Read the book: «Бывшие. Сам ты дед!»

Глава 1

— Почему отчет еще не у меня? Никифоров, ты совсем оборзел? Объект горит, приемка через месяц, а ты на больничном валяешься! Меня не волнует, что ты ногу сломал! Не голову же! Через час чтоб был отчет!

Нажимаю на отбой, поднимаясь на сорок пятый этаж своего офиса. Створки лифта звякают, и я почти физически ощущаю, как все сотрудники вытягиваются по струнке.

Размашисто шагаю к своему кабинету.

— Петр Иванович, там… — секретарша Олечка с округленными от ужаса глазам смотрит в сторону двери.Но мне некогда обращать внимание на эмоции секретарши – с утра настроение испортили уже дважды: Милана с ее “ретритом” – что это за хрень такая??? – и Никифоров. Поэтому я взмахиваю ладонью в жесте “мне не до тебя”, вхожу в свой кабинет.

И охреневаю…

Зажмуриваюсь, моргаю, но картинка не меняется — на моем столе сидит девочка лет двух и самозабвенно расчерчивает маркерами какие-то бумаги.

Надеюсь, не контракт с Мосгорстроем.

— Это ваша дочь…— блеет Олечка сзади.

— Какая, к чертям, дочь! Оля, совсем в свои пасьянсы заигралась! Моей дочери уже двадцать пять!

— Это ваша дочь оставила ребенка!

А я уже возле стола любуюсь на голубоглазое чудо со светлыми кудряшками. В последний раз мы виделись почти год назад, когда Алька прилетала со своих Бали-мали, и Аленка тогда была вообще мелкой кнопкой.

— Айда к деду!

Поднимаю малышку, которая радостно тянет ко мне ручки, и подкидываю ее в воздух.

Кнопка заливается веселым смехом, а у меня на душе так радостно. Все-таки моя кровинка, да еще и на Альку маленькую похожа.

— Оля, соедини меня с Алиной, — кричу я через открытую дверь. — И печенюшек организуй нам.

— Петр Иванович, тут такое дело… — Оля мнется в дверях, нервно одергивая подол юбки. — Алина Петровна предупредила, чтобы вы ей не звонили. Она будет не в сети.

— Как это — не в сети? А Аленку она когда собирается забирать?

— Она вот вам письмо оставила, — секретарша протягивает мне конверт дрожащей рукой.

— Так, ну-ка подержи эту барышню, — передаю Оле малышку, а сам открываю конверт и вытаскиваю листок А4:

“ Привет, пап!

У меня очень классное предложение по работе, я не имею права отказаться от него. Аленку оставляю тебе, знаю, что ты позаботишься о внучке.

Мне не звони — я буду в таких дебрях, что ни одна связь не пробьется.

Маму я не хочу напрягать — у нее все-таки роман только закрутился, может, Мирон — ее судьба и второй шанс на счастье.

Ты-то свое счастье уже нашел. Как раз твоей Милане будет практика с детьми.

Все, я убежала, у меня самолет.

Целую,

Твоя дочь)”

Приехали, ёшкин-матрёшкин…

В три часа дня я понимаю, что работать сегодня больше не буду. Алёнка изрисовала три сметы, опрокинула стакан с карандашами, и Оля к концу дня больше похожа на дрожащий осенний лист, который вот-вот испустит дух.

— Ну что, Аленушка, поедем в гости к деду? У деда хоромы царские! Не то, что скворечник под пальмами у твоей мамочки с шилом в одном месте, – за ручку с Кнопкой спускаюсь в паркинг, забираю у охраны сумку, которую оставила Алька. Сумка, между прочим, большая — и на сколько же дней рассчитан этот её «классный проект»?

В машине внучка засыпает, и до квартиры я несу её на руках, шикая на консьержа, чтобы не гремел дверью.

Милана встречает нас в прихожей — на каблуках, в блестящем платье, с сумочкой размером с ладонь.

— Петенька, привет! – моя девушка привычно чмокает меня в щеку, обдавая сладковатым ароматом духов, а потом замечает ребенка у меня на плече, и улыбка сползает с идеально-накрашенного личика. — Ой, а это что? — она смотрит на Алёнку так, будто я притащил с помойки котёнка. Причём блохастого.

— Внучка моя, Алёнка. Поживёт у нас.

— В смысле — поживёт? Петь, у меня сложная неделя, мне нервничать нельзя никак – реклама уходовой косметики на носу. А сейчас мы с Кристиной в клуб едем на презентацию, — она обходит нас по дуге, как будто дети заразные. — Я, наверное, лучше, заночую у неё…Раз ты все равно будешь занят, — каблуки цокают к лифту, и дверь захлопывается.

