Read the book: «Ясновидящая Варвара. Книга 1»

Глава 1

Сколько себя помнила Варвара Горлова — жила она в селе Горловка, где половина семей были ее однофамильцами, так или иначе доводящихся друг другу родственниками.

Основал деревню в 1830 году беглый каторжник Горлов Иван, на пустом месте, в лесу, срубив дом.

Рассказывают, долго строил, не один год. А потом откуда-то жена у него появилась, и детишки — знамо дело…

…Варя в двадцать три года осталась одна. Родители пропали без вести пять лет назад, будто и не было. А бабушка, Евдокия Петровна, мамина мама, умерла недавно. Варя сороковины только отметила.

Варвара жила самой обыкновенной жизнью, в которой не находилось места ни тайнам, ни предчувствиям, ни тем более разговорам с теми, кого не стало.

Она не видела снов с покинувшими этот мир, не слышала голосов, не чувствовала на себе чужих взглядов из пустоты. Все, что она знала об этом, сводилось к тишине в том месте, где был их последний приют, редким поминкам и памяти о бабушке, ушедшей совсем недавно.

И потому то, что произошло, застало ее врасплох.

…В ту ночь Варя долго не могла уснуть. Мысли цеплялись одна за другую, сон не шел, и она, чтобы отвлечься, решила почитать. Но книги, которую любила с детства и часто перечитывала, на месте не оказалось. Варя встала, посмотрела на столе, на подоконнике, на комоде, потом с досадой опустилась в кресло и стала вспоминать, куда могла сунуть ее днем.

— Что, пропажа у тебя случилась?

Голос был спокойный, знакомый до боли, и от этого Варе стало особенно страшно.

Она медленно повернула голову — и увидела… бабушку.

Та сидела в том самом кресле, в котором любила сидеть при жизни, слегка наклонившись вперед, будто собиралась сейчас подняться и пройтись по комнате.

На ней был платок, повязанный по-особенному, как она завязывала при жизни, и лицо ее выглядело таким живым, таким привычным, что на мгновение Варе показалось: все это ей просто чудится. На самом деле она спит, и ей снится сон. Варя зажмурила глаза до боли и тут же открыла снова. Бабушка по-прежнему сидела в кресле.

— Ты книгу в сумку положила, — сказала бабушка и откинулась на спинку кресла. — Посмотри там. И ты, Варенька, не пугайся так.

Предостерегать было поздно. Страх уже заполнил все тело, сковал руки, заставил сердце биться так часто, будто оно надумало вырваться наружу.

— Дар у тебя открылся, — продолжала бабушка спокойно, словно объясняла что-то давно решенное. — Аккурат на сороковой день после моей кончины. Теперь будешь людям помогать. Но не переживай. Без надобности к тебе никто приходить не будет, только если помощь кому-то понадобится.

Варя слушала, но слова доходили не сразу, будто проходили сквозь толщу воды — глухо и замедленно.

— Завтра сходи к Смоляковым, часа в два, — сказала бабушка. — У них Степанида Матвеевна утром преставится. А деньги они найти не смогут. Помоги Свете — подскажи, что они в подполе, в кринке лежат. А если спросят, откуда знаешь, — скажи, что во сне видела. Или еще лучше — вообще ничего не говори. Сообщи — и уйди сразу. Пока они опомнятся… ты уж дома будешь.

Бабушка говорила еще что-то — о том, что не всем нужна правда, что с этим даром надо быть осторожной, что отказывать в помощи нельзя, но Варя почти не слышала.

Она смотрела на знакомые руки, на морщинки вокруг глаз и не могла понять, где заканчивается реальность и начинается то, чего по всем законам быть не должно.

— Если понадобится моя помощь, — сказала бабушка, — сядь в это кресло и позови меня. Пока так будем связь держать. А теперь возьми книжку и не теряй ее больше. Ну все.

И в ту же секунду кресло оказалось пустым.

Варя еще долго сидела неподвижно, боясь пошевелиться, будто любое движение могло разрушить хрупкое равновесие между тем, что она видела, и тем, что считала возможным. Потом все-таки встала, открыла сумку — и увидела книгу. Она лежала сверху, как будто ее только что туда положили.

Варя опустилась обратно в кресло и заплакала.

«Да что же это такое? А если я не хочу? А если мне страшно? — думала она, а слезы текли по щекам. — Что я теперь должна с этим делать?

А если я приду к людям завтра и скажу такое — кто мне поверит? Еще и сумасшедшей посчитают. Господи, что же делать?»

И Варя заплакала от отчаяния, а больше от того, что осталась совсем одна, и некому рассказать о том, что произошло.

Утром вся деревня действительно загудела новостью.

— Варь, ты слышала? Степанида Матвеевна умерла утром, — сказала подруга Нюра, встретив Варвару у калитки.

Варя кивнула:

— Пойдем к ним, — сказала она после паузы. — Может, помощь какая нужна.

У Смоляковых готовились к похоронам. В доме стояло тяжелое, суетливое безмолвие, перемешанное с плачем и беспокойством. И все бы ничего, если бы не одно обстоятельство — деньги, отложенные Степанидой Матвеевной на погребение, будто сквозь землю провалились.

Ее дочь, Светлана, говорила тихонько соседке:

— Ведь несколько раз мне мама говорила: «Где одежда на упокой — там и денежки найдешь. И на дом купчая там же». Одежду и бумаги нашла, а денег — нет. Господи, тетка Оля, что ж мне делать? У меня, как назло, совсем ни копейки.

— А вы в подпол заглядывали? — вдруг сказала Варя, сама не ожидая от себя этих слов. — Старушки иногда в кринки деньги прячут.

— Нет, — опешила Светлана. — Да там всего три кринки и стоят.

Варвара пожала плечами и быстро ушла со двора.

На улице Нюра догнала ее уже почти у самого дома и резко спросила:

— Варь, ты откуда это знала?

— Что? — Варвара прикинулась, что не поймет, о чем речь.

— Ну про деньги, — Нюра глядела с подозрением. — Нашлись деньги. В кринке, как ты и сказала.

Варвара пожала плечами:

— Да не знала я ничего. Ляпнула — да и все.

Врать она не умела, и Нюра это поняла, но ничего больше не спросила. Хорошая Нюрка подруга, не любопытная.

…Утром следующего дня, как всегда, не хотелось вставать.

Варя работала в сельской библиотеке. Работу свою любила, людей тоже. Особенно ребят. Они частенько гурьбой прибегали к ней в библиотеку, в основном тогда, когда привозили новые книги.

Проходя мимо сельсовета, Варвара заметила милицейский УАЗ и толпу людей, но значения этому не придала. Мало ли? Да и не касается ее это совсем.

Первым в библиотеку пришел деревенский балагур и шутник дед Паша, Варя у него вдруг и спросила:

— Дед Паш, а вы не знаете случайно, что у сельсовета происходит?

— Да ты что? Вся деревня гудит. Полина Михайловна с внуком пропали. В лес ушли за земляникой еще вчера и не вернулись. Народ собирают, искать пойдут, как обычно, цепью. Не впервой. Я вот давеча…

Но Варя перебила его:

— Дедусь, потом расскажете. Ладно? Я тоже на поиски пойду. Домой побегу, переодеться надо.

— А, ну давай, давай! — одобрил дед Паша.

Она прибежала домой, рухнула в кресло.

— Бабушка, помоги…

— Варя, я уже здесь, — отозвалась Евдокия Петровна. — Тебе нужно торопиться, хотя ты уже опоздала. Беги к брату зятя Полины Михайловны, и езжайте на его Москвиче. Скажу куда. Полина Михайловна сломала ногу и не может идти. Внучок ее рядом, все время плачет. Им помощь срочно нужна. Они за пять километров от деревни ушли. Беги, Варя. Я буду показывать вам дорогу.

Варя быстро переоделась и побежала к месту сбора, но там уже никого не было, как и сказала бабушка.

Варвара прибежала к Димке Васильеву и с порога закричала:

— Дима, заводи своего Москвича! Я знаю, где их искать. Только быстрей, пожалуйста. Там Полина Михайловна сломала ногу и не может идти.

Дима недоверчиво посмотрел на девушку:

— Откуда знаешь?

Но Варвара не смогла бы ответить на этот вопрос даже самой себе.

«От бабушки, которая умерла сорок дней назад».

Звучит неутешительно. А потому она снова крикнула:

— Заводи. Недалеко ехать.

Дмитрий хмыкнул, но машину все же завел, и они поехали в лес.

Всю дорогу ехали молча, только Варя рукой показывала направление, куда двигаться, и коротко бросала:

— Сюда!

Через несколько минут она сказала:

— Останови здесь. Дальше не проедем. Надо пешком идти.

Чуть отошли Варя крикнула:

— Вон там, за зарослями шиповника.

Полина Михайловна сидела, прислонившись к дереву. Мальчик плакал и тер глаза грязными ладонями.

— Мы здесь… — выдохнула женщина. — Господи, как же вы нас нашли?.. Васенька, не плачь. Слава Богу. Мы спасены.

Женщина трижды перекрестилась и заплакала.

Дима ошарашенно смотрел на Варвару:

— Ты откуда знала? Тебе кто сказал? Да как же это?

— Дим, не время сейчас. Давай поднимем Полину Михайловну, и к врачу надо. Перелом у нее.

Глава 2

Варя проснулась рано и с удивлением поняла, что чувствует себя отдохнувшей, будто ночной сон не просто вернул ей силы, а аккуратно, слой за слоем, собрал ее изнутри заново, хотя вчерашний день вытянул из нее куда больше, чем она была готова отдать.

Случай с Полиной Михайловной и ее внуком оставил после себя странную пустоту, легкую дрожь в теле и ощущение, будто через нее прошел кто-то чужой, задержался ненадолго и ушел, забрав с собой часть тепла.

Наскоро приготовив завтрак, поела, собралась и пошла в библиотеку. День выдался тихим. Посетителей не было, лишь несколько раз заглядывали деревенские ребятишки, но книги они не брали — стояли, молча разглядывая ее с тем особым вниманием, с каким обычно смотрят на что-то новое и непонятное. Шептались, улыбались, Варя улыбалась им в ответ.

Отработав, как обычно, до шести часов, она закрыла библиотеку и медленно пошла домой, чувствуя, как мысли, отложенные на потом, начинают одна за другой подниматься со дна.

«Надо бы поговорить с бабушкой, — думала она. — Пусть объяснит мне все как есть, без недомолвок и загадок».

Ни ее мама, ни сама бабушка никогда не говорили ни о каком даре, да и Варя, оглядываясь назад, не могла вспомнить ни одного странного случая, который намекал бы на нечто подобное.

Хотя ее прабабушка Аграфена Андреевна умела что-то. Варя плохо помнила, ведь она была совсем маленькой, когда прабабушки не стало.

А была Аграфена Андреевна женщиной молчаливой, знающей, умеющей лечить людей и собирать травы так, словно каждая из них была для нее живой.

Варя с трудом, но вдруг вспомнила, как они часто ходили вместе то на пустырь, то в лес, а однажды даже выбирались к Бурмацким болотам, где прабабушка долго ходила, приглядываясь к земле, прежде чем наклониться и осторожно сорвать нужную травинку. Она говорила, что всему свое время и что, если опоздать, трава силу потеряет, станет пустой.

«Наверное, дар перешел мне от прабабушки, — думала Варя. — Но почему я? Почему не бабушка и не мама? Может, они не захотели?»

Но с другой стороны и она не соглашалась. Ее просто поставили перед фактом.

И еще Варвара почему-то вспомнила про сундук на чердаке, который бабушка всегда держала закрытым и прятала ключ, словно знала, что придет день, когда он понадобится, но не раньше положенного срока.

Вопросов было много, а ответов — ни одного.

Дома Варя неспешно поужинала вчерашним борщом, потом боязливо села в кресло и мысленно позвала бабушку, желая задать ей все свои вопросы.

— Ну что, моя хорошая, — откликнулась бабушка почти сразу, — голова кипит?

Она говорила спокойно, будто давно ждала этого разговора.

— Ты правильно догадалась: моя мама, твоя прабабушка, Аграфена Андреевна, действительно умела многое. Белокурая была, с зелеными глазами, как у тебя. И с родинкой на правой руке.

Варя машинально потрогала свою родинку, которая была у нее с рождения.

Бабушка продолжила:

— Сила дается вместе с этой отметиной. Ни у меня, ни у твоей мамы силы никогда не было. Я всего лишь проводник между тобой и моей мамой. Почему нельзя напрямую? Чтобы тебе было не так страшно. Прабабушку свою ты совсем не помнишь, а меня — хорошо. Эх, Варенька, еще совсем недавно мы с тобой за этим столом чай пили.

Бабушка помолчала, словно подбирая слова:

— Когда ты родилась, моя мама сразу сказала: будет ясновидящей. Варя, связь пока будем держать так, как я уже сказала. Сядешь в кресло — я появлюсь. Потом постепенно будет все иначе. А прабабушка твоя может появиться в самом крайнем случае. Когда опасность будет угрожать лично тебе. Но думаю, этого никогда не произойдет.

Варя слушала — не дышала.

— А теперь запоминай важное. Во дворе, возле колодца, лежит камень. Под ним — ключ от сундука, в железной коробочке из-под чая. Возьми его. В сундуке ты найдешь то, что тебе будет нужно: и чтобы людям помогать, и чтобы самой после них в себя приходить. Люди разные будут, не сразу, но научишься понимать, кто с чистым сердцем, а кто со злом.

И уже словно между прочим добавила:

— Сейчас к тебе придет Полина Михайловна. Принесет золотые серьги, очень красивые. Возьми их, не отказывайся. Это ее благодарность. Если не возьмешь — через два дня их у нее украдут и пропьют. Уважь женщину.

И, будто разговор исчерпал себя, бабушка тихо сказала:

— До встречи, Варенька.

И исчезла, будто и не было.

Варя еще сидела, пытаясь уложить все услышанное в голове, когда в дверь тихонько постучали. Варвара вздрогнула:

— Входите, открыто!

Дверь открылась, на пороге стояла Полина Михайловна, опираясь на костыли.

— Варенька, милая моя… — начала она с порога. — Я ж отблагодарить тебя пришла.

Варя подскочила:

— Полина Михайловна, ну что вы? Зачем вы? На костылях трудно ходить. По себе знаю. Я тоже ногу ломала в десятом классе.

Она усадила женщину за стол, налила чай.

— Варенька, спасибо тебе огромное. Даже не знаю, что бы с нами было. Я ведь не за себя переживала — за Васеньку. Как он испугался! Плакал все время. Воды-то я взяла с собой, да пару бутербродов. Сама не прикасалась. Все ему… а что дальше? Как мне страшно за внука было. Варя, возьми. Носить, может, и не будешь, но вдруг…

Полина Михайловна протянула сережки. Варя на мгновение замялась, но все же взяла их, понимая, что сейчас это важно не для нее, а для женщины.

— Варюша, скажи, а как ты узнала, где мы?

Варя пожала плечами.

Но Полина Михайловна ответила за нее сама:

— Знаешь, а я думаю, что тебе дар от твоей прабабушки Аграфены перешел. Я ее хорошо помню. Похожа ты на нее. И родимое пятно на руке такое же.

Варвара машинально потрогала свою родинку.

— Тяжелое это дело, Варя, ох тяжелое! — покачала головой Полина Михайловна. — Ладно, пойду я. А то пока добреду…

— Я провожу вас, — Варвара подскочила и помогла подняться женщине.

Она проводила Полину Михайловну до самого дома, поддерживая под руку. Больше они о том, что произошло, не говорили.

А просто шли, тихонько обсуждая нынешних ребятишек, их родителей, и то, как читали книги, когда Варя была маленькой, и как теперь.

— А в моем детстве и книг-то не было. Одна по всему классу ходила. Потом вдруг другая появлялась — и ее до дыр зачитывали, — рассказала Полина Михайловна.

…Зайдя в свой двор, Варя первым делом подошла к камню, о котором сказала бабушка.

«Да, копать придется!»

Камень оказался тяжелым, неподатливым, и сколько она ни старалась, сдвинуть его не получилось даже чуть-чуть. Варя сходила в сарай, принесла лопату и начала осторожно обкапывать землю вокруг камня.

— Помочь? — раздалось вдруг со стороны забора.

Это был Коля Дмитриев.

От неожиданности Варя вздрогнула и оглянулась. Николай широко улыбался:

— Чего это ты на ночь глядя?

Варвара давно замечала его взгляды, его неловкость, его частые визиты в библиотеку: он спрашивал о новинках и краснел так, словно сдавал экзамен.

— Может, помочь? — нерешительно спросил Коля.

— Ну помоги, раз уж пришел, — кивнула Варя. — Вот, надо камень обкопать.

Колька быстро вошел, засучил рукава, взялся за лопату и начал споро копать. Вскоре камень был обкопан со всех сторон, и Варя с Колей с трудом отодвинули его.

— Что дальше? — с интересом спросил Николай.

Варя присела и принялась ковырять землю руками, тут же наткнувшись на что-то прохладное. То была маленькая железная коробочка. Варя обрадовалась, вынула и с трудом открыла ее: внутри лежал ключ.

— От кладовки, — быстро сказала она, чувствуя, как загорелись щеки.

Коля недоуменно пожал плечами.

— Коль, спасибо тебе. Я бы без тебя три дня возилась.

— Да ладно, чего уж там особенного, — засмущался Николай.

Они стояли и смотрели друг на друга, а Варя думала: «Ну что ж ты, Коля? Вот отличный момент. Ну не мне ж тебя на свиданку приглашать».

Николай нравился Варе, даже очень. Он был высок, статен, прямые жесткие волосы торчали ежиком, и это придавало ему еще больше мужественности. Глаза, обрамленные черными ресницами, всегда смотрели с теплом.

«Эх, Колька, с такой внешностью — и такой застенчивый!»

— Ну ладно, я пошла, — Варя развернулась и пошла к дому.

Но Колька вдруг неожиданно окликнул ее:

— Варь!

