Go to audiobook
Вздрагиваю от звука удара, когда камень врезается в ворота. Один. Второй. И еще несколько. Уже третий раз за неделю после трагедии, случившейся с братом, соседи забрасывают наш дом камнями.
Глухие неразборчивые крики вторят ударам. Проклятия людей, которые раньше были добродушными к нам, ранят похлеще камней.
– Карим, – надрывно всхлипывает мама, прикрывает ладонью рот, со слезами на глазах глядя на отца. – За что они так с нами? Разве мало нас покарал Аллах?
Отец молчит. Подмечаю горькие складки у губ и глаз, морщины на лбу, темные круги под глазами и яркую седину на висках. Он сгорблен так сильно, словно тяжесть горя неумолимо придавливает его к земле. И это некогда мой самый сильный папа, который никогда не плакал из-за трудностей.
– Собирайтесь, – хрипит он, пряча от нас глаза, но я вижу, как одинокая слезинка течет по его щеке. – Сегодня мы уезжаем.
Я дергаюсь, будто от пощечины. Уезжаем? Навсегда? А как же… За грудиной начинает болеть, но я молчу, прикусывая губу до крови, которую ощущаю во рту.
– Мы прожили здесь тридцать лет, Карим, – мама не выдерживает, снимает платок и притискивает его к груди, невидящим взглядом впиваясь в обшарпанные стены. – Это наша земля, наш дом и…
После смерти брата даже наш красивый и уютный дом обеднел и потускнел, потеряв своего любимца.
– Тридцать лет?! – повышает голос папа, бьет себя кулаком по голове, жмурится что есть сил. – Да никто из друзей не пришел на похороны нашего сына! Не говоря уже о родственниках, Фатима. Что нам здесь делать, скажи мне?
Зажмуриваюсь, ведь это впервые, когда он кричит на маму. Опускаю голову ниже, веду себя как правильная и примерная дочь, не вмешиваюсь во взрослые разговоры. Как же больно на душе. И больше всего от несправедливости и клеветы. Не мог мой брат обесчестить младшую сестру моего сосватанного жениха, любимого…
Бывшего жениха, Ясмина, никогда не забывай об этом… Твержу себе это даже чаще, чем священную суру.
– Что ты молчишь, Ясмина?
Вздрагиваю, когда слышу рассерженный голос отца.
– Простите, папа, вы что-то сказали? – робко спрашиваю, боясь голосом выдать свою боль.
– Сходи в магазин, дочка, – смягчается его тон, а затем он гладит меня по покрытой голове. – Возьми нам в дорогу айран. Зулиха тебя проводит, негоже девушке одной ходить.
Киваю, но вся будто скукоживаюсь. Так страшно ходить теперь без поддержки в деревне. Зулиха, тетя моего папы, единственная, кто остался на нашей стороне, не поверив, что мой брат способен на такое страшное преступление.
Я встаю и иду следом за ней, опасаясь отстать. Тогда неизвестно, что может случиться. А тетю здесь уважают, пусть она и из нашей семьи. Жизнь вокруг продолжается, бурлит, но когда люди видят меня, то останавливаются и провожают своими враждебными взглядами, словно я – шайтан, пришедший по их души.
– Как не стыдно…
– Никакой совести…
Хочется прикрыть уши, чтобы не слышать гнусные шепотки, вскрывающие мои нарывы боли. Но я лишь прижимаюсь ближе к тете, следуя за ней, желая поскорее выполнить поручение и попасть домой.
– Выпрями спину, Ясмина, – ругается тетя, – не показывай им свой страх. Нам нечего стыдиться. Тем более вы уезжаете, эти люди для тебя ничего больше не значат.
Киваю в ответ на слова тети, черпая уверенность в ее спокойном голосе, но тут слышу, как меня зовут.
– Ясмина, – тихий женский шепот.
Останавливаюсь, когда понимаю, что это моя лучшая подруга. Двигаюсь к ней, отпросившись у тети, и улыбаюсь в ответ на робкую улыбку.
– Как ты, Наиля? – шепчу, оглядываясь по сторонам, но в этом переулке, к счастью, никого нет. А я не хочу, чтобы еще кто-то пострадал от связи с нашей семьей.
– Неплохо… – таким же тоном отвечает и берет в ладони мои руки. – Мне так жаль, милая, я хотела прийти на похороны… Ты ведь знаешь, как я относилась к твоему брату, Аслана все любили, но… Наказ родителей – не пустой звук, а они, сама понимаешь, боятся позора…
Киваю, зная, какие у нее консервативные и непримиримые родители. Прикусываю язык, не хочу обижать ее обидными словами. Хотя внутри горит горечь и пламя обиды, ведь именно ее семья первая устроила на нас травлю. Но не Наиля, говорю себе, убеждая, она не такая, в своей семье она лишь жертва, которой все помыкают.
