Read the book: «Бывшие. Я тебя верну!»

Глава 1

Вика

— Спокойно, спокойно, хороший мой. Сейчас всё сделаем.

Ротвейлер на столе размером с небольшого телёнка и смотрит на меня так, как будто прикидывает, с какой части начать меня есть. Под лоснящейся шкурой ходят мышцы. Хозяин — такой же квадратный мужик в спортивном костюме — нерешительно стоит у двери и явно жалеет, что вошел в процедурку вметсе с питомцем.

— Может, вы это, намордник? — подаёт он голос. — Он у меня кусачий, доктор. Чужих не любит.

— Чужих никто не жалует, — бормочу себе под нос и кладу ладонь псу на холку. — А ну смотри на меня, красавец. Вот так.

Ротвейлер косит глазом, утробно ворчит, но терпит, пока я ввожу иглу. Лапа у него располосована — гулял без поводка, напоролся на железяку, как всегда. Аккуратно зашиваю псину, а сама вполголоса несу ему всякую чушь про то, какой он молодец и герой. Животные не понимают слов, они понимают тон.

— Готово. Швы снимем через десять дней. Гулять на поводке, на перевязку каждый день приходите..

— А он не помрёт? — пугается хозяин.

— От такой царапины? Он вас переживёт. И меня заодно.

Мужик уходит, взвалив своего волкодава на руки, как мешок с драгоценной картошкой, хотя тот вполне способен доковылять сам. А я стягиваю перчатки и наконец выдыхаю. Часы над дверью показывают полвторого. С восьми утра на ногах, во рту ни крошки не было, и впереди ещё полдня. Обычный вторник.

— Мааам, а можно я моложеное съем? Леночка обещала сходить со мной в лалек, — в дверную щель показывается один глаз Сони. Ясно, что она скормила свою котлету рыжему коту-приблудышу, а сама теперь за сладости возьмется.

— Виктория Андреевна, там кот с мочекаменной и кошка на стерилизацию, — не дает мне ответить Леночка, наша администратор.

— Кота давай первого, — киваю я. – Лена, ты опять Соньке мороженое обещала?

— Эээ…— Лена краснеет и поправляет очки, которые носит исключительно для того, чтобы казаться старше своих двадцати лет. — Она котлету свою съела. И огурцы с гречкой. Все по правилам.

— Да-да! По плавилам! – энергично кивает дочка, отчего светлые вихры неровной челки, которую она вчера обрезала сама канцелярскими ножницами, падают на глаза.

— Ладно. Но только одно мороженое! – разрешаю я.

— И вам мама звонила, два раза. Просила перезвонить, как освободитесь, – добавляет Леночка, и они с Соней уходят в регистратуру.

Мама звонит по расписанию — вечером, когда подоит Люську и переделает дела. Два звонка среди дня — это из ряда вон.

Но кот с мочекаменной ждать не может, и я снова погружаюсь в работу. К четырём наступает просвет. Сажусь на подоконник в ординаторской, разворачиваю холодный бутерброд, который мне Леночка принесла еще утром,и набираю маму.

— Викусь! — голос у мамы какой-то взвинченный. — Ну наконец-то! Я тебе с обеда звоню!

— Что случилось? Давление?

— С давлением все хорошо, — мама делает паузу, и от этой паузы у меня кусок встаёт поперёк горла. — Тут другое, дочка. К нам тут гость пожаловал столичный…

— Какой гость?

— Хлыщ твой московский.

Меня будто окатывает ледяной водой с головы до ног.

— Не может быть… — пока произношу это, в голове успевает пронестись примерно миллион вопросов “как” и “почему”.

— Еще как может! — взрывается она. — Чернов твой заявился, ясно солнышко, на машинище своей чёрной, в костюмчике пижонском, как всегда. Викторию ему, видите ли, подавай! Я ему: нету тут никакой Виктории, обознался, мил человек. А он зыркает, как волк, и не уходит.

Бутерброд летит в урну. Я уже стою, хотя не помню, как встала.

— И что ты ему сказала?

— А что я ему сказала! Что замужем ты давно и счастлива, и нечего тут приезжать, дорогу нам портить своими колесами. Люську на него спустила, она ему машину помяла, — в мамином голосе на секунду проскакивает мстительное удовольствие, но тут же гаснет. — А я вилами постращала. Хотела еще Василия позвать на подмогу, но не пришлось. Уехал он, Викусь. Но визитку оставил, паразит. И сказал… — она запинается.

