Go to audiobook
Очередное утро встречаю в разбитом и изможденном состоянии, чувствуя ломоту в теле и боль в висках. Иду в спальню к маме, по дороге подмечая обшарпанные обои и сломанные плинтуса с трещинами. Мама вернулась поздно, даже не разделась, так и лежит поверх покрывала, уткнувшись лицом в подушку отца. Сердце щемит от этой картины.
Включенный с утра телефон снова вибрирует, напоминая, что у меня есть официальная работа, с которой мы всей семьей кормимся, терять ее никак нельзя. Но как оправдываться перед начальством? В прошлом месяце одну сотрудницу уволили из-за трех опозданий, а тут целый прогул.
Умываюсь, накладываю тональный крем, чтобы скрыть круги под глазами, подкрашиваю глаза для маскировки опухших век, но все равно выгляжу побитой собакой. Нужно написать заявление с просьбой о материальной помощи, компания у нас – часть крупного международного холдинга, могут помочь.
Помнится, у нашего зама генерального отец заболел раком, вроде двадцать тысяч евро выделили. “Где ты, а где зам, Ясмина”, – разливается внутри горечь. Всё равно напишу, если не сделаю этого, всю жизнь жалеть буду. А вдруг…
Стоит мне переступить порог офиса, как меня вызывают в отдел персонала.
– Ясмина Каримовна! – оклик секретаря Валентины Сергеевны, Лины. – Вас к себе шефиня вызывает.
Не стоило убегать с работы, никого не предупредив, но разве о том я думала? Работа новая, может, и найдется, а вот отец у меня только один.
– Булатова, ты кем себя возомнила? – совершенно не вникая в мою ситуацию, начальница отдела персонала встречает меня укором. – Объяснительную пиши, по какой причине покинула рабочее место.
– Прошу прощения, Валентина Сергеевна, вы же знаете мою ситуацию, у меня отец… – пускаюсь в объяснения, но ей дела нет, швыряет мне лист бумаги и ручку и указывает кивком на стул возле своего стола, говорит, что и как писать.
Людское равнодушие давно меня не трогает, я от самых близких получила нож в спину, так чего ждать от женщины, перед которой целыми днями проходит конвейер мимолетных лиц? Трудовую дисциплину я нарушила, это всё, что ее волнует. Мне ли ее винить?
– Чтобы такое больше не повторялось, иди, – она отправляет меня восвояси, но на сегодня дела мои в компании не закончены. – И к генеральному зайди, он чертовски зол на тебя.
Сглатываю и выхожу на ватных ногах. Дело принимает плохой поворот. Никогда меня за столько лет работы не вызывали на ковер. Поворачиваю направо и иду в сторону кабинета генерального директора. Но, когда подхожу, дверь резко открывается, и я вижу… Свой кошмар наяву…
– Прошу, Тагир Рамазанович, документы по зарплатным ведомостям подготовят в течение получаса. Наша секретарь Лидочка вам всё занесет, – полный подхалимства голос начальства.
Взгляд Юсупова скользит по мне равнодушно, а затем он, напоследок кивнув Эдуарду Николаевичу, уходит. Только звук удаляющихся шагов напоминает, что я умею дышать.
– А, Булатова, явилась, – замечает меня и скучающим тоном говорит шеф. – Ну проходи, разговор есть.
Захожу и прикрываю за собой дверь. Он подходит к столу, наливает себе воды и присаживается на внушительное черное кожаное кресло, подчеркивающее его статус. Мне сесть не предлагает, но после повторной встречи с Тагиром меня не держат ноги, так что я падаю на твердый негостеприимный стул.
– Вызывали, Эдуард Николаевич? – в горле резь, голос хрипит.
– Ты у меня давно работаешь, так что давай не будем ходить вокруг да около, – вздыхает мужчина, зачесывая седые волосы назад. – Приехало новое начальство, потребовало общие зарплатные ведомости, а ты свои не сдала, всем офисом пришлось краснеть из-за тебя! Вину за нерадивого сотрудника взять на себя я не могу, каждый должен отвечать за свою зону ответственности. Выглядеть руководителем, который стерпит отсутствие рядового бухгалтера на рабочем месте… Нет… Так не пойдет. Сверху поступил четкий приказ – уволить виновных. Сама понимаешь, сделать я ничего не могу. Подвела ты меня, Булатова!
