Read the book: «Сердце гор»

1

Бедная деревенька, жалкие каменные лачуги, разбитая дорога — сейчас подсохшая, но в период дождей больше напоминающая грязевое болото. Августовское солнце близится к зениту, горячим воздухом почти невозможно дышать, и всё же на главной улице собралось немало людей. Все они стояли небольшими группками, прячась в тени, и негромко переговаривались, провожая взглядами дорогую ухоженную машину, столь чуждо смотрящуюся на фоне убогого местного пейзажа. Среди любопытствующих не было ни одной женщины — сплошь мужчины, причём пожилые. И несколько мальчишек.

Автомобиль медленно прополз вдоль выстроившихся в ряд унылых, серых строений, притормозил на очередном перекрёстке и неуверенно свернул налево, скрывшись из виду. Но люди ещё долго обсуждали это событие, гадая, к кому же пожаловал такой гость. И постепенно склонялись к выводу, что это случайный путник. Турист из большого города, никогда не бывавший в горах и пожелавший сполна насладиться аутентичным колоритом... От греха подальше — не выходя из машины. Ведь дом единственного обеспеченного — по местным меркам — жителя находился в другой стороне. Да и тот был всего лишь старостой.

А водитель, ещё немного поплутав по лабиринту узких улочек, на трассу так и не вернулся, остановившись возле скромного и приземистого, но добротного одноэтажного бревенчатого домика, несмотря на резные наличники из-за своей однобокой скошенной крышей чем-то напоминающего сарай. В последний раз сверился с телефоном, вышел и решительно постучал в дверь.

— Брат! — воскликнул выглянувший на звук молодой мужчина. Типичный горец — невысокий, жилистый, загорелый и черноволосый. — Ты всё-таки приехал!

— Я же обещал, — улыбнулся в ответ гость, заключив приятеля в крепкие объятия.

В отличие от горца, ростом он почти достигал двух метров, обладал густой русой шевелюрой, над которой определённо поработал стилист, и мог похвастаться неплохими мышцами, в данный момент скрытыми под белоснежной рубашкой. Её цвет удачно оттенял лёгкий бронзовый загар, однако рядом с другом гость всё равно казался бледным. И выглядел моложе — хотя на самом деле они были ровесниками.

— Ну заходи, заходи! — посторонился горец.

— А машина? — его гость растерянно обернулся. — Никому не помешает?

— Ничего, тракторы с другой стороны заедут. А люди обойдут.

— Так, может, отогнать куда?

— Куда? — горец демонстративно развёл руками, призывая друга осмотреться повнимательнее.

Тот послушно покрутился вокруг собственной оси и был вынужден признать:

— Да. Тесновато у вас тут.

— Зато какой воздух!

— Ну дай я хоть к забору поближе прижмусь. А то совсем некрасиво — встал точно посередине.

— Ладно. Только быстро! И сильно не утруждайся. А я пока на стол накрою.

И горец испарился, оставив дверь нараспашку.

Вопреки наставлениям приятеля, столичный гость провозился не меньше десяти минут, тыркаясь то вперёд, то назад, пока не добился результата, который его наконец-то устроил. Заодно и развернулся. Правда, вылезать пришлось через пассажирское место — со стороны водителя мешали колючие кусты — но он и с этим отлично справился. После чего, ещё раз оценив, хорошо ли вписалась в пейзаж его машина, забрал из салона небольшую спортивную сумку и скрылся в доме, заперев за собой дверь.

— Ну, как добрался? — усадив гостя, спросил горец, попутно продолжая хлопотать на кухне.

— Терпимо, — гость аккуратно пристроил сумку на соседнем стуле и с интересом огляделся.

Обстановка единственной комнатки оставляла желать лучшего. Скудная, если не сказать хуже: пол из неструганых досок, узкая и низкая кровать, покрытая не единожды штопанным вязаным пледом, монументальный, явно самодельный шкаф, такой же комод, деревянный разделочный стол, занимающий всю стену под единственным окном и вроде как вообще намертво к ней прибитый, умывальник простейшей конструкции с подставленным снизу ведром, замусоленное полотенце на гвоздике рядом с мылом, ещё один столик поменьше — обеденный, но без скатерти, две трёхногие некрашеные табуретки и шаткий стул, словно приползший сюда умирать со свалки вещей прошлого века. Из общей картины немного выбивался лишь новенький роутер, закреплённый на стене между чёрно-белыми фотографиями в рамках, да потёртый ноутбук на третьей табуретке, играющей роль тумбочки. Ну и сам гость, разумеется. Однако брезгливости в его взгляде не отразилось. Лишь сдержанное любопытство с лёгким налётом тоски о прошлом.

— Заблудился? — между тем уточнил горец.

— Слегка. Не туда свернул. Навигатор-то в горах плохо ловит. А с интуицией у меня дружбы не сложилось. Пока сообразил, что не так, пока выбрался — там и вечер наступил. А в темноте я по вашим серпантинам не ходок! И без того укачало, хоть и медленно ехал. Пришлось в машине на обочине заночевать. Благо не впервой. А в целом ты всё очень подробно описал. И дом твой я по фотографии сразу узнал.

— Это хорошо. А то я, признаться, уже беспокоиться начал. По моим подсчётам ты ещё вчера добраться должен был. Если бы сегодня я не получил от тебя никаких новостей, завтра непременно бы на поиски отправился.

— Пешком?..