Она с готовностью оглянулась.

— А пойдем погуляем? Вечер такой хороший.

Варя обрадовалась: «Ну наконец-то».

— Сейчас, только руки помою.

— Можно и я с тобой? У меня тоже грязные!

— Идем, конечно, — улыбнулась Варя.

Глава 3

Варя и Коля шумно плескались у рукомойника, а потом вышли за калитку.

— К реке? — спросили почти хором, рассмеялись.

Они спустились к речке Горловке, и Варя вдруг, словно сбрасывая с себя все накопившееся за день напряжение, зашла в воду и, смеясь, брызгая на Кольку и чувствуя себя почти счастливой, думала: «Эх, Колька, что ж ты такой несмелый! Ты ж мне тоже нравишься! Ну не мне же первой начинать!»

Он смотрел на нее, как на чудо, и думал, что никогда в жизни не был так близок к счастью.

Он давно был влюблен в Варвару, но никак не мог решиться на сближение. И сейчас мысленно благодарил камень, который оказался тяжелым, и Варе было не под силу его сдвинуть с места. А то когда бы еще решился.

Варя вдруг неожиданно вышла из воды, подошла к Николаю и сказала тихо:

— Пойдем домой, Коль. Поздно уже.

Николай кивнул, и они двинулись к деревне.

Дома, оставшись одна, она снова села в кресло.

— Варенька, — сказала бабушка, появившись, — Кольку не бойся. Он твоя судьба! Примет тебя такой, какая ты есть, и с даром твоим тоже. А на реке ты зря испугалась и домой засобиралась. Коля ничего недостойного себе не позволит.

Бабушка улыбнулась.

— А сундук, Варенька, подождет и до утра. Это дело неспешное. Можно даже сказать, долгое — очень долгое. На всю жизнь.

— Бабушка! — Варвару вдруг осенило. — Как же я сразу у тебя не спросила. Ты же все и про всех знаешь. Верно?

И, не дожидаясь ответа, задала самый главный вопрос:

— Мои мама с папой живы? Где они?

— Живы, Варенька, и…

— Бабушка, — у Вари брызнули слезы. — Они что ж, бросили меня?

— Да ты что такое говоришь? Нет, конечно. Варя, мама и папа в неволе. Но пока ты их спасти не сможешь…

Варя хотела перебить бабушку своим вопросом, но она не дала:

— Погоди, сил наберешься, в сундук завтра заглянешь, тетрадки моей мамы прочитаешь. Варя, я тебе обещаю, скоро Вася и Женя будут дома. А сейчас ложись и отдыхай.

Когда бабушка исчезла, Варя еще долго сидела в тишине, веря и не веря, что скоро она увидит своих маму и папу. Она отлично помнила тот день, когда родители исчезли. Уехали в город, и больше они с бабушкой их не видели. Ждали, обращались в милицию, но там лишь разводили руками. Где искать двух пропавших взрослых людей. Мало ли! Убежали, уехали… Бабушка плакала, Варя ее утешала, а сама ночью тихонько выла в подушку. Потом привыкли… и даже с улыбкой стали вспоминать какие-то моменты из жизни, когда были все вместе… И вот бабушка сказала, что живы! Что скоро будут дома! Сердце Вари замирало от предвкушения скорой встречи.

…Следующий день был субботним — в библиотеку идти не нужно. А потому, проснувшись, Варя какое-то время лежала неподвижно, вслушиваясь в утреннюю тишину дома, будто надеясь, что воспоминания придут сами — медленно, осторожно, не сразу.

Мысль о сундуке на чердаке, о словах бабушки, которые еще вчера перевернули ее представление о себе, всплыла не мгновенно: сначала было ощущение тепла во всем теле, а потом — сладкая леность, а уже затем, словно между прочим, в сознании возник образ Кольки, от которого на губах сама собой появилась тихая, чуть смущенная улыбка. Наконец-то! А то уж Варвара отчаялась ждать — когда ж этот чересчур застенчивый парень отважится и подойдет к ней. А еще — родители живы! Пожалуй, это была самая сильная эмоция за вчерашний день. Варя верила и не верила.

Она встала, умылась холодной водой, стряхивая остатки сна, и только после этого, не раздумывая, не откладывая и даже не завтракая, взяла ключ — тот самый — и полезла на чердак, будто боялась, что если замешкается, что-то внутри нее передумает.

Пыль взлетела легким облаком, когда она провела рукой по крышке сундука. Варя недовольно покачала головой.

«Эх, ну что ж я за хозяйка! Пылища такая! Надо бы уборку здесь провести!»

Замок у сундука поддался не сразу, но с тихим щелчком все-таки открылся, и Варя, затаив дыхание, заглянула внутрь.

Там лежали старые тетради — с истрепанными обложками, а поверх них пожелтевший тетрадный лист, исписанный аккуратным, уверенным почерком.

Варвара начала читать.

«Варенька! Если ты держишь этот лист в руках, значит, время пришло, и моей доченьки Дусеньки нет в живых.

Значит, настала пора слышать то, что другие называют тишиной, и видеть то, мимо чего другие проходят, не оборачиваясь.

Дар в нашем роду приходит не ко всем. Иногда он перескакивает через поколение, а иной раз через два — как случилось в нашей семье. А иногда он заканчивается совсем — не из жалости и не по выбору, а потому что не всякая душа выдержит дорогу, которая перед ним открывается. Твои мама и бабушка ее не осилили бы. А ты — сможешь. Это тебе по силам.

Я не стану учить тебя всему сразу. Все, что нужно, ты найдешь здесь — по мере того, как научишься спрашивать и ждать ответа. Спешка губит больше судеб, чем страх.

Под тетрадками ты найдешь цепочку с кулоном. Это не украшение, хотя и красивое. Пока оно с тобой — ты под защитой и не одна. Когда станет тяжело, прикоснись к кулончику и задержи дыхание — я услышу. Не зови по пустякам.

Запомни главное: помогая другим, не теряй себя. Не каждый, кто просит, заслуживает помощи, и не всякую правду нужно произносить вслух. Учись различать.

Пути назад нет, Варенька. Но есть путь вперед.

Твоя прабабушка Аграфена Андреевна».

Варя читала и чувствовала, как внутри нее все постепенно становится на свои места — не страшно, не резко, а словно давно забытая истина возвращалась домой.

Когда взгляд дошел до подписи — прабабушка Аграфена Андреевна — Варя внимательно перечитала письмо еще раз, уже медленнее — не упустила ли чего.

Затем нашла в сундуке шкатулку, достала серебряную цепочку с кулоном и, не раздумывая, надела на шею.

С тетрадями под мышкой она спустилась вниз и села читать, пытаясь осмыслить новое — не как чудо, а как неизбежность.

«Если дано — значит, надо принять», — подумала она, и в этой мысли неожиданно не было ни страха, ни протеста.

Спустя несколько часов, стук в дверь прозвучал осторожно, почти виновато.

На пороге стояла баба Марфа — сутулая, растерянная, словно сама не верила, что решилась прийти.

— Здравствуй, Варенька, — поздоровалась бабушка.

— Здравствуйте, проходите баба Марфа, — пригласила Варя.

Бабушка бочком вошла в комнату, присела на табуретку.

— Народ болтает, что вроде бы ты ворожить стала…

— Ой да что вы, баба Марфа! — махнула рукой Варя.

— Народ наш, конечно, особенно бабы, много чего лишнего болтает. Но Полину-то ты нашла!

Варя вздохнула:

— Ну вроде как я.

— Так может, и мне поможешь, дочка? — баба Марфа с надеждой смотрела на Варвару.

Можно было сразу уйти в комнату и сесть в кресло, чтобы услышать то, что скажет бабушка про дело бабы Марфы, но в тетрадках было написано: прежде всего внимательно выслушай человека. Иногда это уже половина решения вопроса.

— Рассказывайте, баба Марфа. Какая у вас проблема? — подбодрила Варвара старушку.

Та оживилась:

— Ой, дочка, и не говори. Проблема. Яйца у меня пропадают. Куры хорошо несутся, и много их у меня. А кинусь собирать — нет яиц. А вчера вор не просто обнес курятник, а все, что украл, разбил перед калиткой.

Бабушка заплакала:

— Штук десять, Варенька, а то и больше! Желтки крупные! Эх, хорошие яйца. Жалко как!

— Баба Марфа, вы посидите, а я сейчас в другую комнату выйду ненадолго. Хорошо?

Бабушка смиренно кивнула. Варя зашла в комнату и присела в кресло.

— Варенька, ну тут совсем просто! — бабушка появилась тут же. — Прохор Шилов, поганец, однако, пакостит.

— Да с чего бы? — удивилась Варя.

— Марфа в молодости была очень красивой, Варенька. Не один парень сломал об нее зубы. Прошка Шилов тоже был в нее влюблен, а как же. Соседи всю жизнь. Да только не пошла она за него замуж, как ни просил. А пошла за его брата двоюродного, за Захара Доронина. С тех пор Прохор обиду на нее и держит.

— Да как же? Столько лет прошло, бабуля?

— Пока молодой был Прошка и в своем уме, то молча свою беду сносил. А под старость-то лет — мозгов совсем не осталось. Вот и начал пакостить Марфуше. Надо его остановить. Безнаказанные пакости опасны. Если ты его сейчас не остановишь, то он свою козу в ее огород запустит, а потом теплицу сломает. Да много чего испортит. Надо остановить пакостника и наказать.

Евдокия Петровна рассказала Варе, что надо сделать, и исчезла со словами:

— Она благодарить тебя придет попозже — ты не отказывайся. Возьми все, что принесет.

Глава 4

Варя вышла в комнату, где сидела бабушка Марфа, и сказала: — Ну пойдемте, баба Марфа, будем вашего обидчика наказывать.

— Нешто поможешь, нешто знаешь кто?

— Знаю, баба Марфа. И вы скоро узнаете — через час его увидите. И он вас умолять будет, чтобы простили. Бабушка вскрикнула, прижала ладошку ко рту.

Пока шли к дому бабы Марфы, она спросила у Вари:

— Да как же это вдруг ты знающей стала?

Но Варвара очень умело перевела разговор на другую тему:

— Баба Марфа, а что Степан, пишет вам?

— Ой, Варенька, пишет, да так редко, что сейчас даже тебе и не скажу — когда последнее письмо было.

В голове у Вари вдруг возникла важная информация для бабушки:

— А вы не переживайте — у него все хорошо. К новому году приедет, — Варя чуть помедлила. — Свадьбу играть.

— Да что ты говоришь? — баба Марфа даже остановилась. — А ты откуда знаешь?

«Ну опять двадцать пять!» — с досадой подумала Варвара.

Но в это время, слава Богу, уже дошли до дома бабушки.

Варя попросила провести ее в курятник и оставить там одну. Проведя все ритуалы в курятнике, про которые рассказала Евдокия Петровна, Варя наказала бабе Марфе:

— Зайдите в дом, в окно не глядите, а через полчаса приходите в курятник — сами все увидите.

Вернувшись домой, Варя опять засела за чтение тетрадок, но примерно через два часа баба Марфа пришла к Варе снова. Она была взволнованна, и ее даже чуть потряхивало.

Варя забеспокоилась, усадила старушку, предложила ей стакан воды. — Варя, дочка, ты представляешь, это же Прохор Шилов был! Я все сделала, как ты велела. Зашла домой, в окно не смотрела, хотя было очень любопытно. Через полчаса пошла в сарай, как ты наказывала, а там Прошка, поганец эдакий, сидит прямо на полу и плачет — зрения вдруг у него не стало, и ноги не ходят. Как услышал, что я вошла, так и стал меня умолять простить его и помочь подняться. Признался, что это он у меня яйца воровал — бес его, видишь ли, попутал. Как только проговорил это — так зрение к нему тут же вернулось, и в ногах сила появилась. Обрадовался он, говорит, что думал, что инсульт разбил.

Хотела Варя тут же сказать бабе Марфе, что Прохора Шилова действительно инсульт разобьет, но еще не скоро. Да не стала. Зачем будоражить старушку. Снова начнет вопросы задавать — как да почему. — Спасибо тебе, Варенька, — благодарила тем временем старушка, — ты уж прими, не побрезгуй.

И она принялась выкладывать из сумки на стол сало, варенье, творог, сметану.

— Прибери, дочка, в холодильник. Авось и сгодится тебе в хозяйстве. А я пойду прилягу. Устала я сегодня, такое дело решилось. Ой, Господи, спаси и сохрани Варвару.

Марфа ушла домой, а Варя задумалась: «Если бабушка знает про сына Марфы, про Прохора, то ведь она точно знает все и про моих родителей! Когда же настанет это время? Когда они будут дома?»

И Варя второй раз за день села в кресло и позвала бабушку.

— Варенька, — бабушка появилась почти сразу, и голос ее был спокойным, уверенным, будто она давно ждала этого вопроса. — Расскажу тебе поподробнее Тот день, когда они поехали в город, был невыносимо жарким, таксист, словоохотливый и услужливый, вдруг предложил воды, а они не отказались. Выпили из бутылки Васенька с Женечкой. А дальше — очнулись в доме чужом. Выйти из него — нельзя. Рабами стали — днем работа от зари до зари, а на ночь опять под замок. Еда скудная, условия ужасные. Возникали у Васи мысли о побеге не раз. Но как убежишь, если ночью замок, а днем такой догляд, что и пикнуть не смеешь.

— Их бьют? — Варя сидела ни жива ни мертва.

— Нет, хотя иногда могут и подзатыльник отвесить, — ответила бабушка, и от этого Варе стало только страшнее. —Для хозяина они нечто вроде вещей, мебели, не люди. Так они живут уже пятый год. Слава Богу, со здоровьем у обоих все хорошо, а то бы уже давно… — бабушка замолчала. — Но не бойся, моя хорошая. Выход есть, мы им поможем. Ты до этого дозрела, иначе я бы тебе не рассказала.

Сказала и исчезла, а Варя еще долго сидела, словно в оцепенении. Пять лет живут ее мама и папа в рабстве. Пять долгих лет. Да как же это? Когда же бабушка разрешит спасти их.

И в этот момент Варя будто очнулась, и кто-то словно к окну ее подвел. За забором стоял Николай — в непривычно строгом, черном костюме, переминался с ноги на ногу и бросал короткие взгляды в сторону Вариных окон.

«Опять не решается, — подумала Варя с досадой. — И что мне с ним делать… таким нерешительным!»

Она переоделась, распустила волосы, обула босоножки и вышла к Коле. Он восхищенно посмотрел на нее:

— Варя, какая же ты красивая.

Она чуть улыбнулась, благодарно принимая комплимент и продолжая молчать, давая возможность молодому человеку самому начать разговор.

Он, к счастью, мялся недолго.

— Варь, не могу я слов красивых говорить и ухаживать тоже не могу. Поэтому вот.

И он достал из кармана бархатную бордовую коробочку, подержал ее секунду в ладони — словно собирался с силами — и протянул:

— Варя, выходи за меня замуж, — сказал он быстро, почти на одном дыхании. — Варь, я тянуть дальше боюсь… Пока я вокруг да около хожу, ты себе кого-нибудь найдешь. Ты вон какая красивая… а я… — он запнулся, поднял глаза и посмотрел прямо на нее.

— А что ты, Коль? — Варя рассмеялась. — Я также могу бояться. Высокий, красивый, плечистый! Жених, одним словом. Завидный! Зарплата хорошая, опять-таки…

— Варь, — перебил Николай. — Я тебя люблю, давно, по-настоящему. И жить без тебя не умею.

Он ждал смеха, неловкой шутки, резкого «нет» — чего угодно, лишь бы не этой тишины, в которой Варя вдруг стала серьезной.

— Пойдем-ка в дом, Коля, — сказала она спокойно. — Нам поговорить надо.

Он растерянно смотрел то на нее, то на коробочку, не понимая, отдать ее или спрятать обратно, но Варя сама взяла ее из его рук, открыла, заглянула внутрь и улыбнулась уже иначе — не смущенно, а тепло.

— Кольцо… какое красивое. Можно примерить?

— Так я ж тебе его и подарил, — выдохнул он. — Оно теперь твое! Носи!

Она надела кольцо, медленно повернула руку, словно привыкая к новому ощущению, и только потом подняла на него глаза.

— Я согласна, Коля. Но прежде чем мы свяжем свои жизни, я должна рассказать тебе все честно, без утайки. Если испугаешься и откажешься — я пойму. Если нет — значит, вместе будем.

Он испуганно кивнул и пошел за ней в дом, не чувствуя под ногами земли и успокаивая себя одной-единственной мыслью: согласилась — остальное не так важно.

Варя поставила на стол все, что нашлось в доме: печенье, конфеты, варенье, разлила чай по чашкам, села напротив и долго молчала, подбирая слова, потому что знала — от них сейчас зависит слишком многое.

— Коля, — начала она наконец, сильно волнуясь, — я, оказывается, не совсем обычная. Сама только на днях узнала. Мне от прабабушки дар передался… Коль. Я вижу и слышу то, чего другие не видят. Я и сама еще толком не понимаю, как с этим жить. Если ты сможешь принять меня такой — мы будем счастливы. Если нет… я не обижусь. Можешь забирать свое кольцо, и будем считать, что ничего не было.

Он слушал, хмурился, потом вдруг шумно выдохнул и рассмеялся — облегченно, искренне.

— Да я уж думал, ты скажешь что-то страшное. Нашла чего бояться. Да ты хоть ведьмой будь, хоть святой — мне все равно. Я тебя люблю. И если тебе помощь нужна будет — я рядом. Всегда.

Он говорил просто, без красивых слов, и именно этим попадал в самое сердце.

— Тогда давай после выходных в ЗАГС, — добавил он уже увереннее.

Варя покачала головой.

— С этим придется подождать. Есть одно дело, Коля. Пока я его не сделаю, ни о чем другом думать не смогу. Ты поможешь мне?

— Конечно, — не раздумывая ответил он. — Что делать-то?

