Read the book: «Записки Хранителя»

Глава 1. Четвертая чашка.

В то утро я впервые рассердился на ветер.

Он стучал веткой в моё окно, пока я не проснулся, а когда я выглянул — притих. Будто ему ничего и не было нужно.

— Ну и зачем ты меня разбудил?

С дуба мне на нос упала капля.

Я вытерся хвостом и закрыл окно.

Теперь-то я знаю: надо было послушать подольше. Но тогда из кухни пахло горячими лепёшками, а слушать лес и завтракать одновременно я ещё не умел.

Меня зовут Лакар. Я лисёнок. Мы с мамой и папой живём под старым дубом, у которого корни толще папиного кресла. Одно из них — кресло, конечно, — папа как-то пытался вынести в сад. С тех пор на двери осталась царапина, а папа говорит, что читать дома полезнее.

В то утро он сидел в своём кресле с корзинкой на коленях и считал чашки.

— Одна, две, три… Где четвёртая?

Мама посмотрела на его лапу.

— А из чего ты пьёшь?

— Вот она! — обрадовался папа. — Я сразу подумал: далеко уйти не могла.

Он допил чай и поставил чашку в корзинку.

— Зачем нам столько? — спросил я.

— Сегодня завтрак на Чайной поляне. Забыл?

Я не забыл. Я ждал его со вчерашнего вечера.

В первое утро лета жители нашего леса приносили на поляну кто что мог. Кто — пирог, кто — ягоды, а старый Барсук всегда приносил стул. Он говорил, что хороший завтрак начинается с удобного сиденья.

Мы брали чайник, лепёшки и четыре чашки. Три для нас, а четвёртую — на случай, если кому-нибудь не хватит.

Я осторожно поднял корзинку. Чашки звякнули.

И тут в окно снова постучала ветка.

Я обернулся.

Листья за стеклом дрожали, хотя занавеска висела неподвижно. На миг мне показалось, что кто-то зовёт снаружи.

Я поставил корзинку и подошёл к окну.

— Что там? — спросила мама.

— Пока не знаю.

Иногда ветер приносил мне то, чего другие не слышали. Например, вчера он принёс сонную мысль мышонка: «Ещё пять минуточек». Мышонок спал под лопухом, и я прошёл мимо на цыпочках.

Но сейчас за окном только шелестело.

— Я пойду вперёд, — сказал я. — Послушаю по дороге.

Мама поправила салфетку на корзинке.

— Хорошо. Мы с папой скоро придём. Если унесёшь весь завтрак, дождись нас, пожалуйста.

На тропинке я встретил Треську.

Белка сидела на пне и пыталась завязать узел на мешочке. Мешочек был круглый, тугой и явно не хотел завязываться.

— Что внутри?

— Орехи.

— А почему их так много?

— На поляне будет много гостей.

Я придержал мешочек, Треська затянула тесёмку, и мы пошли вместе.

У ручья нас догнал Плюх.

Сначала из-за кустов показалась почтальонская шапка. Потом сумка. Потом сам лягушонок, который держал перед собой блюдце с одной земляникой.

— Не толкаться, — предупредил он.

Мы с Треськой остановились.

— Это я землянике, — объяснил Плюх. — Она всё время катается.

— Ты несёшь одну ягоду? — спросила Треська.

— Зато самую первую. Я проверял три куста.

Он так бережно держал блюдце, что я сразу решил: землянику нужно будет разрезать на всех.

У поворота стояла Шестерёнка. Рядом с ежихой поблёскивал медный самовар на маленькой тележке.

Из носика самовара торчала ложка.

— Зачем? — спросила Треська.

— Чтобы не свистел, — ответила Шестерёнка. — В прошлый раз он распугал половину гостей.

Самовар булькнул.

— Вторую половину он облил, — добавила она и повезла тележку за нами.

Чайную поляну уже заливало солнце. Посреди неё стоял длинный стол, а над столом висел колокольчик. Ветер раскачивал его язычок.

Динь.

Динь.