— А что такого? Помнишь, как в армии мы многокилометровые марш-броски в полной экипировке делали?

— Припоминаю, — гость ностальгически улыбнулся. — Но для меня это уже далёкое прошлое.

— Ничего, завтра окунёшься в него с головой. Прямо с утречка и пойдём. Ружьё я тебе своё отдам — а себе запасное возьму. Оно исправное, просто уж больно тяжёлое. Надеюсь, ты взял сменную одежду?

— А то! — гость похлопал по сумке, вынудив стул жалобно заскрипеть. — Всё, как ты сказал.

— Отлично! Тогда подкрепимся — и на боковую, — горец поставил перед другом тарелку, полную тушёного мяса с небольшим количеством овощей, взял себе вторую, разломил лепёшку с общего блюда и первым приступил к трапезе. — Только это. Боюсь, на кабана мы не пойдём. И на тура тоже.

— Да мне в целом без разницы, ты же знаешь. Я ж развеяться приехал. Отдохнуть от городской суеты, пострелять в удовольствие. Хоть на птиц, если прочих трогать по каким-то причинам нельзя...

— Да не, можно. Всех можно, на кого сезон открыт. Только видишь, — горец указал в тарелку, — засуха нас вконец доконала. С водой совсем беда. Колодец обмелел, ближайший источник тоже иссяк. Женщины ходят кто к роднику за два километра, кто на речку с другой стороны — примерно на том же расстоянии. А у меня времени на это нет. Так что с огорода зимой будет сложно прокормиться. Животным тоже тяжело — в прошлом году еды в лесу было в достатке, много их развелось. А сейчас даже овцам травы едва хватает. Вот волки и обнаглели совсем, на стада средь бела дня нападают. Терпение старосты недавно лопнуло, он запрос послал и отстрел анонсировал. Спецразрешение у меня есть, авось заработаю немного — и до весны протяну... А ежели ты поучаствовать не откажешься — так ещё сподручнее будет.

— Как я уже сказал, мне неважно, в кого целиться. Для меня это просто развлечение. Да и помочь тебе я всегда рад. Только, чур, давай всё по закону оформим. Подпишем договор на коллективную охоту и акт приёма-передачи оружия. А то мало ли что.

— Без документов я бы и сам никуда не пошёл. Понимаешь... Не любят меня здесь. Так и норовят палки в колёса сунуть. Вот и придираются по пустякам. Хотя почти все в той или иной мере родственники!

— Помню, ты рассказывал. Из-за наследства обиделись — что дед эту лачугу тебе оставил, единственному внуку от сбежавшего в город сына. Который, кажется, ещё и женился против воли семьи. И в результате этого союза получился ты. Перспективный, образованный — и потому чужой для местных. Пускай внешне ничего от матери не взял. Если не ошибаюсь, ты после службы поступать куда-то собирался, на учителя вроде. А тут такое богатство свалилось...

В голосе гостя отчётливо слышался сарказм. И горец не преминул на него отреагировать:

— Не смейся, пожалуйста.

— Извини. Я просто удивлён, как ты не понимаешь банальнейшей вещи — твой дед всего лишь воспользовался возможностью вернуть тебя в деревню. Сыграл на чувстве долга перед последним желанием умирающего...

— Мой дед хотел обеспечить мне достойную жизнь! Отец погиб, когда я был ещё совсем несмышлёнышем, меня воспитывала мама с отчимом, что деду очень не нравилось. Посторонний человек, мужчина, да ещё и не из наших, как и сама невестка... Что они из меня вырастят? Поэтому дед часто забирал меня к себе на каникулы — сначала со скандалами, а потом я уже сам проситься начал, когда сестрички появились и всё внимание матери забрали. Ждал с нетерпением... Мы с дедом ходили со стадом по горам, зимой он спускался вниз, а в период отпуска приводил меня сюда и учил охоте. Он рассчитывал, что я займу его место — а меня не приняли. Не пустили. Знаешь, как это бывает...

— Знаю. Дикие обычаи.

— Не спорю. Мне, выросшему в городских тепличных условиях, они тоже порой кажутся странными. Особенно некоторые. Но здесь без поддержки аула не выжить. Опасный край.

— Именно. И потому я говорил — и повторю: бросай всё и перебирайся ко мне. Работу я тебе обеспечу...

— Не могу я. Неправильно это, жить за счёт милости друга...

— А я, по-твоему, не так живу? Ведь это ты, а не кто-то другой, спас мне жизнь, когда столкнул с линии огня. Я перед тобой в вечном долгу. И это меньшее, чем я могу тебе отплатить.

— Такие вещи не возвращают деньгами...

— А у меня больше ничего нет.

— ...к тому же я не считаю, что заслуживаю особой благодарности, — невозмутимо закончил фразу горец. — Любой на моём месте поступил бы так же. Что же касается твоего предложения... Вначале я частенько думал сдаться. Бросить эту пустую затею — и уехать... Но меня останавливал долг перед дедом. Ведь его последним желанием было, чтобы я жил здесь и продолжил дело всей его жизни... А теперь уже поздно что-то менять. Что я внизу забыл? Учиться бесплатно меня вряд ли кто-то пустит — слишком много времени прошло. Да и возраст не тот. А деньги прежде надо заработать. Здесь же у меня какое-никакое, а хозяйство. Работа. Дом. Справлюсь как-нибудь.

— Как хочешь, — пожал плечами гость. — Но если передумаешь — обращайся. Ты знаешь, как меня найти.

