Read the book: «Милалика»

Глава 1

— Милка, ленивая девка, ты где? Дрыхнешь ещё? Пороть тебя надо, как сидорову козу! — со второго этажа добротного двухэтажного дома в столице небольшого королевства Забережное разорялась невысокая, тонкая в кости тётка Серафима.

— Тут я! — гаркнула Милка, медленно выходя из своей комнаты на первом этаже, широко зевая и почёсываясь.

Девица хоть и была всего пятнадцати годков от роду, но имела гренадерские стати: высокая, крепкая, с густыми рыжими косами, конопушками по всему лицу, синими глазищами, курносым носом и пухлыми губами. Нрав она имела простой и незлобивый, любила от души похохотать, запрокинув назад голову. Радовалась Милка жизни, как мотылёк беззаботный.

Тётка только вздыхала, глядя на племянницу, и думала: «Пропадёшь же без меня, простая ты душа».

Ещё Милка любила петь, да так отменно, что у людей душа ей подпевала. Голос у неё был мощный, грудной, будто из самой глубины шёл — настоящее контральто, хоть названия такого она и не знала.

Милка приходилась родной племянницей Серафиме. Мамка её померла совсем молодой, отца Милка и вовсе не знала. Мать говорила, что он капитан дворцовой стражи, но, видно, наврала. В двенадцать лет у Милки прорезался магический дар — сначала огненный, потом и бытовой. Серафима тогда только хмурилась: странные дела, два дара сразу. Да и проклятие это для её бедовой племянницы. В их королевстве магия была запрещена: прознают, что Милка магичка, — сразу на костёр сволокут.

Хитрая Серафима сперва за косы племяшку оттаскала, чтобы крепко запомнила: от магии один страшный вред. А после тайком купила у бродячего менялы две потрёпанные книжки про магию — одну про огненную, другую про бытовую. Пусть девка научится управлять своими дарами, а то неровен час выдаст себя и сгорит на костре. Серафима была строга к непутёвой племяннице, но зла ей не желала. А Милка всё прощала тётке: считала, что раз наказывает — значит, заслужила.

Так и жили они душа в душу, хоть ор и крики слышались из их двора постоянно. Но куда без этого: девку надо было воспитывать, к делам приучать.

Хоть и была Милка занята с утра до самого вечера — готовила, убирала, стирала, бегала по лавкам и на рынок, полола и тяпала огород, — но ей было не в тягость. Силушка играла в руках, а с песней и дела делались споро да весело. По правде сказать, из-за её звучного голоса все соседи свои дела делали тоже с песней Милки.

— Опять разоралась! — злобилась соседка Серафимы, Матрёна, державшая скобяную лавку на Мещанской улице.

Её муж, Вадий, хмурый рыхлый детина, только кивал головой.

— Хоть бы Серафима Милку замуж сговорила. Отдохнули бы без её песен, — с досадой проворчала Матрёна.

— Хорошо ж поёт, — робко прогудел Вадий.

— Поговори мне ещё! — замахнулась на него Матрёна.

Разные люди окружали Милку и тётку её — и добрые, и не очень.

Однажды в дом Серафимы кто-то тихо поскрёбся. Серафима дремала на втором этаже и не слышала, а Милка блины пекла на кухне и звук расслышала. Отставила сковороду с огня и пошла к двери.

— Кто там? — ещё от кухни проорала Милка.

— Что ты кричишь? — сверху высунулась сонная Серафима, прикорнувшая после обеда.

— Скребётся кто-то в дверь.

— Гони попрошаек взашей, — скомандовала тётка и ушла досыпать сладкий послеобеденный сон.

Милка распахнула дверь — никого. Только хотела закрыть, как недовольный голос в голове произнёс:

— Стой, девка, не затворяй. Это я, Пантелеймон, фамильяр. К ведьме пришёл. Ты это, кыш с дороги-то.

Милка опустила глаза и на пороге увидела облезлого серого кота в репьях.

— Ты что ль фамильяр? — расхохоталась на всю улицу Милка.