— Коля, мои родители живы.

— Да ты что? Столько лет прошло! Где же они?

— Коля, погоди! Мне надо вытащить их из неволи. Одна я боюсь, не справлюсь. Ты только не думай… я не сумасшедшая.

Он посмотрел на нее внимательно и спокойно.

— Я и не думаю.

Она улыбнулась — устало, благодарно.

— Тогда эту неделю не приходи ко мне. Мне подготовиться нужно. Будет тяжело, но иначе нельзя. Коль, да ты пей чай, а то остынет. И не бойся — зелья приворотного там нет, — сказала она и рассмеялась.

— А я и не боюсь, — ответил он, поднимая кружку. — Пусть хоть два зелья. Я все равно от тебя не отступлюсь. Я люблю тебя, Варя и…

Вдруг в дверь постучали — коротко, как-то неловко, — и, не дожидаясь ответа, сразу же открыли. На пороге стоял Федор Афанасьевич Головин, растерянный, будто сам не был уверен, правильно ли сделал, что пришел. Он окинул взглядом комнату, задержался на Кольке, который сидел за столом в непривычно нарядном костюме, и смутился.

Глава 5

Федор Афанасьевич вошел в комнату, но тут же попятился назад:

— Варенька, вижу гости у тебя, — сказал он, понижая голос. — Здравствуй, Коля. Прости, Варя, я, кажется, не вовремя. Потом как-нибудь зайду.

И уже собрался уходить. Да только Коля понял все без слов. Он поставил чашку с недопитым чаем на стол, поднялся, избегая смотреть Варе в глаза, и, пробормотав что-то вроде приветствия, а затем и прощания, вышел, оставив после себя ощущение недосказанности.

Федор Афанасьевич переступил порог, помолчал немного, словно собираясь с духом, и наконец заговорил:

— Не знаю сам, зачем пришел. Может, и зря.

— Присаживайтесь, Федор Афанасьевич. Чаю выпейте.

— Помешал я вам, Колян такой нарядный. Да и ты красавица. Неужто свидание у вас было?

Варя смутилась, мужчина это заметил.

— Прости, Варя, не мое это дело, конечно. Молодые вы, вам и самое время женихаться.

Он снова замолчал, отпил из чашки.

— В деревне болтают, будто у тебя дар, как у прабабушки твоей Аграфены Андреевны. Сам-то я не помню. Мама моя рассказывала. Негоже мужикам в такое верить. Да только Полину ты ведь из лесу вывела… Может, и мне поможешь?

Он говорил тяжело, через силу, потому что за этими словами стоял месяц бесконечной тревоги. Жена его, Светлана, таяла на глазах: сначала просто усталость, потом слабость, а теперь уже и встать не могла. В доме — трое детей, совсем маленьких: Аришке пять, Феденьке три, а Васеньке и вовсе только три месяца. После родов к ним приехала мать Федора — вроде как помочь, да только с ее появлением в доме поселилось что-то глухое, тревожное, от чего и воздух будто стал тяжелее. Врачи руками разводили, советы не помогали, и Федор, не веря ни слухам, ни самому себе, все-таки решился и пришел.

— Вы подождите, Федор Афанасьевич, — сказала Варя тихо, но уверенно. — Чайку попейте, а я сейчас.

И Варя выскользнула из горницы и ушла в свою спальню. Не успела она сесть в кресло, как бабуля тут же появилась.

— Беда у них, Варенька, ой беда! Тяжело было Федьке решиться прийти к тебе. Значит — совсем плохо дело. Если не вмешаться — Света не выживет. Мать Федора с первого дня невестку возненавидела. Не по крови им девка, без роду, без корней, без племени — вот и решила, что сыну она не пара. Травит она ее, Варенька, потихоньку, по наущению бабки Маньки. По чуть-чуть, чтобы сразу не понять. То туда подольет, то сюда подсыпет.

Варя слушала, чувствуя, как внутри поднимается холод.

— Как же я ей помогу, бабуля?

— Поможешь. В сундуке, на чердаке, в полотняном мешочке, есть травка, Горчанка, — продолжала бабушка. — Давно лежит, очень давно, но силы своей не потеряла. Мы ее еще с мамой моей на Бурмацких болотах собирали. Почитай лет пятьдесят лежит. Но горчанка чем дольше лежит, тем сильнее становится. Три дня пои Свету отваром — в тетрадке есть рецепт. Найдешь.

Варя кивнула. Знаю, мол, видела.

— Света резко пойдет на поправку. А правда сама наружу выйдет. Как первый стакан выпьет, так свекровь и не выдержит — все сама Федору и расскажет, проклинать тебя будет. Но ты не бойся. Защита у тебя сильная — кулончик на шее, никогда цепочку не снимай. Только Федька тебе сейчас не поверит, что мать его виновата. Поэтому ты ничего не говори ему об этом. Просто возьми сейчас травку, сделай отвар прямо у них дома и напои Свету.

Бабушка вдруг улыбнулась, кивнув на руку Варе:

— Колечко-то красивое. Молодец Колька.

Сказала и исчезла. А Варя тут же поднялась на чердак, нашла в сундуке полотняный мешочек, развязала. Ах каким необыкновенным духом пахнула горчанка! Варя взяла мешочек и спустилась к Федору.

— Федор Афанасьевич, идемте к вам, время терять нельзя. У меня есть травка. Сейчас сделаю отвар и напою вашу жену. Все будет хорошо.

Федор с готовностью поднялся:

— Спасибо тебе, Варя. Я тебе верю. Идем.

Когда Варя с Федором вошли в дом, его мать посмотрела на нее не по-доброму и тихо шепнула сыну:

— Ты зачем эту колдовку привел? Слава недобрая о ней идет.

Но Федор лишь рукой махнул:

— Трое детей у нас, мама. О чем вы? Нам терять уже нечего. Вы на Свету поглядите.

На Светлану, действительно, было страшно смотреть. На кровати лежал живой труп.

Варя даже засомневалась, сможет ли она ей помочь. Но тут же в голове прозвучал голос бабушки:

— Кипяти воду, заваривай траву. Не отвлекайся и не гадай. Делай свое дело.

Варя кивнула, открыла мешочек и сыпанула травы в кружку, залила кипятком из большого голубого чайника. И тут же услышала скрипучий противный голос за спиной:

— Ты кто такая? Ты чего тут распоряжаешься? Почему на чужой кухне как на своей возишься?

Варя сделала вид, что ничего не услышала и пошла с горячей кружкой в комнату Светланы.

Та лежала неподвижно, с провалившимися глазами и желтым, почти восковым лицом.

«Господи, да как же тут не думать?! — покачала головой Варвара. — Не сегодня завтра умрет».

— Теперь не умрет, — услышала Варя голос бабушки. — А как только Света глоток сделает, ты такое увидишь!

— Света, слышите меня? — мягко обратилась Варя к больной. — Я помогу вам. Только поверьте мне.

Женщина едва шевельнула губами. Когда прошло положенное время для того, чтобы отвар заимел силу, Варя отлила немного в чашку, приподняла голову Светланы и сказала твердо:

— Пейте. Медленно. Чувствуете тепло? Пусть оно идет в каждый уголок вашего тела. Сейчас сразу же станет легче! Так моя прабабушка от порчи избавляла.

Света сделала осторожный глоток. Отвар обжег ее губы, потом тепло разлилось по телу. Легкая дрожь прошла по плечам, глаза моментально стали чуть ярче. Варя сидела рядом, держала ее за руку:

— Я знаю, что кто-то делает вам больно. Не бойтесь. Мы исправим это.

В этот момент в соседней комнате раздался вопль:

— Дурак ты, Федька. Ой и дурак. Женился на этой нищебродке. Чего ж ты в ней нашел? А я исправить хотела. Подохла бы она на днях, а ты бы на Серафиме Жилиной женился. Она сохнет по тебе.

Варвара мягко коснулась лба Светы:

— Не слушайте, не надо. Теперь все хорошо будет. Вам надо поспать. Проснетесь — уже все по-другому будет. Свекрови вашей и дух простынет.

Через стенку свекровь продолжала бесноваться, выплевывая ужасные слова, она уже даже перешла на матерные ругательства.

Света прикрыла глаза, на ее губах появилась улыбка, она сжала и ослабила Варину руку — уснула.

Варвара тихонько вышла из комнаты. Федор Афанасьевич методично укладывал вещи матери в клеенчатую дорожную сумку, приговаривая:

— Мама, вы уезжайте, так лучше будет. Отдохните от нас. Мы сами справимся.

Мать металась от сына к двери и обратно.

— Да что же это такое! Родную мать за порог. Променял… променял на прошмандовку.

Но Федор не реагировал, он делал свое дело с каменным лицом. Увидев Варю, мать Федора подскочила к ней с кулаками, но Варвара выставила вперед правую руку, и женщину так качнуло назад, что она едва удержалась на ногах.

— Ведьма! — заорала она. — Федя, ты привел в дом ведьму. Вот она и колдовала на Свету. Федя… вот что.

Федор в это время уже покончил со сборами. Он вручил матери сумку и подтолкнул ее к двери.

— Идите, мама, домой езжайте.

Мать, оказавшись за дверью, еще долго что-то орала, потрясая кулаками.

Федор устало опустился на табурет:

— Спасибо тебе, Варя! По гроб

жизни тебе обязан. Чуть детей сиротами не оставила моя матушка. Эх, мама, мама. Ноги ее больше в моем доме не будет, а моей в ее.

— Федор Афанасьевич, Света долго проспит. Вы не волнуйтесь и не тревожьте ее. Скорее всего, до завтрашнего утра спать будет. Но вы ей губы отваром смачивайте каждый час. А когда проснется, то пусть снова столовую ложку выпьет. И снова она уснет, Федор Афанасьевич. Пусть спит. Управитесь с хозяйством и детьми? Ваша мама все же много работы делала.

— Варя, справлюсь. Племянница Шура поможет. Ее позову.

— Вот и ладно. А я пошла.

— Постой, Варвара, я отблагодарить тебя хочу.

Мужчина подошел к комоду, открыл верхний ящик, что-то достал, обернулся:

— Варя, вот. Не отказывайся. Здесь немного. Я тебе должен гораздо больше.

Федор Афанасьевич протянул Варе две купюры по сто рублей. Варвара улыбнулась:

— Да вы что! Это ж три моих зарплаты.

— Возьми, Варя.

— Возьму, Федор Афанасьевич. Мне сейчас отпуск нужен — разобраться со всем свалившимся на меня. Вот и буду жить на эти деньги. Спасибо вам.

— Тебе спасибо. Никогда не забуду. Можешь на меня рассчитывать всегда. Помогу чем смогу.

Глава 6

На следующий же день Варя взяла отпуск за свой счет. Она устроилась в своем доме так, будто обнесла себя невидимой стеной: книги и записи Аграфены Андреевны разложены на столе, старые тетради раскрыты все разом. Никто не приходил и ни о чем не просил в эти дни, будто давая Варваре время все как следует изучить.

Коля тоже, как и обещал, держался в стороне, тихо занимаясь своими делами, чтобы не мешать Варе, как она попросила.

Варвара довольно-таки легко освоила многие заговоры, запомнила, когда какие травки собирать, и еще всякое необходимое для помощи людям.

Поздно вечером пятого дня Варя села в кресло и позвала бабушку. Евдокия Петровна появилась сразу:

— Здравствуй, внученька. Я очень рада, что ты так рьяно взялась за тетрадки моей мамы. Ты большая молодец, и у тебя все получится.

— Бабушка, а как я буду справляться тогда, когда кресло недоступно?

— Варенька, скоро тебе кресло будет без надобности. Ты уже привыкла ко мне. Не боишься. Я всегда рядом с тобой. Ты в любой момент можешь мысленно меня о чем угодно спрашивать. Я буду тебе отвечать.

А насчет города я тебе так скажу. Послезавтра поезжайте с Колей, на вокзале возьмите такси. Сначала идите в милицию, и расскажи им все, как я тебе рассказывала. А Женя с Васей находятся на улице Садовая, дом восемнадцать. Хозяин будет дома. Охрана у него мощная. Все остальное по ходу дела тебе ясно будет. Есть еще у тебя вопросы ко мне?

Варя медленно покачала головой. Ее глаза были полны слез.

— Не плачь, Варюша. Ничего плохого не произойдет. Я тебе обещаю. Ты много горя увидишь в своей жизни, но тебя оно пока не коснется.

— Пока? — беспокойно спросила Варя.

— Не получается ни у кого в жизни быть всегда счастливым. Будут невзгоды, Варенька. Как без них. Ну, все, теперь спать. А то день трудный был у тебя, отдыхай.

…Утром Варя быстро управилась с делами по дому и снова села за тетрадки. Но не успела прочитать и странички, как в дом, словно ураган, ворвалась Нюра.

— Варька, ты слышала, к деду Шилову внук приехал, модный такой, красивый, Сашкой зовут, в городе живет.

— Нет, ничего не слышала.

Нюра плюхнулась на диван:

— Да ну тебя! Сидишь тут как синий чулок. Боже! — Нюра внимательно глянула на подругу. — Под глазами круги. Ты спишь ли вообще?

— Так что Сашка? — перевела разговор Варя.

— Он меня вчера с дискотеки домой провожал. Прикинь! Целовались даже. Варь, он мне так нравится. Сердце замирает. А вдруг это любовь, Варь?

Варя пожала плечами.

— Варь, ну ты скольким уж помогла? А мне, подруге твоей? Варь, глянь, а, по судьбе он мне или нет?

Варя не знала, как сказать подруге, что она сама ничего не знает, и именно в этот момент она услышала голос бабушки.

— Варенька, нет, не судьба он Нюркина. Смеется он над ней. У него в городе девушка есть. Да не одна.

— Нюр, ты отшей его, сегодня же, — сказала Варя. — Не он твоя судьба. Он нехорошее задумал. Ты не ходи сегодня на дискотеку вообще. Он пьяный придет, и ты с ним справиться не сможешь.

— А еще, Варя, скажи Нюрке, что очень скоро она с суженым своим познакомится. И свадьба на Покров будет.

— Нюра, у тебя свадьба на Покров будет. Не с Сашкой. Потерпи немного. — Спасибо, Варя, — у Нюры в глазах плескался ужас. — Спасибо. Уберегла. Не пойду на дискотеку. А про свадьбу правда?

— Чистая, Нюра. При погонах будет твой муж. Чин пока небольшой, но до генерала дослужится.

— Ой! — так и села Нюрка.

Через полчаса Варя шла по деревне в сторону дома Николая. Надо было его предупредить, что завтра надо ехать по очень важному делу.

Коля оказался дома один и очень обрадовался, увидев Варю.

— Коль, привет. Мне завтра нужна твоя помощь. Поедем моих родителей вызволять из неволи?

Коля вмиг стал серьезным, улыбка сошла с лица, будто и не было:

— Варя, я готов. А куда именно ехать? — Садовая, восемнадцать. Но сначала в милицию. Коль, выехать нужно пораньше. А сейчас я домой, выспаться надо, день тяжелый будет. Завтра утром жду тебя.

Утром Варя встала и выглянула в окно, Николай уже стоял у калитки.

— Коль, заходи! — крикнула она в окошко. — Покури пока, я сейчас завтрак налажу.

Николай кивнул и быстро вошел.

Через полчаса молодые люди уже шли по дороге.

— Ты знаешь, я так волнуюсь. Все думаю, а получится ли у нас и... как подумаю, что родителей сегодня увижу, все внутри холодеет.

Коля обнял Варю:

— Почему холодеет?

— Не знаю.

— Теплеть должно, Варька. Все у нас получится. В отделении милиции Варю внимательно выслушал молодой симпатичный лейтенант, кивнул и вышел. Вернулся с папкой.

— Вот, дело Горловых. В архиве взял. Так! Горловы: Евгения Николаевна и Василий Иванович. Пропали пять лет назад. Пять, девушка! Откуда вы знаете, что они там? На Садовой, восемнадцать. — Сон вещий видела, — не моргнув, соврала Варя. — Если вы с нами не поедете, то мы сами справимся. Только потом доказать вину тех, кто их держал взаперти столько времени, будет сложнее.

Варя подошла к лейтенанту, взяла его за руку, закрыла глаза и сказала:

— Вы не женаты, живете с родителями в частном доме. Тут недалеко. У вас есть старший брат. Он недавно женился, и у него скоро в семье будет пополнение. Родятся близнецы.

Лейтенант с удивлением посмотрел на девушку и сказал:

— Все верно, только брат не старший, а мой близнец. Хотя отчасти вы правы. Витька первым родился. Я вас понял. Вопросов нет. Вы, наверное, ясновидящая, — догадался лейтенант. — Поехали!

Чтобы не вызвать подозрений у тех, кто держал Вариных родителей в неволе, поехали порознь. Варя и Николай поймали такси, назвали адрес и уже через полчаса прибыли на Садовую. Следом из райотдела выехал наряд милиции, но к дому приближаться не стали, а остановились немного поодаль.

Такси же остановилось прямо около калитки. Варя подошла вплотную к забору и, найдя узкую щель между досок, стала смотреть, что там происходит.

Она увидела, что по двору прогуливается крепкий мужчина в штанах и куртке, похожей на спецовку.

«Охранник», — догадалась Варвара.

В этот момент она увидела… отца. Варя отпрянула от забора, будто получила удар в лицо. Слезы моментально покатились из глаз.

— Что? — шепотом спросил Коля.

— Там папа! — прошептала Варя.

Коля сам приложился к щелке.

— Точно, дядя Вася.

Варя постучала в калитку. Охранник тут же крикнул:

— Кто там?

— Это газовая служба! — крикнула Варвара, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Ваши соседи пожаловались, что где-то поблизости утечка газа. Проверяем. Впустите нас.

Охранник, лениво почесывая затылок, открыл калитку, но Варю и Колю не пропустил, а вышел наружу сам.

— Какой еще газ? У нас все в порядке. Газом не пахнет.