2

В деревнях жизнь начинается с рассветом, и горный аул не был исключением. Поэтому уйти на промысел незамеченными охотникам было не суждено. И пускай они оба с одинаково лёгким пренебрежением игнорировали как неприязненные взгляды в лицо, так и боязливый шёпот в спину, гордо шествуя вперёд сквозь толпу местных жителей, словно горячий нож сквозь масло, что-то в поведении друга горца всё же насторожило — и он счёл необходимым прокомментировать:

— Не обращай внимания. Они на всех незнакомцев так реагируют.

— Да мне-то что, меня везде так с детства встречают — единственный наследник, будущий глава фирмы, все дела... Я за тебя переживаю. Не возникнут ли у тебя проблемы из-за меня...

— Хуже, чем есть, станет вряд ли. Я и так изгой.

— А за связь со мной тебе точно ничего плохого не будет?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну... Вдруг они тебя выследят и пристрелят, как дикого зверя. Или с обрыва сбросят, выдав всё за несчастный случай...

— Не, это точно нет! — рассмеялся горец. — Нравы у нас, конечно, дикие, но не настолько же!

— Уверен? Ты лучше честно скажи. Как есть. Потому что, если с тобой что-нибудь случится, я буду винить себя. И никогда себе этого не прощу.

— А ты всё такой же недоверчивый перестраховщик, как я погляжу? Совсем не изменился! — всё ещё улыбаясь, хмыкнул горец. Но наткнулся на суровый взгляд друга и всё-таки снизошёл до конкретного ответа: — Честно. Могу поклясться, что моей жизни и здоровью ничего не угрожает. Да, я притащил в свой дом чужака. Но пока ты не представляешь угрозы, наказания за это не предусмотрено. Особенно мне, ведь я для них пустое место. Им лень связываться с тем, кого они и так не считают за человека... Вот если бы я чью-то сестру украл, жены домогался или дочь бы обесчестил — тогда да. Меня бы в покое не оставили. Женщин у нас берегут и опекают. А к мужчинам отношение проще. Пока ты не натворил ничего плохого, они будут делать вид, что тебя нет.

— Это радует, — выдохнул гость.

И вошёл в лес со спокойным сердцем.

На охоте шуметь не принято. Поэтому в дальнейшем мужчины общались исключительно знаками, понятными только им двоим. Горец искал следы пребывания зверя, рассчитывая выйти к логову, а его гость шёл чуть позади и внимательно смотрел по сторонам, чутко прислушиваясь к любым звукам. Однако выстрел они услышали одновременно — и синхронно замерли, вскинув ружья. Но вокруг ничего не изменилось.

— Плохо дело, — первым сдался горец, опустив оружие. — Похоже, волка мы сегодня не добудем.

— Так далеко же стреляли, — гость приблизился к другу, чтобы не кричать. — Давай обойдём и подкрадёмся с другой стороны.

— Нет смысла. Судя по всему, это был матёрый самец. Думаю, он уже сбежал.

— Тогда возвращаемся? — не скрывая разочарования, спросил гость.

— Зачем? На тура пойдём, как я и обещал. Надо только повыше подняться. А если не повезёт, то там переночуем и завтра продолжим. Авось на самку с щенками наткнёмся...

— ...если на неё не наткнулись раньше, — продолжил за друга гость. — В кого-то же они стреляли.

— Знаешь. Мне показалось, что это был предупреждающий выстрел в воздух. Отпугивающий. И это к лучшему. Значит, далеко волк не ушёл. И если ночью мы не услышим характерного воя щенят, способного указать нам на их логово, вернёмся и загоним самца.

— И почему же тогда я не слышу в твоём голосе радости? Насколько же всё плохо, если отсрочка даже на один день так сильно тебя расстраивает?

— Да не в этом дело. Я понять не могу, кому понадобилось стрелять просто так. Пастухам — чтобы кабанов отпугнуть? Собаки бы залаяли. Конечно, они могут выслеживать зверя, но охотник, хоть профессионал, хоть любитель, себе день портить не захочет. И стрелять зазря не станет. Остаётся единственный вывод...

— Кто-то хочет сорвать нам охоту? — догадался гость.

— Да, — мрачно кивнул горец. — Но мы ему не позволим. Пошли!

Однако осуществить свои планы им было не суждено.

Не успели они подняться на перевал по старой пастушьей тропе, как горец замер и резко вскинул руку, призывая друга к тишине.

— Слышишь?

Гость нахмурился, но его уши уловили лишь далёкий отголосок упавших камней.

— Обвал. Обычное дело в горах, тебе ли не знать.

— Нет. Там кто-то кричал.

— Человек? — тотчас напрягся гость.

Горец медленно покачал головой:

— Не факт. Но проверить лишним не будет. Идём.

— А ты по-прежнему чрезмерно благороден, — улыбнулся гость, спускаясь за товарищем в соседнюю долину. — Тебя гнобят, ненавидят — а ты всё равно спешишь на помощь.

— Взаимовыручка — основа выживания в лесу, — назидательно парировал горец, безуспешно пряча смущение за умными фразами. — К тому же там может оказаться и зверь с серьёзной травмой. Волк или, например, кабан. А животные чуют кровь издалёка. И непременно придут урвать от него кусочек. Им любая добыча хороша. И если нам удастся засесть неподалёку, сможем получить желаемый трофей без особых затрат. А то и несколько.