Обычно к этому времени на поляне было не протолкнуться. Звенели чашки, кто-нибудь просил передать мёд, кто-нибудь обязательно садился на свою салфетку.

Сегодня за столом сидел один Барсук.

Перед ним стояла закрытая банка мёда.

— Доброе утро! — крикнула Треська. — А где все?

Барсук оглядел поляну.

— Не знаю. Я услышал колокольчик и пришёл.

— А стул?

Барсук посмотрел под себя.

— Принёс. Увидел его у двери и почему-то взял.

Я поставил корзинку на стол.

Тут по тропинке появилась госпожа Брусника с накрытым пирогом.

— Вот вы где, — сказала она. — Не подскажете, зачем я испекла такой большой?

Она приподняла полотенце. Пирог едва помещался на подносе.

— Для общего завтрака, — ответил я.

— Для какого завтрака?

Треська засмеялась, но быстро перестала.

Госпожа Брусника не шутила.

— Мы каждое лето собираемся здесь, — сказал я. — Приносим угощение. Садимся вместе.

Барсук потёр лоб.

— Каждое лето?

— Вы ещё рассказывали, как однажды ваш стул увяз в грязи!

Он посмотрел на ножки стула. На одной до сих пор виднелась засохшая глина.

— Надо же, — пробормотал он.

Мне стало не по себе.

Слово «завтрак» все знали. И поляну узнавали. Барсук помнил, как открывать банку мёда, а госпожа Брусника — как печь пирог. Но наш летний завтрак словно никогда с ними не случался.

Я стал вынимать чашки.

Одну. Вторую. Третью.

Четвёртую поставил рядом с Плюхом.

— Это мне? — спросил он.

— Если у тебя нет своей.

— Нет. У меня блюдце занято.

Он положил на него землянику, сел и осторожно придвинул чашку.

Я вспомнил, как в прошлое лето он пил из этой же чашки. Держал её двумя лапами и дул на чай так старательно, что у Барсука шевелились усы.

— Плюх, а ты помнишь прошлый завтрак?

Лягушонок подумал.

Потом покачал головой.

Чашка стукнула о блюдце. Я слишком резко отдёрнул лапу.

— Лакар? — позвала Треська.

— Подожди.

Я отошёл от стола к берёзам. Прижал лапы к коре и закрыл глаза.

За спиной Шестерёнка попросила всех помолчать.

Постепенно я различил ручей, жужжание пчелы, шорох травы. Ветер скользнул между стволами и донёс едва слышное:

«…ещё помнишь…»

— Что? — прошептал я.

Листья затрепетали.

«…расскажи…»

Вдалеке прогремел гром.

Я открыл глаза и убрал лапы с берёзы.

Над дальними елями поднималась туча. Пока маленькая, с белым краем. Но я уже знал, как быстро такие тучи вырастают.

— Что он сказал? — Треська стояла рядом.

— Просит рассказать.

— О чём?

Я посмотрел на пустые места за столом.

— Наверное, о завтраке.

К поляне подошли мама и папа. Папа нёс чайник, мама — забытую нами баночку варенья.

— А почему никто не ест? — спросил папа.

Я бросился к ним так поспешно, что мама сразу опустилась на корточки.

— Что случилось?

— Они не помнят, — сказал я. — Барсук, Плюх, госпожа Брусника. Не помнят, как мы здесь собирались.

Мама взглянула на стол.

Потом взяла меня за лапу.

— А ты помнишь?

Я кивнул.

— Тогда расскажи нам.

Все уселись. Шестерёнка вытащила ложку из самовара, и он выпустил тонкую струйку пара. Я смотрел на эту струйку, пока не перестал комкать край салфетки.

— В прошлый раз шёл дождь, — начал я. — Мы ещё не успели разлить чай, а он как хлынул! Папа держал скатерть над пирогом. Мама подставляла чашки под капли…

— Чтобы чай не разбавился! — вдруг сказала Треська.

— Нет, — ответил папа. — Чтобы разбавился. Самовар тогда слишком крепко заварил.

Шестерёнка хмыкнула.