– Как прошли… – сглатываю, не поднимая глаз от земли. – Похороны Малики?
Руки у меня дрожат, голос ломается, так тяжело внутри и плохо, что я почти не могу дышать. Прощание с младшей сестренкой любимого прошло на сутки раньше моего брата.
– Семье Тагира тяжело, но они достойно приняли горе, – говорит глухим голосом подружка, почему-то пряча от меня глаза.
И мне бы обратить на это внимание, но я так погружена в собственное горе, что оставляю ее странное поведение без внимания.
– А как… – глотаю колючий ком в горле, боясь произнести вслух. – Тагир?
Тишина. Даже лай собак будто прекращается.
– У него… Новая невеста, – рука Наили тепло касается моей, поглаживает, а я всхлипываю в ужасе, вскидывая голову.
Что она такое говорит? Какая еще невеста?
И тут раздаются знакомые шаги, которые забивают мою надежду мне в горло, его внезапно перехватывает тугим спазмом. Прикрываю глаза, а затем собираюсь с духом и поворачиваю голову, чтобы взглянуть на возлюбленного.
Он плохо выглядит… Такой же измученный, растерянный, но гордый. И пусть лицо его искажено мукой, но оттого мне так сильно хочется по привычке протянуть руку и погладить его по лбу, разглаживая морщинки. Мой Тагир…
Луна моего сердца…
Солнце моей души…
– Ты не должна общаться с прокаженными, Наиля, – вдруг звучит некогда самый родной голос.
Вздрагиваю, словно мне залепили хлесткую пощечину. Никогда он не мог унизить меня сильнее. И мне бы сейчас ненавидеть его за то, что он собственными руками лишил меня брата, но… Глупое девичье сердце ищет оправдания… Ведь мой Тагир и мухи не обидит, всё это гнусная ложь…
– Тагир… – шепчу, глядя на него с мольбой.
Хочу, чтобы он опровергнул ходящие слухи, но… Он лишь кидает на меня мимолетный, ничего не значащий взгляд, словно я никто, пустое место, недостойное даже ничтожного внимания Тагира Юсупова.
– Прости, – двигает бесшумно губами подруга и… Отворачивается…
Я задыхаюсь от агонии, а затем мне прилетает чем-то по голове. Ноги подкашиваются, я падаю на пыльную землю. Слышу хохот мальчишек, но меня это не трогает так, как безразличие Тагира…
И после меня еще долгие годы будет преследовать это видение… Как Тагир, нарушая приличия, берет за талию Наилю и уводит ее от меня, ни разу не обернувшись, не удосужившись помочь мне подняться.
– О Аллах, девочка моя, пойдем, – загораживает мне обзор тетя Зулиха, тянет на себя.
Трогаю ладонью голову, подношу пальцы к лицу и вижу на них красные пятна.
– Ты в порядке, цыпленочек? – заботливо трогает мое лицо родственница.
Я же заторможенно поднимаюсь, не без ее помощи, но боль усиливается, заставляя меня морщиться. Горько усмехаюсь… Разве можно быть в порядке, когда мужчина, обещавший всегда меня защищать и любить, предал нас, поверил в гнусную ложь о моем брате и лишил нашу семью всего… Сына, брата, крова, репутации… И надежды…
8 лет спустя
Весь офис гудит с самого утра. Нашу небольшую контору поглощает какой-то крупный холдинг, чьи хозяева вдруг решили, что мы станем приятным бонусом к их очередной победе.
– Слышала, что главный заму сказал? – наклоняется и говорит мне шепотом соседка по рабочему месту Рената.
– Насчет? – хмурюсь, вяло помешивая ложкой сахар в чае.
Бездумно пялюсь в экран монитора, а цифры перед глазами не желают складываться в строгую отчетность. Настроения слушать очередные байки подружки нет. Отец снова попал в больницу, комод ломится от неоплаченных счетов, а со дня на день энергетики грозятся отключить нам электричество.
Виски ломит от боли, глаза режет от недосыпа. Полночи, проведенные в приемном покое, выпили из меня все силы, так что на работу я пришла разбитая и изможденная. Впрочем, как обычно за последний год.
– Договор о слиянии подписали вчера вечером, а сегодня прибывает их генеральный, – демонстративно поднимает глаза вверх Рената, даже пальцем для наглядности тыкает. – Говорят, он очень красивый.