Но в каменную ловушку попал не зверь, что стало ясно, едва они приблизились к месту трагедии.

— Это ребёнок! — воскликнул гость.

И бросился на плач, спутать который со скулежом раненого животного теперь, с такого расстояния, было практически невозможно. Горец кинулся за ним, но не успел пробежать и нескольких метров, как остановился, будто налетев на стену. Потому что наконец-то разглядел человека: молоденькую девушку, на вид ещё подростка, провалившуюся в расщелину почти по шею и застрявшую там. Поднять руки над поверхностью у неё ещё получалось, а сил и ловкости выбраться самостоятельно не хватало. Хотя зацепиться поблизости было за что.

— Живая? — спросил подскочивший к ней гость. — Болит где-нибудь?

Девушка промолчала, большими круглыми глазами уставившись на незнакомца. И горец взял в руки ружьё, принявшись активно вертеть головой.

— Эй, — гость пощёлкал перед лицом девушки пальцами, безуспешно пытаясь привлечь её внимание. — Ты как?

— Она тебе не ответит, — соизволил вмешаться горец.

— Почему?

— Она тебя не понимает. Языковой барьер. И боится.

— Так скажи ей, что я не причиню ей зла! И иди уже сюда, её надо вытащить.

— Не надо её трогать.

— Смеёшься? Предлагаешь бросить её тут одну?

— Она не одна.

— Серьёзно? Ты видишь здесь кого-то ещё, кроме нас?

— Нет. И не хочу, чтобы они увидели нас. Поэтому чем раньше мы уйдём, тем лучше.

— Я её не оставлю.

— Да пойми же ты, она не могла очутиться здесь одна! И ей обязательно помогут. Но не мы.

Проигнорировав все аргументы друга, гость упрямо подхватил девушку за подмышки, чтобы выдернуть на свободу, однако несчастная завизжала, словно её режут, забрыкалась — и мужчина был вынужден её отпустить, опасаясь навредить ещё больше.

— Спроси у неё, в чём дело, — обратился к другу.

— Нет.

— Спроси! — упрямо настаивал гость. — Без тебя я не справлюсь.

Гневно выдохнув, горец уступил — однако спросил совершенно иное:

«Где твои братья?»

«Не знаю, — по-детски звонким голосом откликнулась девушка. — Я сбежала».

— Ясно, — уже по-русски кивнул горец — и повернулся к другу: — Она сама виновата. Пошли. Мы здесь бессильны.

— Что с ней? — по-настоящему заволновался гость.

— Ничего серьёзного. Обычная дурость. Зато теперь я догадываюсь, что это был за выстрел. Её ищут.

— Тогда скажи ей, чтобы она не сопротивлялась. Я её вытащу.

— Пустая трата времени. Она не дастся. Ни тебе, ни мне.

— Почему?

— Потому что иначе её убьют. За то, что позволила к себе прикоснуться. Я же говорил.

— И что же нам делать?

— Ни-че-го. Мы не можем ничего сделать. По-хорошему, она вообще не должна была выходить из дома одна. И она это знает. Потому и ведёт себя соответственно.

Гость заколебался.

— Пойдём, пока нас рядом с ней не застали, — продолжал уговаривать горец. — А то ещё обвинят, что это она из-за нас под землю провалилась.

Последний раз посмотрев на притихшую девушку, гость неохотно выпрямился, шагнул прочь — и тут девушка снова заговорила:

«Не уходите!» — прошептала на родном языке, на мгновение протянув руки к гостю.

Однако тут же спрятала их обратно и потупилась.

— Что она говорит? — остановился гость.

— Просит задержаться.

Гость медленно обернулся, вернулся и присел перед девушкой на корточки.

— Ты позволишь мне тебя вытащить? — очень осторожно, будто разговаривая с ребёнком, спросил он.

Для лучшего взаимопонимания свои слова он проиллюстрировал жестами — и девушка робко кивнула, по-прежнему стесняясь смотреть в глаза чужаку.

Горец негромко выругался, однако друга не бросил, продолжая контролировать окрестности. А гость между тем очень медленно наклонился, робко коснулся тела девушки, а затем, убедившись, что биться в истерике она действительно не собирается, рывком поднял её в воздух, чтобы через мгновение плавно опустить на землю. Девушка пошатнулась — по тонким, как у газели, исцарапанным ногам заструилась кровь, и гость, не выдержав подобного зрелища, без лишних слов подхватил свою добычу на руки — легко, словно она ничего не весила.

Смирившись со своей печальной участью, девушка покорно обняла мужчину за шею, обречённо спрятав лицо у него на груди. Естественно, такое самоуправство не пришлось горцу по вкусу, он скривился, однако возразить не успел.

Раздался выстрел, мягкий удар, гость коротко вскрикнул, разжал руки — и завалился набок. Девушка чудом успела спрыгнуть, ловко развернувшись в воздухе лицом к нападавшим, и, заслонив упавшего, встала между ним и братьями. Горец, в первый момент прицелившись в ответ, с досадой опустил ружьё — девушка перекрыла ему линию огня — и, плюнув на всё, бросился к другу.

Стрелять всё равно было глупо. Ведь он один — а их двое. Притом за ними клан. А за ним — никого...

