Read the book: «Ломаный ритм»

Глава 1

Билет в один конец

Будильник на старом телефоне надрывался уже в третий раз, дребезжа на голом подоконнике. Влада не открывала глаз. Она знала этот звук – сухой дребезг дешевого пластика о рассохшееся дерево, который эхом отдавался в пустой голове.

В комнате, которую она делила с ворохом старых вещей и не проходящим чувством тесноты, пахло сыростью и вчерашним горьким кофе. Окно в их пятиэтажке на окраине почти не пропускало свет – вид упирался в серую стену соседнего дома, испещренную трещинами, похожими на вены.

Влада вышла в коридор, стараясь не задеть плечом покосившийся шкаф. На кухне уже вовсю кипела жизнь, от которой хотелось сбежать в первый же открытый люк метро. Мать, застывшая у плиты в выцветшем халате, механически размешивала сахар в кружке. На столе лежала гора неоплаченных квитанций, придавливающая край единственного чистого альбома, Влады для набросков.

– Снова всю ночь сидела со своими рисунками? – голос матери звучат не зло, а скорее безразлично, вымотано. – Лучше бы на смену лишнюю вышла. Сама видишь, за свет опять предупреждение прислали. С твоей этой «художкой» сыт не будешь.

Влада промолчала, сжимая в кармане холодные пальцы. В её голове в этот момент играл совсем другой ритм – тяжелый, чистый басовый перегруз из последней песни группы «Плохие сны». Это была её внутренняя броня, единственное, что не давало серым стенам окончательно раздавить её.

Она быстро собрала сумку: потрёпанный ноутбук, на который копила год, работая курьером, пара карандашей и наушники. Наушники были её порталом в другую реальность.

Дорога до «Строгановки» занимала почти полтора часа. В коридорах академии, среди античных гипсовых голов и величественных полотен, Влада всегда чувствовала себя самозванкой. Вокруг нее студенты из творческих династий обсуждали выставки и новые коллекции, а она прятала руки с въевшейся под ногти тушью в карманы куртки из секондхенда.

Весь день она не могла сосредоточиться. На полях тетради по академическому рисунку вместо пропорций человеческого тела проступали острые, ломаные линии – логотип «Плохих снов», переплетенный с шипами.

Когда сумерки опустились на Москву, превращая грязный снег в липкую кашу, Влада стояла у черного входа в клуб в промышленной зоне. Ветер здесь был злее, чем в центре. Она потянулась за наушниками, но пальцы наткнулись в кармане на что-то острое и гладкое.

Она выудила на свет маленькую вещицу. На ладони лежал тяжелый матовый медиатор. Он был необычным: не пластик из магазина, а словно выточенный из темного металла, с гравировкой в виде переплетенных шипов и надписью – «Плохие сны». Она нашла его вчера вечером, когда подрабатывала помощником декоратора и случайно оказалась в суете разгрузки аппаратуры.

Влада замерла. Прямо перед ней, у края тротуара, стоял человек.

Это был Матвей.

Он стоял один, накинув капюшон, и нервно хлопал себя по карманам куртки. Огонек зажигалки на мгновение осветил его лицо: бледное, с резкими скулами и тем самым взглядом бесконечной усталости, который Влада знала по каждому кадру из его интервью. – Черт, – негромко выдохнул он. Голос, который она слышала тысячи раз в наушниках, сейчас прозвучал пугающе реально.

Влада поняла: сейчас или никогда. Она сделала шаг из темноты. Один из охранников у дверей напрягся, но Матвей поднял руку, останавливая его. Он смотрел на нее – на ее промокшую куртку, на растрепанные волосы и на то, как она, сглотнув ком в горле, протягивает вперед раскрытую ладонь.

На бледной коже, подрагивая, лежал медиатор.

Матвей замер. Он медленно взял его, и его холодные пальцы на секунду коснулись её руки. Владу прошило электрическим разрядом.

– Мой «счастливый», – Матвей криво усмехнулся, крутя металл в руках. Его взгляд из безразличного стал острым, почти колючим. – Без него концерт обычно идет к чертям. Как тебя зовут, спасительница шоу? – Влада.

– Влада, – он повторил её имя, и в его исполнении оно прозвучало как первая строчка новой песни. – Ты ведь не просто фанатка, которая караулит у входа, верно? У тебя взгляд… другой.

Он оглянулся на двери клуба, откуда уже доносились приглушенные удары барабанов, вибрирующие в самом воздухе.

– Заходи, – бросил он, кивнув охране. – Посмотришь, как работает эта железка. А после концерта… загляни в гримерку. Расскажешь, что еще ты находишь по ночам в грязных переулках.