В это время из-за угла стремительно выбежали милиционеры. Охранник и пикнуть не успел, как его скрутили и увели в машину.

Варя беспрепятственно вошла на территорию двора. Отца уже не было видно. Зато вышел хозяин. Судя по внешности это был цыган. Вся гамма чувств отобразилось на его лице.

— Вы что здесь делаете? По какому праву вы вломились в мой дом?

Он ринулся на Варвару. Она в ужасе схватилась за кулон, и ровно в тот же момент мужчину будто парализовало, но только он не упал, а словно замер — рука вытянута вперед, нога приподнята.

— Мама, папа! — заорала Варвара и ринулась в глубь двора.

Вася и Женя уже бежали навстречу своей дочке.

— Варя, доченька! — Женя почти без чувств упала в объятия к дочери.

Отец подскочил и обнял обеих. Женщины уже рыдали, Василий тоже не сдерживал слез.

Через некоторое время, когда эмоции улеглись, Василий спросил:

— Как же ты нас нашла? Мы уже думали, что никогда отсюда не выберемся и не увидим вас.

— Какая ты стала взрослая, доченька! — Женя гладила дочку и целовала.

Цыган по-прежнему стоял на месте и только безмолвно, как рыба, открывал рот.

— Мы на этого гада пять лет горбатились за хлеб и воду, — Василий кивнул в сторону замеревшего цыгана.

— Варь, разморозь его, — обратился к Варваре лейтенант Морозов. — Грузить будем.

Варвара подошла к цыгану, прикоснулась рукой к его голове, и он тут же рванул бежать. Да не тут то было. Лейтенант скрутил его в два счета.

— Варенька, а что это сейчас было? — Женя в недоумении смотрела на дочку.

— Мам, пап, поедем домой. Я вам так много должна рассказать.

— Варенька, скажи, а мама моя, как? Она жива? — задала вопрос дочери Евгения Николаевна и с надеждой и страхом глянула на Варю.

Варя опустила глаза:

— Мамочка, бабушку я потеряла совсем недавно. Сороковины отметила. Потому и стало возможным вас спасти.

Женя заплакала, обняла Варю и прошептала:

— Я так и подумала, когда тебя увидела. Не просто так ты нас нашла. Значит, дар твой проявился.

— Мама, так ты знала про дар в нашей семье?

Женя кивнула.

Николай посчитал уместным теперь подойти к Варе.

— Колька? Дмитриев? — Василий протянул руку парню. — А ты как тут?

— Да я это… — замялся Колька, — ну в общем… я с Варей приехал.

— Пап, мам, а Коля — жених мой! — вмешалась Варя и показала колечко на пальце, выставив вперед руку. — Предложение сделал.

— Ого, мать, слава Богу, свадьбу дочкину не пропустили! Ну давайте уже домой. Сил больше нет, как соскучился по родной деревне, по дому.

…Морозов решил сам доставить семейство в Горловку на милицейском уазике. Всю дорогу обнимались, целовались и плакали.

Дома Вася сразу затопил баньку, потом поужинали и еще очень долго, почти заполночь, говорили и говорили…

На следующий день к ним приехал лейтенант, чтобы взять показания.

В это же время к подруге заглянула Нюра.

— Евгения Николаевна, Василий Иванович! Радость какая. Деревня гудит. Я думала, врут.

— Нет, Нюрка, все правда.

Василий сгреб девушку в объятия.

— Большая стала! Тоже, поди, жених есть?

Нюра покраснела и опустила глаза:

— Нет.

Лейтенант в это время оторвал свой взгляд от бумаг и заинтересованно взглянул на девушку.

Перехватив его взгляд, Нюра смутилась еще сильнее:

— Побегу, не вовремя я.

— Здравствуйте! Нет-нет, я уже закончил!

Морозов поднялся.

— Вот здесь распишитесь, — обратился он к Варе.

А потом, повернувшись к Нюре, сказал:

— Разрешите представиться — лейтенант Морозов.

— А имя есть у лейтенанта? — кокетливо спросила девушка, с интересом разглядывая молодого человека.

— Ой, простите. Владимир.

— А я Анна! Будем знакомы. Варя, я попозже зайду, проводи меня пожалуйста.

И Нюра многозначительно посмотрела на подругу, а Варе в сердце кольнуло: «Да вот же он! Нюркин жених!»

— Нюра, ты помнишь я тебе говорила про мужчину в погонах?

Нюрка стояла ни жива ни мертва, кивнула.

— Это он!

…— Варенька, — обратилась Женя к дочери, когда они наконец-то остались вдвоем. — А как все же ты нас нашла? — Мама, я сама до сих пор в шоке. Ко мне бабушка приходит, мам. Я ее вижу, разговариваю с ней и задаю вопросы, а она мне отвечает. А еще помнишь, твоя бабушка на чердаке сундук хранила?

— Конечно, помню. Я так охотилась за ним всегда. Но мама никогда не позволяла в него заглянуть. А когда я постарше стала, то она сказала, что не положено ни ей ни мне в него смотреть.

— Мам, так вот в нем все, что мне необходимо для знаний. Там письмо было от прабабушки, и тетрадки с ее записями.

— Варенька, а я могу увидеть свою маму? Я по ней так скучаю, — с надеждой в голосе спросила Евгения Николаевна.

Женя долго посмотрела на мать:

— Нет, мама. Общаться с ней могу только я.

И Варя тут же услышала голос бабушки.

— Варя, я очень рада, что Женечка и Васенька дома. Передай моей дочке, чтобы не плакала по мне. Не надо. А то она сегодня всю ночь рыдала в обнимку с моей фотографией. Мне от этого очень плохо. Я всегда буду рядом с вами.

— Спасибо, бабушка, — сказала Варя, — обязательно передам.

— А теперь отдыхайте. Завтра будет трудный день.

Сказала и исчезла.

Глава 7

Утром Варя проснулась от странного чувства — будто кто-то тихо положил ей руку на плечо и погладил. Она открыла глаза, но рядом никого не было. Только легкое эхо вчерашних слов бабушки: «Завтра у тебя будет трудный день…»

«Конечно, трудный! Родители пять лет дома не были, документов нет, одежду я сохранила. Но мама какая худенькая стала, да и папа тоже. Кое-что все равно купить надо. А на какие деньги? Что-то придется продать…»

— Варенька, доченька, я до сих пор не верю, что мы дома.

Женя вошла в комнату дочери и присела на кровать, взяла ее руку в свои, прижала к губам. — Всю твою юность я пропустила. Не была на выпускном, не рассказала тебе про женские дела, твою первую любовь не видела.

— Мамочка, — Варя села и обняла мать. — Ну что ты?! Выпускного как такового не было. Мальчишки напились, передрались. Директор всех домой разогнал.

— Иван Степаныч? — тихо перебила мать.

— Он, — кивнула Варя.

— До сих пор работает?

— Да.

— Интересно, возьмет меня снова на работу? Варенька, надо же как-то в жизни устраиваться. Ты погляди на меня, — мать выставила вперед чуть дрожащие руки.

Кожа сухая, шершавая, ногти обломанные.

— Мамочка, ну что ты! — Варя порывисто схватила мать за руки и принялась быстро-быстро целовать. — Ты самая красивая, самая лучшая! И учительница тоже. Лучше тебя не бывает. Как деревенские долго тебя вспоминали и сокрушались! К кому теперь детей в первый класс вести?

— Варька, да смогу ли я работать? Вспомню ли? Пять лет! Целая жизнь. Два выпуска почти.

— Сможешь, мама! Сможешь. Такое не забывается. А руки? Мам, да к маникюрщице сходим, к косметологу, в парикмахерскую.

— Господи, доченька моя! Какая взрослая стала! Кем же ты работаешь? Откуда же деньги взять на все это?

— Я в библиотеке, мам! Продадим что-нибудь. Мне вот Полина Михайловна серьги золотые недавно принесла. Бабушка сказала, чтобы я их взяла, хоть я не хотела. Но видно, бабуля знала, что пригодятся.

— Доченька моя, да разве ж дорого за золото дадут? Нашему цыгану каждый день носили: то цепочки, то кольца. Так он кому пять рублей, а кому и три.

— Мам, но мы не пойдем к цыгану, — улыбнулась Варвара. — Он преступник, и уже за решеткой. Мы в город поедем.

Варя вдруг отчетливо ощутила тонкую дрожь внутри груди — бабушка тихо позвала ее по имени:

«Варенька… в сундук загляни. Там слиток лежит. Небольшой. Но вам на все хватит».

Мать и дочь крепко обнялись, рассмеялись.

В это время в комнату заглянул отец.

— Тук-тук! К вам можно, девчонки мои?

— Папуля, — встрепенулась Варя, — конечно, заходи. Ой да чего ж я?! — Варя вскочила, чмокнула и обняла отца. — Вы же голодные. Господи, вон какие худые.

Женя тоже торопливо поднялась:

— Доченька, так я уже кашу сварила. Крупу у тебя нашла, молоко.

— Да ты что? Во сколько же ты встала, мама?

— Так мы привычные! — ответил за жену Василий. — Мы ж у цыгана в три часа вставали. Привычка, дочка. А я уже забор подправил, калитку. Нашел бы известку — и баню побелил.

Варя счастливо рассмеялась:

— Господи, какое счастье! Вы дома! Живые. Мои! Теперь все у нас будет хорошо.

Через полчаса родители и Варвара сидели за столом и завтракали. Варя тараторила без умолку:

— Сейчас в сельсовет, к Федору Афанасьевичу. Он все расскажет, куда сначала, куда потом. Затем в школу. Ну а потом в город поедем. Одежду кое-какую купим вам. Ну хоть самое необходимое.

— Живы… и это главное, — сказал Василий, глубоко вздохнув. — Мне бы снова в бригаду мою.

Он сгорбился, когда сказал это вслух — будто признал свою беспомощность.

— Пап, ну что ты? Ты ж еще молодой! Ну что такое сорок пять лет для мужчины? Да и еще! — Варя замялась. — Надо бы к врачам сходить. Все-таки пять лет в ужасных условиях.

«Не надо к врачам, — вдруг прозвучало у нее в голове. — Сама тебе сегодня вечером все про них расскажу. Ничего серьезного нет, но травку попить надо будет».

Варя тепло улыбнулась:

— Бабулечка. Мама, она сейчас здесь. Говорит, что все с вами хорошо. Но травку какую-то попить надо будет.

Женя заволновалась, встала, снова села:

— Варенька, какая ты счастливая — видишь ее, разговариваешь. Как я по мамочке своей скучаю!

После завтрака Варя сразу поднялась на чердак.

Сундук стоял в уголке, такой же молчаливый, как всегда. Варя открыла крышку — и среди трав, мешочков и старых платков увидела аккуратный холщовый мешочек. Внутри лежал небольшой золотой слиток — тяжелый, теплый, будто живой.

— Мам… пап… — Варя спустилась вниз. — Нам повезло. Бабушка оставила… для таких случаев.

Женя взяла слиток в руки и разрыдалась. Василий перекрестился.

…Сельсовет встретил их затхлым запахом, шумом, приветливыми лицами. Все сбежались в кабинет Федора Афанасьевича. Он орал и тряс руку то Жене, то Василию:

— Жду вас с самого утра. Слух-то прошел. Ну Варька, ну дает. Родителей нашла, освободила, преступник за решеткой.

— Федор Афанасьевич, — кое-как перебила его радостный поток Варя. — Нам бы справку какую-нибудь… паспортов нет у родителей.

— Так в милицию идите. Они вам дадут. К ним, к ним, Варюха, надо. Жень, ну ты в школу-то вернешься. Аришке моей шесть почти. На будущий год в школу.

— И моему тоже!

— И мой! — вдруг раздалось со всех сторон.

Женя беспомощно глянула по сторонам и горько расплакалась:

— Спасибо вам, спасибо. Вы даже не представляете, что вы сейчас для меня делаете.

Василий обнял жену:

— Жень, ну ты чего? Ну что ты?

— Вась, да главное же, чтобы Иван Степанович взял меня.

— А чего ж не взять? — вскричал Федор Афанасьевич. — Такого педагога и не взять. Ничего, ничего! За лето повторишь все, с книжками посидишь. Вон дочка твоя все что надо тебе принесет. Ты же знаешь, что завбиблиотекой она у нас?

…Город встретил шумом и яркими витринами. В ломбарде за слиток дали сумму меньше ожидаемой, но Женя только благодарно кивнула — ведь и это было чудом. На все хватило — на все нужды, и еще осталось. В милиции пока выдали справки, но обещали, что паспорта будут вскоре готовы, только нужно предоставить кое-какие документы.

Когда вышли из райотдела, услышали радостный крик:

— Васька? Ты ли это?!

Отец обернулся — к нему спешил крепкий мужик примерно его возраста. Он кинулся к Васе с объятьями:

— Живой! Живой! Черт, полысел. Да где ж ты пропадал?

— Здорово, Семеныч, вот живой. История долгая. Потом как-нибудь. Ты сам как? Как ребята?

— Да все путем. Витька на Север уехал. А так все те же лица. Васька, а ты где сейчас?

— Да нигде пока. Семеныч, я ж только вчера… ну в общем, нигде.

— Так идем к нам. У нас объем — во! — Семеныч провел рукой над головой. — Давай, жду тебя завтра утром. Сможешь? Зарплата нормальная, премиальные, обед. Все как всегда. Ребята рады будут. Василий! — Семеныч снова обнял Василия.

Василий не верил своим ушам, что все так быстро сложилось. Еще вчера в грязи и в неволе, а завтра на работу.

— Семеныч, да я с радостью, только у меня… паспорта нет пока у меня. Вот только что… — он кивнул в сторону райотдела.

— Ерунда. В кадрах Нюська работает. У нее твоя карточка точно осталась. Не боись, Вася! Ты работящий. Свое дело знаешь.

Василий тут же вспомнил, как выложил недавно кафелем цыгану весь подвал, а это ни много ни мало — почти тысяча квадратов. Помнят руки родное дело.

Женя стояла рядом и улыбалась сквозь слезы. Варя обнимала мать и чувствовала, как будто бабушка сзади тихо хлопнула ее по плечу: «Ну вот, моя девочка. Все идет как должно».

Когда вечером вернулись домой, родители выглядели довольными, но уставшими.

Они смеялись над тем, как выбирали ботинки, как Женя не могла решиться между костюмом и платьем, как Василию все казалось слишком дорогим, даже когда цены были самыми обычными.

Варя смотрела на них и понимала — трудный день был нужен. Он снова собрал их семью, заставил поверить в завтрашний день.

Она легла спать и перед тем, как закрыть глаза, услышала тихий шепот:

«Хорошо справилась. Отдыхай, Варенька. Дальше будет легче… ты не одна теперь. А еще и Коля у тебя есть!»

И Варя впервые за много дней заснула совершенно спокойно.

Глава 8

Утро выдалось таким суетным и деловитым, что Варя едва успела толком рассмотреть родителей. Девушка проснулась от запаха жареных оладий — мама уже хлопотала на кухне, будто и не выпадала из жизни на пять долгих лет. Отец шумно умывался во дворе, радостно отфыркиваясь и напевая какую-то песенку. Варя прислушалась, и сердце защемило:

— Не кочегары мы, не плотники,

Но сожалений горьких нет как нет!

А мы монтажники-высотники, да!

И с высоты вам шлем привет!

Отец всегда пел эту песню, когда умывался. И после того, как они пропали, Варя еще долго утром прислушивалась: не запоет ли отец. И вот эта радость снова в доме.

— Доча, Вася, завтракать! — позвала Женя.

Они сели втроем. Поспешные улыбки, крошки на столе, звон ложек — все это вдруг стало таким родным, таким теплым, любимым.

— Доча, — Василий посмотрел на Варвару, — а велосипед мой живой?

— Пап, конечно! Стоит в сарайке.

— Вот и хорошо. В воскресенье профилактику сделаю или завтра пораньше встану — и на нем буду на работу гонять.

— Пап, да куда ж еще раньше? Ты сегодня во сколько встал? Вижу, уже весь двор перекопал, ветки сухие спилил.

— Ну так и я о чем? А завтра же нечем заняться будет. Вот я и возьмусь за велосипед. Ну пока, заболтался я. Пора мне.

Семеныч ждет. Нельзя опаздывать.

Женя кивнула:

— Давай, Вася. А я в школу пойду. С Иваном Степанычем поговорю. Может, возьмут меня…

Василий поцеловал Женю в висок:

— Возьмут!

Варю — в макушку и, улыбаясь, выскочил за порог.

— Мам, ну ты опять за свое? Возьмут, конечно.

— Правда? Ты так думаешь, Варь?

— Ну хочешь, у бабули спрошу? Она-то точно знает!

Женя заволновалась, и даже пару слезинок выкатились из глаз. Она прошептала:

— Спроси…

Варя кивнула и села в кресло, тут же увидела и услышала бабушку.

— Скажи моей Женечке, что не просто возьмут, а уже завтра выйдет на работу.

— Мам, бабуля говорит, что ты уже завтра работать будешь!

— Да как же? Ведь каникулы.

— А в школе нынче лагерь! — сказала бабушка. — Воспитатель нужен. Сейчас пойдет она туда, а Иван Степаныч прямо с порога заорет: жду, мол, со вчерашнего дня. Уже и гонцов хотел отправлять.

— Мам, бабушка говорит, что в школьном лагере воспитателем будешь.

— Варечка! Родная моя! Мамочка, любимая.

Женя застегнула новенькие босоножки, пригладила простое, но очень симпатичное платье — тоже купили вчера:

— Варенька, тогда я в школу.

— Мамочка, все получится. Ты только не переживай сильно. Верь бабушке.

Женя кивнула, взяла сумку и ушла, оборачиваясь дважды, — и каждый раз улыбка у нее становилась шире. Она окинула взглядом родной дом и двор, глубоко вздохнула и пошла уверенной походкой в сторону школы. По дороге попадались сельчане. Они все останавливались, улыбались и приветливо здоровались:

— Доброго вам утра, Евгения Николаевна.