3

Осмотрев ранение гостя, горец облегчённо выдохнул. Его друг был жив, просто без сознания. Крови натекло много, однако сама рана не представляла опасности: пуля прошла по касательной, оставив после себя длинную полосу с неровными краями, но не задев ничего важного. И всё же пастухи могли завершить начатое. И пускай пока они не видели цели — гость находился в мёртвой зоне, за большим камнем, куда укатился после падения — с каждой минутой враги подходили всё ближе. И горец решил вмешаться.

Пока девушка лепетала что-то бессвязное, готовясь принять на себя весь удар и всю ответственность за произошедшее, горец наскоро перевязал другу голову бинтом из походной аптечки, сунул своё ружьё ему под бок и выпрямился во весь рост, демонстративно держа пустые руки на виду.

Едва он встал, как из-за камней, где замерли братья, тотчас донёсся надрывный, злой лай. Собаки рвались с поводков, взвизгивая, хрипя и захлёбываясь капающей с клыков слюной.

«Тише! Стоять!» — осадив псов, приказал младший брат на своём языке.

И лай тотчас стих, сменившись утробным, вибрирующим рычанием, от которого мороз продирал по коже.

«Ты!» — одновременно с ним крикнул горцу старший, угрожая ружьём. — «Ты обесчестил нашу сестру. И поплатишься за это жизнью!»

«Во-первых, я к ней и пальцем не прикоснулся, можете у неё спросить», — не показывая ни капли страха, парировал горец. — «А во-вторых...»

«Это правда!» — прервав горца, заступилась за него девушка. — «Я сама попросила о помощи! Оставьте их в покое...»

Попутно она попыталась заслонить мужчину собой от ружей братьев — но получилось не очень. Уж больно маленькой и хрупкой она была.

«Молчи, женщина!» — рявкнул на неё второй брат.

Собаки снова залаяли, и ему пришлось опять дёрнуть за поводок, заставив псов сесть. А первый как ни в чём не бывало продолжал разговор с горцем:

«Даже если ты её не трогал, ты всё равно виноват. Ведь это ты привёл чужака!»

«Да. И я свидетель, что ничего незаконного между ними не произошло. Мой друг позвал вашу сестру замуж. И судя по её поведению, она согласна. Хотя словами ответить не успела».

Обернувшись, девушка смерила гостя восторженным, влюблённым взглядом — и у неё по щекам потекли слёзы: не то счастья, не то горя. А, скорее, всего вместе. Ведь мужчина не подавал признаков жизни, а обморок это или что-то похуже, девушке было неизвестно... Пастухи же пребывали в глубоком шоке.

Насколько секунд они ошарашенно смотрели на горца, сообщившего им эту новость, прежде чем старший наконец-то сообразил:

«У неё уже есть жених!»

«Кто?»

«Кахраман».

Горец прищурился, вспоминая:

«Старик из соседнего аула? Так у него вроде уже есть жена».

«Он меня второй берет!» — плаксиво воскликнула девушка. — «А я не хочу ей прислуживать. Я единственной быть хочу! И любимой...»

Не сдержавшись, младший брат влепил девушке пощёчину, притом такой силы, что та не смогла устоять на ногах и рухнула на землю, по чистой случайности — как раз рядом с гостем. В ответ на такое поведение горец сжал кулаки, однако пускать их в ход не торопился. Слишком хорошо понимал, на чьей стороне перевес.

«Он уже заплатил за неё выкуп», — старший пастух мельком покосился на сестру, которая, воспользовавшись моментом, ласково погладила раненого по щеке, и вновь переключился на более опасного противника.

Жива — и ладно.

«Мой друг даст больше», — заявил горец. — «Он богат».

«Ага, так мы тебе и поверили!» — фыркнул младший, передав собак брату — чтобы сподручнее было сестру доставать. — «Он наверняка такой же неудачник, как ты. Других друзей у тебя быть не может».

«Ошибаетесь», — сухо парировал горец, отстранённо наблюдая, как корячится пастух, силясь аккуратно оторвать горько ревущую девушку от гостя.

А вдруг действительно обеспеченным окажется? Обидно будет навредить ему, тем самым упустив такой уникальный шанс... Неудивительно, что в глубине глаз горца светилось удовлетворение. И его спокойствие было отнюдь не напускным.

«У меня много успешных, умных и образованных друзей», — продолжал обрабатывать пастухов горец. — «А конкретно этот человек — единственный наследник фирмы своего отца в столице. Что подтверждает новенький джип, на котором он сюда приехал. Его личный джип».

Повисла неловкая пауза, особенно ощутимая из-за младшего пастуха, застывшего в крайне неустойчивой позе, да ещё и смотрящего не на сестру, а на брата — через плечо.

«Это правда?» — первым нарушив тишину, старший пастух обратился к девушке.

Та мелко закивала, заливаясь слезами.

Братья снова переглянулись, разрываясь между жадностью и уже данным словом... Но тут наконец-то очнулся гость — и внимание присутствующих переключилось на него.

Застонав, он попытался приподняться, и у него бы вряд ли что-то получилось, если бы девушка не пришла на помощь, услужливо удержав его от падения.

Ещё одного удара головой он мог и не пережить.

— Ты! — дождавшись, пока гость поймает шаткое равновесие, с характерным акцентом сказал старший пастух. — Сколько за неё дашь?

Гость кое-как сфокусировался на собеседнике, увидел нацеленное на него ружьё, даже два, заметил напротив себя оскаленные пасти рвущихся с поводков собак, перевёл взгляд на напряжённого друга, затем на зарёванную девушку рядом — и кое-как выдавил:

— Сколько полагается, столько и дам. Я в ваших традициях не разбираюсь.

