и семью амшами Панд, или с миром Азилут, первой серией интеллектов Каббалы⁷⁰, но которая кажется нам еще более аналогичной первой огдоаде египтян⁷¹. Однако Василид, христианин, отверг не только космогонические мифы, которые египтяне приложили к своей Огдоаде, но и идею сизигий, которая так глубоко укоренилась в их взглядах, что греки и другие гностики, приняв их систему, бережно сохранили ее и развили с неким самодовольством.

Василид еще больше привязан к египетским идеям в своей теории последующих эманаций.

Подобно тому, как первые семь являются проявлениями и образами высшего существа, от них исходит второй ряд существ, похожих на них и отражающих их образы. То же самое происходит и с этой второй серией: появляются другие, постоянно отражающие образ вышестоящей серии; они всегда состоят из семи интеллектов; всего их триста шестьдесят пять, и они образуют столько же интеллектуальных миров, овгаво.

Здесь Василид все еще предпочитает египетскую теогонию теогонии Зенд-Авесты и Каббалы, которые допускали только три различных порядка добрых джинов. Однако нет уверенности, что Василид сам представил все это богатство. Ведь отнюдь не исключено, что С. Иреней, передающий нам эту теорию, приписывает мастеру учение некоторых его учеников.

Число триста шестьдесят пять охватывает весь ряд последовательных эманаций Высшего Существа. Чтобы выразить это число греческими буквами, гностики использовали слово Abraxas⁷², которому они придавали значение тем более возвышенное и таинственное, что триста шестьдесят пять интеллектов, составляющих плерому, есть не что иное, как Высшее Существо в стольких же различных проявлениях. Поэтому можно предположить, что это слово, которое изначально могло читаться по-разному, часто читается и пишется по-разному на василидийских монументах; но это злоупотребление, что имя Абраксас было дано не только всем василидийским камням, но и всем видам гностических камней, не говоря уже о многих других монументах, относящихся к различным доктринам, которые по ошибке были включены в число Абраксас.

Слово Abraxas само по себе стало предметом долгих дискуссий. Вместо того чтобы принять его за простое скопление букв, выражающих число, кто-то искал в нем целое, в его слогах, в каждой из его букв, не знаю какие тайны учения. Так, не сумев прийти ни к какому удовлетворительному объяснению, человек впал во все ошибки капризной мистериософии древних каббалистов. Возникла даже мысль, что эти бесплодные слоговые теории можно оправдать примером Каббалы, и что можно утверждать, что гностики должны были скрывать тайны в этом термине, потому что они заимствовали многие идеи у каббалистов, и потому что каббалисты претендовали на открытие всевозможных истин путем разложения некоторых слов, используемых в их необычных спекуляциях. Но из того, что каббалисты утверждали, что некоторые научные термины в их тайных традициях содержат тайны, не следует, что василидианцы скрыли свои в термине, который можно объяснить самым простым способом. Как только слово получает естественное объяснение и в системе, к которой оно принадлежит, нет причин приписывать ему таинственный смысл, больше нет причин искать подобные объяснения.

Я также допускаю, что примеру каббалистов часто следовали гностики; я даже думаю, что слово Abraxas⁷³, выражающее совокупность интеллектов, составляющих плерому, соответствует слову Abram, которое выражало совокупность членов тела Seir Anpin⁷⁴. Из других примеров видно, что подобные числовые обозначения не были редкостью в первые века нашей эры.⁷⁵ Можно предположить, что подобные слова, будучи принятыми, часто становились предметом всевозможных спекуляций, и что тайны искали даже в слогах и буквах, из которых они состояли; возможно также, что эти ученые толкования часто соответствовали принципам системы; но эти поздние и праздные рассуждения вряд ли должны быть для нас более ценными, чем рассуждения каббалистов, которых они нам напоминают.

Устанавливая таким образом точку зрения, с которой мы рассматриваем слово Abraxas, мы далеки от того, чтобы оспаривать большую или меньшую проницательность или эрудицию, которую приложили к этому вопросу некоторые археологи; и если бы было верно, что это слово было составлено, чтобы изобразить через каждый из его элементов некую таинственную идею, мы бы без колебаний согласились с толкованием М. Беллермана, которое во многом совпадает с толкованием М. Мюнтера, от которого оно, однако, независимо по своему происхождению. Интерпретация Беллермана, во многом совпадающая с интерпретацией Мюнтера, от которого она, тем не менее, независима по своему происхождению.⁷⁶

Первый из этих авторов объясняет слово Abraxas словом kopte, которое, несомненно, является для древнего языка Египта тем же, чем современный греческий является для языка древней Греции. Слог sadsch, который греки должны были превратить в σαξ, или σας, или σαζ, будучи в состоянии выразить последнюю букву этого слога только буквами X, E или Z, означал бы слово, а abrak – благословенный, святой, обожаемый; так что все слово Abraxas имело бы значение священного слова. Мюнтер отходит от этого толкования только в случае слогов abrak, которые он принимает за kopte, berre, new, что дает полное значение нового слова.

Это, несомненно, самое гениальное и вероятное объяснение Абраксаса, которое пока удалось установить. Однако, при всем уважении к именам гг. Мюнтера и Беллерманна, я признаюсь, что не могу понять мотивов, которыми должны были руководствоваться василидяне, выбирая для обозначения своей плеромы, которая есть не что иное, как Верховное Существо, слово kopte, которое так мало значит; ибо, принимаем ли мы значение священного слова или нового слова, ни то, ни другое не предлагает ничего достаточно нового или таинственного, чтобы оправдать выбор этого выражения.⁷⁷

Таким образом, реальная заслуга археологических исследований обоих ученых по этому вопросу заключается в том, что они заставили нас забыть древние и странные этимологии слова Abraxas⁷⁸ и дали нам новое понимание значения этого слова.