При последних словах подружка поправляет бюст и выразительно двигает губами. Я лишь криво улыбаюсь, не в силах поддержать ее энтузиазм. А чтобы не нарваться на очередные обиды с ее стороны, выхожу в уборную якобы по срочной нужде. Закрываюсь там на щеколду и умываюсь ледяной водой, надеясь остудить лицо, пылающее от поднявшегося давления, которое ощущаю стуком в ушах.
– За что нам это? – шепчу в пустоту, а затем слеза, скатившаяся по щеке, падает на раковину.
Поднимаю голову и вглядываюсь в собственное отражение. От той красивой и беззаботной девушки, которой я была когда-то, не осталось ничего, кроме воспоминаний. Худая, осунувшаяся, с блеклыми волосами и синяками под глазами. И самое страшное, что мне на свой внешний вид плевать.
Разве это важно? Мне никогда не выйти замуж, не радоваться жизни, так пусть внешний вид соответствует душевному состоянию.
Чувствую вибрацию и смотрю на телефон. Тяжело вздыхаю. Мама.
– Отца забрали в реанимацию, Ясмина, срочно приезжай! – кричит она и сразу же бросает трубку.
Я хлопаю глазами и смотрю на потухший экран. Не могу прийти в себя и сосредоточиться. Только бьется в голове набатом: папа, папа, папа…
А затем я, не предупредив начальство об уходе, подрываюсь и бегу к лифту. А когда он открывается уже на первом этаже, врезаюсь в мужчину.
– Простите, – выдавливаю из себя и поднимаю глаза.
– Смотрите по сторонам, девушка, – недовольно говорит мужчина, отряхивая ворот пиджака.
Сначала не пойму, кто это, хочу нагрубить от безысходности, которая болью и отчаянием отзывается внутри, но говорить не могу. Узнаю этого человека. Не с первого раза, но вижу знакомые морщинки на лбу, прямой нос, квадратный подбородок и серые холодные глаза. Не могу дышать, не могу двигаться, жадно вглядываюсь в некогда родные черты лица.
Тагир. Моя первая и несчастная любовь.
Моргаю, но видение не проходит. Он ведь на родине, не может здесь находиться. Неужели мое зрение меня подводит?
Он смотрит на меня и молча заходит в лифт. Неужели не узнал? Сердце мое готово разорваться, я, повинуясь инстинктам, смотрю ему вслед, наблюдая за его статью. А он возмужал, заматерел, плечи стали шире, лицо старше и мужественнее.
Двери лифта закрываются, выводя меня из ступора. Но я надолго запомнила его равнодушный взгляд, скользнувший по мне напоследок… Неужели я так плохо стала выглядеть, что спустя восемь лет он меня не узнал?..
Выхожу из здания, еле переставляя ногами. Ловлю первое попавшееся такси и, периодически набирая номер мамы, телефон которой почему-то вне зоны действия, еду в больницу. Гадать не нужно, в какую, весь последний год отец обследуется только в государственной. Накопления растаяли, словно снег на солнце, так же быстро и безвозвратно.
Когда мы подъезжаем к серому четырехэтажному зданию, быстро выпрыгиваю из такси и несусь в нужное отделение. Почти сразу же вижу сгорбленную маму, казалось, постаревшую за последние годы на добрые два десятка лет.
Смерть ли брата, болезнь отца, все это подкосило ее сильнее, чем суровые девяностые, когда бандиты пытались отнять бизнес у отца. Мама превратилась почти что в старуху. И это резью проходится по моему сердцу. Не должны родители хоронить своих детей, не должны супруги умирать в самом расцвете лет.
– Как папа? – подсаживаюсь к маме и приобнимаю ее за плечи.
Она опирается о меня и всхлипывает. Знаю, что ее душа горит, словно она побывала в жерновах преисподней. И моя вторит ее отчаянному крику.
– Говорят, стабильно уже, – шмыгает носом мама, поправляет свои слипшиеся от пота черные волосы, задвигая платок на лоб. – Но нужна срочная пересадка сердца, а это такие деньги…
Горестно поджимаю губы, ощущая, как лицо покрывается преждевременными морщинами.
– Звонил риелтор, на квартиру нашелся покупатель. Ты съезди лучше домой, дочка, подготовь документы для продажи. Денег нам этих не хватит, но госпожа Зулиха, сестра твоего отца, сказала, вышлет все, что сможет. Даже не знаю, где еще достать деньги…
– Я все сделаю, мама, не переживайте, будьте с отцом, – пожимаю ее руки, присаживаюсь на колени возле ее ног и упираюсь лбом в живот, чувствуя, что еще немного, и я впаду в истерику.