Киваю, сдерживая слезы. Прикусываю губу и встаю, но напоследок…
– А новый владелец? Это… – слова падают на добротную почву мужского энтузиазма.
– Ты его видела. Тагир Рамазанович, миллиардер из списка Forbes. Слышала, наверное, о знаменитых оливковых рощах клана Юсуповых? – горделиво выпячивает грудь, словно сам факт покупки нашей компании таким человеком делает из него самого весомую личность.
Об оливковых рощах… Конечно, слышала, это ведь были наши рощи. Наш бизнес. Который они отняли, как плату за чужую жизнь.
А теперь он приехал сюда и лишает меня средств к существованию. Работы, которую мне нельзя терять. Выхожу из кабинета покрасневшая и злая. Слезы обиды застревают в глазах, и я, ничего не видя перед собой, иду словно сомнамбула. Но когда из проема одного кабинета слышу голос Тагира…
Довольный. Беззаботный… Это срывает стоп-кран с моего спокойствия. Впиваюсь ногтями в ладони, зажмуриваю глаза и, не давая себе подумать, толкаю дверь в его новый кабинет. Ты ответишь за всё то зло, что причинил мне, Тагир!
Вот только, когда оказываюсь внутри, теряю весь свой запал. Картина, открывшаяся мне, выбивает из легких весь воздух. На столе сидит секретарь генерального Лидочка, накручивает локон на палец, а над ней нависает Тагир. Они оба оборачиваются на меня с недовольными лицами. Я прервала их уединение.
– Ясмина? – удивленный голос девушки.
А вот Тагир напрягается, на его скулах перекатываются желваки, а взгляд будто впервые за эти два дня по-настоящему останавливается на мне.
– Оставь нас! – практически рычит, выплевывая слова.
Я отшатываюсь. Никогда не слышала от него настолько грубый нетерпеливый тон, не видела его в такой ярости. Сердце подскакивает до самого горла. Неужели теперь узнал меня? И так унизительно прогоняет, словно я – ничтожество, недостойное уважения. Пустое место.
– Ты меня хотела видеть? Подожди полчасика. Я подойду чуть позже, Ясмин, – виновато улыбается Лида и с опаской смотрит на Тагира.
При этом даже не пытается прикрыть бесстыдно оголенное плечо. Половина расстегнутых пуговиц на ее блузке, припухшие губы – всё это говорит о том, как они здесь усердно “работали”. Мерзость. Вот тебе и срочный отчет по зарплатным ведомостям. Прикрываю глаза и отворачиваюсь, чтобы никто из них не увидел боли в моих глазах. Изменяет Наиле? Я думала, ты не мог упасть в моих глазах ниже, Тагир.
Делаю шаг к выходу. Весь мой гнев улетучился, осталась лишь агония и чувство обреченности.
– Ты плохо расслышала?! Вон, я сказал! – яростный рык Тагира звучит повторно.
Вздрагиваю и быстро касаюсь ручки двери.
– Я? – растерянно спрашивает Лида.
Замираю, не понимая, что происходит. Это он ее выгонял, не меня? А затем раздается быстрый цокот ее десятисантиметровых шпилек. Отхожу от двери, давая ей пройти. Меня обдает запахом ее брендовых духов, глаза скользят по фигуре “песочные часы”, облегающей юбке с разрезом сбоку до середины бедра. Так вот каких девушек ты теперь предпочитаешь, да, Тагир?
Хлопок двери. Мы с Юсуповым остаемся наедине.
– Что тебе нужно, Булатова? – цедит он сквозь зубы, опирается о стул, скрещивает руки на груди, даже не пытаясь застегнуть расстегнутую не им рубашку.
Такая явная демонстрация меня коробит.
Молчу, пытаюсь зажечь пламя ярости, которым я пылала пять минут назад. Тяжело дышу, скольжу взглядом снизу вверх. Отполированные черные туфли, идеально ровные стрелки такого же цвета брюк, кожаный ремень без единой потертости, торс, обтянутый белой рубашкой, тело без единой складочки жира, даже сквозь ткань видно.
Только закатанные рукава и ослабленный узел галстука выбиваются из образа. Тишина. Никто из нас не говорит. Его руки, обвитые голубыми венами, напряжены. Помню, как я любила обводить каждую выпуклую голубую линию, мечтая пройтись по ним нежными касаниями губ.
Но нам было нельзя… Харам… Сейчас понимаю, как он меня берег. Не каждый мужчина в наше время блюдет честь девушки.