— Это был первый образец.

— А Плюх сказал, что ему дождь не мешает. И полез под стол.

Плюх удивлённо посмотрел на меня.

— Зачем?

— Там стоял пирог.

Треська прыснула.

И тут Барсук негромко стукнул ладонью по столу.

— Скатерть была в синие горошины.

Мы замолчали.

Барсук провёл лапой по краю стола.

— Я ещё подумал, что горошины похожи на чернику. А дальше…

Он нахмурился.

— Дальше пока не помню.

Мама погладила меня по плечу. Я даже не заметил, что всё это время стоял.

Мы разлили чай. Плюх попросил нож и очень серьёзно разделил землянику. Каждому досталось по крошечному кусочку, зато пирога госпожи Брусники хватило с добавкой.

Но пустых мест за столом было ещё много.

Я всё поглядывал на тропинки. Мне хотелось, чтобы из кустов вышли остальные и сказали: «Вот вы где! А мы вас ищем».

Никто не пришёл.

Когда над поляной снова прогремело, я вздрогнул и пролил чай.

Папа подвинул ко мне салфетку.

— Скоро пойдём домой.

В этот момент Плюх полез в сумку за платком.

— Ой, — сказал он.

И вытащил зелёный конверт.

На нём серебрилось маленькое перо. Под пером было написано моё имя.

— От Седокрыла, — сказал Плюх. — Он велел отдать тебе утром. Я так следил за земляникой…

Он виновато протянул письмо.

Я сломал печать.

«Лакар!

Сегодня в Книге Историй опустела страница о первом завтраке на Чайной поляне. Я помню название, но самого рассказа больше нет. Если ты ещё что-нибудь помнишь, приходи ко мне с родителями. И возьми друзей: мне нужно услышать каждого.

Седокрыл».

— Что там? — тихо спросила Шестерёнка.

Я прочитал письмо вслух.

Мама посмотрела на папу, и он сразу начал собирать чашки.

— До башни успеем раньше дождя, — сказал он.

Я аккуратно сложил письмо.

Получалось, Седокрыл тоже забыл. Даже он.

Треська придвинулась ко мне.

— Мы с тобой.

Плюх застегнул сумку. Шестерёнка закрыла самовар крышкой.

Мы уже собирались уходить, когда Барсук окликнул меня:

— Лакар, подожди.

Он держал четвёртую чашку — Плюх отнёс её на дальний конец стола, когда мы убирали.

— Эту тоже забери.

Я протянул лапу, но Барсук ещё не отпускал ручку.

— Знаешь, — сказал он, — я всё смотрю на неё и думаю: хорошо, что ты принёс лишнюю.

Я взял чашку и завернул в салфетку.

В корзинке она тихонько звякнула о другие.

На этот раз я прислушался.

Глава 2. Письмо самому себе.

До башни мы всё-таки не успели.

Первая капля попала Плюху между глаз. Он остановился, посмотрел на небо и поправил шапку. Вторая угодила мне за воротник.

А потом зашумело сразу над всем лесом.

Мама накрыла корзинку салфеткой. Папа взялся за тележку Шестерёнки, и мы поспешили по тропе. Самовар подпрыгивал на корнях. Ложка, которую ежиха снова воткнула ему в носик, тихонько позвякивала.

— Только не свисти, — просила его Шестерёнка. — Без тебя громко.

Барсук шёл последним, прикрывая голову своим стулом.

Оказывается, хороший завтрак начинается с удобного сиденья, а заканчивается удобной крышей.

На развилке сверкнуло.

Я зажмурился и прижал уши. Пока ждал грома, успел сделать три шага. На четвёртом споткнулся.

Папа подхватил меня под локоть.

— Я рядом.

Грохнуло так, что задрожали листья. Я вцепился в папину лапу и больше не отпускал до самой башни.

Башня Седокрыла росла посреди ельника.

Именно росла: это был старый дуб с окнами в стволе и дверью между двумя корнями. Над дверью висел фонарь. За его запотевшим стеклом светилось что-то золотое.