Ладно, мы с Алёнкой и вдвоём не пропадём.

До вечера я успеваю одуреть от мультиков с канала “Карусель” и перестать нервничать из-за белоснежного дивана на три миллиона: его все равно уже не спасти от апельсинового сока и шоколада…

Когда Аленка начинает тереть сонные глазки, несу внучку в гостевую. Алёнка обводит взглядом чужую комнату и выдаёт такой рёв, что у соседей снизу наверняка срабатывает сигнализация.

— Деда! Казку!

— Внуча, дед сказок не знает. Дед знает СНиПы и график приёмки объекта, – растерянно чешу затылок, стараясь припомнить хоть что-нибудь из Алькиного детства. Блин, я и не рассказывал дочке ничего, потому что пропадал на стройке сутками, поднимая бизнес….

— Ка-а-азку!

— Ну хочешь, расскажу, как Никифоров ногу сломал? Смешная история.

— Пе-е-есенку давай!

Из песен я помню гимн и «Владимирский централ», а двухлетке ни то, ни другое не годится.

К десяти мы перебираемся на кухню. Я спросил у “Алисы” , как успокоить двухлетнего ребенка, и та сказала, что нужно молоко и печенье.

Наливаю молока, выдаю печенье, и минут на десять наступает перемирие. За эти десять минут кухня перестаёт быть кухней: молоко почему-то оказывается даже на холодильнике, крошки хрустят под ногами, а одно печенье внучка заботливо размочила в моём чае.

Потом мы снова смотрим мультики про каких-то писклявых зверей, строим на полу башню из кастрюль и строительных журналов. Кстати, нужно выбросить их – технологии давно устарели, да и проекты те я уже сдал давно.

К трём часам ночи я дохожу до того, что читаю ей вслух строительный каталог, и где-то на сваях ленточного фундамента Алёнка наконец начинает клевать носом.

Под утро она засыпает прямо на мне, в кресле, вцепившись кулачком в мою рубашку. Сижу, боюсь пошевелиться и смотрю, как за окном светлеет. В голове после бессонной ночи всего одна мысль, зато кристально ясная.

Второй такой бодрой ночки я не выдержу. Мне срочно нужен план «Б».

Глава 2

Катерина

— Мам, ты главное не теряй меня, ладно? Проект бомбический, я не могла отказаться, а связи там не будет совсем, — тараторит Алина, и за её голосом я слышу гул аэропорта.

— Аля, погоди. А Алёнка с кем останется?

— В самых надёжных руках, мам! Всё, посадку объявили. Целую, ты лучшая!

В трубке остаются короткие гудки. Вот и поговорили. Впрочем, за двадцать пять лет я привыкла: моя дочь сначала делает, а потом уже рассказывает подробности.

Надёжные руки — это, видимо, няня.

Мне немного грустно, что моя девочка растит ребенка одна, но я горжусь ее силой и гордостью. Лучше быть одной, чем мириться с предательством мужчины. Когда моя дочь узнала о том, что ее жених изменяет ей, она сразу же порвала с ним отношения, даже о беременности своей не сказала. Закончила экстерном университет, получила диплом и улетела в Азию. Там родилась Аленка. Я помчалась, естественно, к ней на рождение, но через месяц Аля отправила меня обратно. Современные мамочки не страдают от недосыпа, как мы. Работают удаленно, лучше нас знают, как купать и пеленать малышей, и вообще нанимают нянь - и дневных, и ночных.

Алина прилетает в Москву каждые полгода, тогда-то я с внучкой и вижусь. Только вчера мы гуляли в парке все вместе, а Алька ничего не сказала про проект. Видимо, неожиданное и очень заманчивое предложение.

Ну и славно, потому что у меня, между прочим, впервые за пять лет после развода романтические планы на выходные.

Кладу телефон на комод и возвращаюсь к чемодану. Магазин до понедельника остаётся на Лизу — девочка она толковая, справится и с поставкой, и с кофемашиной, которая иногда капризничает. Покупатели её любят, а больше в моём книжном с кофейней ничего и не требуется: люби людей и не путай латте с рафом.

А я еду на водохранилище с мужчиной.

Господи боже мой! Сама не верю в то, что я действительно решилась поехать к нему!

Мирон ухаживает за мной полгода. Каждую пятницу привозит в магазин цветы, и Лиза уже жалуется, что вёдер не хватает. Дверь машины открывает, слушает не перебивая. За полгода он ни разу не повысил на меня голос и ни разу не опоздал. После двадцати лет в браке с Петром Ивановичем Городецким такое отношение ощущается, как общение с инопланетянами.