Зачем ты ищешь в нем что-то хорошее, Ясмина? Повторяю себе эти слова все эти годы непрерывно, надеясь, что когда-нибудь воспоминания канут в забвение, а привкус горечи и сожалений смоется счастьем… Которое так и не пришло к нашей семье даже спустя восемь лет.
– За что ты так со мной? Что плохого я сделала тебе?! – надрывается мой голос, когда я решаюсь заговорить и высказать ему всё, что наболело, покрылось язвами и наполнилось занозами.
Всхлипываю невольно, прикрываю рукой рот. Прикусываю ладонь, чтобы болью унять подступающие слезы.
Он молчит. Я не поднимаю глаз с его шеи, где бешено бьется жилка. В кабинете повисает напряженное молчание.
– Ты родилась, – спустя долгие минуты отвечает он зло.
– Ч-что? – обхватываю шею, сглатываю ком.
– Уходи, Ясмина. Уходи! От греха подальше… – падает в пустоту его агрессивная угроза.
– Ты не можешь меня уволить! – хриплю, по щекам текут слезы. – Это всё, что у нас есть. Ну почему… Почему ты появился снова… Не поступай так с нами! Мой отец умирает, Тагир. Моя работа хоть как-то держит нас на плаву…
– Если ты думаешь, что я причастен к твоему увольнению, то слишком преувеличиваешь свою значимость в моей жизни, – холодно осекает мою истерику.
– Но… – возражаю, стискиваю кулаки и решительно делаю шаг вперед.
Больше у меня не будет другой возможности встретиться с ним лицом к лицу, но он перебивает.
– А насчет ваших семейных проблем, Ясмина, – угрожающе понижает тон, лицо его смурнеет. – Твой отец знает. Стоит ему принять мое предложение, и больше у вас проблем не будет.
Его слова прибивают меня к месту. О чем он говорит? Какое предложение?…
– Не понимаю, – мой голос дрожит, горло перехватывает обручем рези.
– Ну да, я не удивлен, – фыркает презрительно. – Ты всегда ничего не понимаешь, не знаешь. Псевдоневинная овечка.
Его слова оглушают, к лицу приливает кровь от стыда. Непонятного, жалящего до глубины души.
– За что ты… Аслан не мог так поступить, Тагир. Вы ведь были друзьями, – беру себя в руки и прерывающимся от эмоций голосом пытаюсь вразумить его, поверить.
Вот только для чего? Разве это вернет прошлое? И ненависть моя никуда не денется. Но саднящее в груди чувство справедливости и обиды за брата не дает покоя, требует правды и возмездия.
– Мы не будем это обсуждать, – отрезает все мои порывы на корню, – Задача твоей семьи – переписать на меня земли.
– Земли? – непонимающе переспрашиваю.
– Реши этот вопрос, Булатова, – жесткий тон. – И тогда твой отец будет жить.
Его слова звучат двусмысленно, будто он не об операции говорит, а о том, что сам моего отца и… Убьет… Растерянно смотрю на него, но весь его вид говорит о нежелании дальше обсуждать эту тему. О чем он говорит, папа? Ты ведь даже сказать мне об этом не в силах. Да и посмею ли я потревожить тебя в тяжелом состоянии. Может, мама знает?…
– А увольнение? – наступаю себе на горло, морально встаю перед ним на колени, подставляя шею хищнику, словно жертва.
Так надо, Ясмина, так надо. Ты должна вытерпеть всё ради своей семьи. Тебя учили с детства, что родная кровь – это всё, что имеет значение в нашей жизни. Ты – ничто, ты – род.
– Я не занимаюсь проблемами рядовых сотрудников, – отвечает пренебрежительно, верхняя губа дергается, словно он сдерживает себя, чтобы не оскалиться. Вздрагиваю, словно от хлесткого удара. – Так что вопросы твоего увольнения не ко мне. У тебя есть собственное начальство, с них и спрос.
Никогда не думала, что он может унизить меня сильнее. Чувство отверженности наполняет каждую клеточку тела, каждый вдох дается с трудом. Задыхаюсь от нехватки кислорода, тяжело дышу, не в силах вымолвить ни слова. Гнев от унижения поднимается волнами снизу вверх, опаляя щеки кровью. Стискиваю кулаки, глядя в его надменное, высеченное временем лицо.
– Я тебя услышала, – произношу, скрипя зубами.