Пролил свет не только на памятники василидиан, но и на гностицизм в целом, от чего мы всегда будем благодарны.

Их предшественники, Сомайс⁷⁹, Кирхер⁸⁰, Макарий⁸¹, Чифлет, Пигнорий⁸², Августин⁸³, Горлей⁸⁴, Маффей⁸⁵, Монфокон⁸⁶, Стох⁸⁷, Пассерий⁸⁸, Бартол⁸⁹, Липперт⁹⁰, Фикорний ⁹¹и некоторые другие авторы⁹², также заслужили признание ученых тем вниманием, которое они проявили к публикации и объяснению «Абраксаса». Однако они часто принимали за базилианские монументы камни, принадлежащие другим доктринам, будь то азиатские, греческие или египетские; еще чаще они давали совершенно ложные объяснения истинного Абраксаса.

Более того, большое количество этих камней все еще разбросано по миру, либо в частных шкафах, малоизвестных широкой публике, либо в лавках торговцев древностями; и хотя сомнительно, что мы когда-нибудь сможем полностью объяснить поистине варварские надписи, которые на них так часто появляются, по крайней мере, несомненно, что чем больше этих памятников мы сможем собрать вместе, тем больше света они прольют друг на друга. Вот почему мы решили указать на некоторые из них, которые, по нашему мнению, не были опубликованы и которые мы публикуем сейчас, хотя мы еще не в состоянии дать объяснение, которое удовлетворило бы нас самих⁹³. Кроме того, мы должны признаться, не намереваясь обесценивать эти памятники, что большинство из них, как нам кажется, занимали скорее вульгарных, чем лидеров гностиков. Эти камни открывают нам именно народные обычаи и суеверия, а не великие теории гностицизма: поэтому древние авторы, боровшиеся с этими теориями, уделяли мало внимания Абраксасу.

Считается, что некоторые из этих монументов могли использоваться для напоминания василидианам основных положений их догм; другие могли даваться посвященным различных степеней как символы тайн, которые были им открыты; третьи могли использоваться вместо побочных знаков в их яствах, и, наконец, большинство из них состояло из амулетов, которым суеверие придавало силу обеспечивать защиту небесных демонов.

Если принять тайну трехсот шестидесяти пяти интеллектов плеромы за одну из фундаментальных догм системы Василида, то, несомненно, простой камень со словом Abraxas мог бы напоминать посвященным об этой догме, а другие символы – о других идеях; Но вряд ли можно представить себе, что символ был необходим для напоминания философским сектам о догмах, и я не думаю, что существует хоть один василидиев камень, который не имел бы иной цели, кроме как облегчить память посредством интуиции. Тот факт, что только посвященные знали значение всех символов, обозначенных на этих камнях, можно принять без споров; но это не имеет ничего общего с вопросом о том, использовались ли символы для инициации адептов или для напоминания им об инициации.

В поддержку этой гипотезы приводилась диаграмма Офитов, которая была своего рода символическим изложением их доктрины; но ни в коем случае нельзя с уверенностью сказать, что диаграмма использовалась для инициации, и поэтому этот пример не может ничего утверждать.

Что касается гипотезы о том, что абраксы могли служить знаками узнавания, то и здесь следует различать два разных вопроса. Василиды, несомненно, узнавали себя по этим символам, поскольку они были их собственными; но вопрос не в этом: вопрос в том, были ли абраксы сделаны исключительно для того, чтобы служить средством узнавания и коммуникации, и были ли абраксы для василидов тем, чем долгое время были litteræ formatæ для христиан? Это вопрос, на который сами камни не проливают света; на который древние авторы не проливают света больше, чем они, и который мы должны, следовательно, оставить друзьям гипотез, признав, что всевозможные аналогии говорят скорее за, чем против самого предположения.

Мнение о том, что Абраксас служил талисманом, подкрепляется всеми соображениями, которые могли бы его подтвердить. Все символы, значение которых нам известно, и все надписи, которые мы можем расшифровать, заставляют нас поверить, что эти камни должны были обеспечивать своим владельцам защиту от разумных существ небесной плеромы и оберегать их от гнева или соблазнения злонамеренных духов. Некоторые из гностических камней, однако, похоже, связаны с более высокими теориями, с моральными или аскетическими принципами. Труднее всего, да и невозможно сегодня, с уверенностью отнести их к различным ступеням посвящения или к различным сектам гнозиса, к которым они могли принадлежать.⁹⁴ Слово Abraxas, похоже, утверждает, что наибольшее их количество принадлежит василидианам; я, однако, не думаю, что все камни, отмеченные этим именем, принадлежат этой секте.

Вполне возможно, что члены других гностических партий перенимали талисманы василидиан, и этот синкретизм мог возникнуть особенно в недавние времена, когда остатки различных сект собрались вместе, чтобы усилить друг друга.

Все триста шестьдесят пять интеллектов, исходящих от Верховного Существа, были божественной чистоты; все они походили друг на друга, отражая образы друг друга; но все же они отличались друг от друга; чем дальше они отходили от совершенного интеллекта, тем более несовершенными они становились, тем более вырождались, не нарушая, однако, своей цели и не нарушая гармонии, которая неизбежно царила между различными эманациями плеромы. Они, несомненно, делили между собой различные миры и их подразделения и в соответствии со своим рангом вершили судьбы звезд и их обитателей, в особенности Земли и человечества, следуя примеру египетской теологии и демонологии, чьи доктрины были также приняты греками, особенно философами, называемыми новыми платонистами.

Чистая и гармоничная деятельность всех сил, исходящих от Высшего Существа, сохранялась до тех пор, пока обе империи оставались в своих пределах; но вскоре она была нарушена империей зла, которая вторглась в империю добра.