Близости у нас ещё не было. Мирон не торопит, только смотрит иногда так, что я в свои сорок семь заливаюсь румянцем, как студентки – посетительницы моей кофейни. А на этой неделе он позвал меня к себе за город — дом у воды, яхта, «Катенька, просто отдохнём». И я решила: хватит ждать непонятно чего и сторожить прошлое, которому на меня давно наплевать. Книгу под названием «Петя» пора захлопнуть, поставить на самую дальнюю полку и пыль с неё не вытирать.

Тем более сам Петр после развода не горевал ни единого дня. Сначала была юная Снежана, потом какая-то фитнес-Яна, потом кто-то из инстаграма с губами. Милана у него, если я правильно считаю, номер пять. Я себя ругаю за то, что вообще веду этот счёт, но цифры — штука прилипчивая.

Достаю из пакета новый купальник. Продавщица так уговаривала его купить, что я сдалась. Сама бы я на такой откровенный никогда не решивалась. Примеряю перед зеркалом, поворачиваюсь одним боком, другим. А что, очень даже.

В дверь звонят. Наверное, Лиза за ключами от склада. Набрасываю лёгкий халат-парео и иду открывать.

— Бабуйя! — визжит радостно Алёнка. А за ней – мой бывший муж с такими красными глазами, будто всю ночь лично принимал объект.

— Солнышко моё! — подхватываю её на руки, целую в тёплую макушку и только потом поднимаю взгляд на Петю. — Так-так. Надёжные руки, значит.

— Кать, есть кофе? — хрипит он.

Пускаю, куда деваться — ребёнка-то надо покормить. Алёнка виснет на мне и рассказывает про башню из «кастюлек», а я ставлю сковородку и завожу тесто на блины.

Петя тем временем оседает за мой кухонный стол и бубнит про выходку Альки.

Слушаю злоключения своего бывшего и испытываю что-то подозрительно похожее на удовольствие. Пять лет этот человек жил по расписанию «офис, банкет, фитоняша», и вот сидит у меня на кухне, побеждённый двухлеткой.

— Короче, Кать, — он проглатывает третий блинчик, — забери Аленку к себе, а? Ей же с тобой лучше, ты умеешь всё это... — он делает неопределённый жест блинчиков на вилке, — сказки, песенки, косички.

Я даже сковородку отставляю, чтобы полюбоваться на эту наглость в полный рост.

— Нет уж, Петенька. Я больше не ездовая лошадь, скинуть на меня проблемы не выйдет. Аля решила, что Алёнке будет хорошо с дедом? Значит, так и есть, дочь у нас умная. А у меня, представь себе, романтические выходные.

— Какие ещё выходные? — Петя моргает, и тут его взгляд цепляется за вырез парео, под которым купальник. Он аж жевать перестаёт. — Это что на тебе такое? Не слишком ли откровенно... в твоём-то возрасте? Ты, между прочим, бабушка!

Ах, бабушка. Ну держись!

— Сам ты дед!! — упираю руки в бока. — Всё, завтрак съели? Вот и молодцы. — Вытираю Алёнке щёки, целую, сую Пете в руки розовый рюкзачок. — Купи ей на вечер кефир, на утро кашу и творожки. И вагон терпения — это уже себе. Справишься, ты же тысячей мужиков командуешь.

— Кать, ну...

— И невесте привет. Пусть практикуется, — говорю я и закрываю за ними дверь.

Прислоняюсь к ней спиной. С лестничной площадки доносится звонкое «деда, а куда мы тепель?» — и мне на секунду даже становится их жалко. Но я прогоняю этот порыв. Возвращаюсь в спальню к чемодану. Складываю купальник, потом, подумав, достаю из ящика второй — ещё откровеннее. И кладу оба, чисто из вредности.

Глава 3

План «Б» провалился с треском, поэтому мы с Алёнкой едем в супермаркет выполнять указания бывшей жены. Кефир, каша, творожки. Казалось бы, три позиции — я объекты по пятьдесят тысяч квадратов сдавал.

Через сорок минут в моей тележке лежат: кефир четырёх видов, потому что внучка тыкала пальцем во все подряд, обещанная каша, творожки, розовый зонтик, надувной круг с утёнком и говорящий игрушечный хомяк. Хомяка я покупать не собирался. Он стал последним доводом, когда Алёнка легла на пол возле касс и заревела так, что охранник пошёл проверять, не отбираю ли я ребёнка у настоящих родителей.

— Мужчина, вы папа? — интересуется кассирша, пробивая утёнка.

— Дед, — отвечаю с достоинством.

— Да ладно! По вам и не скажешь.

Приятно, конечно. Но хомяка это не отменяет.