Он развернулся и исчез за тяжелой дверью, оставив Владу стоять под ледяным дождем. Дверь осталась приоткрытой, пропуская в серую московскую ночь ослепительный свет софитов и первый, оглушительный аккорд, от которого задрожала земля под ногами.

Глава 2

Грохот тишины

За кулисами мир выглядел иначе. Здесь не было магии – только переплетения толстых черных кабелей, похожих на змей, запах канифоли, пота и дешевого энергетика. Влада стояла в полумраке технической зоны, прижимая к груди сумку со скетчбуком. Сердце колотилось в такт бас-бочке, вибрируя где-то в самом горле.

Когда Матвей вышел на сцену, зал взревел так, что бетонный пол под ногами Влады дрогнул. Но стоило ему ударить по струнам тем самым матовым медиатором, как хаос превратился в порядок.

Она видела его профиль в свете софитов – резкий, почти хищный. Отсюда, сбоку, было заметно то, чего не видели фанаты в первых рядах: как напряжены жилы на его шее, когда он брал высокие ноты, и как он зажмуривается на мгновение, словно музыка причиняет ему физическую боль. Это не было шоу ради денег или славы. Это была попытка Матвея выкрикнуть что-то, что не умещалось в обычные слова.

«Он поет о моих снах», – пронеслось в голове у Влады. Она вспомнила свою кухню, гору квитанций и вечное чувство тупика. В песнях группы «Плохие сны» этот тупик обретал голос и становился красивым.

Концерт пролетел как один затянувшийся взрыв. Когда последняя нота затихла, и Матвей, тяжело дыша, скрылся за кулисами, к Владе подошел тот самый массивный охранник.

– Тебя велено пропустить. Давай быстрее, пока пресса не набежала.

Он толкнул тяжелую дверь с облупившейся краской. В гримерке было накурено и странно тихо после оглушительного рева зала. Матвей сидел в низком кожаном кресле, откинув голову на спинку. Его волосы были мокрыми от пота, а черная футболка прилипла к телу. Он выглядел не как бог стадионов, а как человек, из которого только что выкачали весь воздух.

Влада замерла у порога. Ей захотелось развернуться и убежать обратно в свою пятиэтажку – туда, где всё было привычно плохо, но понятно. Здесь же реальность казалась слишком острой.

– Проходи, Влада, – не открывая глаз, произнес он. – Не стой в дверях, сквозняк гуляет.

Она сделала несколько неуверенных шагов. Матвей наконец посмотрел на неё. Его взгляд был затуманенным, но стоило ему заметить в её руках потрепанный скетчбук «Строгановки», как зрачки сузились.

– Подойди ближе, – скомандовал он. – Что ты там прячешь? Это твои рисунки?

Влада неохотно протянула блокнот. Матвей выхватил его почти грубо. Он начал листать страницы, и его пальцы замерли на развороте, где Влада рисовала концепты для их мерча – не те банальные футболки с лицами музыкантов, которые продавались на входе, а сложные, мрачные гравюры, где буквы «Плохие сны» вплетались в анатомическое изображение человеческого сердца.

– Это… – он замолчал, вглядываясь в детали. – Ты это в своей академии рисуешь?

– Там я рисую гипсовые головы, – тихо ответила Влада, внезапно разозлившись на его тон. – А это я рисую, когда мне кажется, что я схожу с ума от тишины в своей комнате.

Матвей поднял на неё взгляд. Впервые за весь вечер в его глазах не было усталости. В них появилось что-то похожее на узнавание.

Тишина бывает громче любого концерта, да? – он захлопнул блокнот и протянул его ей обратно, но не выпустил из рук, когда она за него взялась. – Твои рисунки… они злые. И честные. В Строгановке такому не учат.

Он потянул блокнот на себя, заставляя Владу шагнуть еще ближе. Теперь она видела тонкий шрам у него над бровью и капельку пота, стекающую по виску.

– Послушай, Влада из Строгановки. Мне завтра нужно утвердить дизайн для нового альбома. Те варианты, что прислали профессионалы из агентства – полная чушь. Хочешь попробовать?

Влада опешила.

– Я? Я всего лишь на первом курсе. У меня даже графического планшета нормального нет, я всё на коленке…

– Мне плевать, какой у тебя курс и какой планшет, – перебил он, отпуская блокнот. – У тебя есть то, чего нет у них. Ты знаешь, как звучат эти «сны» на самом деле. Завтра в десять вечера будь здесь. Принеси что-нибудь, от чего у меня кровь из ушей пойдет. Идет?