Это был один из самых сложных вопросов, который можно было разрешить в любой философской системе, – вопрос о наличии зла и его происхождении при сотворении богов. В теории Василида этот вопрос был еще более неудобным, чем в теории других гностиков. Большинство последних, как и некоторые древние космологи, признавали, что материя вечна, как и Верховное Существо, мать зла и злых духов, слишком могущественна, чтобы низшие боги, взявшиеся устроить ее в миры, могли придать ей желаемую форму. В этих гипотезах путаница добра и зла объяснялась затеей творения, осуществленной гениями добра над областью зла. Но, согласно системе Василида, творение происходило не таким образом; смешение двух империй имело место в духовном плане. Некоторые из мнений каббалистов о вторжении Сатаны в дела Божьи, вторжении, о котором история грехопадения казалась им не более чем слабым памятником и мифом из Зенд-Авесты, похоже, привели к теории Василида.

Согласно этой теории, силы тьмы, коснувшиеся последних миров чистых разумных существ⁹⁵, увидев их свет, были охвачены желанием участвовать в нем, объединиться и слиться с этим миром света. Они вторглись в него со всеми усилиями бурной страсти, и две империи таким образом смешались и перепутались.⁹⁶

Это то, что Василид называл беспорядком и первобытной путаницей⁹⁷. Другие гностики, вместо вторжения царства тьмы в царство света, признавали, напротив, перелив плеромы в материальный мир и объясняли таким образом ту же проблему, смешение добра и зла, и их гипотеза кажется более достойной божественного величия. Действительно, это своего рода слабость со стороны интеллектов, исходящих от Бога, позволять, чтобы в их владения вторгались демоны, и это своего рода непоследовательность со стороны Высшего Существа, не принимать добровольно в свою империю джиннов, которые горят желанием объединиться с его светом; В то время как идея полноты жизни и силы, изливающейся из лона плеромы на тварные и материальные элементы мира, имеет нечто грандиозное и способна передать необъятность Верховного Существа. Но Василид, заимствуя свой миф в основном из Бундегеша, не хотел изменять его смысл. Двое (Ормузд и Ахриман), – говорится в этом сокращении системы Зороастра, – скрытые в избытке (безмерности) добра и зла и не имеющие задних пределов, появились, смешавшись вместе… Тогда этот злой (Ахриман) встал и приблизился к свету; когда он увидел свет» Ормузда, он вбежал, чтобы испортить его».⁹⁸ В книге Бытия, к которой Василид, похоже, также обращался, согласно иудейским толкованиям, речь идет о Сатане, который пришел через свой орган, змея, чтобы испортить творение Бога; и Василид, похоже, следовал этому двойному авторитету. Такое решение проблемы происхождения зла, принятое также Манесом, вряд ли удовлетворит нас; но и философия не в состоянии предложить решение, которое удовлетворило бы ее саму. В таком виде это решение могло бы объяснить Василиду нынешнее положение вещей, когда души небесного происхождения заключены в оболочки, которые являются для них лишь цепями; когда человек должен стремиться, так сказать, избавиться от чувствительной половины себя; когда его собственные инстинкты сопротивляются добру, которого желает его разум. Такое положение вещей казалось настолько необычным, что его необходимо было объяснить первобытным возмущением.

Гармония миров была нарушена, и в обеих империях воцарилось смятение, поэтому божественная мудрость должна была принять меры, чтобы восстановить первую и заставить вторую служить целям, достойным Высшего Существа. Ничто божественное не может погибнуть: божественное может изменяться и сливаться с материей, но рано или поздно оно должно вернуться к своей небесной чистоте. Это одна из великих максим гнозиса, и именно на ней дуализм, которого придерживался Василид, основывал свое мнение о ходе и назначении видимого мира.

Чтобы отделить свет от тьмы, божественную жизнь от мертвой материи, Бог создал этот мир, чтобы он служил театром для великого акта очистительного кризиса, диангиоса, и чтобы предоставить каждой вещи средства для выхода из смеси, для возвращения к своей первозданной природе, ἀποκαλάςασις.

Это по-прежнему одна из основополагающих идей системы Зороастра. Она прослеживается на каждом шагу в «Зенд-Авесте», и в особенности в учении джездианцев или хоушианцев, секты, сохранившей себя, несмотря на все гонения, до семнадцатого века нашей эры. Согласно этой доктрине, высшая степень совершенства, которой может достичь душа, – это ее единение с простым и единым духом (из которого она в конечном итоге исходит). Тот, кто не достигает совершенной чистоты, достигает лишь сферы, соответствующей его состоянию. Так душа переходит из сферы в сферу, из существования в существование, из тела в тело, пока не заслужит освобождения от материальной оболочки и не обретет в интеллектуальном мире ранг, аналогичный своей первобытной природе⁹⁹. В несколько модифицированном виде эта идея легла в основу философских и религиозных доктрин Египта и Индии, а также Персии и Бактрии.

Создание мира, где должна была происходить подобная борьба, где империя света должна была прославить себя ослепительными победами над империей тьмы, было тем более важным, что в гностицизме низший мир всегда является образом, отражением высшего мира. Правда, это творение было создано и могло быть создано, согласно принципам гнозиса, только правителем (ἅρχων) мира, опосредованно превосходящего наш; но, выполняя свою работу, этот правитель был не чем иным, как органом Высшего Существа, от которого все исходит.

Творец был настолько его инструментом в выполнении этой великой задачи, что он реализовал идеи, которых сам не понимал, и он до сих пор является инструментом его провидения, govoα, в управлении этим миром. В результате этот мир, как бы ни был он удален от Высшего Существа, все же отражает его образ и предстает перед глазами того, кто владеет ключом к науке.