Челюсть моя, казалось, онемела, а виски заломило стреляющей болью. Кидаю последний, уже ничего не выражающий взгляд на Тагира и молча разворачиваюсь, чувствуя, как волосы хлещут меня по щеке. Не позволяю себе раскричаться, но, когда выхожу из кабинета, не могу сдержаться и с силой хлопаю дверью. И этот гул разносится по коридору, заставляя меня вздрогнуть.
– Вы уже закончили, Ясмин? – подрывается ко мне стоящая неподалеку Лида.
Она отталкивается от стены и смотрит на меня с вопросом в глазах. Мне тяжело настолько, будто кто-то придавил меня сверху бетоном. Но я делаю первый шаг, второй… Иду, превозмогая душевную саднящую боль, не глядя на секретаря.
Прохожу мимо нее, и в нос мне снова ударяет тот аромат. Он подстегивает уходить прочь быстрее, пробуждает во мне ту откровенную сцену, которая занозой впивается в мое сознание, словно говорит: “Ты чужая, чужая, чужая… Никчемная…”
Чем глубже я падаю в яму былых воспоминаний, тем чаще вспоминаю самые ужасные моменты прошлого. Боль, агонию, предательство…
До того погружаюсь в себя, что не замечаю ступеньку последнего лестничного пролета, спотыкаюсь и падаю на пол. Колени саднят, ладони горят, а душа ноет, но физическая боль отрезвляет.
Очнись, Ясмина! Нужно идти к матери и решать вопрос с финансами. Если Тагир говорил правду о какой-то земле, которую хочет выкупить… Если вырученных денег хватит, чтобы спасти отца… Ты сделаешь это, Ясмина… Всё сделаешь, чтобы спасти родную кровь… Вместо той, что не уберег наш собственный род…
Иду домой пешком, нет сил ждать автобус, а затем толпиться внутри набитого битком транспорта с другими людьми. По щекам текут беззвучные слезы, впереди навстречу мне идут по своим делам незнакомые и такие далекие от меня прохожие, но я не вижу их, тяжело дышу и смотрю сквозь них.
Начинает моросить, капля падает мне на губу. Поднимаю голову, гляжу на чистое небо, а после продолжаю свой путь до дома, не замечая ничего вокруг, словно есть только я и дорога.
– Девушка, вы же промокнете, чего не спешите? Так недолго и бронхит подхватить, – врывается в мои мысли женский участливый голос.
Вздрагиваю, смотрю на источник звука. Рядом со мной идет девушка лет тридцати, с добротой вглядывается в мое лицо.
– Что? – переспрашиваю, а затем снова поднимаю голову.
Над нами раскрыт большой зонт, ручку которого держит моя невольная попутчица. Оглядываюсь по сторонам. Сама не заметила, как хлынул бешеный ливень, смывая грязь дорог и пыль зданий. Жаль, что так же нельзя сделать с моей душой, покрытой синяками и ссадинами.
– Ничего… – отвечаю, девушка всё ждет моего ответа. – Ничего… Это к лучшему. Вы идите, я сама дойду.
Делаю попытку ей улыбнуться, но выходит слабо, по ее виду понимаю, что она еще больше проникается моей ситуацией.
– У вас что-то случилось? – спрашивает, но не давит, просто идет рядом, не касается моей кожи.
Я молчу. Как всегда. Мы идем вместе, шаги наши в унисон. Капли яростно барабанят по обивке черного зонта, вторя моей плачущей душе.
– Вы знаете, я ведь синоптик, – вдруг снова заговаривает со мной. – Есть такое редкое явление, когда после бури возникает аномалия “облака на земле”. Чаще в каньонах. Странно, не правда ли?
Просто земля замерзает, а весь теплый воздух поднимается наверх. Но, когда облака заполняют весь каньон, такое случается лишь раз в десять лет. Так и с человеческими жизнями: большая редкость, когда беды одна за другой постигают лишь одного человека. Но любое явление всегда подходит к своему логическому завершению. Таков закон природы.
Ее слова бьют наотмашь, хотя она посторонний мне человек и совсем не в курсе моей плачевной ситуации. Эта аналогия заставляет колотиться мое сердце, барабаня в грудную клетку так, будто сейчас раздробит ее в клочья.
– И сколько держится это явление? – спрашиваю машинально, не могу понять ее хода мыслей.
Даже сама себе ответить не могу, про что конкретно спрашиваю: про облака или про себя.