— Тише ты, дура! — зашипел голос. — Соседи услышат — обоих в казематы сволокут. Пусти к ведьме, чернавка.

— Сам дурак. Нету у нас тут ведьмы. Иди мимо.

— Как нет? — всунул лапу в щель кот. — Я же чую магию.

Милка посмотрела в зелёные глаза явно долго голодавшего кота. Вспомнила, как всегда хотела себе завести пушистого друга, и приняла решение:

— Ладно, заходи. Только ведьмы и вправду нет. Я есть, с магическими дарами, но ты не говори никому.

— С дарами? — проворно шмыгнул в дверь кот. — Не один дар?

— Два — огненный и бытовой. Если поможешь освоить — позволю жить со мной.

— Да я как раз по этому делу — всей душой готов помогать, — кот заискивающе смотрел в глаза девчонке-великанше.

— Вот и ладно. Пошли на кухню. Дам сметаны, да блины допеку. Потом будем мыться. Ты грязный и в репьях. Тётка увидит — заругает.

— Она тут главная?

— Да. Я сама сирота. Тётка взяла меня на воспитание, когда мамка померла. С шести лет тут живу.

— Понятно.

Милка занялась блинами, Пантелеймон — густой сметаной.

— Эй, Пан, сейчас мыться пойдём, — обрадовала кота Милка.

— Какой я тебе Пан? Сказано — Пантелеймон я.

— Это очень длинно. Не хочешь Пан, будешь Барабан, — захохотала Милка.

— Ах ты ж, глупая девка. Не Пан я! — вызверился кот.

— Ну да, не сильно похож. Драный какой-то, — веселилась девчонка.

Пантелеймон злобно зашипел и выставил вперёд лапу с длинными когтями.

— Драться будешь — на улицу пойдёшь, — постановила смеющаяся девчонка.

— Вот же ты. Как привязку делать? Её через имя делают.

Милка пожала плечами:

— Так и сделаем: Пан и Лика.

Кот отвёл глаза:

— Какая Лика? Ты что ль? Я слышал — Милка ты.

— Следил, значит, за двором-то, — поняла Милка.

— Ну следил. Много вас ведьм по свету. К злобной и вредной не хотел. Обознался я — ты оказалась самой вредной ведьмой из всех.

— Ну-ну, не ругайся, — улыбнулась Милка. — Зовут меня Милалика.

— Какое имя непростое, как у принцессы прямо. Кто родители у тебя, Милалика?

— Мать — мещанка обычная, отца не знаю.

— Ясно, смесь ты с дворянским родом. Магия бывает у высших сословий. У простолюдинов только ведьмы родятся.

— Да мне какая разница, — вновь захохотала девчонка. — Я отца в глаза не видела. Ему до меня дела нет, так и мне до него тоже.

— Может, это и к лучшему. Промеж двух миров жить — нигде не нужен будешь. Везде чужой.

— Мыться пошли, филосуф.

— Тёмная ты, Милка. Не филосуф, а философ.

— Да мне без разницы. Лезь в кадку.

Кот тронул кончиком лапы воду и вздрогнул всем своим тощим телом:

— Брр, холодная. Что, горячей водицы жалко для фамильяра? Злая ты, Милка.

— Полезай. Сейчас плесну кипятка.

— Сначала плесни, потом полезу. А то ты рукодырная — плеснёшь на меня вместо кадки.

Милка опять зашлась зычным смехом:

— Потешный ты, Пан.

Схватила кота за загривок и окунула в лохань с головой. Кот от такой наглости распахнул глаза и рот, наглотался воды, а глаза стало нещадно жечь от въедливого мыла.

— Ослица безрукая, каланча неудельная, в уши нельзя воду котам, бестолочь!

Милка, не слушая завываний кота, тщательно намылила его, смыла, потом ещё раз чистой водицей и завернула мокрого и несчастного Пана в полотенце, устраивая у печи.

Пригревшись у тёплого бока печки, кот затих и, кажется, заснул.

Милка прибрала кухню и ушла в огород: нужно было собрать свежих овощей и зелени к ужину, да заодно и курам проса подсыпать.