Эту идею подтверждает один факт из Ветхого Завета, аллегоризированный в манере Филона. Если Моисей построил только один шатер для поклонения Богу, то это потому, что весь мир – это только один храм Высшего Существа! Василид, допуская вторжение зла в империю добра, был далек от того, чтобы преувеличивать несовершенство творения Создателя. В этом отношении его система существенно отличается от системы многих других теософов, и особенно от системы Маркиона, который исповедовал чувства ненависти и презрения к Творцу. Василид же рассматривал мир как откровение Бога; он видел в нем проявление своих идей; он признавал в нем заботу Провидения, которому он исповедовал самое преданное поклонение.

«Я бы предпочел заниматься чем-нибудь другим, – говорил он, – чем обвинять Провидение»; и он дал одно из самых гениальных определений этого Провидения. По его мнению, это сила, которая ведет вещи к развитию сил, заложенных в них природой. ¹⁰⁰В своих представлениях о миссии Спасителя он идет дальше: искупление для него – это мера Провидения, которая приводит человеческий род к более высокому состоянию, чем то, которого он мог достичь естественным путем.

Василид не утверждал, что в мире нет проявлений несправедливости и беспорядка; но он отвечал, во-первых, что этот мир – карьера испытаний, очищений, οικονομία τῶν καθάρσεων; во-вторых, что все сомнения, порожденные нашим невежеством, относительно совершенной справедливости Бога, отпали бы сами собой, если бы мы могли видеть всю совокупность причин и следствий.

В поддержку этой теории приводятся мнения Василида о происхождении и дальнейшей судьбе человека.¹⁰¹

В его глазах человеческая душа – не что иное, как луч небесного света, который с самого начала мира находится в вечном переселении, цель которого, в соответствии с универсальной экономией божественных вещей, влитых в материю, состоит в том, чтобы отделить ее от всей гилической смеси, чтобы однажды она могла вернуться к своему истоку. S. Павел как бы подтверждает этот метемпсихоз, когда говорит о времени, когда он жил без закона. Что это могло быть за время, если не пребывание его души в телах животных¹⁰²?

Однако Василид не ограничился принятием фундаментальной идеи метемпсихоза, которой учили теософы Египта и Индии, и сочетанием ее с теорией всеобщего очищения персидских систем. Как и гностики в целом, он модифицировал, расширил и усовершенствовал то, что заимствовал у своих предшественников, и учил, что душа проходит не только через различные стадии животного существования, но и через различные уровни цивилизации. Согласно его теории, особые ангелы, приписанные к народам и отдельным людям, руководят этими периодами развития под наблюдением владыки видимых вещей.

Простой модификацией это устранило из гипотезы метемпсихоза все то, что было мелким, огорчительным и унизительным для человеческого рода. В то же время она придала другой древней доктрине лицо, которое, будучи суеверным, узколобым и национальным, казалось, делало ее одновременно и универсальной, и достойной высокой философии. Действительно, некоторые древние народы, особенно евреи, руководствуясь своими народными предрассудками, признавали национальных джиннов, покровительства которых они требовали для себя¹⁰³. Обобщив все эти особенности, согласовав все эти защиты под одной великой общей целью, подчинив все пристрастия покровительствующих джиннов мудрости единого разума, следящего за нравственными интересами всех фракций человеческого рода, Василид добился столь же заметного улучшения в убеждениях масс, как и в убеждениях отдельных людей.

Она представляла собой наиболее спасительный принцип для народов, которые еще не приняли христианскую идею о том, что человеческий род – это одна семья, и убеждала человека, во-первых, что все его страдания заслужены либо действиями, которые относятся к нынешнему образу его существования, либо проступками, совершенными в предыдущем существовании; во-вторых, что все они являются средствами очищения, а значит, путями к совершенству.¹⁰⁴

Иудеи и христиане могли бы возражать против этих теорий, но в них все же было что-то, что могло бы им польстить. Действительно, стоит отметить тот факт, что сила иудаизма и христианства была такова, что так или иначе ощущалась как существенный элемент во всех спекуляциях гностиков, в остальном столь свободных. Именно он защищал Моисея, патриархов и весь народ Израиля, открывая этим органам своего пристрастия чистейший нравственный порядок древних времен.

Однако ангельский создатель и покровитель человечества не знал всей нравственной экономики земного существования, и Высшее Существо в конце концов решило явить себя, наметить истинную судьбу человечества и возвысить его над несовершенными законами, данными ему правителем последнего мира разумных существ¹⁰⁵. Эта мера казалась тем более необходимой, что люди были тогда настолько скованы материей и ослеплены тьмой, что едва ли могли подняться над империей Творца, и им было бы невозможно вернуться к Богу, если бы не пришел Искупитель, чтобы возродить в их природе угасающий луч божественной жизни.

Что касается личности и деятельности Спасителя, то учение Василида не предлагает ничего особенного: это докетизм Церинфа и иудаистских сект. Верховное существо, решив искупить род человеческий, послало свой первый разум, тебя, чтобы ты соединился через крещение в Иордане с человеком Иисусом, который отличался от всех своих современников прекрасными нравственными качествами. Фигура, под которой разум Бога воссоединился с человеком Иисусом, слова, произнесенные при этом воссоединении, учение и чудеса слуги рода человеческого (diánovos), который в это время начал дело искупления, удивили последнего пророка Архонта и самого этого вождя; тем не менее они оба подчинились новой силе, которая таким образом проявилась, и Архонт с радостью признал Высшее Существо, органом которого он был, не зная его.¹⁰⁶

Больше всего он удивился, узнав, что в его империи живут существа с природой, превосходящей его собственную; по этой причине он согласился на их освобождение от своих законов¹⁰⁷, даже отделил их от тех, кто принадлежал ему, и продолжал быть орудием божественного провидения. Таким образом, страх Божий был для него началом мудрости¹⁰⁸, и, следовательно, в этой системе новый порядок вещей был связан со старым. В этом отношении система Василида была гораздо лучше, чем система Маркиона, где все было противопоставлено, враждебно и изолированно.