Прежде чем папа успел постучать, дверь открылась.

На пороге стоял филин в сером жилете. Одно перо торчало у него над глазом, другое было зажато в крыле.

— Входите, — сказал он. — И подвиньтесь для тех, кто сзади.

Мы вошли. Потом вошёл Барсук со стулом. Потом папа втащил тележку, и в башне почти не осталось места.

— Самовар можно оставить у двери, — предложил Седокрыл.

Шестерёнка посмотрела на капли, бегущие по медному боку.

— Даже нужно.

Филин принёс полотенца. Треська сразу завернулась целиком, только хвост остался снаружи. Плюх сначала вытер сумку и лишь потом себя.

Я всё ещё держал папу за лапу.

В башне пахло сухими травами, деревом и бумагой. Книги стояли на полках, лежали на подоконниках и подпирали ножку маленького шкафа. На нижней ступеньке лестницы сушились три сосновые шишки.

Одна была подписана: «Не выбрасывать. Важная».

Посреди комнаты стояла раскрытая книга.

Она была такая большая, что читать её пришлось бы стоя, а переворачивать страницы — обеими лапами. Но Седокрыл только положил перо между листами, и они перестали шевелиться.

— Это она? — спросил я.

Филин кивнул.

На левой странице было написано:

«Как на Чайной поляне впервые накрыли общий стол».

Ниже не было ничего.

Я подошёл ближе. Бумага была чуть шершавая, с жёлтой точкой у края. Точка походила на засохшую каплю чая.

— Может, стёрлось? — спросила Треська, выглядывая из полотенца.

— Я тоже так подумал, — ответил Седокрыл. — Проверил соседние страницы. Потом свои заметки. А потом попробовал рассказать эту историю вслух.

— И что?

Филин опустил перо.

— Не смог.

За окном прокатился гром. Здесь он звучал глуше. Я отпустил папину лапу, но остался рядом.

Седокрыл попросил нас рассказать, что произошло на поляне.

Треська начала с орехов. Шестерёнка — с того, что гостей было мало. Плюх долго объяснял, почему задержал письмо.

— Я мог бы отдать его раньше, — сказал он наконец. — Тогда мы раньше пришли бы сюда.

— А на поляне ты бы не побывал, — заметила мама. — И мы не знали бы того, что знаем сейчас.

Плюх немного расправил плечи.

Я рассказал про ветер. Про пустые места. Про чашку и синие горошины, которые вспомнил Барсук.

Седокрыл повернулся к нему.

— А ещё что-нибудь вернулось?

Барсук сидел на принесённом стуле. От одной его ножки натекла маленькая лужица.

— Кажется, кто-то смеялся, — сказал он. — Когда шёл дождь. Но кто и почему — не помню.

Филин записал это на отдельном листе.

— Значит, хоть что-то осталось.

— Но как можно забыть целый завтрак? — спросил я. — Не один. Все завтраки сразу.

Седокрыл провёл крылом по пустой странице.

— Я пока не знаю, сколько именно пропало. Ты помнишь прошлое лето. Барсук вспомнил скатерть. Нужно спросить остальных.

— Вы же Хранитель, — тихо сказал я.

Он посмотрел на меня поверх книги.

— Поэтому и буду спрашивать.

Мне хотелось, чтобы он сказал что-нибудь другое. Например: «Сейчас я всё исправлю». Или хотя бы: «Такое уже бывало».

Но Седокрыл пододвинул к себе чистую бумагу и написал сверху: «Что мы ещё помним».

— Давайте начнём с этого.

Папа придвинул стул. Мама сняла салфетку с корзинки.

— И с чая. Он пока тёплый.

Когда мы расставляли чашки, Плюх вдруг хлопнул себя по сумке.

— Господин Барсук! Я же вас всё утро ищу!

Треська выглянула из-за чайника.

— Ты только что шёл за ним через весь лес.

— По дороге я следил, чтобы письма не промокли.

Плюх расстегнул внутренний кармашек и вытащил конверт. Не зелёный, как мой, а обыкновенный, серый. По краям бумага потемнела. Один угол был аккуратно зашит ниткой.