Через час все обитатели дома собрались на кухне. Из огорода вернулась Милка, зевал, разморённый теплом, кот, а со второго этажа спустилась тётка Серафима, потирая сонные глаза и желая выпить холодной водицы. Тут она узрела шевелящийся комок у печки и взвыла дурниной:

— Милка, глянь — крыса! А-а-а! Крыса!

Тётка запрыгнула на лавку, Милка забегала по кухне в поисках крысы, кот выпростался из тряпки и нырнул под стол, чтобы через секунду вылезти оттуда с настоящей дохлой крысой в зубах и гордо положить её у ног визжащей на одной ноте Серафимы.

— А-а? — недоуменно уставилась Серафима на кота и крысу.

— А? — удивилась Милка, откуда взялась крыса.

«Учись, простофиля, как надо налаживать контакт!» — мысленно возвестил кот Милке.

«Так ты её что, наколдовал?» — тоже мысленно изумилась Милка.

«А то. У вас в доме крыс нет».

— Кто это? — ткнула дрожащим пальчиком Серафима в кота.

— Это кот Пан, он приблудился. Хорошо крыс да мышей ловит, поэтому и пустила в дом, вымыла вот. Разреши, тётушка, его оставить. Я давно котика хотела, — Милка жалобно посмотрела на Серафиму.

— Ну что ж, крыс ловит хорошо — это вижу. Помощник, значит, не дармоед. Ладно, пусть живёт, — Серафима никак не могла решиться спуститься с лавки.

Милка поняла её метания:

— Нет больше крыс, одна была и то случайно забежала со двора. Садись, тётка Серафима, откушай блинов со сметаной. Вот и чай с травами поспел.

— Блины с чаем да сметаной — хорошо. Милка, достань медку, что-то сладкого захотелось.

— Это мы мигом, — разулыбалась Милка и сняла с верхней полки банку с мёдом — густым, ароматным и тягучим.

Она и сама любила свежую булку намазать топлёным маслом, а сверху дать медленно растечься мёду, и эту вкусноту съесть, запивая горячим чаем. Лепота!

Тётка ела блины, макая то в сметану, то в мёд, и прихлёбывая горячий взвар. Испуг её отпустил, по телу растеклось тепло и благодать.

— Завтра я уйду с утра к Силычу, стряпчему. Есть у меня к нему дело важное. Ты, Милка, никуда со двора не ходи. Как дела поделаешь — иди да занимайся с книгами. А то не станет меня — пропадёшь ведь одна, сиротинушка.

— Что это ты, тётушка, про смерть заговорила. Рано тебе ещё об этом думать. Замуж меня кто выдавать будет? Деток помогать нянчить? Брось тут хандру разводить, — улыбнулась Милка.

— Мала ещё замуж да деток. Вырасти сначала.

— Да все в тринадцать-четырнадцать женихаются уже, а в пятнадцать женятся, — глянула на тётку Милка.

— То все, а то ты. У тебя магия. Магички всегда позже созревали. Не раньше двадцати только можно замуж. А то выскочишь и помрёшь родами, или магию свою проявишь. И так, и так — не жизнь. Так что забудь про женихания. Поняла или хворостину для ума взять?

Тётка хмуро глянула на возвышающуюся над ней племянницу:

— Вот же вымахала, дылда, а ума нет.

— Да поняла я, поняла. Не сильно-то и хотелось, — Милка отвела глаза.

По правде, ей очень хотелось побегать по лугу за городом с парнями да девками, в хороводе походить, в ручеёк поиграть, может, и поцеловаться с кем. Кровь-то молодая играет. Но раз тётка говорит, что опасно, значит, нельзя. Милка привыкла доверять мнению умной родственницы: никогда она попусту языком не молола, говорила только важное и всегда верное. Сколько раз Милка потом убеждалась в правоте Серафимы.

— Сегодня ужинать не буду, спать пойду, что-то голова кружится. Ты сама тут.

— Иди отдыхай, тётушка, — Милка с искренней заботой глянула на хрупкую, но грозную женщину, её единственную опору в этом мире.