Если Василид шокировал ортодоксов плюрализмом своих интеллектуальных миров, неполноценностью ранга творца, докетизмом жизни и смерти Спасителя¹⁰⁹, то он был ближе к ортодоксам, чем ортодоксы.

тем более в его мнениях о действии искупления и необходимости веры. Цель и следствие искупления, по его словам, заключались в том, чтобы сделать человека известным о том высоком звании, к которому его призывает его происхождение, и показать ему средства достижения этого звания с помощью веры. Вера, в его глазах, была не рядом убеждений, а нравственным и интеллектуальным состоянием, или, скорее, некой божественной жизнью души, которая ставит себя в связь, в реальное общение с высшим миром; это, таким образом, существование духа в божественных вещах, несмотря на существование тела в материальных оковах. По сути, три определения веры, приведенные Василидом, являются лишь вариациями на тему прекрасного определения святого Павла. Вера, – говорит этот апостол, – есть основание того, на что можно надеяться, и полное убеждение в том, чего нельзя видеть».¹¹⁰

Вера избранных, говорит Василид, находит истину (μalnμala) без демонстраций, посредством своего рода постижения, интеллектуальной интуиции¹¹¹; это согласие души, говорит он в другом месте¹¹², с тем, что не видно (глазами), потому что его нет; оно, говорит он снова, так же как и избрание (звание избранных), особенное, в соответствии с каждой степенью (нравственного совершенства, διαςημα); и вера всех существ в настоящем мире (κοςμικὴ ἁπάσεως φύσεως πίςις) есть следствие избрания, звания, на которое верные поднимаются в высшем мире; каждый получает дары в соответствии со своей верой¹¹³.

Это, возможно, в последнюю очередь выходило за рамки апостольского христианства или, по крайней мере, за рамки мнения Св. Павла, поскольку апостол говорил только об одной вере, общей для всех; но мы уже говорили, что Василид не был очень привязан к Св. Павлу и что он предпочитал ему Св. Петра, чье примитивное учение он утверждал через Глауция.

Более того, с этой теорией о степенях веры он возвращался к гнозису, от которого, похоже, отказался в своем общем учении о вере.

В морали, которую он добавил к своей догматике, Василид полностью оставил христианские идеи. Он по-прежнему следовал своего рода аллегорической мифологии, которая необычайно изменила его психологию, но так хорошо сочеталась с его метемпсихозом, что ее следует рассматривать как продукт последнего. Кроме того, трудно определить, что именно Василид подразумевал под мифологией или аллегорией в этой своеобразной теории.

Виновные инстинкты, которые мешают и препятствуют душе в ее освобождении от материального мира и возвышении к высшему миру, – это столько злых духов, которые изначально были чужды душе, но которые, в результате беспорядка и первобытной путаницы божественных и хаотических вещей, связались с ней, до такой степени, что образовали в ней вторую душу, душу животную, ψυχὴ προσφυὴς ἄλογος, противопоставленную душе разумной, ψυχή λογική. Это еще не все. К этой злой душе прикрепляются образы (idwλa) материальных предметов, сообщают нам злые желания, аналогичные их природе, и образуют в нашей душе придатки самого скверного рода; ибо таким образом к нам приходит иногда характер волка или обезьяны, иногда льва и медведя. Вид их качеств сообщает душе желания и страсти, сходные с их, и мы подражаем действиям животных, качества которых мы вдыхаем через глаза. Наша симпатия к материальному миру не ограничивается даже животным царством; то же самое происходит с растениями и камнями: человек, со времени того катастрофического и первобытного смешения вещей, является настоящим сокращением мира, настоящим μικρόκοσμος.

Не было недостатка в возражениях Василиду, как от имени христианских философов, так и от имени многочисленных языческих школ в столице греческой письменности, что эта психология делает человека рабом другого самого себя и тем самым оправдывает все зло, которое он может совершить. Сын Василида, Исидор, попытался опровергнуть это возражение в трактате под названием: De l’ame advenue, περὶ προσφυοῦς ψυχῆς; но самый сильный аргумент, который он там выдвинул, оказался довольно слабым: он сказал, что если душа подвергается чужому влиянию, то это потому, что она сама идет навстречу ему, вместо того чтобы бороться с ним. Это было просто уклонение от вопроса, и св. Климент Александрийский довольно шутливо сказал, что человек, заключающий в себе целую армию духов,¹¹⁴ похож на деревянного коня поэтов, скрывающего в своих боках целый легион врагов.

Основополагающий принцип морали Василида был гораздо лучше, чем можно было бы предположить из этой капризной антропологии: это был догмат о всеобщем распространении лучей божественной жизни по всему творению. Человек, возвращенный или воскрешенный к познанию этой божественной жизни Христом, должен был горячо принять ее и любить все так, как любит Бог, поскольку все скреплено тесной близостью. Чистая любовь, таким образом, становилась источником всех человеческих чувств и деятельности, и Василид тем самым возвращался к истинному характеру христианской морали. Истинно мудрый человек не должен ничего ненавидеть и ничего желать: в этом его совершенство¹¹⁵. Другие находили это совершенство в чрезмерном ригоризме или абсолютной независимости от всех законов.

Одни рекомендовали безбрачие, другие – непрерывность, третьи – мацерацию и мученичество Василид считал мученичество, непрерывность и безбрачие средствами совершенствования для тех, кто хорошо их использует; но он не приписывал никаких заслуг этим видам произвольных жертв. Его сын Исидор, напротив, говорил, что брак может погасить злые желания. В этом отец и сын, похоже, следовали древним мнениям Азии, выраженным не только в кодексах евреев, но и в Зенд-Авесте и родственных системах, например, в учении сабиев, где также рекомендуется брак. ¹¹⁶Древний Египет и Египет последних времен в аскетизме своих жрецов и терапевтов давали примеры обратного, которым Василид не желал ни следовать, ни бороться с ними.