– Один день, – всё так же улыбается, от нее веет чудачеством, отчего мне становится неуютно и холодно.
– Жаль, что в человеческой жизни нельзя сделать такой же прогноз, – грустно улыбаюсь, на душе от разговора становится чуточку теплее, несмотря на странное ощущение тревоги рядом с незнакомкой. – Природа есть природа, а у людей всё гораздо сложнее. Иногда руку помощи протягивает враг в обличии зверя.
– А разве это важно? Если человек вам предлагает помощь, так ли вам нужно знать о том, кто он? Ведь это не он вам помогает, – загадочно улыбается странная девушка и снова молчит.
– А кто? – разговор становится всё страннее и страннее.
В этот момент мы подходим к подъезду моего дома.
– Прощайте, надеюсь, у вас всё будет хорошо, – девушка не отвечает на вопрос, делает шаг назад, разворачивается и уходит.
Так странно… Откуда она знала, где я живу?
Продолжаю смотреть ей вслед. И вдруг она… Пропадает из поля моего зрения, словно растворяется в образовавшемся тумане, состоявшем словно из облаков. Явление… Раз в десять лет… Бред… По телу проносится озноб, будто сейчас мне был дан знак свыше. Но для чего?
Встряхиваю головой, прогоняя всякую чушь из головы, и захожу в подъезд. Волосы висят сосульками, вода с них стекает за шиворот, холодя кожу. Одежда неприятно липнет к телу, но это меньшее, что меня волнует.
Когда преодолеваю последний лестничный пролет, выглядываю в окно, заинтересовавшись странностью. На улице светло и ясно, словно и не было только что никакого ливня. По позвоночнику проходит ток, а я, отшатнувшись, быстро захожу в дом. Замечаю туфли матери и иду к ней. Нас ждет серьезный разговор.
Маму нахожу на кухне. Она сидит за столом и смотрит в стену. Как неживая. Ее руки ладонями прижаты к красной чашке на столе, в воздухе от чая идет пар. Но она, кажется, не чувствует высокой температуры, отрешенно гипнотизирует одну точку на обоях.
– Как папа? – присаживаюсь на стул по диагонали от нее.
Вздыхаю и кладу руки на стол, смотрю на свои длинные заскорузлые пальцы. Стиральная машинка-полуавтомат сломалась месяц назад, у мамы болит спина, да и не позволила бы я ей горбатиться над тазиком с бельем. На ногтях белые полоски из-за нехватки кальция, на ладонях загрубевшие мозоли.
– Как обычно, – пожимает плечами мама, потирает правой ладонью щеку. – Плохо.
Поднимаю глаза выше и замечаю залегшие темные круги под глазами, обвисшую кожу лица, морщинки вокруг носа и рта. С горечью подмечаю все эти неприятные детали. В ее возрасте нужно иметь гусиные лапки от смеха и довольства, но никак не носогубные складки от горечи.
– Я сегодня видела Тагира, – замираю, ожидая от нее гневного экспрессивного взрыва.
Но, вопреки моим тревожным ожиданиям, она не меняется в лице, лишь вздыхает и переводит на меня взгляд, полный безразличия и усталой изможденности.
– Твой новый начальник? – равнодушный вопрос, требующий такого же ответа.
– Нет, мам, того… Тагира… – чем дальше говорю, тем более хриплым и низким становится мой голос.
Мама медленно поворачивает голову ко мне, пару раз моргает, прогоняя белесый туман перед глазами. А после ее глаза наполняются кровью и слезами.
– Что он снова хотел?! – надрывный хрип.
Ее нижние веки напряжены, рот закрыт, губы сужены в тонкую полоску, а кожа над ними сморщена.
– Снова? – приоткрываю рот, а затем поджимаю их и наклоняюсь ближе. – О чем вы говорите, мама?
В этот момент ее глаза прояснились, зрачки слегка расширились, словно она не собиралась меня просвещать.
– Месяц назад он связывался с твоим отцом, – отводит взгляд в сторону окна, качает головой. – Хотел купить нашу землю, где некогда были наши оливковые рощи.
– Они ведь и так забрали всё, – сглатываю, горло режет, словно наждачкой. – Или… Нет?
Перед глазами всё плывет, дышать тяжело, руки немного трясутся, так что я встаю, наливаю в бокал воду из-под крана. Даже фильтр и тот сломался. Вроде сущие копейки, но каждая на счету.