Влада кивнула, чувствуя, как мир вокруг окончательно сошел с рельсов. Она вышла из клуба, и холодный московский дождь больше не казался таким ледяным. В сумке лежал скетчбук, который только что держал в руках человек-легенда, а в кармане куртки ждал последний билет на метро до окраины, которая завтра, возможно, перестанет быть её единственной реальностью.

Глава 3

Кофеин и колючая проволока

Путь домой в пустом вагоне метро казался бесконечным. Влада прижимала сумку к животу, чувствуя через тонкую ткань обложку скетчбука. Ей казалось, что если она её отпустит, то всё – и концерт, и запах табака в гримерке, и хриплый голос Матвея – просто испарится, оставив её один на один с дребезжащим вагоном.

Когда она повернула ключ в замке старой двери, её встретила не привычная тишина, а звуки, от которых по коже поползла липкая волна отвращения.

Из-за тонкой перегородки, отделявшей «зал» от остальной квартиры, доносились тяжелые, ритмичные стоны матери и приглушенное, хриплое сопение её нового ухажера – какого-то очередного «Виталика» или «Сергея», чье имя Влада даже не пыталась запомнить. В воздухе стоял стойкий запах перегара и дешевых сигарет.

Влада замерла в прихожей, не снимая куртки. Грязные ботинки этого типа валялись прямо на её пути, один из них перевернут, обнажая дырявую подошву. Звуки за стеной стали громче – животные, лишенные всякого намека на нежность. Владе захотелось содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать причастности к этому месту.

– Мам? – тихо, почти одними губами произнесла она, хотя знала, что ответа не будет.

Стоны сменились коротким смешком и неразборчивой бранью. Влада резко развернулась, схватила свой рюкзак и заперлась в своей крошечной комнате, навалившись спиной на дверь. Она до боли зажмурилась, но звуки пробивались даже сквозь стены. Она нащупала наушники. Руки дрожали.

«Play».

Максимальная громкость. Тяжелый, рваный гитарный рифф «Плохих снов» ворвался в уши, выжигая всё остальное. Голос Матвея стал её единственной защитой. Она сползла по двери на пол, обхватив колени руками.

«Я не такая. Я не останусь здесь. Я выберусь», – пульсировало в висках в такт барабанам.

Влада включила настольную лампа, чьи лучи выхватили из темноты заваленный подрамниками стол. Ей нужно было выплеснуть эту ярость, это унижение и эту тошноту на бумагу. Если Матвею нужны «кошмары», то сегодня ночью у неё их было в избытке.

Она не стала доставать ноутбук. Она взяла широкую кисть, обмакнула её в черную тушь и резко, почти агрессивно, нанесла удар по бумаге. Черная клякса расплылась, напоминая пятно, которое она чувствовала внутри себя.

К шести утра пальцы Влады были по локоть в чернилах. На столе лежали три варианта. Последний – тот, что она рисовала под утро, когда за стеной наконец затихли и раздался пьяный храп, – пугал её саму. В нём было столько боли и сырой, неприкрытой правды, что бумага казалась горячей.

Весь день в Строгановке прошел в тумане. Влада сидела на лекции по истории искусств, подперев голову рукой. В голове всё еще стояли те звуки из квартиры, смешиваясь с голосом Матвея.

В 21:45 она снова стояла у того самого клуба.

Охранник узнал её.

О, художница. Проходи, он у себя. Но учти, он сегодня не в духе.

Влада вошла в гримерку. Матвей сидел на том же месте, перебирая струны гитары. Когда он увидел её рисунки, он долго молчал.

– Знаешь, что в этом самое паршивое? – наконец произнес он, проводя пальцем по самому мрачному эскизу.

– Что? – едва слышно спросила она.

– То, что я теперь не смогу выпустить альбом с другой обложкой. Это… как будто ты залезла мне под кожу и зарисовала то, что там увидела. Откуда в тебе столько этой… черноты, Влада? Тебя кто-то обидел?

Влада посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха, только усталость человека, который видел слишком много того, чего не должен видеть в двадцать лет. – Просто у меня дома очень плохая звукоизоляция, Матвей, – ответила она с горькой усмешкой.

Матвей замер. Он медленно отложил гитару и подошел к ней. Теперь между ними не было стола.

– Значит, сегодня ты домой не поедешь, – это не был вопрос. Это был приказ. – Собирай свои вещи. Мой водитель отвезет нас в одно место. Мне нужно, чтобы ты начала работать над оформлением тура прямо сейчас. И.… я не хочу, чтобы ты возвращалась в ту дыру, где рождаются такие рисунки.