В целом он исповедовал умеренные взгляды посреди противоположных преувеличений, будораживших его век. Христиане-иудаисты одухотворили, так сказать, содержание и букву священных кодексов и извлекли из этих книг всю мудрость древних народов; люди противоположной ориентации с такой же слепотой обесценивали иудейские установления и их автора, ангела или демиурга, которого они принимали за иудейского Иегову; Другие распространяли эту ненависть к древним откровениям на кодексы христианства и содержащиеся в них доктрины, обвиняя последние в суеверии, а первые – в фальсификации книг. Василид не разделял ни одного из этих крайних мнений.¹¹⁷

Он принимал кодексы первого и второго откровений; он не был против создателя и покровителя мира, а также его агентов, ангелов и пророков; однако он не хотел, чтобы эти подчиненные органы путали с Высшим Существом, и не верил, что кодексы, доступные каждому, содержат всю и чистую истину. По его мнению, пророки не видели всех тайн, то есть гнозиса, а писания, приписываемые апостолам, также не объясняли их; тайная традиция Глаусии и пророчества Чама и Пархора были для него самыми чистыми источниками истинной теософии.

Говорят, что его сын Исидор разделял гордую теорию евреев Египта, которые считали Моисея и пророков учителями всех народов и всех философов. Климент Александрийский, сын Василида, кажется, говорит, что Ферекид, Сократ, Платон и Аристотель заимствовали некоторые из своих наиболее характерных идей из книг пророков; но в этом отрывке нет упоминания о пророках-агиографах, которые никогда не учили подобным мнениям¹¹⁸. Василид, как мы только что сказали, ставил их труды ниже пророчеств Хама и Пархора, апокрифических сочинений, которые, несомненно, содержали мистериософию его века¹¹⁹; которые он принял с верой истинного теософа и которые, возможно, показали бы нам колыбель гнозиса, если бы время, в сочетании с ревностью ортодоксов, не уничтожило их.

§3 Василиды

Как бы то ни было, система Василида могла обрести множество сторонников в то время и в той стране, где самые религиозные умы стремились объединить самые прекрасные доктрины Персии, Египта и Греции либо с иудаизмом, либо с христианством.

Василиды также, по-видимому, были гораздо более многочисленны, чем симониане, церинфяне и менандрийцы. Их учение было тем более доступно для широких масс, что они передавали его по степеням, а тайны предназначали только для посвященных. Правда, подобные различия можно увидеть и в других сектах, и там тоже избранные или пневматики были отделены от вульгарных или медиумов; но василидианцы, похоже, провели более четкие и многочисленные линии разделения, чем другие гностики. Это подтверждают как их памятники, так и их оппоненты. Что касается их памятников, то мы уже говорили, что, по всей вероятности, только посвященные знали все символы, хотя именно простые люди ценили их больше всего; что же касается свидетельств их противников, то формальным является свидетельство святого Иринея. Этот отец уверяет нас, что василидианцы не все знали тайны секты; что едва ли один из тысячи был посвященным, а максимум два из десяти тысяч, что является очень положительным фактом, несмотря на преувеличение, которое можно найти в цифрах.¹²⁰

Во всех случаях Василид проверял своих учеников пятилетним молчанием, которое он налагал на них по примеру Пифагора¹²¹; этот институт, должно быть, не вызвал удивления в то время, когда пифагорейство было возобновлено философами Александрии. Эти испытания и эта эзотерика существовали на протяжении всей античности, от Китая до Галлии. У Конфуция из трех тысяч учеников было всего семьдесят два посвященных¹²². Теория Василида о различных степенях веры и избрания привела, в частности, к выделению классов: эти классы, вероятно, соответствовали различным степеням (diasnpala) религиозной жизни.

Единственный класс, который мы знаем по имени, это избранные (éxλexos), которые считались чужими в этом мире, ¿évor ἐν κόσμῳ, ὑπερκόσμιοι. Несомненно, что Василид признавал многочисленный класс людей, добровольно чуждых искуплению, класс медиумов; но ничто не говорит нам о том, выделял ли он класс существ настолько материальных, настолько исключенных из донжона божественной жизни своей природой, что они неспособны принимать в ней участие.

Каково бы ни было участие первых учеников Василида в уроках и таинствах мастера, то, что произошло в этой системе, произошло и во всех остальных: она была изменена всеми высшими умами, принявшими ее. Поэтому можно полагать, что значительная часть сведений о системе Василида, приводимых Иринеем¹²³, Евсевием¹²⁴, Епифанием¹²⁵ и Феодором¹²⁶, относится скорее к мнениям учеников, чем к мнению мастера; однако это гипотеза, которую нельзя превратить в принцип критики. Единственный принцип, который действительно может принять критика, заключается в том, что самые простые мнения, содержащие элементы других, должны быть мнениями мастера, и именно на этом основании мы продолжаем, отличая учение лидера от учения его последователей.

Общеизвестно, что самый знаменитый из василидов и единственный, кого выделяют древние, Исидор, сын мастера, вскоре предпочел системе своего отца некоторые из мнений Валентина, который пришел ошеломить египтян вскоре после смерти Василида¹²⁷. Однако Исидор, похоже, не перенял всю роскошь мифов и эонов, которую лелеял Валентин; главным результатом влияния, которое он испытывал, было, по-видимому, более выраженное дистанцирование от институтов иудейского народа. Именно такое направление приняла эта школа сразу после смерти Василида. Его оппозиция ортодоксальной церкви была более откровенной и решительной, чем у его лидера, и это прослеживается во всех фундаментальных догмах.

Василид довольно тесно связал видимый мир с плеромой; его ученики провели более четкое разделение между ними: он признавал тесную связь между Новым и Ветхим Заветами; его преемники разорвали эту связь, изолировали христианство и отделили его от всех институтов, которые оно должно было только дополнять.