– Восемь лет назад в муниципалитете у Юсуповых работал свой человек, провернули дела грамотно, но недавно власть в области сменилась, а у них к Юсуповым свои счеты. Дележка территории… – всхлипывает, я беру салфетку и протираю ей щеки. – Чего это я… Совсем старая стала.
Шмыгает носом, гладит меня по руке.
– Ничего вы не старая, – кладу ладонь на ее сжатый на столе другой кулачок.
– В общем, та кровавая сделка признана незаконной, так что земли наши снова возвращены и записаны на Карима. Ты, наверное, не знаешь, но за эти восемь лет эти ироды разбогатели на… Наших рощах-то, – горечь льется из каждого произнесенного ею слова. – Сам бизнес принадлежит Тагиру, но земли наши, и это…
– Портит им всё, – дергаю губой, чувствуя хоть какое-то удовлетворение, но внутри всё равно болит, будто что-то разрывает мне грудную клетку.
– Ты знаешь, отец ведь обрадовался, – утыкается мама лицом в ладони, снова всхлипывает, а затем ее плечи трясутся, смеется она как-то истерично и надрывно. – Сказал, что теперь хоть умирать не так стыдно перед предками. Отказался он родные земли отдавать по закону, а эти деньги… Они ведь могли бы ему жизнь спасти, Ясмина.
Мама открывает лицо и смотрит на меня, а в глазах ее тлеет лихорадочный блеск, зрачки расширены, пульс ее бешено бьется, отчего жилка на шее дергается… Тук-тук… Тук-тук…
– А вы можете как его жена? – Испытываю слабость и головокружение, не могу встать, ноги не держат.
– Нет. Только после смерти Карима, но… Зачем нам деньги? Если… Нет… Когда отец твой умрет, я… Не знаю, что сделаю… Нам ведь больше нечего терять… – последнее уже говорит едва различимо, всё прерывается ее плачем и шмыганьем.
Она опускает голову на руки, лежащие на столе. Ее плечи трясутся, а вой разрывает пространство и… Мое сердце…
Поглаживаю маму по спине, а сама лихорадочно думаю, ведь можно же сделать хоть что-то. Если отец сказал категоричное “нет”, то его не переубедить. Даже Аслану, старшему сыну и наследнику, никогда не удавалось унять непоколебимый нрав отца.
Внутри меня сидит маленькая девочка, которая боится поднять голову и предпринять что-то против отцовской воли, но сейчас я ощущаю, что стою на перекрестке, в переломный момент, когда мне дают последний шанс исправить то, что обречено на гибель. Я, наконец, встаю и деревянными ногами иду в кабинет отца. Настало время разобрать бумаги. Может, есть хоть какая-то лазейка отдать эти проклятые земли в обход папы и… Спасти тем самым его жизнь.
На столе отца беспорядок. Уже привычный глазу, но такой далекий от его характера в прошлом. После смерти сына отец изменился. Стал рассеянный. Забывчивый. Мог несколько раз повторять одно и то же.
Горько оттого, что всего за одну ночь наша семья изменилась и уже никогда не будет прежней. Ужасаюсь от мысли, что думаю об отце уже в прошедшем времени. Неужели это предвестие беды?
Встряхиваю головой, отбрасывая упаднические мысли. Я не позволю ему умереть… Он ведь еще слишком молод… Я сделаю всё, что можно и нельзя. И пусть до дрожи страшусь реакции родителей на мое непослушание, но лучше уж они обольют меня гневом за попытку найти пути продажи земли, чем я буду посещать их могилы.
Смаргиваю слезы и с хладнокровной решимостью принимаюсь сортировать документы. Не знаю, откуда во мне знание, что я обнаружу что-то значимое. Какая-то неведомая мне путеводная нить ведет меня к цели. Старые письма, истертые, выцветшие квитанции, сложенные в одну груду скопом.
Перебираю их и пытаюсь разложить хотя бы по годам. В нашей семье оплатой счетов всегда занимался отец, и сейчас я боюсь обнаружить очередные свидетельства того, что наша долговая яма растет.
Ей и так уже нет конца и края. Неужели единственный способ – снова связаться с Тагиром? Стискиваю кулаки, а заодно и бумагу, которую в этот момент держу в руках.
– Всё будет хорошо, Аслан, я обещаю, – поднимаю голову к потолку, пытаясь хоть как-то вымолить прощение у брата.