— С возвращением!

— Евгения Николаевна, а вы в школу вернетесь?

…Варя тоже собралась и почти бегом бежала в библиотеку. Настроение было превосходное. Хотелось смеяться, прыгать, обнимать всех и всем же рассказывать о своем счастье. Ведь еще недавно она была одинокой, несчастной девушкой. А сейчас у нее есть мама, папа. Молодые, красивые! А главное, живые и здоровые. Есть жених, с которым вскоре будет свадьба. Работа тоже есть. Не бог весть какая, но есть. Но главное — теперь у нее есть необыкновенный дар, при помощи которого она уже вон сколько добрых дел сделала. Правда, где-то когда-то Варя читала, что такие, как она, несчастны, и детей у них нет. Но ведь бабуля сказала, что Коля ее судьба и дети будут. А она верила бабуле. Ведь все, ну просто все сбылось, о чем она говорила Варе. А значит — будущее светло и прекрасно. «Интересно, а сколько детей у нас будет? И когда родится первый? А мальчик или девочка? Надо спросить у бабули!»

Только Варя успела зайти в библиотеку, оглядеться, поставить два тома на полку, оставленные кем-то вчера на подоконнике, как воздух рядом будто дрогнул, бабушка появилась тихо, как тень от облака, строгая, сосредоточенная, не такая мягкая, как была вот только что дома.

— Варенька, — сказала она негромко, — тебе нужно на Бурмацкие болота идти. Сегодня. Срочно.

— Ба… прямо сейчас? Я ж на работе, — у Вари мгновенно пересохло во рту.

— Прямо сейчас, внученька. Трава Голубица сегодня последний день цветет. Все некогда тебе было. Опоздаешь — до следующего года ждать. А она тебе нужна, и очень.

У Вари в груди кольнуло. Она помнила. В бабушкиной тетрадке целый разворот был посвящен Голубице: редчайшая трава, в отвары для очищения крови идет, для снятия хвори, для восстановления сил. И еще там было написано: «Срывать только на рассвете или в полдень того дня, когда цветы голубые, как небо. Потом она умирает до следующего лета».

— Ба, — Варя сглотнула. — Но… одной же нельзя туда. Страшно. Туда никто не ходит.

— Нельзя, — кивнула бабушка строго. — Так и зови Колю. Он хороший парень, надежный. Вы теперь все сообща будете делать. Он твой первый помощник будет. Да и знает он ту сторону леса хорошо. Все подскажет. И я с вами буду, да и медальон у тебя на шее.

Бабушка исчезла, будто растворилась в солнечных пылинках между стеллажами.

Варя постояла секунду — и решительно вышла из библиотеки.

Заперла дверь, повесила табличку «Закрыто по техническим причинам», поправила косу и побежала.

Коля был на пилораме, как всегда — в серой рубашке, с закатанными рукавами, весь в опилках. Увидел Варю — удивился:

— Варюшка? А ты чего? Случилось что? Ты чего такая… — Коля не на шутку разволновался.

Она остановилась, пытаясь отдышаться:

— Коль… мне нужно на Бурмацкие болота. Срочно. Прямо сейчас. Голубицу собрать. Ты пойдешь со мной? — во взгляде любовь и надежда.

Коля вытер пот со лба ладонью, вытаращил глаза:

— На болота? Сегодня?

— Да.

— Одной туда нельзя вообще, ты что? Там же провалиться можно. Конечно пойду! Иди домой переобуйся и переоденься, возьми что-то попить, и я за тобой зайду.

— Спасибо, Коль… мне правда страшно одной, — тихо сказала Варя.

— Варя, — он посмотрел ей в глаза тепло и просто, — я с тобой хоть на край света пойду. Сейчас только Прохору Ильичу скажу.

Варя вдруг почувствовала, как будто бабушка легко коснулась ее плеча:

«Правильно. Так и надо».

Прохор Ильич — пузатый, краснолицый, всегда недоверчивый мужик, в этот момент вышел сам, будто почувствовал:

— Варвара? А ты чего здесь?

— Здравствуйте, Прохор Ильич.

— И тебе не хворать, — он подозрительно мерил взглядом девушку.

— Колян! А ты куда собрался? Работы — во! — он мотнул головой в сторону штабель досок.

Коля нахмурился, но возразить не успел — Варя шагнула вперед, подняв голову.

— Прохор Ильич, — сказала она спокойно. — Отпустите его. Нам нужно на Бурмацкие болота. Очень нужно. Завтра будет поздно.

— На болота? — начальник фыркнул. — Да ты в своем уме? У меня план горит! Это раз. Да и вообще — опасно там. С ума сошла.

Варя прищурилась — так, как бабушка. И голос ее стал тихим, но тяжелым, будто откуда-то из глубины:

— У вашей жены голова болит… третий месяц уже.

Прохор Ильич резко замолчал. Лицо его вытянулось.

— Это… правда, — выдохнул он. — А ты откуда знаешь?

— Потому что там опухоль, — тихо сказала Варя. — Маленькая, с маковое зернышко. Сейчас она безвредная, но если она к врачам пойдет — через полгода не станет вашей жены.

Прохор Ильич побледнел, схватился за косяк двери.

— Что ты несешь, дура…

— Правду, — Варя не отводила взгляда. — Но есть трава. Голубица называется. Последний день сегодня цветет. Если вашу жену вовремя отварами поить — через те же полгода от этой опухоли и духу собачьего не останется.

Глава 9

Начальник открыл рот, но слова не родились. Он смотрел на Варю так, будто впервые видел ее. Потом резко мотнул головой:

— Коля! Иди. И… — он сглотнул. — Варвара, ты… это… свой отвар принесешь?

— Завтра, — уверенно сказала Варя.

Прохор Ильич только кивнул, будто боялся сказать лишнее.

Коля, бледный, но решительный, подошел к Варьке:

— Пошли, — тихо сказал он, — быстрее, пока цветет твоя Голубица, и пока Прохор Ильич отпускает. Варь… а ты зачем ему такое сказала? Я понимаю, трава нужна. Но про опухоль… Варя, это слишком жестоко.

— Коля, это правда.

Коля дернулся:

— Откуда знаешь?

— Коль, я тебе все обязательно расскажу. А сейчас торопиться надо.

Николай понимающе кивнул.

А Варя почувствовала — бабушка где-то рядом довольно улыбнулась.

Зашли домой, переоделись и двинулись к лесу — туда, где начинались Бурмацкие болота, сырые, шепчущие, хранящие свои тайны под каждым шагом.

Дорога к болотам была прямой, но странно тихой: воздух стоял неподвижно, только птицы перекликались вдалеке. Под ногами шуршал прошлогодний камыш, воздух пах сыростью, близкой водой и чем-то еще — тревожным. Коля шел широкими, уверенными шагами, но подспудное беспокойство видно было в его взгляде.

Долго они молчали. Потом он все-таки попросил:

— Варя… ну все равно идем уже. Расскажи, как ты узнала про жену Прохора Ильича?

Варя замедлила шаг, провела ладонью по стволу осины и посмотрела перед собой.

— Не знаю, Коля. Правда. Не могу объяснить. Ты не обижайся. Я просто… вижу и слышу бабушку. Она мне говорит.

— Видишь? — Коля вскинул брови. — Слышишь? Как это, Варя? Она же умерла.

— Не знаю, Коль. Не могу объяснить. Вижу, но не как тебя. По-другому. Но если человеку очень плохо, если рядом опасность… — она сжала кулачки. — В голове звучит бабушкин голос, а дома я в кресло сажусь. У жены начальника твоего… и правда опухоль. Но спасти можно. Именно отваром из голубицы.

Коля поежился:

— Страшно как… вот так знать.

— Немного, — призналась Варя. — Но хуже — молчать о том, что может спасти человека.

Он глянул на нее с новой осторожной теплотой, присвистнул, но без насмешки — скорее с уважением и легкой тревогой.

— Варя, а тебя это не пугает?

— Пугает, очень, — призналась Варя. — Но бабушка помогает. Говорит, что все это — не просто так. Это дар, понимаешь? Отказаться нельзя.

Коля потер затылок, потом усмехнулся:

— Вот бы мне так. Хоть кто-нибудь сказал бы, что мне делать в этой жизни.

Варя улыбнулась — мягко, по-доброму:

— Тебе говорить не надо. Ты сам все чувствуешь. Просто… не всегда себе доверяешь.

Коля фыркнул:

— Слушай, ты же как рентген работаешь. А на мне что видишь?

Варя остановилась. Посмотрела на него чуть дольше обычного.

Тепло. Свет. Надежность. И еще что-то тихое, что она боялась озвучивать вслух.

— Вижу… что ты хороший. Очень хороший, и рядом с тобой спокойно.

Коля опустил взгляд, смутившись так, что даже уши покраснели:

— Ну… это… спасибо, что ли.

И именно в этот момент Варя увидела их детей. Четверо будет у них. Два мальчика и две девочки. Также Варя увидела, что никому из них не перейдет дар. И детям детей не перейдет. А вот правнучке младшего сына перейдет. Ее тоже нарекут Варварой. Варя увидит ее, а вот Коля нет…

Тут же в голове возник голос бабули:

— Тетрадки храни бережно для Варвары! А еще лучше — все перепиши. Не ровен час, рассыпятся от старости.

Между тем они шли дальше и дальше. Дорога сузилась, трава стала гуще, влажность в воздухе усилилась — болота уже близко.

— Варя, а что это за голубица такая? — спросил Коля, чтобы разрядить обстановку.

— Маленький цветок, голубой, прямо как утреннее небо. Бабушка писала, что он появляется всего на несколько дней. И виден только людям, которые знают, где искать.

— Ну хоть ты знаешь?

— Нет конечно. Бабушка покажет.

Коля усмехнулся:

— Ты как скажешь такое… у меня сразу мурашки, но я верю тебе, Варя.

Она кивнула — и впервые за долгое время почувствовала: рядом с Колей страшно только в хорошем смысле. Приятно страшно — потому что он живой, настоящий, и видит ее такую, какая она есть.

Перед ними уже открывалась низина с туманом. Болота начинались. Где-то там ждала голубица — и, возможно, что-то еще.

Варя передернула плечами — будто ток прошел внутри нее.

Вдалеке уже колыхалась сизая дымка над болотами — знак, что голубица где-то там, в глубине, доживает свое последнее светлое утро.

Туман накатывал незаметно — сначала тонкой пеленой, потом плотными, тяжелыми клубами, будто кто-то вдалеке принялся варить кашу из облаков. Дорога под ногами все бледнела и, наконец, вовсе исчезла.

— Вот это красиво, — пробормотал Коля, щурясь, — но по-моему, мы идем туда, где людей обычно в кино потерянными находят.

— Не волнуйся, — отмахнулась Варя, хотя самой было тревожно, — бабушка показывает путь.

— Каким образом? — Колин голос старался быть бодрым, но звучал натянуто. — Карту тебе оставила?

— Лучше, — Варя остановилась и прислушалась. — Она просто говорит. Внутри. Тихонько. «Чуть левее», «не наступай», «вон там тропка»…

Коля сглотнул.

— Понимаю, — сказал он. — То есть нет, нифига не понимаю, но делаю вид, что понимаю!

Николай улыбнулся, но не спокойно, а натянуто.

В этот момент туман дрогнул. Словно в его белой гуще что-то большое и скрытое проплыло боком. Варя резко схватила Колю за рукав.

— Стой. Не туда.

— Я и не собирался! — он же сам вздрогнул.

Но бабушка снова подала знак — тихий, как шелест сухой травы: «Прямо. Не бойся».

Впереди туман вдруг слегка разошелся, и под ногами проявились тонкие стебли голубицы — такие хрупкие, что казались нарисованными. Они светились едва заметным голубоватым огоньком.

— Смотри, — шепнула Варя. — Успели. И правда последний день цветет…

И тут из-за куста прозвучало громкое «Кхрр-фрр-пхх!» — что-то среднее между птичьим ругательством и попыткой чихнуть. Коля отскочил как ужаленный.

— Это что еще за болотный демон?! — воскликнул он.

Из травы важно вылез маленький серый еж, весь в росе, фыркающий так, будто его оскорбили лично.

Варя рассмеялась — тихо, но от души. Напряжение чуть спало.

— Вот, Коленька, твое чудо. Болотный страж. Пришел проверить, по добру ли за травой пришли.

Еж важно фыркнул еще раз и, будто одобрительно, ткнулся носом в ногу Варе, после чего исчез в тумане, как дух-хранитель.

Туман начал редеть, словно кто-то выключил скрытый светильник.

— Помоги мне, — попросила Варя, аккуратно срывая цветы. — Бабушка говорит, что теперь дорога сама нас вынесет.

— Надеюсь, вынесет, — пробормотал Коля, — потому что мои нервы уже где-то на болоте утонули, — и он принялся осторожно рвать тонкие стебли с еле заметными цветами.

А над болотом будто действительно легла легкая, неясная защита, словно сама земля решила проводить их обратно.

Туман таял постепенно, как кусочек сахара в горячем чае. Сначала прорезался тонкий просвет, потом еще один, а дальше воздух стал чище — будто кто-то огромной невидимой рукой смел все белые клочья в сторону.

«Не спешите», — прозвучал тихий бабушкин шепот. — Дорога мягкая сегодня, но она живая».

Под ногами тропа действительно начала меняться — шелестела, будто дышала. Ступишь — и земля легко пружинит, как будто кто-то подстелил не траву, а мягкую перину. Коля потрогал носком ботинка грунт и присвистнул.

— Вот это… фантастика. Мы точно не провалимся?

— Нет. Она нас ведет, — тихо ответила Варя.

Глава 10

Шли они медленно. Между деревьями мелькали странные отблески — ни свет, ни тень, а словно остатки сновидения с образами. Один миг — и исчезли.

— Варь… — Коля тихо позвал. — А ты видишь вот это? Или у меня галлюцинации начинаются?

— Вижу, — призналась она. — Но бояться нечего. Бабушка говорит, это просто болотный свет… он домой провожает.

— Варь, а почему я его вижу? Я что… тоже?

Варвара улыбнулась и покачала головой:

— Нет, Коль. Ты не бойся. Его все видят.

Николай вздохнул облегченно, хотя по лицу было видно — верит наполовину, а остальное держится на чистой симпатии к Варе.

В этот момент дорога вдруг расширилась, как будто сама распахнулась перед ними, открыв знакомый поворот. Домов еще не было видно, но запах дымка, доносившийся из села, был таким родным, что у Вари защипало глаза.

— Смотри, — сказала она. — Сосенки. Мы почти вышли.

Коля оглянулся назад. Там, где только что бушевал густой туман, теперь виднелась обычная тропинка. Никаких духов, никакого шепота, никаких светящихся отблесков.

— Слушай… — он понизил голос. — Если бы не ты, я бы туда и нос не сунул. Там же… ну… страшно же.

— А мне тоже было страшно, — призналась она. — Просто… доверилась.

— Кому?

Варя чуть улыбнулась:

— Тем, кто меня бережет. Бабушке и… тебе!

Варя прижалась к Коле, губы их нашли друг друга и слились в первом долгом, горячем поцелуе.

Коля хотел что-то ответить, но не успел — туман позади вдруг легко дрогнул, будто им кто-то помахал на прощание. Еле заметно, едва уловимо.

«Домой», — шепнула бабушка.

И тут дорога стала тверже, суше. Со всех сторон начали доноситься обычные звуки — лай собак, далекий стук топора, визг велосипеда, на котором какой-то мальчишка носился по деревне, как угорелый.

Обычная жизнь — простая, теплая, привычная.

Они вышли к окраине, оба чуть растрепанные, пахнущие болотом, но с чувством, что вернулись не просто с прогулки — а из места, в которое пускают не каждого.

Коля остановился:

— Варя… а если это все повторится? Ты же понимаешь… у тебя ведь теперь жизнь как… как в страшной книге.

— Может и так, — сказала она. — Скорее всего, что так. Но бабушка рядом.

Он кивнул. И в этом кивке было что-то новое — уважение, восхищение и тихое решение держаться рядом, несмотря ни на какие туманы.

— Варь, и я рядом буду. Всегда. Веришь?

Она кивнула, и влюбленные снова целовались. Долго, нежно.

…Деревня встретила Варвару и Николая тихо. Сразу стало тепло — будто сама земля обняла. Трава под ногами уже не шуршала болотной сыростью, а солнце, пробиваясь сквозь облака, согревало спину. Варя вдохнула полной грудью — запах хлеба, свежескошенной травы и дыма из печки тут же вернул ощущение дома.

— Смотри, Колька, — прошептала она, указывая на дома, дорогу, колодец. — Наш маленький мир.

— Да, Варя! Такой славный. И только наш.

Они снова принялись целоваться, но Варя вдруг легонько оттолкнула парня, тепло рассмеялась.

— Коль, мы так сроду домой не дойдем.

…Он проводил ее до самой калитки, но заходить не стал.

— Я домой, Варь. И ты устала. Давай в баньку, и отдыхай. А завтра увидимся. Или вечером забегу.

Он с надеждой посмотрел на нее, будто спрашивая разрешения.

— Коль, забегай, конечно. Буду ждать.

Женя уже была дома, отец пока не приехал.

— Варька, ну ты как в детстве. Где была? Ну нельзя же так! Ну хоть бы записку оставила.

Варвара обняла мать и усадила на лавку около бревенчатой стены. Сама тоже присела.

— Мам, — шепнула, — ты привыкай. Я теперь другая. Сама пока не привыкла.

Варя едва заметно подала плечами, будто извиняясь.

Мать тревожно посмотрела на дочь.

— Я утром в библиотеку зашла, а там бабушка, — продолжила Варвара.

Женя вздрогнула.

— Говорит, на болота надо. Сегодня последний день, когда голубицу можно собрать.

— Варька! — глаза Жени наполнились теплом и тревогой одновременно. — На болота? Одна?

— Мам, ну что ты?! Разве бабушка отправит в опасность. Она с нами была.