— Оно и видно! — вставил младший.

Но брат коротко на него цыкнул — и заявил:

— Так не пойдёт. Чужаку мы сестру как своему не отдадим. Ты заплатишь втрое больше.

Гость скосил глаза на друга, и горец едва заметно кивнул, призывая соглашаться.

— Хорошо.

— Вчетверо! И живыми деньгами! — снова встрял второй пастух. — Нам ещё прошлый выкуп возвращать. С доплатой. Неизвестно, сколько Кахраман потребует сверху.

В этот раз старший возражать не стал — и гость устало вздохнул:

— Баранов и коз не держу, наличные с собой не вожу, драгоценностей не имею. Банковский перевод устроит?

Младший брат недоумённо покосился на более подкованного — как в русском языке, так и в финансовых вопросах — старшего.

— Да, — кивнул тот. — Вставай и пошли. Нужно успеть в мечеть до ночи, пока имам не ушёл.

Гость с трудом, при поддержке девушки, поднялся на ноги. И горец, до этого времени терпеливо стоящий в стороне — чтобы ему не приписали ничего лишнего в отношении девушки — тотчас подставил другу плечо, позволив навалиться на себя всем весом. Однако эти предосторожности горца не спасли:

«Только, чур, с прежним женихом сам договариваться будешь!» — шепнул ему старший пастух, выдвигаясь вперёд. — «Твоя идея, тебе и ответственность нести».

Горец ничего не ответил. Младший же ехидно осклабился, забрал собак и пристроился позади, привычно следя за порядком в этой маленькой человекообразной отаре.

— Что происходит? — улучив момент, негромко спросил у друга гость. — Зачем нам имам?

— Зарегистрировать ваш брак, — так же тихо откликнулся горец, покосившись назад.

Но пастух ничего не услышал.

— Какой ещё брак?.. С кем?

— С ней, — горец кивнул на молча шагающую рядом девушку, заботливо обнимающую гостя за талию.

Потому что сам гость, разумеется, всерьёз опираться на неё не рисковал.

— С ума сошёл?! Меня, вообще-то, невеста дома ждёт. Она меня убьёт.

— Эти ребята убьют тебя вернее. И тогда тебя уже никто никогда не дождётся...

— Судя по моему состоянию, у них это почти получилось, — гость болезненно скривился, в сотый раз коснувшись трещащей по швам головы.

— Да. И другого выхода из сложившейся ситуации я не нашёл. Извини.

— Нет. Это ты меня прости. Ты спас меня, а я ещё возмущаюсь... Всё повторяется.

— Только тенденция мне не нравится. Если бы они прицелились получше, тебе бы пришёл конец.

— Полагаю, если бы ты вовремя не вмешался, они бы сделали контрольный выстрел.

— И всё же будь осторожнее. Боюсь, третьей попытки избежать смерти от пули судьба тебе не подарит.

— Потому что по возвращении домой меня ждёт смерть от рук брошенной невесты? — горько хмыкнул гость.

Из-за чего потерял концентрацию, споткнулся и громко застонал, страдальчески прикрыв глаза: встряска не пошла ему на пользу.

— Не переживай, — переждав приступ, сказал горец. — Мы что-нибудь придумаем.

— Нет. Ты придумаешь. Я сейчас даже идти не в состоянии.

— Это пройдёт. И вообще, возможно, ребята довольствуются никахом — религиозным браком. Тогда по светским законам ты будешь свободен — и твоя невеста ничего не узнает. Зато ты останешься жив и спасёшь бедную девушку от неприятной участи неравного брака.

— А развод?

— С ним проблем не возникнет. Скажешь «талак» — и свободен. Только не вздумай с этим шутить! Такие вещи не говорят без веской причины.

— Ни в коем случае! Я и слово-то это через пять минут забуду.

— Не волнуйся. Я напомню, когда придёт время.

4

Обряд бракосочетания прошёл без сучка и задоринки, хотя гость мало что запомнил, бездумно следуя указаниям друга. Разве что перевод братьям отправил сам, потому что банку было необходимо подтверждение — слишком уж крупная сумма выходила. Договориться с Кахраманом тоже удалось относительно легко: он заявился в мечеть слишком поздно, когда обещанная ему девушка уже принадлежала другому, поэтому закатывать скандал не стал, молча забрал деньги, даже не потребовав откупных, и степенно удалился, одарив горца многообещающим неприязненным взглядом. А вот дальше начались сложности.

Опасаясь обмана, братья отказались отдавать сестру гостю до официальной регистрации их союза в государственных структурах и изъявили желание немедленно поехать в районный центр, плевав на тот факт, что на дворе уже стоял вечер и ЗАГС закрылся до утра. В качестве альтернативы они предложили разойтись на ночь и встретиться уже в городе, но тут воспротивилась девушка, отказавшись покидать своего новоиспечённого мужа и предложив взамен переночевать у них. Что горец, разумеется, встретил в штыки, не желая подвергать себя и друга неоправданному риску, и, в свою очередь, предложил отправиться вместе — сначала к нему домой, а затем в ЗАГС, на джипе гостя. Сам гость был согласен на любой расклад — лишь бы ему наконец-то позволили лечь и закрыть глаза. Поэтому его мнение никто не учитывал, а сам разговор вёлся на местном языке.

После бурных обсуждений все сошлись на варианте горца, и вскоре, заперев ненужных более собак, вся компания снова углубилась в горы.