— Старую почту разбирали, — объяснил он. — Вчера с папой. Помните, когда ручей затопил прежний почтовый домик?

Барсук кивнул.

— Тебя тогда ещё не было.

— Вот. Папа тот сундук давно на верхнюю полку убрал. А теперь понадобилось крышку починить. Сняли подкладку — а под ней письмо.

Плюх осторожно провёл пальцем по сгибу.

— Тонкое. В щель проскользнуло. Оно всё это время там лежало.

Барсук взял конверт и поднёс к свету.

— Мой почерк.

— Значит, вы знаете отправителя? — обрадовался Плюх.

— Знаю.

— Кто?

— Я.

Треська перестала раскладывать орехи.

Барсук прочитал надпись вслух:

— «Барсуку. Мне самому. Чтобы не забыть».

Он помолчал, рассматривая буквы.

— Я раньше так делал. Если узнавал что-нибудь важное — писал себе. Пока письмо шло, мог ещё раз всё обдумать. А потом складывал письма в коробку.

— А это о чём? — спросил я.

Барсук перевернул конверт.

— Сейчас узнаем.

Он попросил у Седокрыла нож для бумаги и вскрыл верхний край.

Из конверта выпал сложенный листок.

Барсук развернул его, придвинул к глазам. Отодвинул. Снова придвинул.

— Очки, — напомнила мама.

Он надел очки.

Мы ждали.

— Здесь почти ничего нет, — сказал Барсук.

Он положил письмо рядом с книгой.

Вверху стояла дата. Очень старая: я тогда ещё не родился. Ниже сохранилось начало:

«Дорогой я!

Если опять решишь, что тебе всё приснилось…»

А дальше шли пустые строчки.

Я наклонился. В одном месте виднелся хвостик буквы, в другом — короткая черта. Возле сгиба осталось слово «вода».

Шестерёнка достала из ящика лупу.

— Можно?

Барсук подвинул лист к ней.

Ежиха осмотрела бумагу с обеих сторон, понюхала конверт и поднесла его к окну.

— Следов воды нет. И начало хорошо читается. Странно, что выцвела только середина.

— Там было что-то про сон? — спросил я у Барсука.

Он долго смотрел на собственный почерк.

— Я не помню.

На этот раз никто не стал подсказывать.

Я представил: пишешь себе что-то очень важное. Садишься, подбираешь слова, заклеиваешь конверт. А потом держишь письмо в лапах и даже не знаешь, о чём хотел себя предупредить.

Барсук снял очки.

— Столько лет пролежало. Может, теперь и не нужно уже.

Но листок он к себе придвинул.

— Посмотрим ещё нижний край, — предложил Седокрыл.

Там, под пустыми строчками, был рисунок.

Сначала я принял его за блюдце. Неровный овал, три короткие чёрточки сбоку и что-то вроде ветки посередине.

— Озеро, — сказала Шестерёнка. — А это, кажется, камыши.

Седокрыл повернул лист.

— Знакомый берег.

Барсук поднял голову.

— Ты знаешь это место?

— Думаю, да. Озеро воспоминаний.

Плюх придвинулся ближе.

— А я туда почту не ношу.

— Там никто не живёт, — ответил филин.

— Тогда правильно не ношу.

Я смотрел на ветку посреди овала. Ветка была слишком большой для камыша. Она разделялась надвое, а потом ещё раз — словно кто-то поднял руки.

У самого сгиба темнели крошечные буквы.

Я указал на них.

— Здесь тоже что-то есть.

Шестерёнка передала мне лупу. Я поднёс её слишком близко, и буквы расплылись.

— Чуть дальше, — подсказала она.

Я отодвинул лупу.

«Спящее Древо».

Я прочитал название вслух.

Папа перестал наливать чай.

— Это из сказки? — спросила Треська.

— Я слышал о нём в детстве, — сказал папа. — Но никогда не видел.

Седокрыл разглядывал рисунок.

— А ты, возможно, видел, — сказал он Барсуку.