— С кем это — с вами?

— Со мной Коля ходил.

Женя задумчиво посмотрела вдаль:

— А ты знаешь, дочка, а я ведь вспомнила сейчас. Да так ясно! Бабушка ходила на болота. Моя бабушка… а твоя прабабушка… Агриппина… я ее плохо помню. Но кое-что всплывает. Варька! Господи. Это ж не дар! Это ж крест!

— Мам, нужно сушить траву, — Варя мягко перевела разговор. — Голубица уже почти высохла, а я сейчас приготовлю отвар… для жены Прохора Ильича. Завтра он готов будет.

— Варенька, я тебе во всем помогать буду. Всю черновую работу, ту, что мама позволит, — мне давай. И папа поможет. А Коля поможет? — тихо спросила Женя. — Варенька, я так хочу тебе счастья.

— Конечно, — кивнул Варя, улыбаясь и обнимая мать. — Не страшно мне теперь. Вон какая у меня команда. Не одна я. Бригадный подряд.

Мать и дочь рассмеялись.

А потом Женя словно погрузилась в свои мысли. Глаза ее были устремлены куда-то в даль, а голос звучал тихо, почти шепотом.

— Варя… я вспомнила… — начала она, дрожащей рукой поглаживая складки платья, — как моя бабушка, твоя прабабушка Агриппина… Она… она готовила отвар из этой самой голубицы. Тоже на болотах ее собирала. Каждый листик она перебирала с таким вниманием, будто разговаривала с ним. И когда трава была готова, она клала ее в медный котел, на огонь — совсем маленький…

Варя слушала, затаив дыхание.

— И вот… помню, к ней как-то вечером пришли с больным ребенком. Мальчишка весь день лежал, лицо его было белое, глаза большие и пустые, как будто свет внутри угас… Она смотрела на него, тихо шептала какие-то слова, смешивала травы… Я тогда подумала: «Да что это за чудо такое?» А потом… мальчик будто открыл глаза, хотя они у него были открыты. В них жизнь появилась, свет возник. Такой свет, что мурашки пробежали по мне.

Женя вздохнула, крепко сжав руки дочери.

— И тогда я поняла, Варя… твоя прабабушка знала что-то такое, чего мы не понимали. Она могла лечить, спасать… не только тело, но и душу. И я чувствую… сейчас, когда ты рядом, этот же свет — он внутри тебя. Он идет от нее, через тебя… И я его чувствую, — твердо повторила мать.

Варя сжала мешочек с голубицей, закрыла глаза и ощутила, как тепло проходит по ее рукам. Казалось, сама прабабушка тихо стоит рядом, над душой, улыбается и подсказывает: «Смелее, Варенька… все правильно».

— Мама… — прошептала Варя, — и я чувствую… я понимаю…

Женя дрожащей рукой взяла листок травы и положила его на подол платья, словно боясь потревожить невидимую магию.

— Варя… — тихо сказала Женя, — кажется, чудеса действительно рядом. И мы… мы можем их увидеть, если захотим.

И в этот момент дом, солнечный и теплый, наполнился тихим светом, словно сама история рода тихо шептала: «Вы не одни. Мы всегда рядом».

…Варя аккуратно разложила голубицу на полотенце, чтобы трава просохла. Каждый листик — будто маленькое волшебство, наполненное силой природы.

— Знаешь, — сказала Женя, наблюдая за ней, — иногда мне кажется, что это проклятие, а не дар. Но сейчас смотрю на тебя. Варя, ты светишься вся.

— Так и есть, — улыбнулась Варя. — У меня сейчас внутри этот свет голубой мягко светит.

— Варя, я верю, что рядом всегда есть кто-то, кто поможет, даже если не видишь его.

— Да, мамочка.

Бабушка в этот миг прошептала: «Приготовь отвар и отдыхай, Варенька. Дальше будет легче. Но помни: чудеса всегда рядом, просто надо уметь их заметить».

Варя закрыла глаза на мгновение, впитывая теплую атмосферу дома. Впервые за много дней ей не нужно было бояться. Она знала: завтра будет новый день, новые заботы, но теперь она не одна. Рядом мама с папой, Коля. И бабушка.

Глава 11

Когда Прохор Ильич отпустил Колю с Варей на болота, в голове у него долго блуждали тревожные мысли, и он никак не мог успокоиться.

Слова Варвары про опухоль у Ани крутились в голове, будто зацепились там. Ведь действительно — голова у жены болела уже несколько месяцев, и он просто не обращал внимания на ее каждодневные жалобы, думая, что она просто устала от домашних забот.

После ухода Варвары и Николая, Прохор Ильич вернулся в свою коморку, сел за стол и стал механически перебирать бумаги, словно пытаясь сосредоточиться на делах. Но мысли не отпускали. Вдруг он вскочил, выбежал в цех:

— Работайте! — рявкнул энергично. — Я по делам, в район.

А сам почему-то побежал, хотя обычно ездил на своем «Урале».

В его сердце жила тревога, смешанная с решимостью — он должен был что-то сделать, пока еще не поздно. Просто сидеть он не мог.

Прохор Ильич бежал, но ноги казались ему ватными. Слишком медленно. Надо бы быстрее.

Голова бешено соображала — слова девчонки звучали внутри, как колокольный звон: «Опухоль… через полгода…». Он не мог понять, откуда у Варьки такие сведения, но чувство страха пробирало до костей.

Он шагнул в дом и застыл, увидев Аню. Она сидела за столом, аккуратно разложив перед собой какие-то бумаги.

Он поймал себя на том, что принялся рассматривать каждую черточку ее лица. Вроде бы ничего — и красота прежняя, и улыбка привычная… но что-то тревожное в этом «вроде» не отпускало.

— Проша, ты чего? — ее голос был тихим, осторожным. — Что-то случилось?

Он замер, внутренне сдерживая рывок: хотелось броситься к ней, обнять, потрясти, убедиться, что слова Вари — ошибка. Но взгляд, который он бросил на ее глаза! Прохор Ильич заметил нечто, что заставило сердце замереть.

— Ань… голова-то болит? — наконец выдавил он из себя.

Она подняла глаза, но тут же отвернулась, спрятав взгляд.

— Сегодня нет, — тихо сказала она, но в ее голосе проскользнула неуверенность, едва заметная.

Прохор Ильич ощутил, как холодок пробежал по спине. Словно время замедлилось.

Он видел ее каждый день, но сейчас понял, что глаза — это зеркало, которое не соврет. Там было что-то скрытое, что она сама не хотела показывать. Там плескался страх и ужас. Он понимал, что слова Вари — не пустые предсказания.

И тут что-то щелкнуло внутри: решение возникло мгновенно. Больше ждать нельзя. Нужно было действовать, немедленно. Проверить все самому. И пусть даже она не знала, пусть даже не верила, — он не мог допустить, чтобы прошло время, которое никто не вернет.

Прохор Ильич подошел ближе, тихо, почти на цыпочках, пытаясь не спугнуть, не вызвать сопротивление. В голове вертелись мысли: «Что если это правда? Как я мог не заметить раньше? А если…»

Он резко сжал кулаки, почувствовав, как сила воли вдруг нахлынула, а тревога превратилась в решимость.

— Ань, слушай, — сказал он тихо, спокойно, но с твердостью, от которой дрожь пробежала по воздуху. — Поехали в район, а если нужно — и в область. На обследование. Прямо сейчас. А?

И он с надеждой глянул на жену.

И в этом взгляде, полном страха, любви и напряжения, было все: решительность, мужество, ответственность и страх потерять. И даже если в этот момент она не знала, что ждать, он уже знал — нужно идти прямо к истине, без промедлений.

Прохор Ильич замер, не отводя взгляда от Ани. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Он слышал свои собственные слова, но они казались пустыми перед внезапной тишиной, в которой слышалось только дыхание.

Она опустила голову, словно маленькая девочка, и тихо произнесла:

— Уже была… Не хотела тебя расстраивать.

Прохор Ильич замер. Сердце сжалось до колючки, в глазах вспыхнула паника. Он услышал каждое слово, каждую интонацию, и внутри что-то щелкнуло — понимание, что все плохо.

— Проша… — тихо, почти шепотом произнесла она и

подняла глаза, продолжила мягко, будто предвидя его внутренний шок:

— Проша… я уже была… опухоль у меня. Малюсенькая… совсем маленькая, Прошенька. Но есть. Мне сказали, надо в районную больницу ложиться. Химию будут делать.

И тут, как молния, всплыли слова Варвары. Слова, которые он сначала воспринял с недоверием, а теперь уже не мог игнорировать: «Если она к врачам пойдет — через полгода не станет вашей жены. Отвар из голубицы. Через полгода и духу собачьего не останется».

Прохор Ильич схватил ее руки, крепко, почти болезненно.

— Нет, Аня… нет! Нельзя в больницу! Нельзя. Отвар… отвар из голубицы. Сейчас.

Аня испуганно взглянула на него, пытаясь понять, что он имеет в виду, а он в голове уже перебирал все шаги: бежать к Варваре, просить отвар. Каждая секунда стала будто на вес золота.

И он понял: теперь только от него зависит, успеют ли. Аня побледнела.

— Да ты что, Проша… — выдохнула она, словно слова застряли в горле. — Голубица… только на Бурмацких болотах растет. Да и не всякому ее собирать можно! Моя бабушка рассказывала, что была такая бабка… Агриппина… да я и сама ее помню. Так она же…

У Ани округлились глаза. Сердце пропустило удар.

— Варькина прабабка? — вдруг осенило Аню. — А народ сейчас болтает… что Варя… ой, Проша…

Прохор Ильич закивал головой, глаза его сверкали тревогой и внутренним знанием.

— Все так… все так, Аня… — сказал он тихо, но каждое слово было как удар. — Она сегодня Кольку на Бурмацкие болота отпрашивала у меня. Ань, я сейчас до нее побегу. Ань, все будет хорошо. Я ей верю и ты верь, Анюта.

И как вихрь, с неукротимой силой, Прохор помчался до дома Варвары, не оглядываясь, сердце бешено колотилось. В голове уже прокручивались все шаги, все мысли о траве, отваре, времени… Никакой остановки, никакой задержки. Только скорость и цель — успеть.

Прохор влетел во двор, лицо серое, дыхание сбитое. Он схватился за забор, нагнулся.

И вдруг — перед ним оказалась Женя.

— Прохор! Чего это с тобой?

— Варька… где Варька? — задыхаясь, прошептал он. — На болотах были? Голубица… принесла траву?

Женя мягко, но решительно схватила его за руки, завела во двор, усадила на лавку:

— Прохор, а ну дыши! Ты чего ж? Варя! — с отчаянием в голосе крикнула Женя.

Варвара, услышав, что мать ее зовет, тут же вышла из дома.

Увидев ее, Прохор Ильич протянул руку:

— Трава? Отвар? Болота… — хрипел он.

Он схватался за грудь, лицо его побелело.

В этот момент рядом словно из воздуха появилась бабушка.

— Шепчи молитву ему… — сказала она Варе голосом, который одновременно звучал и как приказ, и как утешение. — Инфаркт у него сейчас будет. Спасай!

Бабушка тихо склонилась к Варе, словно сама тень защитника:

— Сядь рядом с ним, возьми за руки. Шепчи молитву, Варенька. Пусть сердце услышит твое дыхание и твою силу. Пусть душа твоими словами обнимет его и отпустит боль.

Варя опустилась на лавку рядом с Прохором, обхватила его ладони своими и закрыла глаза. Бабушка слегка наклонилась над ними, шепча:

— Верь, дитя мое, и помогай светом своего дара. Повторяй за мной.

И Варя начала шептать тихую, но сильную молитву, почти как стих:

— Сердце больное, услышь мой зов!

Пусть кровь течет легко, как воды рек!

Страх и боль уходят, оставь лишь любовь!

Каждый вздох — здоровье, каждый миг — мир.

Сила травы и света, что в руках моих,

Сливается с духом, что хранит нас всех.

Встань, сердце, стой крепко, отбрось все беды.

В душе — лишь покой, в теле — лишь смех.

Пусть каждый удар твой ровный, как стрела!

Пусть свет жизни пробьется сквозь мглу.

Исцели себя, сердце, и все вокруг.

Пусть вернется сила, пусть вернет силу.

Бабушка кивнула Варе:

— Сила в слове, Варенька, и в твоей вере. Пусть его сердце слушает тебя.

Прохор постепенно расслабился, дыхание стало ровнее, цвет лица вернулся, и в этот момент Варя почувствовала, как ее дар и ее душа сплелись воедино с силой природы, помогая предотвратить то, что казалось неизбежным.

— Залатали сердце! — шепнула бабушка и исчезала.

Варя сжала руки Прохора, глядя прямо ему в глаза:

— Не волнуйтесь, Прохор Ильич! Я же обещала — все будет хорошо. И с женой вашей, и с вами. А голубицу мы собрали. Успели.

Прохор едва мог говорить, но в глазах блеснуло облегчение. Варя продолжила, мягко, уверенно:

— Завтра отвар будет готов. Я сама принесу. Не сомневайтесь, все пройдет, как должно.

Прохор глубоко вдохнул, ощутив, как тревога постепенно уходит. Варя отпустила его ладони и улыбнулась:

— Теперь вы отдохните немного, а чуть позже я вас домой провожу.

Глава 12

На следующий день к дому Вари несмело подошла старушка — Надежда Васильевна. Она остановилась у калитки и слегка склонила голову, словно боялась нарушить покой хозяев.

На крыльцо вышла Женя, увидела старушку, обрадовалась:

— Баба Надя, доброе утречко!

— Женя, я к Варваре твоей… — начала она, сильно смущаясь. — Мне бы посоветоваться с ней. В деревне болтают, что связь у нее с Агриппиной есть. Твоя бабка не раз мне помогала.

Женя пригласила ее войти в дом:

— Так заходите. Варенька еще не ушла. Но скоро уйдет, на работу надо. Сегодня книги новые в библиотеку привезут и… — разошлась было Женя, но, увидев, в какой тревоге находится старушка, замолкла.

Варя сидела за столом и пила чай. Увидев Надежду Васильевну, поднялась:

— Здравствуйте, баба Надя. Чайку с нами попейте. Мама хворост испекла. Очень вкусно, правда, пудры сахарной… — Варя так же как и мать остановилась на полуслове, поняв, что бабушка не чай с хворостом пришла пить.

Старушка присела на краешек стула и начала рассказ:

— Галька вчерась ко мне приехала. Зовет меня в город. Дом мой предлагает продать — мол, за внуками надо приглядывать, в школу водить, на кружки. Трудно ей одной. Как Алешенька умер… — из глаз бабушки полились слезы, и она продолжила шепотом, с трудом: — Сынок мой… Так ей совсем трудно. Детишек трое.

— Баба Надя, но ведь дети-то не Лешины, — осторожно заметила Женя. — Почему ж ты ей помогать должна? Да еще и дом продавать? А ну как погонит она тебя? — спросила Женя, но, глянув на Варю, поняла, что не за этим пришла бабушка, и не к ней, а к ее дочери.

— Ой, да чего ж я? Мне же в школу бежать. С девяти лагерь работает.

Она юркнула в спальню, оставив Варю и Надежду Васильевну наедине.

Варя слушала старушку внимательно и вдруг ясно услышала голос своей бабули.

— Обманет Надьку сноха. Ты ей так и скажи. Хахаль у нее там есть. Он заставляет. Галька-то баба неплохая. Да вот мужик этот… Выкинет он Надежду Васильевну через месяц. Причину найдет. Да только не поверит она тебе сейчас и все равно уедет через пару месяцев.

Варя нахмурилась, но слушала дальше.

— Поэтому скажи ей, — продолжала бабушка, — пусть серьгу матери своей оставит здесь, в деревне, у двоюродной сестры. Потом эту серьгу продаст и дом себе новый построит. Серьга эта — XIV века. Коллекционер купит. На все хватит денег, еще и останется. Если и серьгу им отдаст, то все! Останется ни с чем. Люди добрые, конечно, в беде не оставят, но что же за жизнь под старость лет у чужих. Хотя она именно так и поступит: к Гале уедет, а она ей чужая. И дети чужие.

— Баба Надя, я бы хотела вас вообще отговорить от продажи дома, да чувствую, не получится у меня это.

Варе было непросто сказать Надежде Васильевне, что не нужна она бывшей снохе, и детям не нужна, а нужны только ее деньги.

Старушка как-то вся сразу съежилась, насупилась и промолвила:

— Да на что он мне — этот дом? Одна я, Варя, понимаешь? А там детки. Шум, гам, и мне веселее.

— Так и езжайте. А дом пусть стоит. Вот и выяснится сразу — вы им нужны или деньги ваши.

Бабушка поджала губы:

— Нешто я не знаю молодежь нынешнюю? Что ж я буду надеяться на то, что я им без денег нужна? Варя, о чем ты говоришь? Тут родные дочеря нос воротят! Вон хоть Марковну возьми! Две дочки у нее. А Марковна одна. Все праздники одна. Даже на Новый год не приехали. А меня в семью зовут. Понимаешь? Сами зовут.

Варя кивнула:

— Хорошо, баба Надя. Но серьгу вашей мамы не берите с собой. Здесь оставьте. У тети Любы оставьте. Пусть лежит.

— Да как же это? Да что же? — удивилась бабушка. — Да кто ж сказал тебе? Ведь никто не знает про нее. В сундуке она у меня в платок завернута лежит. Нешто и правда с Агриппиной общаешься? Только она и знала.

Варя пропустила вопрос бабы Нади мимо ушей:

— Вот и хорошо. Отдайте тете Любе. Она вам потом пригодится.

Варя не стала говорить старушке, для чего ей пригодится серьга.

— Сама не знаю, зачем до тебя пришла. Все ж решила я.

— Хорошо, баба Надя. Но серьгу оставьте в деревне. Обещаете?

— Оставлю.

Старушка кивнула, поблагодарила Варю за совет и вздохнула, словно с тяжестью на сердце, но с облегчением в глазах.