Состояние гостя стремительно ухудшалось: несмотря на поддержку друга, ему постоянно приходилось останавливаться передохнуть, он часто спотыкался и в целом находился на грани обморока — взятая с собой вода у них давно закончилась, а единственный удобно расположенный родник, чтобы не пришлось сворачивать с прямого пути, находился возле деревни. Так что двигались они очень медленно и добрались до жилища горца уже в полной темноте.

Уложив друга на свою кровать, горец вскипятил воду, набранную по дороге, и подступил к гостю с явным намерением сделать перевязку, но место возле постели раненого уже заняла девушка, горя желанием позаботиться о муже. Горец замялся, не зная, как поступить: прогнать её и заняться другом самому или довериться неопытной девушке? И гость, которому как раз немного полегчало, поспешил вмешаться:

— Оставь нас и иди спать. Тебе завтра ещё машину вести.

— А ты?

— А мы как-нибудь сами справимся.

Всё ещё колеблясь, горец обратился к девушке:

«Крови не боишься?»

«Нет».

«Что делать, знаешь?»

«Да».

В словах девушки сквозила твёрдая уверенность — и горец сдался: поставил таз на пол, разложил рядом одеяло, накрылся курткой и молниеносно отрубился, использовав собственную руку вместо подушки. Братья тоже не стали тянуть с ночлегом: убедившись, что единственное окно в доме не открывается и сбежать гость не сможет, они, по примеру горца, устроились на полу. Только возле двери. Практически на пороге. Так, чтобы мимо них было невозможно прокрасться незамеченным. Впрочем, уходить никто не собирался.

Гость не притворялся, ему действительно было плохо. Он крепился из последних сил. И когда девушка, настроив свет, принялась снимать грязные, присохшие к ране бинты, попытался отвлечься от боли:

— Как тебя зовут?

Девушка замотала головой.

— Не понимаешь?

Она повторила жест.

— Имя. Как твоё имя? Назовись.

— Не понимаю, — робко обронила девушка, с трудом протолкнув слова сквозь горло.

Разумеется, с жутким акцентом, однако гостя такой прогресс всё равно обрадовал.

— Смотри. Это — Увайс, — он решил пойти другим путём и указал рукой на лежащего неподалёку горца. Затем прижал ладонь к своей груди: — Я — Егор. А ты? — он направил палец на девушку.

— Марьям, — сообразила та. И на всякий случай ткнула в сторону братьев: — Галиб, Темур.

Воодушевившись, Егор сел, чтобы было удобнее общаться, но девушка непреклонно уложила его обратно, жестом приказав спать: соединила ладони друг с другом, приложила к щеке и выразительно закрыла глаза. Гость был вынужден подчиниться, а затем и вовсе отвернуться к стене, предоставив Марьям полный доступ к ране.

Без зрительного контакта продолжать беседу не имело смысла, и вскоре в комнате установилась мирная тишина.

Марьям бережно промыла и очистила рану, не забыв разобрать сбившийся из волос колтун, чтобы они не загибались внутрь и не препятствовали заживлению, обработала всё антисептиком и наложила свежую повязку. Она действовала так аккуратно, что Егор, сначала напряжённо встречавший каждое её прикосновение, постепенно расслабился и в итоге задремал ещё до того, как девушка закончила.

Проснувшись с первыми лучами солнца, Увайс застал очень милую картину: предпочтя табуретке пол и облокотившись на постель, Марьям доверчиво прикорнула на груди Егора. В то время как сам Егор нежно обнимал девушку за плечи. И всё же поза у неё была недостаточно комфортной, поэтому скрип половиц тотчас её разбудил. А там открыл глаза и Егор.

— Марьям, ты волшебница! — потянувшись, восторженно воскликнул он. — У меня голова почти не болит!

Девушка ничего не поняла, но общий посыл уловила верно — и польщённо заулыбалась. Увайс на всякий случай перевёл сказанное Егором, после чего Марьям смутилась ещё сильнее — и сникла, наткнувшись на суровые взгляды братьев.

— Но машину всё равно поведу я, — заявил Увайс, сноровисто накрывая на стол. — От греха подальше.

На завтрак пригласили и братьев, не обделив порциями — будто никах стёр все разногласия между присутствующими. Однако обстановка взаимного уважения продержалась недолго, ровно до фразы Егора, по праву раненого валявшегося с тарелкой в постели:

— Дымом пахнет. Что-то горит?

Увайс принюхался — и резко вскочил на ноги, отбросив стул в сторону:

— Да. Мы.

«Пожар!» — одновременно с ним завопил младший пастух, которого Марьям представила как Темура.

Галиб бросился к двери и даже сумел её распахнуть, но сделал только хуже — в проёме полыхнул огонь, едва не опалив ему брови, и ворвался внутрь, с жадностью пожирая сухие доски.

Оставался единственный выход.

«Окно!» — крикнул Увайс, подскочив к другу.

Который успел встать, однако этим его успехи ограничились. Егор был ещё слишком слаб, вдобавок от быстрой смены положения в пространстве у него закружилась голова, он зашатался и не рухнул обратно на кровать исключительно благодаря своевременному участию горца. А между тем Темур одним мощным ударом ноги выбил окно вместе с рамой и выпрыгнул на улицу. За ним выскочили Марьям и Галиб. Но если братья, поспешив отбежать на безопасное расстояние, там и остались, то девушка почти сразу вернулась к окну, чтобы помочь Увайсу спустить Егора. Сам Увайс вылез последним — и крыша тотчас рухнула, обдав всю троицу снопом искр.