Тот потёр переносицу.

— И даже написал, чтобы не забыть.

За окном уже не гремело. Дождь ровно шуршал в листве, а из самовара у двери поднимался пар. Мне хотелось подойти к нему, согреть лапы и больше сегодня ни о чём не думать.

Но на столе рядом лежали два листа: один большой, в книге, и один маленький, с неровным озером.

На обоих чего-то не хватало.

— Это тоже забылось? — спросил я.

— Возможно, — ответил Седокрыл. — Только сначала надо узнать, что было в письме.

— Но Барсук не помнит.

Филин коснулся рисунка.

— Иногда озеро показывает то, что мы сами вспомнить не можем.

Я посмотрел на папу.

— Мы можем туда сходить?

— Сегодня — домой, — ответил он. — А утром посмотрим на погоду и соберёмся. Я пойду с вами.

— И я, — сказал Барсук.

Он аккуратно сложил письмо по старым сгибам.

— Раз уж я столько лет ждал доставки, надо хотя бы дочитать.

Седокрыл принёс карту. Они с папой разложили её на свободном краю стола. Барсук придвинул стул, Шестерёнка открыла блокнот.

А я остался у книги.

— Можно? — спросил я и показал на пустую страницу.

Седокрыл дал мне перо.

Я очень старался не посадить кляксу. Вывел под названием:

«Барсук вспомнил скатерть в синие горошины».

Буквы получились разной высоты. Последняя почти упёрлась в край.

Я подождал.

Ничего не случилось.

— Я думал, история вернётся, — признался я.

Седокрыл посмотрел на мою строчку.

— Пока мы знаем только это.

Он положил рядом промокательную бумагу, чтобы чернила высохли.

Когда мы уходили, я ещё раз оглянулся от двери.

Большая часть страницы оставалась пустой.

Но моя строчка была на месте.

Глава 3. Что помнит вода.

Барсук пришёл без стула.

Я решил, что он забыл, и уже собирался сбегать за нашим табуретом. Но Барсук похлопал по рюкзаку.

— Сегодня у меня подстилка. Складывается вчетверо.

— А от дождя спасает? — спросила Треська.

— Надеюсь не проверять.

Небо было чистое. С дубовых листьев ещё падали вчерашние капли, зато на солнечной стороне тропинки уже грелся жук.

Папа проверил, хорошо ли закрыта фляжка, и убрал карту в сумку.

— До старой ивы дорогу знаю. Дальше будем смотреть по рисунку.

Барсук потрогал нагрудный карман. Письмо лежало там, между двумя кусочками картона, чтобы не помялось.

Мама дала нам хлеб, сыр и яблоки. На этот раз чашки остались дома.

— Вернёмся до ужина, — сказал папа.

— Если задержитесь, передайте с сойкой, — попросила мама. — Она сегодня собирается к орешнику.

Треська насторожилась.

— Зачем?

— Спроси у неё сама.

Белка посмотрела в сторону орешника, вздохнула и пошла за нами.

Вначале тропа была широкой. Можно было идти рядом и даже обгонять друг друга. Плюх дважды обогнал всех, один раз вернулся проверить, не выронил ли платок, и после этого пристроился к Барсуку.

— Вы правда не помните, что в письме?

— Правда.

— А вдруг там написано, где клад?

Барсук подумал.

— Тогда надеюсь, что он не съедобный. Столько лет прошло.

За Чайной поляной тропа сузилась. Мы пошли друг за другом: папа, Барсук, я, Треська, Плюх и Шестерёнка. Ежиха замыкала шествие и время от времени просила нас остановиться. Ей нужно было отмечать повороты в блокноте.

— Чтобы вернуться, — объяснила она.

Треська оглянулась.

— Мы же просто пойдём обратно.

— Вот на этом месте ты вспомнишь, куда?

Мы стояли между тремя совершенно одинаковыми елями.

Треська посмотрела на одну. Потом на другую.

— Я запомню эту, — решила она и положила у корня шишку.

Под елью уже лежало ещё двенадцать.