Варя поняла: иногда помочь — значит не идти напрямую против чужой воли, а направить ход событий так, чтобы добро нашло дорогу само.

После того, как Надежда Васильевна скрылась за калиткой, бабушка вновь появилась и сказала:

— Варя, тебе придется уйти из библиотеки. Людей иногда будет много. Двое, трое за день. Из района будут приезжать. Свободное время у тебя будет, конечно, но совмещать ты все равно не сможешь.

— Бабушка, но как же? А на что же жить? — удрученно спросила Варя.

— Ну что ты, миленькая, об этом печешься? Ты скоро замуж выйдешь. А Коля не будет на лесопилке работать. Ему другую работу предложат, там зарплата в два раза выше будет.

— Да где же у нас зарплата в два раза выше? — улыбнулась Варвара.

— Узнаешь! — уклончиво ответила бабушка. — Да и люди будут тебя хорошо благодарить. Кто-то, конечно, ничего не принесет. А кто-то даже очень!

Варя замахала руками:

— Что ты, бабушка, я ничего не буду брать.

— Будешь! Во все времена были в деревнях знахарки. И всегда люди несли им — кто что мог. Главное — цену не назначай. Варя, послушай меня, — бабушка насупилась. — И не спорь. Иди к сельскому и скажи, что не сможешь больше работать.

— Бабуля, а кто ж работать станет вместо меня?

— Об этом не печалься. Уже сегодня другой библиотекарь книги примет. А у тебя сегодня еще одна посетительница появится. И мешкать нельзя будет.

Бабушка посмотрела внимательнее, словно проверяя, готова ли внучка услышать то, что она собиралась сказать:

— Вчера ты травку для болезни собирала. А сегодня придется собирать силы для того, что и травами не вылечишь.

— Опасное? — тихо спросила Варя.

— Очень, — честно ответила бабушка. — Но ты не одна. И уже не маленькая. Дорога у тебя впереди трудная, но верная. А рядом — те, кто должен быть. И Коля… и родители… и я.

— Но мне бы хоть знать, что именно будет…

Бабушка мягко тронула ее за плечо — прикосновение было ледяным и одновременно нежным.

— Узнаешь в свое время. Раньше — нельзя. Иначе будешь бояться не тех вещей.

Варя вздохнула, но в груди стало чуточку спокойнее.

— Отдыхай, — прошептала бабушка. — Траву на чердаке пересмотри вечером, она быстро сушится. Скоро она тебе снова очень пригодится.

— Для чего?

Бабушка улыбнулась так, как улыбаются только те, кто знает слишком много:

— К тебе придет тот, кто давно ищет помощи. И вот тогда уже одной голубицы мало будет.

И с этими словами бабушка растворилась так же тихо, как и появилась.

Варя осталась сидеть, прижимая ладони к груди, будто пыталась удержать внутри тепло внезапной надежды и легкую дрожь тревоги.

Глава 13

Женщина стояла у калитки так, будто ее сюда занес ветер. Платок сбился на бок, руки дрожали, а в глазах — та жуткая стеклянность, когда человек держится из последних сил.

Варвара вышла на крыльцо и, увидев тетку Лену, быстро завела ее в дом, усадила на стул, налила стакан воды.

Лена пила жадно, зубы стучали о стекло.

— Найди… моего Пашку… Варя, умоляю, — голос сразу сорвался, и она будто согнулась пополам от собственной беды. — Тринадцать ему… да ты же знаешь. Последнее время в лес все бегал. Сначала ягоды приносил, грибочки… А потом… Потом пустой стал приходить. Спрошу: «Ты чего там делаешь?» Молчит. Только глядит… и в глазах — пустота. Я ругала, запрещала… Я ж на работе… Может, и ходил все равно. Неведомо это мне…

Она вытерла слезы, но они тут же потекли снова.

— Вчера прихожу — нет его. И до сих пор нет… Где мой сын… где мой сыночек… Пашенька. Один он у меня. И я у него. Никого больше нет в целом свете.

Женщина тихо выла, прижавшись к стене, будто искала опору в этом деревенском доме.

Варя тихо сказала:

— Посидите, тетя Лена. Я сейчас.

Когда она опустилась в кресло, бабушка появилась сразу. Лицо суровое, печальное, головой качает.

— Это оно, Варенька. То, о чем я тебе говорила. Сама ты тут не управишься. Милицию надо поднимать. В лесу Тихаревская дача стоит.

Варя кивнула: знала, конечно. Полузаброшенный дом у старой дороги.

— Так вот, — бабушка сжала губы, — там секта. Детей приманивают. Несколько уже увели — Пашка, и еще пятеро там есть. За Павла мать переживает. А остальные…

Бабушка махнула рукой и продолжила:

— У одного мать — алкашка. Другого бабка старая воспитывает. И рада, что пропал. А правит там, Варенька, больной человек. По нему психушка плачет… давно. Дача пустая — вот он там и обосновался. Дурманит головы детям.

— Пятеро?.. — прошептала Варя в ужасе. — Зачем?

— Разве у психов бывают объяснения? Сегодня ночью случится ужасное, — бабушка закрыла глаза, будто слушала не Варю, а что-то далекое: — Они в реке утопятся. Все шестеро. Торопись. Слышишь? Торопись. В милицию беги. Его мне ни капельки не жаль. Но дети. Надо спасти.

И от этих слов Варю будто ударом в грудь отбросило — холодно, тяжело и страшно до тошноты. Варя словно очнулась от тяжелого сна. Сердце ударило в груди — не раз, а сразу десятком ударов — только поспевай дышать.

Она рванулась, схватила Лену за руку так крепко, что та даже вздрогнула.

— В милицию! — крик Варварин сорвался хрипом. — Быстро! Сами не справимся! Поздно будет!

Женщина едва поспевала за ее рывком, пока они бежали по улице — мимо соседских заборов, мимо собак, мимо любопытных взглядов. Варя почти тащила ее, не давала остановиться. В груди стоял страх, холодом подтачивая ребра: успеем? А вдруг не успеем…

Лена все время плакала и кричала:

— Варенька, да объясни ты все толком, живой ли Пашка мой? Что случилось? Где он? Почему в милицию?

Но Варя молчала: времени на объяснения и разговоры не было совсем.

Дверь райотдела хлопнула так, что аж эхо ушло по коридору.

И тут — как по заказу — из кабинета выглянул тот самый лейтенантик. Морозов Владимир.

— Варвара, а ты как тут? Что случилось? — спросил он, но уже тянулся за фуражкой, понимая, что произошло что-то страшное.

Варя в халате, вся горит. Женщина рядом с ним так и вообще рыдает.

— Ребенок пропал, — рявкнула Варя. — Володя, ставь всех в ружье.

— Ого! — удивился Володя таким познаниям.

А Варя и сама не знала, откуда из нее такие слова вылетели.

— И еще дети там есть. Не только Пашка. Про них ничего не знаю. Наверное, их не ищут. Они на Тихаревской даче. Там… секта, — Варя словно проглотила комок отчаяния, видя, что Володя правильно реагирует: — Надо сейчас. Немедленно. Иначе они в реку пойдут. Сегодня же. Володя!

Лена слушала все это и вдруг тихо съехала по стене и упала без сознания.

— Тетя Лена! — Варя в отчаянии подскочила к ней.

Тут же она принялась тереть и дышать на медальон.

— Молитву читай! — услышала она. — Повторяй за мной.

«Очнись мать, дитя свое спаси! Сила твоя нужна, а не бессилие. Стань помощью, а не препятствием».

Лена действительно быстро очнулась и заговорила:

— Варенька, какая секта? Зачем к реке?

Лейтенант нахмурился — не от сомнений, а от злости и тревоги, он Варе верил. Просто верил — потому что видел ее силу однажды, и больше его убеждать не требовалось.

— Некогда, мать. Давай вставай. Потом отлежишься.

Он помог Лене подняться.

— В машину быстро, — коротко бросил он.

Через минуту они уже тряслись в стареньком зеленом уазике. Двигатель хрипел, но тянул как мог. Морозов сам сидел за рулем, глаза прищурены, руки крепко держат баранку. На переднем сиденье оперативник, на заднем еще один.

Варя с Леной — тоже сзади. Напряженные обе, будто струна. Лена шептала молитвы сквозь рыдания.

— Варя, — тихо сказал лейтенант, не отворачиваясь от дороги. — Ты говори. Если что почувствуешь — сразу. Мы поедем так, как скажешь.

И было видно: он готов повернуть в любую чащу, в любой проселок, хоть по кочкам, хоть по бурелому — лишь бы успеть.

— Просто едем к даче, вы же знаете, где она. Остановимся метров за двести. И тихонько пешком пойдем.

Морозов коротко кивнул.

Впереди дорога сужалась, уходя к темной кромке леса.

Там, среди деревьев, уже ждали ответы на все вопросы и страшная дача, к которой они мчались.

Уазик остановился резко, будто Морозов сам испугался шума мотора.

Он заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, вслушиваясь.

— Все! Дальше пешком, — сказал он вполголоса. — Метров двести, не больше.

Лена уже тянулась к двери.

— Я с вами, — сказала она хрипло. — Я не останусь тут.

Морозов обернулся. Лицо у него стало жестким, служебным.

— Опасно это, мать. Останься.

— Опасно?! — она вскрикнула так, что Варя вздрогнула. — Там сын мой! Ему опасно! А я тут сидеть буду?!

Она уже вылезла из машины, шатаясь, будто земля под ногами была ненадежной. Варя быстро шагнула к ней, взяла за плечи.

— Тетя Лена, — тихо, но твердо сказала она. — Но если вы пойдете — вы сорветесь. Вы крикнете, и все испортите… и тогда… — Варя не договорила.

Лена смотрела на нее широко раскрытыми глазами, губы дрожали.

— Я не выдержу здесь… — прошептала она.

— Вы выдержите, — сказала Варя и посмотрела прямо, не отводя взгляда. — Ради сына выдержите.

Морозов открыл заднюю дверь, достал из бардачка фляжку.

— Воды глоток и сядьте.

Лена, всхлипывая, позволила усадить себя обратно. Перед тем как закрыть дверь, она схватила Варю за рукав.

— Найди его… умоляю…

— Найду, — коротко ответила Варя.

Они двинулись в лес. Шли медленно, почти неслышно. Морозов впереди, чуть пригнувшись. За ним — оперативник, потом Варя. Последний — второй сотрудник, прикрывал тыл.

Лес здесь был другой, никаких звуков. Даже птицы почему-то молчали.

Варя вдруг почувствовала — не страх, нет. Холодную собранность. Как будто внутри все выстроилось в одну линию.

— Чувствуешь что-нибудь? — почти беззвучно спросил Морозов, не оборачиваясь.

— Да, — так же тихо ответила она. — Там… не дети главные. Там один взрослый. Он псих, очень злой. Совсем больной.

Морозов кивнул. Ни удивления, ни сомнений. Сквозь ветки показался дом.

Тихаревская дача стояла перекошенная, но живая. Не развалина — нет. Кто-то здесь жил: на окнах — занавески. Во дворе — следы жизни.

И самое страшное — тишина.

Такая, когда понимаешь: кто-то специально не шумит.

— Стой, — шепнул Морозов.

Все замерли. Изнутри донесся детский голос.

Не крик, не плач.

Монотонное, будто выученное:

— …вода очистит… вода заберет страх… не бойся воду, она поможет.

У Вари похолодели ладони.

— Они готовятся, — еле слышно сказала она. — Сегодня. Уже скоро.

Морозов сжал челюсти.

— Работаем.

И в этот момент Варя ясно, как живого человека, услышала бабушку — не шепотом, а будто прямо за спиной:

«Не спешите внутрь, Варенька. Сначала — слово. Потом — сила. Иначе не всех вынесут…»

Варя глубоко вдохнула. Она знала: дальше — самый страшный шаг.

— Стойте, — тихо сказала Варя.

И это «стойте», произнесенное чуть слышно, прозвучало сильнее любого приказа.

Морозов уже подал знак бойцам, но замер, увидев ее лицо. И они замерли. Варя стояла неподвижно, будто корни пустила в землю.

— Я сама, — повторила она. — Не заходите. Пока не надо.

Она сделала шаг вперед и закрыла глаза.

Мир вокруг словно отступил. Лес, дача, люди — все ушло куда-то на край сознания. Осталось одно — чужое присутствие. Тяжелое, липкое, страшное.

Он был рядом с ней, не телом — разумом.

«Нашла…» — мелькнуло в голове Варвары. Не слово, не голос — ощущение.

Она медленно вдохнула и начала настраиваться. Как было написано в тетрадях? Не давить, не ломать. Войти и перекрыть.

И тогда Варя начала — не вслух, а внутри.

«Там, где ты стоишь, — не твой круг.

Там, где ты говоришь, — не твой голос.

Мысль твоя — не хозяин,

Слово твое — пустое.

Что взял — отпусти.

Кого связал — развяжи.

Не тебе вести,

Не тебе решать,

Не тебе через детские души спасаться.

Сила — не в страхе.

Сила — не в тебе.

Сила — выше. Сильнее. Старше. Замолчи».

Внутри будто что-то хрустнуло.

Как если ломают сухую ветку.

Из дома донесся резкий, срывающийся крик — взрослый, злой, испуганный:

— Эй, кто там? Зачем пришли?

Варя пошатнулась, но устояла. По вискам стекал холодный пот. Она все еще держала контакт, не отпуская.

И снова:

«Ты пуст. Ты — не проводник.

Ты — тупик.

Чужое — верни.

Детей — отпусти.

Твое время — кончилось».

В доме раздался глухой стук.

Потом — детский плач.

— Сейчас! — коротко бросил Морозов, не удержавшись, услышав детский крик. Но

Варя уже закончила. Было можно.

Дверь выбили быстро. Варя открыла глаза только тогда, когда все закончилось.

Дети сидели на полу — растерянные, бледные, но живые. Кто-то плакал, кто-то смотрел в одну точку, как после дурного сна.

А «вожак» — сжавшийся, сломленный, уже не страшный — сидел в углу, раскачиваясь, бормоча что-то бессвязное. Словно его выключили.

…Морозов подошел к Варе.

— Ты… как?

Она выдохнула:

— Устала. Успели?

Он кивнул.

— Успели.

А где-то далеко, на границе сознания, бабушка сказала спокойно и строго:

«Вот так, Варенька. Не криком и не страхом, а спокойствием и тишиной. Запомни — это самое сильное».

Глава 14

Дети сорвались с места сразу, как будто кто-то оборвал невидимую нитку.

Сначала медленно, будто не веря. Потом быстрее, и вдруг — бегом.

Они бежали к людям: к Варе, к оперативникам, к машине, к матери Пашки — к жизни.

Один из мальчишек споткнулся, упал, но тут же вскочил, будто боль не имела значения. Пацаненок в куртке не по размеру, самый маленький, рыдал навзрыд и все повторял одно и то же:

— Можно домой? Можно домой?..

— Варя, — крикнул Морозов, — уводи детей к машине. Мы тут все зачистим. Уходите отсюда, быстро.

…Лена, увидев Пашку, закричала так, что этот крик будто разорвал лес. Она рванулась вперед, а Пашка к ней, уткнулся лицом в ее плечо, вцепился так, будто боялся, что она исчезнет.

— Мам… — выдохнул он глухо. — Мамочка… прости.

Лена опустилась прямо на землю, он тоже присел, она обняла сына, закрывая его собой от всего мира. Она плакала и смеялась одновременно, шептала какие-то слова, не разбирала сама то, что говорила.

Варя стояла чуть в стороне. Ноги дрожали, в голове звенела пустота. Она чувствовала и видела — влияние психопата ушло. Глаза у детей снова были живые. Испуганные, но живые.

Спустя время подошли оперативники: они вели мужчину в наручниках.

Он был невысокий, сутулый, будто старался стать еще меньше. На нем была старая куртка, под ней — застиранный свитер, когда-то, видимо, серый, теперь неопределенного цвета. Брюки мятые, грязные, заправленные в резиновые сапоги. Лицо — желтоватое, осунувшееся, с резкими выдающимися скулами.

Глаза — мутные, водянистые, как у человека, который давно не спал и не живет в одном мире с остальными. В них не было ни страха, ни раскаяния — только напряженная, болезненная убежденность.

Увидев Варю, он вдруг дернулся всем телом и заорал истошно:

— Это ты! Я тебя узнал. Ведьма! Ты все сломала! Ничего уже не исправить. Они все мои! Они все равно уйдут в воду. Все равно. Ничего не сделаете. Поздно… поздно, — завыл он. — Грязные… Надо было чистить… Их еще можно… Вас уже нельзя. Никого нельзя. Грязь. Грязь. Грязь! Везде грязь.

Оперативник резко прижал его к капоту машины:

— А ну рот закрой, урод.

— Вы все сдохнете! Ты первая! Тебя заберут! Слышишь?! Ты грязная! Самая грязная!

Варя медленно повернулась, посмотрела на него не со страхом, не с гневом, а с жалостью.

Он вдруг осекся, словно налетел на невидимую стену. Глаза его на секунду расширились, зрачки дрогнули, и в них мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он замолчал — впервые с того момента, как его вывели из дома.

Морозов коротко выдохнул:

— Ну все, сдулся.

И когда его повели дальше, он уже не кричал. Только что-то бормотал себе под нос, уставившись в землю.

Лес снова стал просто лесом.

Дача — просто гнилым домом.

А страх — воспоминанием.

Варя присела в машину, чувствуя, как наконец отпускает напряжение. Руки были холодные, пальцы не слушались. Она потеряла все силы разом.

Морозов подошел, присел рядом.

— Ты молодец, Варвара. Спасибо тебе.

Она покачала головой.

— Не я. Я просто… вовремя услышала.

Он ничего не стал уточнять. Иногда лучше не знать.

Морозов сделал знак своим сотрудникам:

— Потихоньку ведите его по дороге. Я отвезу детей в деревню, а потом вернусь за вами.