— Хорошо, что ты машину далеко от дома поставил, — похлопав себя по одежде и убедившись, что ткань нигде не занялась (парочка дырок не в счёт), отстранённо заметил Увайс.

— Плохо, что ключи из сумки в карман не переложил, — без сил опустившись прямо на пожухлую траву подальше от огня, куда его отвела Марьям, откликнулся Егор. — Телефон прихватил — и на том спасибо.

— А сумка где? — Увайс задумчиво покосился на горящий дом.

— Где-то там, — Егор неопределённо махнул рукой. — Какая разница? Даже если металл уцелеет, чип наверняка сгорит. А без него машина не заведётся. Новейшие технологии защиты, мать их за ногу! Напридумывают, а нам страдать.

— А запасной ключ есть?

— Дома. Так что без эвакуатора не обойтись.

— Всё равно надо попробовать найти старый ключ. Вдруг чип уцелеет.

— Как хочешь. Но придётся подождать, пока дом догорит, — Егор демонстративно осмотрелся. — Тушить его, как я понимаю, никто не собирается.

Увайс философски пожал плечами, в свою очередь тоже оглядев вывалившую на улицу толпу жителей, с интересом наблюдающих за происходящим, но не делающих ни малейших попыток что-то изменить. Даже ближайшие соседи не выказывали никаких признаков беспокойства. А некоторые вообще семечки лузгали. Словно пожары тут — обычное дело.

— А зачем тушить? Это же мой дом. Не их. К тому же воды ни у кого нет, а другие дома далеко стоят. Не перекинется.

Егор прикинул расстояние от полыхающей жаром деревянной избушки, стоящей на отшибе, до ближайших каменных строений, жмущихся друг к другу, и был вынужден согласиться с приятелем.

Жителям бояться было нечего. Дома наглядно олицетворяли взаимоотношения своих хозяев.

А между тем Марьям, убедившись, что муж в порядке, сбегала к братьям и вернулась, держа в одной руке два ружья, а в другой — сумку Егора. Она ничего не поняла из разговора Увайса с другом, однако выбрала именно этот момент, чтобы всучить мужу его вещи. Ведь пока мужчины метались по комнате, Марьям, не поддавшись панике, наскоро просканировала помещение и схватила стоящие в углу ружья Увайса (братья со своими не расставались даже на ночь). А заодно, как истинная женщина, подцепила и валяющуюся рядом спортивную сумку.

Неважно, что там находится. Не пропадать же добру.

— Ты ж моя умница! — неподдельно обрадовался подношению Егор, от избытка эмоций обняв присевшую рядом девушку за плечи и поцеловав в носик. — И как только умудрилась! Спасительница ты наша! Увайс! Смотри, что у меня есть! — достав ключ, он залихватски покрутил его на пальце, попутно свободной рукой потрепав девушку по голове, чем невольно взъерошил ей волосы. — Марьям мне дала.

Увайс неодобрительно скосил глаза на друга, однако ничего не сказал. Зато братья молчать не стали:

— Она тебе не собака! — возмутился Темур.

— Она моя жена, — гордо парировал Егор, которого по-прежнему переполняли эмоции.

— Это не даёт тебе право распускать руки на людях! Ты как с ней обращаешься?

— И вообще, ваш брак ещё предстоит узаконить, — осадив брата, вторил ему Галиб. — Поехали.

И подошёл к машине, демонстрируя твёрдое намерение проконтролировать все формальности. Темур с готовностью замер рядом, и Увайсу пришлось снова заняться приятелем, предварительно повесив оба ружья себе на плечо. А право нести сумку досталось Марьям.

— Не расстраивайся ты так, — заметив, с какой тоской Увайс обернулся на дом — вернее, на его догорающий остов — сочувственно обронил Егор. — Рано или поздно всё равно бы этим закончилось. Хорошо, хоть живы остались.

— Ты не понимаешь. Это была моя единственная память о деде. Он сам его строил. Своими руками. Ты же обратил внимание, как сильно мой дом отличался от прочих? Пастухи ведь много зарабатывают. А дед всё тратил на семью. Всех детей поднял, был готов дать всем образование — но захотел воспользоваться его милостью только самый младший. Мой отец... И этот дом — единственное, во что дед вложился для себя. Когда дети разъехались, купил дерево, оплатил доставку, расчистил участок земли на отшибе — и собственноручно, не прибегая ни к чьей помощи, возвёл этот дом. Вместе с мебелью. Чтобы тихо дожить свой век в комфорте и одиночестве. Он закончил строительство незадолго до моего рождения, и я приезжал к нему именно сюда. Спал на полу. Играл с инструментами, вырезал наличники, шлифовал детали. А потом, подростком, помогал по хозяйству, работал в огороде и ухаживал за живностью. И мне это нравилось! А вместе с домом я, получается, лишился возможности с головой погрузиться в лучшие дни моего детства... Это хуже, чем сдаться и сбежать — потому что кто-нибудь из родственников непременно прибрал бы участок к рукам, но я бы по-прежнему имел на него права. Хуже, чем продать дом чужим людям, ведь тогда я бы мог иногда приезжать и посмотреть на него со стороны. Теоретически. А теперь у меня остались только воспоминания. Которые со временем тускнеют и стираются.