По их мнению, бог иудеев или ангел, управлявший ими, был лишь самым гордым и деспотичным из духов, которым было поручено управлять народами; сами чудеса, которые он совершал и которые василидианцы не оспаривали, были для них доказательством необычайной дерзости с его стороны. Они также говорили, что другие духи настолько возмутились, что сговорились между собой, чтобы избежать его тирании; и поскольку этот заговор привел к таким гибельным войнам и таким плачевным нарушениям в течении мира, Высшее Существо было вынуждено лично взять бразды правления низшими вещами. Он послал в этот подлунный мир свой разум – «ты». Там он принял человеческие формы, принял все обличья человека и в этом обличье стал называться Иисусом. Однако, когда слепые последователи иудейского бога хотели распять ее, она заняла место Симона Киринеянина и вознеслась в Царство Небесное, не преминув посмеяться над виновной ошибкой иудеев.

Можно предположить, что василидианцы хотели использовать эти мнения, чтобы привлечь на свою сторону многих язычников, которые, казалось, были склонны принять христианство, но ненависть к иудеям мешала им это сделать: однако эти мнения не были новыми; их исповедовал Церинф¹²⁸, и они не были точно антииудейскими, поскольку принадлежали нескольким иудаистским сектам.

Их отношение к Спасителю было старым. Но было и нечто новое. Подобно тому как Высшее Существо со всеми своими эманациями обозначало себя таинственным термином Абраксас, посланный им в мир Спаситель носил символическое имя Каулакау. Однако значение этих двух терминов не могло быть одинаковым. Здесь речь шла не о выражении священного числа плеромы, и мы уже не могли ограничиться чисто числовым обозначением; поэтому мы выбрали слово, которое действительно имело значение и напоминало о фундаментальной идее искупления.

Именно на это очень хорошо отвечает слово Каулакау, либо в том смысле, который оно предлагает на иврите, либо в том, который предлагала гностикам Египта версия Септуагинты. Эта основополагающая идея – воссоединение двух миров. Действительно, через искупление человеческие души, несмотря на то, что они прикованы к материальному миру, возвышаются или переносятся в мир интеллектуальный. Итак, слово Каулакау означает норму к норме; согласно Септуагинте, надежду к надежде; квалификации, которые прекрасно подходят к искуплению, которое дало низшему миру высший мир для нормы, и которое представило, согласно Василиду, каждой степени промаха соответствующую степень ἐλπίς.¹²⁹

Похоже, однако, что василидиане не ограничивали слово Kaulakau личностью Спасителя, если допустимо использовать этот термин для обозначения Nous. Св. Иреней, хотя его текст в этом месте изменен, намекает на весьма примечательный факт: он говорит, что василидиане придумывают имена для ангелов; что они присваивают им различные небеса; что они объясняют не только имена, но и происхождение (principia), природу и свойства (angelos et virtutes) трехсот шестидесяти пяти сил, группируя их по небесам, oúgavo, и что, наконец, они дают миру Спасителя имя Kaulakau.¹³⁰

Термин «мир», как мы уже видели, используется гностиками в особом смысле; он обозначает серию, класс интеллектов и область, которую они занимают, которой они управляют. Этот язык у них общий с большинством теософов древности, особенно с египтянами и новыми платониками. Таким образом, мир Каулакау включает в себя как интеллектуальный мир, который он открыл, так и низший мир, которым он управляет.

Эта точка зрения устраняет основную трудность, возникающую при сравнении древних текстов. S. Епифаний и Феодорит говорят, что слово Каулакау относилось к Спасителю; св. Иреней, напротив, утверждает, что мир, в который спустился Спаситель и в который он поднялся, называется Каулакау¹³¹, и это определение – единственное хорошее, оставленное нам древностью. Оно не полное, но менее неполное, чем определения Феодорита и Епифания, которые сосредоточены только на Искупителе, а не на фундаментальной идее искупления, и которые просто говорят нам, что василидианцы дали Спасителю таинственное имя Каулакау.

Спаситель играет важную роль во всех системах гностиков, и в этом теософы были согласны с ортодоксами. Они также схожи с ними в том, что представляли жизнь Христа как нравственный образец, которому должны следовать все те, кто желает войти в плерому через него.

Однако василидианцы, похоже, преувеличивали этот принцип подражания. Они говорили, что те, кто владеет тайнами Каулакау, всех ангелов и их потомства¹³², становятся невидимыми и непостижимыми для ангелов и высших сил, как и Каулакау. Несомненно, под этой невидимостью и непостижимостью они подразумевали такое совершенство, такое возвышение своих интеллектуальных способностей, что обычные умы уже не могли следовать за ними, их души как бы переносились в области невидимого и непостижимого. Противопоставить этой теории свою собственную видимость и понятность было бы не слишком удачной борьбой. Они могли либо окутать свои доктрины тайнами, недоступными профанам, либо признать, что их теория превосходит практику. Православие также рекомендует подражать Иисусу Христу в той степени, которой никто из его членов никогда не мог достичь, а чисто философская или естественная мораль сама по себе намечает для человека идеал, которого он никогда не сможет достичь.

Однако эти теории не менее истинны и необходимы; и василидианцы не преминули бы противопоставить эти аргументы своим антагонистам, будь то философы или христиане. Действительно, вполне вероятно, что их тщеславие не зашло так далеко, чтобы предоставить им другие, чтобы убедить их в том, что они действительно так же невидимы или непостижимы, как и божественное Мы.¹³³

Однако если они и не претендовали на то, чтобы разделить все его величие, то, похоже, по крайней мере подражали его смирению. Подобно тому, как Мы сделали себя равными людям, они также хотели опуститься до них, изучать их, познавать их, проникать в них, но не позволяя им проникать в себя и познавать себя. Это не было мнением или теорией; это была торжественно принятая максима поведения, заимствованная не только из тайной ассоциации пифагорейцев, но и из таинственного жречества Египта, власть которого они, возможно, льстили себе, что равна власти простых людей из их секты. Торжественный приговор напомнил им об этой тенденции: Вы должны знать всех других, и никто не должен знать вас¹³⁴.