Дома выясняется, что такую кашу Алёнка не ест. Точнее, ест, но не ложкой и не в себя — стену возле стола она разрисовала овсянкой не хуже, чем вчера мои сметы. Творожок идёт лучше, правда, достаётся не только внучке: половину она честно запихивает хомяку в пасть — «ням-ням, хомя!» — и теперь он вместо песенки хрипит и повторяет всё голосом утопленника.

Вечером звонит Лёха Савельев — мы с ним с института дружим, у него свой бетонный завод.

— Петруха, ты куда пропал? В субботу в баню идём?

— Не до бани мне, Лёх. Еле на ногах стою.

— А вот не надо было молодую заводить себе, – ржет друг.

— Да ты не туда думаешь. Я внучку купал.

— Чего делал?!

— Алёнку купал. Алька внучку мне подкинула и улетела куда-то. Короче, докладываю обстановку: если соседи снизу завтра предъявят счет за потоп, спорить не буду. Воды в ванной осталось меньше, чем на полу.

— Погоди, а чего хрипишь? Простыл?

— Да шампунь это. Детский, «без слёз» называется. Так вот, Лёха, запомни: это рекламный ход. Брешут, черти, как дышат! Щиплет похлеще взрослого.

— Тебе-то откуда знать?

— Оттуда. Плескалась она, а зажмуриться не успел почему-то я.

Лёха ржёт так, что я отодвигаю трубку от уха.

— Ой, не могу... Пётр Иваныч... гроза генподрядчиков... шампунем контуженный...

— Посмейся мне ещё. Приезжай лучше, поменяемся: ты сюда, я к тебе на завод.

К обеду сно понимаю, что до понедельника не доживу, и звоню в агентство нянь. Девушка на трубке щебечет про анкету и собеседование на следующей неделе.

— Милая, — перебиваю я, — двойной тариф, если няня будет у меня через два часа.

Через два часа приезжает Регина Альбертовна. Тетка бывалая, взгляд такой, что я бы её начальником участка поставил не глядя. Алёнка глядит на неё исподлобья и заходится таким рёвом, что Регина Альбертовна отступает к дверям на пару минут, а потом губы в нитку и на абордаж. Всё-таки она профессионал: успокаивает, отвлекает, достаёт какие-то карточки с зайцами. Не помогает ничего. Через час на её белоснежной блузке ложка каши, в глазах — все, что она имеет сказать, но из этики, не говорит:

— Пётр Иванович, ребёнку сейчас нужна не няня, а близкий человек. У девочки стресс, мама уехала. Чужих она не примет.

— Тройной тариф?

— Всего доброго.

Вечером возвращается Милана. Заходит в гостиную на своих каблуках, обводит взглядом поле боя — разбросанные кастрюли, зонтик, мокрого хомяка на батарее — и у неё дёргается глаз.

— Петя, что это такое?!

— Это внучка у деда гостит, — я как раз вылавливаю из аквариума, который притащила Милана, утонувший творожок.

— Мой халат! — из спальни раздаётся вопль. — Она вытерла руки о мой шёлковый халат! Он тысячу евро стоит!

— Постираем.

— Его нельзя стирать, его можно только хоронить! — Милана влетает обратно с халатом наперевес. — Петя, я так не могу. Я молодая женщина, у меня ретрит в субботу, у меня фотосессия во вторник. Отправь её куда-нибудь!

— Куда, в камеру хранения?

— Ну есть же у неё и бабка тоже! Вот пусть и возится, это женское дело. А ты, между прочим, обещал мне Мальдивы в сентябре!

И вот тут меня переклинивает. И Мальдивы, и ретрит и грубое «бабка» — всё разом.

— Она не «бабка», а Катерина Андреевна, — слышу собственный голос, ледяной, как водка в морозилке у Лехи. — И не смей называть мою внучку «она». У неё имя есть.

Милана хлопает наращёнными ресницами, потом хватает сумку и заявляет, что поживёт у Кристины, пока я «не решу вопрос». Дверь захлопывается уже второй раз за два дня, и я ловлю себя на странном: вчера мне было всё равно, а сегодня даже полегчало.

Ночью Алёнка засыпает быстрее — умоталась за день. Лежит на моей руке, сопит, ресницы мокрые ещё после рёва по маме. Я сижу в темноте, рука затекла, но шевелиться нельзя, это я уже усвоил.

И думаю почему-то не про отчёт Никифорова и даже не про Милану с её халатом.

Думаю про то, что Катька раньше была куда покладистее. Двадцать лет всё на ней держалось — дом, Алька, мои командировки, и ведь ни разу не сказала «я не ездовая лошадь». А тут стоит в дверях, руки в бока, глаза сверкают — и не подступишься. Когда она успела стать такой зубастой? И главное — кто её этому научил?

И купальник этот чёртов. Очень он ей идёт, вот что самое обидное.