— Что сказал.

— Сказал, что знает про Соню...

Ноги вмиг становятся ватными. Опираюсь рукой о подоконник, чтобы не грохнуться. А мне никак нельзя валяться в отключке и страдать, мне некогда! Меня мои пушистые и лохматые пациенты ждут!

И вообще, я все, что было связано с Евгением Черновым, похоронила в себе и заколотила досками.

Ну откуда он взялся?!

— Как он узнал? — выговариваю я, и голос звучит чужим. — Мам, откуда он мог узнать про Соню?

— А я почём знаю! — мама опять заводится, но я слышу за её злостью страх, такой же, как у меня. — Сама в шоке сижу. Столько лет ни слуху ни духу, а тут на тебе. Викусь, ты только не вздумай с ним связываться, слышишь? Этот род… — она понижает голос. — Сама знаешь, что это за люди. Мать его – ведьма проклятая. А он не лучше. Он же тогда…

— Я помню, мам, что он тогда, — обрываю я резче, чем хотела.

Я помню всё до последней секунды, хоть шесть лет старательно делаю вид, что забыла. Помню квартиру в центре и шум воды в ванной. Помню девушку в шёлковом халате на голое тело, с растрёпанными волосами, которая вышла мне навстречу из его спальни и смотрела на меня таким взглядом, будто я мусор, который занесло сквозняком. Помню, как у меня подкосились ноги, и как я не стала ничего ждать, а развернулась и побежала вниз по лестнице, считая ступеньки сквозь слёзы, чтобы только не разреветься в голос.

И конверт помню. Который мне совала его мать после того, как рассказала про болезнь. Про то, что все женщины в роду Черновых умирают от генетической болезни. Что если я не дура, то никогда не рожу от её сына и исчезну по-хорошему. А там, в конверте, было «по-хорошему» — толстая такая пачка, на новую жизнь.

Конверт я ей в лицо швырнула. И сбежала, потому что после той женщины в халате уже было всё равно, врёт Стелла Юрьевна или нет. Если он живёт с другой — значит, я ему никто. Значит, и говорить не о чем.

А через три недели я узнала, что беременна.

— Викусь? Ты там живая? — голос мамы возвращает меня обратно.

— Живая, мам.

— Что делать-то будем?

Хороший вопрос. Я смотрю в окно ординаторской — обычный московский двор, голуби на проводах, мусорные баки. Где-то в этом городе сейчас разъезжает на своей дорогой тачке Евгений Чернов и знает, что у него есть дочь. Дочь, которую он ни разу не видел, но почему-то вдруг решил, что она ему нужна.

Моя Сонечка... Светлая макушка, щербатая улыбка, вечно ободранные коленки. Она лечит дворовых котов и бабушкиных кур в деревне и на полном серьёзе зовёт себя «дохтур». Она — всё, что у меня есть. И будь я проклята, если позволю кому-нибудь из этой семейки даже дышать в её сторону.

— Ничего не будем, — говорю я твёрдо. — Он нас не найдёт. Москва большая. А ты ему, если ещё раз припрётся, ничего не говори. И визитку его выкинь.

— Уже Люське под копыта бросила, — фыркает мама, и я невольно улыбаюсь сквозь весь этот ужас.

— Вот и правильно. Всё, мам, меня кошка ждёт. Мы с Сонькой на выходные приедем.

Кладу трубку и ещё минуту стою у окна, прижав телефон к груди. Руки чуть дрожат. Уговариваю себя, что всё под контролем, что это случайность, что он поищет и отстанет.

Сама в это не верю.

Потому что я хорошо помню Евгения Чернова: если он чего-то захотел, не отступает никогда.

— Виктория Андреевна! — снова Леночка в дверях. — Кошечка готова.

— Иду.

Натягиваю перчатки. Руки уже не дрожат — нельзя, чтобы дрожали, на столе живое существо. Захожу в операционную, и весь страх я заталкиваю поглубже.

Работа не ждёт. А я давно научилась жить, не чувствуя.

Глава 2

Женя

Сам не помню, как я добираюсь до деревни, в которой не был больше шести лет. Четыреста километров пролетают, как один, а в висках у меня стучит одно слово – дочка.

У меня есть дочка! Где-то впереди, за этими полями и перелесками, растёт девочка, которую я ни разу не видел и не обнимал.

Потому что я придурок.

Признание матери до сих пор стоит в ушах.