Их склонность к таинственности вскоре заставила их придать этой сентенции значение, которого она, конечно, не имела изначально; они использовали ее, чтобы скрывать и отрицать свои убеждения, не только как христиане, но и как василидианцы.

Они уклонялись от мученичества, опираясь на пример Каулакау, который уклонился от крестной смерти¹³⁵; они считали тех, кто стремился к ладоням исповедников, людьми, полными предрассудков, и ставили себя на равном расстоянии от христианства и иудаизма¹³⁶. Таково, по сути, их положение в истории религиозных взглядов. Вряд ли они сами могли бы занять иную позицию, считая иудаизм весьма вторичным откровением, а тексты христианства – неизменным источником истинного откровения, данного разумом Высшего Существа.

Самые фанатичные секты успокаиваются с течением веков; самые религиозные, самые аскетичные вырождаются; самые возвышенные теософы имеют учеников, которые предаются самым вульгарным практикам: такова, в нескольких словах, история всех школ; такова же и история школы Василидов. Взгляды василидианцев на мученичество и отказ от своих убеждений содержали семена вырождения; эти семена, похоже, быстро развились. Уже Климент Александрийский обвиняет их в большой разнузданности принципов, а во времена Порфирия и святого Епифания их нравы были очень развращены.¹³⁷ Они верили, что совершенные люди не связаны никакими законами, что их тела могут без опаски следовать всем склонностям, которые ими движут, что их души находятся слишком высоко над материальным миром, чтобы быть затронутыми им, и что само сладострастие не может изменить их чистоту. В этом отношении василидиане полностью отличались от аскетических сект Сирии, все из которых требовали большей чистоты от совершенных и избранных, чем от психических или деликатных.

К этим неблагоприятным сведениям Феодорит добавляет, что василидианцы, как и ученики Менандра и Симона, занимались магией и всякого рода самозванством¹³⁸. Это было искусство, которое, как они утверждали, они практиковали под влиянием духов, с которыми их мистерии приводили их в контакт. Феодорит приписывает им и другие вещи, о которых он воздерживается говорить, чтобы не обидеть своих читателей; но он говорит не о безнравственности, о которой хочет умолчать, а о теориях, или, как он выражается, баснях¹³⁹.

Таков был конец секты теософов, о которой св. Климент Александрийский сказал своими словами: «Поклонение этих гностиков состоит в постоянном внимании к своей душе; в размышлениях о божестве, как о неисчерпаемой любви. Их наука состоит из двух частей. Первая занимается божественными вещами; рассматривает первую причину, благодаря которой все было создано, без которой нет ничего из всего существующего; исследует сущность вещей, которые проникают и связывают друг друга; задается вопросом о силах природы и спрашивает, к чему они ведут.¹⁴⁰

Во второй части речь идет о человеческих вещах, о состоянии человека, о том, что соответствует его природе, а что нет, о том, что он должен делать и страдать. Здесь рассматриваются пороки и добродетели, хорошие, плохие и безразличные, или средние вещи. Св. Климент добавлял к этим характеристикам: «Василид говорит, что Верховное Существо должно почитаться не в определенные дни, а в течение всей жизни, во всех отношениях. Гностик молится, потому что знает, что молитва может происходить где угодно и что она всегда будет услышана».

Конечно, ничто так не подходило для основания моральной ассоциации и сохранения ее религиозных тенденций, как такие идеи.

Несколько умов, равных уму Василида, укрепили бы и увековечили эти тенденции; но все, что могло бы служить рекомендацией его системе, выродилось в руках неумелых преемников, ни один из которых не был способен проиллюстрировать ни школу, ни себя. В результате василидианцы просуществовали лишь в неясной форме до V века¹⁴¹. Если учесть, с каким рвением с ними боролись не только их историки, святые Иреней, Епифаний и Феодорит, но и Агриппа Кастор, святой Климент Александрийский, Ориген и некоторые другие¹⁴², то возникает соблазн предположить, что они составляли весьма многочисленную секту; однако напрасно искать у историков первых веков какие-либо положительные данные на этот счет. Статистика – одна из самых современных наук. Древние не приводят цифр для ортодоксальных церквей, не говоря уже о сектах. Похоже, что в целом они преувеличивали как в отношении одних, так и в отношении других¹⁴³. Согласно С. Епифания, василидиане распространились не только в Александрии и окрестностях, но и в нескольких префектурах Египта, где они основали школы;¹⁴⁴ а согласно С. Иерониму, их можно было встретить даже в Александрии. Иероним, их находили вплоть до Испании¹⁴⁵. Василидианские камни, найденные в последней из этих стран, похоже, подтверждают сообщение святого Иеронима.¹⁴⁶ В другом месте мы увидим, что другие гностические партии также распространились в Испании и даже в Галлии.

Как и большинство других гностиков, василидианцы писали слишком мало для распространения своей секты. Кроме экзегетических трудов Василида, гимнов, которые он сочинял, несомненно, для поклонения, как и Бардесан, но от которых сохранились лишь незначительные фрагменты¹⁴⁷; трактатов Исидора по психологии и его комментариев к пророчествам Вархора, василидианцы, кажется, ничего не опубликовали. Загадочные в своем учении, как и в самих себе, преданные вульгарным обычаям и дискредитированные развратной моралью, они уничтожили себя, избавив защитников ортодоксии в Византии от преследований.

Однако учение школы Валентина, возникшей параллельно со школой Василида и с самого начала сумевшей завоевать многочисленных сторонников, способствовало упадку их школ, возможно, не меньше, чем небрежность василидиан.