Беру себя в руки, как обычно, и встаю, чувствуя головокружение. Все же экономия на еде начала сказываться уже и на моем здоровье. Как только зрение проясняется, ухожу прочь из больницы, начиная ненавидеть эти девственно-чистые белые стены, которые принесли нашей семье только горе.
На этот раз еду домой на автобусе, чтобы не транжирить. Остаюсь сама с собой наедине посреди толпы – одинокая – и только тогда позволяю своим мыслям снова скользнуть к Тагиру. Тому, кто уничтожил нашу семью. Убил брата и… Унизил меня, расторгнув договоренность о нашем браке и женившись на другой.
Помню тот день до мелочей. Как я стояла под проливным дождем и наблюдала за церемонией внутри их двора, под внушительным навесом, защищавшим всех от слез неба. Вот только они не скрывали моих слез, полных горечи и боли от двойного предательства. Тагир и Наиля, два моих родных человека, стали в тот день мужем и женой.
– Женщина, выходите или как? – вырывает меня из воспоминаний ворчливый голос старухи.
Смотрю на нее, на открытую дверь автобуса, знакомую остановку и выхожу. Женщина? Неужели я настолько плохо выгляжу? Иду по проторенной и давно знакомой дорожке до нашего дома и невзначай трогаю свое лицо. Вот только там вряд ли что-то изменилось за последние два часа. Захожу в подъезд и открываю на ходу сумку, ища ключи, и натыкаюсь на телефон.
Достаю и вижу пятнадцать пропущенных от Ренаты и три от начальства. Под сердцем начинает ныть. Такое часто со мной бывает в преддверии серьезных неприятностей. Вырубаю телефон, нет никаких сил говорить с ними всеми. Каждый божий день новые проблемы наслаиваются на старые, и нет выхода, только беспросветная тьма вокруг.
– Вы, видимо, Ясмина? Фатима Мирзоевна предупреждала, что квартиру будете показывать вы, – встречает меня у порога входной двери представительный мужчина в строгом пиджаке.
Рядом с ним молодая беззаботная и улыбчивая пара. Я не проявляю эмоций и не отвечаю на их растянутые губы.
– Проходите, – открываю дверь и пропускаю их вперед.
Устало вздыхаю и снимаю обувь, растянутую и старую, в такой уже неудобно ходить, в офисе постоянно смотрят с осуждением, хотя и делают вид, что заняты своими делами. Но денег на новые нет, да и ни к чему прихорашиваться при такой беде.
– Тут зал, а затем идет спальня и детская, вы как раз прибавление ожидаете, вам в самый раз, – сам проводит экскурсию уже освоившийся риелтор.
Мама говорила, что вела с ним переговоры целую неделю, просила найти более состоятельных клиентов. И когда мужчина подходит ко мне, пока молодая парочка осматривает ванную, я приваливаюсь спиной к стене, стыдно садиться при гостях, все с детства вбитые в меня догмы виноваты.
– Смотрите, сами понимаете, покупатели – новая ячейка общества, так что предлагаю им уступить. Цена в полтора миллиона, и они готовы сегодня же подписать договор купли-продажи, – лучезарно улыбается риелтор.
Я молча смотрю на него, лицо мое словно восковая маска.
– Вы же знаете нашу ситуацию, – вздыхаю, закрываю глаза, качаю головой. – Эта цена ниже рыночной. У нас отец при смерти, меньше, чем за два, мы не продадим.
– Ясмина, – кладет руку мне на спину, шепчет, – нужно идти людям навстречу, тогда и блага свыше посыпятся. Так завещал нам пророк. И я вошел в ваше положение, возьму свой процент в минимальном размере. Всего каких-то пять сотых. Мы ведь свои, а свои должны помогать друг другу, особенно здесь, в городе чужаков.
Бросаю взгляд на его бейджик. Тимур. Смотрит так, будто одолжение нам делает. Медвежья услуга. Разве в этом заключается помощь страждущим? Обирать до нитки?
– Ну так что, покупаем? Ты обо всем договорился, дядя Тим? – лучезарно улыбается девушка, таща на буксире своего парня.
Дядя… Понятно, откуда ноги растут. Я знала, что хищники чуют раненую добычу за мили, но не думала, что это настанет так быстро.
– Мы не продаем квартиру. Уходите, – не хочу спорить и указываю пальцем на дверь.