— Дёшево я откупилась от бракованного потомства, — её собственный голос, прежний, царственный, всплывает у меня в памяти из совсем другого дня. Шесть лет назад она положила передо мной квитанцию о переводе и рассказала об “удачной сделке”.

Перевод на счёт Соломенцевой Виктории Андреевны. Один миллион рублей.

Я смотрел тогда на эту бумажку и чувствовал, как во мне что-то остывает. Вот, значит, какая ей цена. Вот, значит, кем она была всё это время — девочкой из деревни, которая дождалась удобного момента и взяла своё. Оскорблённое до самого дна самолюбие нашёптывало мне эту версию, и я схавал ложь матери и не подавился.

У меня имелись все возможности, чтобы найти Вику — служба безопасности, связи, деньги, которые открывают любые двери. Вычислить, куда уехала деревенская девчонка, мне ничего не стоило.

Но я не сделал ничего.

Вот что жжёт сильнее всего. Куда легче считать себя обманутым, чем брошенным, и я выбрал быть обманутым, потому что у обманутого хотя бы остаётся гордость. Налил виски, сказал себе, что в моей жизни больше нет никакой Вики. Закрыл вопрос, как закрывают неудачный контракт.

Пальцы на руле белеют, и я заставляю себя ослабить хватку. Какой же дурак!

Навигатор бесстрастно сообщает, что через восемьсот метров поворот. Асфальт под колёсами обрывается, начинается грунтовка, и дорогой внедорожник тут же зарывается в рыжую пыль. По обочинам стеной встаёт борщевик выше человеческого роста, за ним проступают покосившиеся заборы и крыши с покосившимися антеннами. Дубовка.

Место это я знаю. Эту дорогу к лесу, и эти заборы, и синюю калитку посреди сиреневого забора в самом конце улицы я узнаю задолго до того, как навигатор объявляет, что я прибыл. За этим забором я ел пироги с капустой и пил парное молоко, а Вика умирала со смеху, глядя на мою городскую брезгливую физиономию.

Здесь, на веранде, в шкафчике, может статься, до сих пор лежат мои брендовые шмотки, которые в Дубовке были абсолютно не нужны. Помню, в первый же приезд меня так покусали местные комары, что у меня все лицо и ноги были в красных шишках. Тетя Валя тогда достала штаны Викиного отца и вручила мне, чтобы я сменил свои шорты от Гуччи на длинные брюки. А Вика потом всю ночь мне примочки делала, потому что у меня реально вся рожа опухла от этих зверюг.

Глушу мотор, открываю дверь — и в ту же секунду из-за калитки на меня боевым снарядом вылетает коза.

Белая, с рыжими подпалинами и бородой ветхозаветного пророка, она с разбегу впечатывается лбом в дверцу, отскакивает и заходит на новый круг с явным намерением довершить начатое. Я едва успеваю втянуть ногу обратно в салон.

— Тихо, тихо! Ты чего, рогатая? — выставляю ладонь, чувствуя себя при этом феерическим идиотом.

Коза в ответ поднимается на задние ноги, упирается копытами в сверкающий борт и с упоением принимается жевать боковое зеркало.

— Люська! — гремит из глубины двора знакомый зычный голос. — Люська, зараза, ты куды намылилась?

Калитка распахивается, и навстречу выкатывается тётя Валя — в том же платке, в тех же резиновых сапогах, разве что поседела да раздалась в плечах. В руках у неё, я не сразу верю глазам, вилы. Самые настоящие, отполированные земляной работой до блеска. Она смотрит на меня, и я вижу, как узнавание накрывает её мгновенно, а следом лицо твердеет от ненависти.

— Ты, — выдыхает она и наставляет вилы не на козу, а на меня. — Явился.

— Здравствуйте, Валентина Петровна, — поднимаю обе руки, отступая к машине. — Я к Вике.

— Нету для тебя тут никакой Вики! — Голос у неё тяжёлый, без капли той теплоты, с которой она когда-то накладывала мне вторую тарелку, приговаривая, что городские все худющие. — Думала, не доживу до сраму такого, чтоб ты опять у моего порога торчал.

— Я знаю, что виноват, — начинаю было, но она не даёт.

— Он знает! — Вилы дёргаются вперёд на пару сантиметров. — Поздновато понял, голубчик. Замужем Вика. И счастливо со своим мужем живет! Душа в душу! А ты разворачивай таратайку и кати в свою Москву. Один раз девке жизнь под корень срубил, второго раза я тебе не дам.