Глава 4

Голоса в пустой квартире

Машина Матвея – огромный черный внедорожник с наглухо тонированными стеклами – бесшумно неслась по ночной Москве. Влада сидела на заднем сиденье, вжавшись в дорогую кожу кресла. После ее пятиэтажки этот салон казался стерильным боксом космического корабля.

Матвей молчал всю дорогу. Он смотрел в окно на огни Садового кольца, нервно постукивая пальцами по колену.

Они приехали в высотку на Баррикадной. Огромные потолки, панорамные окна, выходящие на зоопарк и сталинские высотки, и минимум мебели. Здесь было холодно – не в плане температуры, а в плане атмосферы. Стерильный лофт рок-звезды, где единственным живым пятном были гитары на стойках и горы исписанных черновиков на полу.

– Располагайся, – Матвей кинул ключи на стеклянный стол. – Вон там гостевая спальня. Там есть стол, свет, всё, что тебе нужно. Я закажу еду. Что ты ешь?

– Мне всё равно, – тихо ответила Влада, подходя к окну. Москва с высоты двадцать пятого этажа казалась игрушечной и совсем не страшной. – Спасибо.

– Не благодари. Это инвестиция. Мне нужна обложка через три дня, а не через месяц походов по электричкам.

Влада не могла спать. Она разложила свои эскизы на огромном столе в гостевой комнате. Тишина здесь была другой – не давящей, а звенящей. Но стоило ей закрыть глаза, как в ушах снова всплывали те звуки из дома: скрип кровати, пьяный смех матери, запах перегара.

В два часа ночи её телефон, лежавший на краю стола, завибрировал.

На экране высветилось: «Мама».

Влада замерла. Она не хотела брать трубку, но знала – если не ответит, мать будет звонить до утра, а потом начнет обрывать телефоны однокурсников.

– Да? – Влада вышла в гостиную, стараясь говорить шепотом.

– Ты где шляешься, дрянь такая?! – голос матери был сорванным и явно нетрезвым. —

Виталик хотел телевизор посмотреть, а пульта нет! Ты его куда спрятала? А ну быстро домой! И деньги верни, которые из заначки на кухонном шкафу взяла!

– Мам, я не брала твои деньги. И я у друзей, я же предупреждала…

– У каких друзей?! Совсем от рук отбилась в своей академии! Проститутка! – мать сорвалась на крик, и Влада услышала на заднем плане мужской голос: «Да брось ты её, Валь, иди сюда лучше…».

Влада почувствовала, как по щеке скатилась холодная слеза. Она зажмурилась, готовая нажать отбой, как вдруг телефон просто вырвали у неё из рук.

Она вскрикнула от неожиданности. Сзади стоял Матвей. Он был в одних домашних штанах, босиком, с растрепанными волосами. Его лицо в лунном свете казалось мертвенно-бледным.

– Послушай меня внимательно, Валя, или как тебя там, – голос Матвея был тихим, но в нем звучал такой холод, что Влада похолодела. – Твоя дочь сейчас работает на меня. Она художник. И если ты еще раз позволишь себе открыть рот в её сторону в таком тоне, я сделаю так, что твой «Виталик» завтра же будет искать новую квартиру. А ты – новую жизнь.

На том конце провода воцарилась гробовая тишина. Мать явно не ожидала услышать мужской, уверенный и пугающий голос. – Кто это?.. – пролепетала она.

– Это твой худший кошмар, если ты еще раз ей позвонишь. Поняла?

Матвей сбросил вызов и заблокировал номер. Он протянул телефон Владе. Она стояла, обхватив себя руками за плечи, и дрожала мелкой дрожью.

– Эй… – он коснулся её плеча. – Влада, посмотри на меня.

Она подняла глаза. В них была такая бездонная пустота, что Матвей на мгновение забыл, что хотел сказать.

– Почему ты мне не сказала, что там… всё настолько плохо? – спросил он тише. – А что это меняет? – Влада всхлипнула. – У каждого свои «плохие сны», Матвей. Ты о них поешь, а я в них живу.

Матвей смотрел на неё долго, почти не мигая. А потом, неожиданно для самого себя, он сократил расстояние между ними и притянул её к себе, обнимая. Это не было романтическим жестом – это было объятие двух утопающих, которые нашли друг друга в шторме.

– Теперь ты живешь здесь, – прошептал он ей в макушку. – По крайней мере, пока не дорисуешь этот чертов альбом. Поняла?

Влада уткнулась лицом в его грудь. От него пахло дорогим мылом и чем-то неуловимо знакомым – тем самым спокойствием, которого у неё никогда не было.