Отчего-то не покидает ощущение, что в этом есть моя вина. Не будь в нашей жизни Тагира и моей влюбленности, то какова вероятность, что Аслан познакомился бы с Маликой?
Это ведь я позвала ее однажды в гости. Кто же знал, что брат вернется из города именно в тот день и потеряет от нее голову. Один взгляд. Один. Который изменил течение времени, повернув его вспять.
Не могу избавиться от отчаяния и печали, отвлекаюсь, проверяя сайты благотворительных фондов, где всё же оставила заявку. С миру по нитке, но хоть что-то. В нашем положении выбирать не приходится, любая помощь ценна. Кое-какие деньги перечислены, но их точно не хватит на оплату лечения.
Нет, я не мечтаю об отдельной палате для отца, это роскошь. Никаких излишеств. Благо что есть государственная больница. И пусть она не выставит неподъемные счета, но даже лекарства очень дорогие и бьют по карману.
Лечащий врач предупредил, что, если нового сердца вовремя не будет, придется провести операцию по замене клапанов, которая немного продлит жизнь отца и поможет ему продержаться до своей очереди.
Но даже на это нужны деньги. Плачу, понимая, что даже таких денег у нас нет. Какая из меня поддержка и опора. Будь жив Аслан, он бы всё сделал лучше… Уже который раз за восемь лет меня посетила ужасная мысль… Лучше на его месте оказалась я…
Но время идет, а кроме меня заняться документами и счетами некому, так что приходится через силу, но всё же взять себя в руки. За окном темнеет, а я даже не догадываюсь включить свет, так увлекаюсь своим занятием.
Перед глазами проносится жизнь нашей семьи, когда я нахожу старые фотографии брата, спрятанные в самом низу ящика стола. Перевязанные красной ниткой. Заботливо сложенные в ровную стопку. Мое сердце обрывается, когда я рассматриваю их одну за другой, глажу, роняя слезы. Аслан так лучезарно улыбается, он такой красивый и юный…
Шаги, слышимые из кухни, заставляют меня очнуться от ностальгии. Надо искать, искать…
Спустя время мне улыбается удача. По крайней мере, так мне кажется поначалу, когда я нахожу пластиковую карту с названием банка, которое никогда не слышала от отца. Прижимаю ее к груди, спрятанную в ладонь. Вдруг там есть деньги? Мало ли… Может, отец запамятовал и у нас остались хоть какие-то сбережения?
Встаю, отряхиваю колени от несуществующей пыли и иду на кухню, мандражируя и находясь на грани надежды и эйфории.
– Мам, я… – захожу, слыша постукивания чашки.
Вот только спросить у нее насчет карты ничего не успеваю, она тяжело дышит, откинувшись на стуле, будто задыхается. Лицо у нее красное, руки трясутся, а сама она тяжело дышит и смотрит на меня в агонизирующей надежде.
– Сейчас, – в панике подбегаю к ней, мечусь из стороны в сторону. – Скорая!
Стону, не с первого раза от стресса набираю номер скорой, а затем, наконец дозвонившись и попросив помощи, срочно достаю тонометр. Пытаюсь замерить мамино давление, а там сто девяносто на сто. Боже, хоть бы не инсульт, пожалуйста… Кладу каптоприл ей под язык, но давление, как назло, не снижается.
– А… А… – тяжело произносит мама, тыкая пальцем в сторону выхода.
И только тогда я понимаю, что звонят в домофон. Подрываюсь, надеюсь, что это магия и скорая приехала. И впервые в жизни за такое долгое время мне кажется, что удача мне улыбнулась.
– Мы вкололи магнезию, но давление не снижается, – качает головой мужчина в медицинской форме.
– В больницу? – плечи мои опускаются.
От этих белых стен жди беды. За год этот факт въелся мне под кожу. Маму кладут на носилки, я быстро собираю документы и вещи на первое время. К счастью, она немного приходит в себя, но нервировать ее нельзя, поэтому я решаю ничего не говорить насчет денег.
Сама всё проверю, сама всё сделаю. В моем возрасте рано терять родителей, так что пора принять на себя всю ответственность, Ясмина.
Решаю прямо с утра сходить в банк, теперь нужны деньги на оплату не только больничных счетов отца, но и мамы. Благо отделение находится в шаговой доступности. И это я тоже считаю знаком. Предвестием, что “облака на земле” начинают расходиться.