Шестерёнка ничего не сказала. Только дорисовала поворот.

Старая ива росла возле ручья. Одна её ветка лежала поперёк воды, а длинные прутья полоскались в течении.

Папа помог нам перебраться по камням.

Когда дошла очередь до Плюха, тот гордо поднял голову.

— Здесь я сам.

Он прыгнул с берега и оказался на другом берегу раньше, чем мы успели досчитать до двух.

— А я думала, ты обязательно упадёшь, — призналась Треська.

Плюх поправил сумку.

— Я умею выбирать.

За ручьём начинался туман.

Он прятался между стволами, хотя солнце уже стояло высоко. Папа сверился с картой и убрал её.

— Здесь тропинка заканчивается.

На самом деле под лапами ещё виднелась узкая полоска земли. Но шагов через десять она раздваивалась. Обе дорожки уходили в белую дымку.

Барсук достал письмо.

Мы по очереди посмотрели на рисунок. Озеро, камыши, ветка. Ни одной развилки.

— Может, вправо? — предложила Треська.

Я прислушался.

Ветер остался по другую сторону ручья. Здесь воздух не шевелился. Я слышал только, как Плюх застёгивает пряжку.

Папа присел возле дорожек.

— По левой кто-то ходит. Видите примятую траву? По ней и попробуем. Если не найдём берег, вернёмся сюда.

Он повязал на сухой сучок свой носовой платок.

Мы пошли налево.

Вскоре деревья расступились. Я увидел низкие камыши и большой плоский камень с выемкой посередине.

Барсук остановился.

— Вот.

Он смотрел на камень.

— Здесь я сидел.

За камышами лежало озеро.

Совсем небольшое. С другого берега до нас долетел стук дятла. У воды росла берёзка, наклонившаяся так низко, что её отражение почти касалось настоящих листьев.

Я почему-то ожидал, что волшебное озеро будет светиться. Или хотя бы окажется круглым, как на рисунке.

Но берег изгибался, у камня плавала щепка, а над водой толклись комары.

Один сразу сел мне на нос.

Я сдул его.

— И что теперь? — спросила Треська.

Барсук развернул подстилку возле плоского камня. Мы поставили сумки на сухую траву.

Папа потрогал край берега носком сапога.

— К самой воде не подходим. Земля мягкая.

Барсук сел и положил письмо на колени.

Некоторое время мы просто ждали.

Дятел перестал стучать.

Плюх шёпотом спросил у Шестерёнки, не нужно ли поздороваться. Она пожала плечами.

— Доброе утро, — сказал Барсук.

Щепка у берега повернулась боком.

— Я здесь уже был. Давно. И написал себе письмо, только…

Он поправил очки.

— Не помню, о чём.

Я сел рядом. С нашего места хорошо было видно и воду, и рисунок.

Ветка в середине овала вдруг показалась мне знакомой.

Я поднял голову.

На другом берегу такой не было.

А в воде была.

Высокий ствол поднимался из глубины отражения. Толстые ветви расходились в стороны. Между ними темнело небо — совсем не такое голубое, как над нами.

— Папа, — позвал я.

Он уже смотрел.

По воде прошла рябь. Отражение берёзки рассыпалось, и возле камня появился молодой Барсук.

Я сразу его узнал. У него были те же тёмные полосы на морде. Только спина была прямая, а на плече висела потёртая дорожная сумка.

Он присел к воде и зачерпнул её в кружку.

Потом кто-то окликнул его.

Звука мы не услышали, но молодой Барсук повернул голову.

Из-за деревьев вышла белка с большим узлом. Поставила узел на камень, развязала и показала на кружку.

Барсук на берегу придвинулся ко мне.

— У неё был чай, — сказал он.

В воде белка достала маленький чайник. Налила в кружку, потом что-то спросила.

Молодой Барсук полез в сумку, вынул кусок хлеба и разломил пополам.

— Я шёл с мельницы, — медленно произнёс наш Барсук. — Мешок порвался. Половину муки растерял. Думал, дома станут ругать.