– Ну послушайте же, Ясмина, – пытается воззвать к моему разуму, – лучше варианта вы не найдете. Потеряете время, потом будете себя казнить. В случае вашего отца дорога каждая минута. Я помогаю вам по просьбе уважаемой Зулихи, – красноречиво смотрит на часы, – у меня еще несколько показов сегодня. Решайте скорее.
– Хорошо. Я подумаю, – устало соглашаюсь и закрываю за ними дверь.
А после прикрываю ладонями лицо и позволяю себе беззвучно порыдать.
Спустя час привожу себя в порядок, умываюсь холодной водой. Больше на страдания времени нет, это роскошь, которую не могу себе позволить уже давно. Сажусь за разбор документов, решая подождать с принятием решения о продаже квартиры за такую смешную сумму, которой не хватит на операцию, не говоря уже о реабилитации.
Бездумно смотрю в окно, по стеклу барабанит дождь. Даже если мы соберем сейчас всю сумму, нет гарантии, что новое сердце найдут быстро. В очереди на пересадку отец седьмой, но если она подойдет скоро, а нам будет нечем ее оплатить, то он обречен. Новая очередь на десятилетия, времени на которую у него нет…
Звонит телефон. Вскакиваю, пульс учащается. Тетя. На нее последняя надежда.
– Радостно вас слышать, тетя Зулиха, – говорю, а на том проводе тягостная тишина.
Молчание заставляет подскочить давление, виски ломит, в ушах неприятный стук.
– Всё плохо? – закрываю глаза.
– Хотела бы я сообщить тебе хорошие вести, цыпленочек мой, – надрывается голос сильной женщины, она замолкает, берет себя в руки. – Сами небеса прокляли нашу семью… За что вам всё это… У меня на фирме рейдерский захват, не понимаю, как такое могло произойти, но все мои счета заморожены по неизвестной причине, так что денег я в ближайшее время дать не смогу. Дом бы продала ради брата, но всё записано на мой ювелирный бизнес. Аллах нам в помощь, Ясмина…
Мое имя падает в пустоту, обрывая последнюю веру в небеса. Разве может быть так, что в жизни нашей только черная полоса и ничего больше?
Часто дышу, вытираю невольные слезы, сдержать которые я уже не в силах. Подхожу к окну и поднимаю голову, наблюдая за мрачными тучами, извергающими гнев богов на нашу грешную землю. Так проходит минута, две, полчаса. Я не отрываю глаз от небосвода. Как вдруг… Тучи начинают рассеиваться, открывая ясную лазурь, прямо под цвет глаз погибшей любви моего брата, Малики.
И кажется мне, будто она смотрит на меня сверху и улыбается, подбадривая и давая надежду. А затем раздается стук по батареям. Вздрагиваю, мистическое наваждение проходит, и я присаживаюсь на стул.
Еще долго смотрю на свои подрагивающие руки и просвечивающие сквозь бледную кожу вены. Но внутри вдруг раскрывается чувство доброго предзнаменования, словно свыше мне дали знак. Не отчаивайся, всё будет хорошо. Я не должна опускать руки, не имею права. Ради Аслана. Ради Малики. Ради отца и матери.
– Обещаю, что никогда не забуду, – шепчу, а по щеке скатывается последняя слезинка, и мой зарок брату ознаменовался оглушительным раскатом грома.
За спиной словно вырастают крылья, и я сажусь за наш старенький компьютер, ища любые способы, чтобы спасти отца. Должно быть хоть что-то. В конце концов, мой отец не единственный в мире человек с таким диагнозом, есть фонды помощи, богатые спонсоры и благотворители, которые могут перечислить деньги на наш счет.
Нужно только их найти. И чтобы карта судьбы легла нужной стороной и принесла удачу. Исчерпала ли наша семья свой лимит счастья? Или, как говорится в суре, это наш путь обретения благоденствия?
С головой углубляюсь в изучение сайтов, прогоняя недобрые тяжелые мысли. Вариантов действительно много. Создать специальный счет, на который будут присылать деньги филантропы, меценаты и желающие помочь, вот только время играет против нас. Если бы озаботиться этим вопросом раньше…
На столе валяются какие-то бумаги отца, назначение части из них мне неизвестно. Надо бы разобрать, вдруг откроются какие-то старые долги или обязательства.
В конце концов, мы не всегда были в таком бедственном положении. Было время, когда к нам обращались за финансовой помощью, именно наша семья считалась самой респектабельной в округе. Почему один поклеп способен отвернуть от нас людей? Что с этим миром не так?