Замужем. Внутри обрывается и катится вниз, но я отбрасываю эту мысль на лету.

— Валентина Петровна, я вас не первый день знаю, — отвечаю тихо. — Врать вы никогда не умели, вот и сейчас не выходит.

Она бледнеет, и это бледность человека, которого поймали. Вилы в её руках на миг замирают.

— Где Вика? — спрашиваю мягче. — Я не уеду, пока не увижу её. И дочку.

— Нету их! — Голос у тёти Вали срывается, и за злостью в нём ясно звенит страх. — В городе живут! Вика с мужем! И дочка с ними! Сказано тебе — вон со двора!

Она делает короткий выпад вилами, скорее для острастки, и я отступаю. За её спиной двор стоит пустой — ни детского голоса, ни шагов, только куры роются в пыли да Люська с философским видом дожёвывает то, что осталось от моего зеркала. Их и правда сейчас здесь нет, и от этого внутри делается почти больно — я уже приготовился увидеть.

Достаю из кармана визитку и кладу её на столбик у калитки.

— Хорошо, я уеду, — соглашаюсь. — Но я вернусь, Валентина Петровна. И передайте Вике, что я всё знаю про дочь. И что в этот раз никуда не денусь.

Тётя Валя молчит, и вилы в её руках медленно опускаются к земле. Что-то в её лице на секунду надламывается — не злость, а застарелая, выношенная боль, и я понимаю, что эта женщина все все это время ненавидела меня за свою дочь и за внучку, которая росла без отца. Имеет полное право.

Сажусь за руль, разворачиваюсь на узкой улице под бдительным надзором козы и выезжаю обратно на грунтовку, а в треснувшем зеркале ещё долго маячит фигура у синей калитки, пока пыль не съедает её целиком. Замужем, счастливая, дочка от мужа — складно она всё это выложила, да только я слишком хорошо знаю эту женщину, чтобы поверить хоть слову. Так врут не от уверенности, а от страха, и за этим страхом всегда прячут что-то, что боятся отдать. В груди впервые за весь этот сумасшедший день отпускает. Пусть прячут, пусть Вика хоть на край земли уедет со своей упрямостью. Я однажды уже позволил себе её потерять и теперь не отступлю, чего бы мне это ни стоило.

Глава 3

Женя

Про Соню я знаю уже сутки.

Безопасники уже прислали мне информацию: Соломенцева Виктория Андреевна, ветеринар, снимает квартиру по адресу такому-то, не замужем и никогда не была. И дочь — Соня, пять лет. Тётя Валя, выходит, врала мне про мужа с таким жаром, что я почти залюбовался. Одного мне не выдали — как Соня выглядит. Фотографию обещали к вечеру, застряли где-то в своих базах.

Заезжаю в торговый центр забрать книжки, которые брат заказал для своей дочки Машеньки. Стою у кассы в детском отделе, жду, пока пробьют, и думаю о Вике. О том, как подобраться к женщине, чья мать встречает меня вилами и ледяным презрением лично. Деньгами тут не возьмёшь, силой тем более. А по-другому я, если честно, никогда толком и не умел.

Выходя, замечаю у фонтана в центре холла плачущую девчонку.

Стоит одна, вцепилась в стойку с буклетами и плачет так горько, что на неё уже начинают оглядываться. Светлые волосы, чёлка обрезана вкривь, будто своими руками. Коленки в ссадинах. Люди обтекают её и идут мимо, и меня это почему-то злит — как можно пройти мимо плачущего ребёнка. Сворачиваю к ней.

— Ты чего разревелась? Потерялась?

Присаживаюсь на корточки, чтоб не пугать её ростом. Девчонка поднимает на меня зарёванную мордашку, и я вижу голубые глаза в мокрых ресницах.

— Я маму потеляла, — икает она. — Она клоссовки покупала, а я лыбку в окошке смотлеть пошла. А тепель мамы не-е-ету!

— Ну, реветь-то зачем, — достаю платок, промакиваю ей щёки, и она послушно замирает, задрав лицо. — Найдём мы твою маму. Пойдём к тёте на стойку, она в микрофон объявит, мама услышит и придёт. Согласна?

— Согласна, — вздыхает девчонка и сама суёт мне в ладонь свою маленькую теплую ручку.

Веду её через зал, укорачивая шаг под её мелкую рысцу. Девушка-администратор ахает над потеряшкой, берёт микрофон.

— Как зовут тебя, лапочка?

— Соня.

Администраторша объявляет на весь центр, что потерялась девочка Соня, а потом снова наклоняется:

— А маму как звать, знаешь? Полностью, чтоб мы правильно позвали.

— Соломенцева Виктолия Андлеевна, — выговаривает Соня с гордостью человека, которому доверили государственную тайну. — Она животных лечит. Велетелинал.

Меня будто окатывает разом и жаром, и холодом. Знал ведь. Со вчерашнего вечера знал, что у меня есть дочь, ехал сюда с этим знанием, ворочал его в голове всю ночь. А одно дело знать, и совсем другое — держать за руку. Разглядываю её заново, жадно. Волосы Викины, светлые. А глаза наши, черновские, голубые, которые в нашей породе достаются через одного. Мне достались. И ей.

Стою и не могу выпустить эту ладошку. Ничего от меня в жизни не зависело так, как сейчас зависит, чтобы эта девочка меня не испугалась.

— Мама! — Соня вырывает руку и стрелой несётся мимо меня.

Оборачиваюсь. Вика.

Шесть лет, а меня качает, будто и не было их вовсе. Она подхватывает дочь на руки, тискает так, что та возмущённо пищит, зарывается лицом в светлые волосы. И только после этого поверх Сониной макушки замечает меня. Улыбку с её лица как рукой снимает.

— Вика.

Одно её имя, а я будто пробую воздух после долгой болезни. Она опускает Соню на пол и заводит за спину — привычным движением, каким матери прячут детей от беды.

— Ну надо же, какая встреча, — ее тоном можно морозить продукты. — Тесен мир. Или у тебя теперь новое увлечение — по универмагам чужих детей караулить?

— Ты понимаешь, что это не случайность, — отвечаю тихо и смотрю не на неё, а на девочку, которая с любопытством высунулась сбоку.

— Отчего же, понимаю. Ты меня выследил, подождал, пока отвернусь, и подстроил маленькое приключение с потеряшкой. Ты и раньше был мастер устроить представление, лишь бы вышло по-твоему.

Про представление она бьёт наугад, а попадает так, что впору поморщиться. Знала бы, кто и какое представление разыграл когда-то перед ней самой.

— Я нашёл её у фонтана в слезах, — говорю, как есть. — Отвёл к администратору. И только.

— Какое рыцарство. Тебе орден выписать или спасибом обойдёшься?

— Мам, а этот дядя тебя знает? — Соня тянет мать за рукав, разглядывая меня в открытую, без тени смущения. — Он холоший по-мойну.

Вика меняется в лице. Страх у неё в глазах настоящий, неподдельный, и я понимаю, что она уже всё сложила — что теперь я не отступлюсь.

— Нам пора, — она берет Соню за руку.

— Вика, погоди. — Делаю шаг следом. — Надо поговорить.

Она оглядывается через плечо, и лёд на секунду сходит с её лица, и под ним я вижу всё разом — обиду, злость, усталость этих шести лет, которые она вытянула одна, с моим ребёнком на руках.

— Не о чем нам говорить, Евгений Викторович. Шесть лет не о чем было, и теперь не о чем. — Ни трещинки в голосе, и меня это добивает вернее любого крика. — А сейчас извини. Дочь ждёт мороженое, а не знакомство с призраками из моей прошлой жизни.

Она ведёт Соню к эскалатору, и я стою истуканом, не в силах шагнуть. Девочка на прощание оборачивается и машет мне пятернёй:

— До свиданья, доблый дядя!

Поднимаю руку в ответ, и в горле встаёт ком. Смотрю, как их уносит вверх, как светлая макушка ныряет за перила и пропадает.

Достаю телефон и набираю брата.

— Ром, я её видел. И дочку тоже, — голос садится, и я откашливаюсь. — Ей пять лет,и она вылитая Вика, только глаза мои.

Брат на том конце молчит, а потом хмыкает — устало и понимающе, как человек, который сам недавно прошёл через это.

— Завоёвывай, Жек, — говорит он. — Только по-человечески на этот раз. Не деньгами.

Убираю телефон. По-человечески. Легко ему советовать — он-то умеет. А я всю жизнь решал вопросы одним способом, и вот к чему это привело: женщина, которую я люблю, уходит от меня с нашей дочерью за руку и даже не оборачивается. Значит, придётся учиться заново.