Он обернулся к Варе:

— С детьми нужно решить, где они будут сейчас.

Пашка тут же подскочил к матери:

— Мам, а можно они к нам пойдут? Ирка, Петька, Данька, Вовка. Мам, пожалуйста! Они очень хорошие ребята.

Лена растерянно посмотрела на сына.

— Конечно, Пашенька. К нам. Я сейчас блинов напеку.

При слове «блины» у детей загорелись глаза. И взрослым стало ясно. Голодные.

Варя внимательно посмотрела на них. Худые, испуганные, почти безжизненные лица.

— Тетя Лена, — мягко сказала она, — а хватит ли у вас еды для всех? Все же пятеро с вашим Пашкой получается. Может, я хоть девочку к себе возьму.

Морозов коротко вмешался:

— Пока разбирайте детей, потом будем решать. Что там у них с родителями, ведь тоже волнуются. Вы сколько в лесу находитесь? Когда последний раз были дома? — обратился он к ребятам.

Девочка, едва подняв голову, ответила твердо:

— У меня только бабка. Старая. Рада, наверное, что от меня избавилась. Никто меня не ждет. В лесу я давно. Наверное, неделю.

Варя кивнула. Тяжесть на душе — это реальность. Но дети теперь в безопасности. Уже лучше. Уже рядом люди, которые их защитят.

Лена тихо вздохнула и обняла Пашку. Варя подошла к другим детям, присела рядом. Глаза у всех еще блестели от слез, но уже появлялось что-то вроде доверия.

— Сегодня вы дома, — сказала Варя. — Сегодня все будет хорошо. Ириша, хочешь пойти ко мне домой?

Девочка очень внимательно посмотрела на Варвару. Такой взрослый пронзительный взгляд:

— Я ж даже к дяде Лене пошла. А ты ж, поди, добрее. Пойду, — кивнула она и прижалась к Варе.

А она в этот момент услышала: «Варенька, это твоя первая доченька».

Варя мотнула головой, будто освобождаясь от наваждения. Потому что вдруг сразу пришла мысль — первая, и не последняя. Именно такая…

Варваре тут же хотелось закричать: «Бабушка, а будут ли у меня свои дети?»

Но мысль тут же куда-то улетучилась — словно ветер унес.

Морозов сел за руль, дети, Варя и Лена тоже сели, кое-как разместившись.

— Ничего! Доедем! Недалеко, — вздохнула Лена, целуя сына.

В Горловку въехали со стороны леса и сначала высадили ребят около дома Лены.

— Я сейчас преступника в райотдел с ребятами доставлю, а потом к вам приеду. Протокол составлю. И по домам повезу.

При этих словах Вовка весь затрясся и заплакал:

— Не хочу домой, дяденька милиционер. Пожалуйста, не надо домой.

Морозов растерялся, а Лена погладила мальчонку по голове:

— А мы сейчас баньку истопим. Поможешь Пашке?

Володя кивнул.

— А я пока блинчиков напеку. Да картошки вам с салом нажарю. Огурцов на огороде сорву. Уже пошли. Вкусные.

Лена мигнула Морозову:

— Ехай пока, я их помою, накормлю, успокою. Двое других молчат. Поспрошаю, что у них дома творится. Где живут.

Морозов кивнул и доставил Варю с Иринкой.

Женя встречала на пороге и конечно снова обеспокоенная. Увидев дочь, лишь кивнула и ничего спрашивать не стала.

— Варь, сейчас не время, сам понимаю, — начал Морозов, смущаясь, — но помнишь, в прошлый раз подруга у тебя была…

— Нюрка?

— Наверное. Мне бы адресок ее.

— Да вон ее дом, — Варвара махнула рукой.

Морозов проследил за ее взмахом:

— Понял, спасибо. Позже приеду.

Глава 15

Варя помогла Иринке выйти из машины. Девочка чуть дрожала, но держалась как могла.

Варя осторожно провела ее через двор. Она прижалась к Варваре, словно ища опоры и защиты. В середине двора девчушка остановилась. Женя стояла на крыльце, открыто улыбаясь:

— Идемте. Чего ж на улице стоять будем? — подбодрила она.

Варя и Женя обменялись коротким взглядом — без слов, но с пониманием: сейчас нужно дать ребенку почувствовать безопасность. Варя дала матери знак — ничего не спрашивай. Но Женя и не собиралась. После своего возвращения из рабства она поняла, что у нее совсем необычная дочь.

Войдя в дом, Варя тихо прошептала Жене:

— Мыться, кушать и спать. Потом все расскажу. Постели ей на моей кровати.

Мать коротко кивнула. Вслух же Варвара сказала:

— Мама, это Иринка. Ира, это моя мама, тетя Женя. Здесь тебя никто не обидит.

Ирочка все еще держалась настороженно, внимательно оглядываясь вокруг. Но плечи понемногу расслаблялись — рядом была Варя. Да и тетя Женя показалась ей доброй. Безопасность казалась хрупкой, но все же настоящей.

Когда Иришку искупали, одели в чистое Варварино платье, Бог весть как сохранившееся, накормили и уложили спать, дом будто выдохнул вместе с хозяйками.

Девочка уснула почти сразу — тяжело, без снов, с приоткрытым ртом и сжатой в кулачок простыней. Варя долго смотрела на нее, прежде чем выйти на кухню.

Женя уже сидела за столом. Чай остывал, но она к нему не притрагивалась.

— Мам, сегодня ко мне утром тетя Лена пришла.

— Привалова?

— Она… — Варя кивнула и рассказала матери все без утайки — как побежали в райотдел, как Морозов не мешкая завел машину, потом крались по лесу, как кричала Лена, как дети рванули из дома, как того человека вывели в наручниках.

Варя рассказывала негромко, ровно, и будто снова переживала все заново. Голос предательски спотыкался, и тогда Женя брала дочь за руку. Она слушала молча, лишь изредка качала головой.

— Господи… — выдохнула она, когда Варя замолчала. — Откуда взялся? Чем приветил детей?

— Силой. Сильный он, но я все равно сильнее. И… бабушка все время была рядом.

Варвара старалась не упоминать бабушку, ей было тяжело видеть, как страдает мать, что потеряла пять лет жизни, которые могла бы быть рядом с Евдокией Петровной.

У Жени потекли слезы.

Варя посидела молча, глядя в стол, будто собралась с духом.

— Мам… — тихо сказала она. — Бабушка сказала… что Ира будет моей дочкой.

Женя ахнула, прижала ладонь к груди.

— Как же так, Варенька?..

— Мам, я сама ничего не знаю, — честно ответила Варя. — Сказала — и все. А дальше… тишина.

Женя молчала несколько секунд, потом вдруг встрепенулась:

— Ой, Варя… а ведь Коля несколько раз приходил. Волнуется. Я ему сказала, что ты по делам. Он переживает, доченька.

Варя подняла на мать спокойный, взрослый взгляд.

— Мам, я теперь другая, — сказала она твердо, но без резкости. — Не надо за меня переживать. И я не смогу все время отчитываться и предупреждать. И Коле я это скажу. Ты же понимаешь… сегодня я не могла никого предупредить. Просто не было на это времени.

Женя медленно кивнула.

— Понимаю, доченька… — тихо сказала она. — Понимаю.

Потом вздохнула тяжело, будто приняла что-то неизбежное:

— Эх… тяжелой будет твоя судьба, Варенька.

Варя ничего не ответила.

Она просто встала, подошла к двери в комнату, где спала Ира, и тихо прислонилась лбом к косяку. И вдруг — без слов, без страха — поняла:

назад дороги уже нет.

Вышла на крыльцо и пошла в сторону Колиного дома. Примерно на половине пути она заметила знакомую фигуру — это уже он шел ей навстречу. Его шаги были быстрыми, но не поспешными — будто он боялся, что может опоздать, что она исчезнет.

— Варь… — сказал он, когда подошел ближе, — ну куда ты пропала? Я волновался…

Она остановилась, глядя прямо в его глаза, и вдруг все страхи дня отпали. Молодые люди просто обнялись. Сначала тихо, почти робко, потом крепче, будто хотели сказать друг другу все, что слова не могли вместить.

— Коль… — выдохнула Варя. — Я… я другая. Не как все. Привыкай.

Он отстранился чуть, но не отпускал ее руки, и внимательно посмотрел на нее.

— Другая… — осторожно повторил он, будто пробуя слово на вкус.

— Такое будет часто, — тихо сказала Варя. — События, опасность… и я… я не могу быть как раньше. И ты… не должен бегать за мной хвостом. Ты должен привыкнуть. Понимаешь? Если ты собираешься быть моим мужем.

Коля кивнул. В его взгляде была смесь тревоги и нежности, смелости и готовности принимать любое решение ради нее.

— Понимаю, — сказал он. — Значит, я буду рядом, когда будет можно.

— Да, — согласилась Варя. — И я скажу тебе обо всем, что будет. Но не сразу, не всегда. Иногда просто знай — я сама справлюсь.

Он снова обнял ее, чуть крепче.

— Хорошо, Варя… — сказал Коля, и в его голосе дрожала тихая улыбка, — я привыкну. К любой Варьке.

Варя прижалась к нему, закрыла глаза и на мгновение позволила себе просто быть рядом, без страхов, без тревоги, без ожиданий. Только дыхание, только тепло, только они.

Они спустились к реке, присели рядом, руки их переплелись, а дыхание постепенно у обоих выровнялось.

— Коль… — начала она тихо, — сегодня был… ужасный день. Мы спасли детей. Морозов с нами был. Я… я не знаю, как описать… Столько страха, а потом вдруг — облегчение, что они живы.

И она так же, как и маме, рассказала ему обо всем, что произошло за этот слишком длинный день. Коля слушал, сжимая ее руки, иногда кивая.

— И еще, Коль… — продолжила Варя, чуть смущаясь, — бабушка сказала… Ира будет моей дочкой.

Коля замер, потом нежно улыбнулся и обнял ее сильнее.

— Вот это поворот… — улыбка его была мягкой, почти трогательной. — А у нас с тобой еще и свадьбы не было, а вот дочка уже есть.

— Да… — Варя слегка рассмеялась, но в глазах оставалась тревога. — Странно… и прекрасно одновременно.

Он притянул ее к себе, поцеловал в лоб, а потом в щеку, и тихо сказал:

— И свадьба не за горами. Мы все успеем, Варя. И свои дети будут обязательно.

Она на мгновение замерла, прижимаясь к нему, а потом снова заговорила, чуть дрожащим голосом:

— Коль… что-то я боюсь… что своих детей у нас не будет.

— Что? — Коля насторожился, нахмурился. — Почему?

— Потому что… — Варя посмотрела на него прямо, — все четверо… таких. Бабушка сказала.

Коля моргнул.

— Четверо? Таких? Каких — таких? Откуда знаешь?

— Тоже бабушка сказала, — тихо, почти шепотом. — Что будут… все такие.

Он обнял ее крепче, будто хотел передать всю уверенность, которую мог:

— Мы справимся. С любыми четырьмя. Со всеми испытаниями. Мы вместе, Варя. Всегда.

Варя опустила голову на его плечо, чувствуя, как тревога немного уходит, растворяясь в тепле его рук и мягком ритме дыхания. Они сидели так молча, давая себе время на осознание всего, что произошло, и того, что еще предстоит.

Коля немного покраснел, потер затылок, не зная, как начать.

— Варь… слушай… — сказал он тихо, — у меня брат двоюродный есть в городе. У них детей нет. Они уже десять лет живут… а детей нет. Можешь сказать… почему?

В этот момент, словно из ниоткуда, появилась бабушка. Лицо строгое, взгляд пронзительный.

— Правило номер один, Варенька, — произнесла она медленно и внятно, с подчеркнутой серьезностью, — никогда не обсуждай никого за глаза. Человек должен прийти сам. Понимаешь? Сам. И попросить. Ты должна понимать, что это нужно самому человеку, а не кому-то.

Варя чуть вздрогнула, но сразу собралась. Она посмотрела на Колю прямо, открыто, без намеков и скрытых слов, сказала:

— Коль… прости, я не могу знать точно, почему у кого-то нет детей. Но могу сказать одно: каждый человек сам проходит свой путь. Иногда ответы приходят только к тому, кого это касается лично. Мы не вправе обсуждать чужие жизни.

Коля молча кивнул, слегка смущенный, но видно было — он понял. В этот момент между ними возникло тихое, крепкое чувство доверия: Варя была честна с ним, а он принял ее честность без упрека.

Бабушка кивнула удовлетворенно:

— Верно, Варя. Так и должно быть. Молодец.

И на мгновение тишина вокруг них стала почти осязаемой — только легкий шум улицы и далекий шум завода напоминали, что жизнь идет своим чередом, а уроки, которые они получают невзначай — иногда самые важные.

Коля все-таки отважился и спросил почти шепотом:

— А можно тогда… они к тебе приедут?

Варя покраснела, немного отвернулась, но ответила, стараясь улыбнуться:

— Можно, конечно… — и голос ее дрожал чуть-чуть от волнения.

В этот момент рядом снова появилась бабушка. Лицо ее было серьезным, глаза — пронзительными.

— Варя, — сказала она тихо, но так, что слова пронзили тишину, — там очень тяжелая ситуация. То, что я тебе расскажу, им не понравится. И вообще… это секрет. Никто не знает. Не поверят они.

Варя наклонила голову, прислушиваясь, ощущая, как напряжение пронизывает грудь.

— В том, что у них нет детей… — бабушка сделала паузу, словно выбирая точные слова, — виновата прабабушка его жены.

Варя замерла. Ее мысли перескочили через мгновения, воспоминания, старые рассказы бабушки. Сердце сжалось, но глаза не отводились. Она понимала: сейчас она держит тайну, которая может изменить многое.

— Что… что ты имеешь в виду? — мысленно спросила Варя, пытаясь удержать ровный голос.

— Это давняя история, Варенька. Никто не должен знать ее полностью. Только ты, Варя. И помни: говорить — значит отпускать силу. Держи это для себя. Сама решишь — о чем сказать, а что утаить. Или преподнести по-другому.

Коля слегка напрягся, почувствовав перемену в воздухе, но Варя кивнула, сжав пальцы в кулак, мысленно успокоила бабушку:

— Поняла.

Глава 16

На следующий день, субботним утром, к Варе пришла пара в сопровождении Коли.

— Ну вот, Варя, — сказал Коля, слегка смущаясь, — это мой брат Сергей, а это его жена Наталья.

Сергей был высокий, плечистый, с внимательными, немного встревоженными глазами.

Наталья держалась чуть сдержанно, лицо ее выражало тревогу и усталость, волосы собраны в тугой пучок, в руках она сжимала сумку, из которой выглядывал сверток.

— Здравствуйте! — приветливо поздоровалась Варя и усадила гостей в беседке.

На днях Женя предложила принимать людей там.

— А что, Варь, летом очень удобно. А до зимы время есть — папа сказал, пристройку соорудит.

— Мам, я же у Коли жить буду.

Женя махнула рукой:

— Да говорила я уже с Лидой. У них совсем негде. Да и знаешь, — мать понизила голос, будто будущая сватья могла ее услышать, — Лида не хочет, чтобы к тебе туда люди ходили. А мы с отцом — пожалуйста. Только рады будем.

Варя погрустнела:

— Не хочет?

— Нет, — мать тяжело вздохнула и покачала головой.

— Ну ладно. Нет — так нет. Идти совсем немного. Так что, может, оно и лучше. В одном месте живу — в другом работаю.

…Варя приветливо посмотрела на супругов, когда все расселись в беседке.

— Ну рассказывайте, что вас привело ко мне.

— Понимаете, — начала Наташа, — мы живем почти одиннадцать лет, а детей нет. Врачи говорят, что и у меня все хорошо, и у Сергея. А вот так… — голос Натальи перешел в шепот, и она заплакала.

Муж обнял ее:

— Наташ, ну что ты? Наташ… — он как-то затравленно взглянул на Варвару.

— Вы хотите понять причину, почему так? Или что? — Варя вопросительно посмотрела на супругов. — Я не врач. Вы это понимаете? Не целительница.

Оба кивнули.

— Варвара, просто Коля о вас рассказал. Прямо волшебство какое-то. Может, вы и нам сможете помочь. Я даже не знаю. Ну что нам делать скажете? И есть ли шанс… вообще… Или может, уже надо усыновить…

Варвара кивнула:

— Хорошо, Сергей. Вы здесь посидите пока, а я сейчас.

И она зашла в дом, села в кресло. Бабушка появилась моментально и заговорила тихо:

— История старая, — сказала она, голос был низкий, глухой. — Но знать ее нужно, чтобы понять, как срабатывают судьбы. Родная сестра Наташиной бабушки, тоже Наталья, была угнана в Германию во время войны. Вернулась оттуда беременной. В деревне болтали, что отец детей был немец. Смотрели на нее косо, да и она сама ни с кем не общалась, людей сторонилась. Родила она двух мальчиков-близнецов. Вся деревня тогда гудела, Наталью ненавидели, плевали на забор, шептались за спиной. А многие и не шептались, а открыто называли Наталью немецкой подстилкой. Никто ничего не знал, а судьба у нее была страшная. К сожительству ее склонил немецкий лейтенантик, угрожал, бил. Набаловавшись, отдал своим солдатам… так что бедная женщина даже не знала, кто именно из немцев отец. Много их было. Она ненавидела их, а заодно и своих тогда еще не родившихся детей. Господь не зря дает такие испытания. Она должна была выстоять, родить, все вынести и воспитать своих детей. Научить любить родину, трудиться, быть полезными обществу. Но Наталья приняла страшное решение, — тихо произнесла бабушка. — Она прекратила кормить детей. Младенцы вскоре умерли голодной смертью. После этого Наталья схоронила ребят и ушла из поселка.

Бабушка чуть помолчала и продолжила:

— Считай, это был ее крест. Но она его не вынесла до конца. И то, что произошло тогда, накрыло следующими поколениями. Секреты, тайны… иногда они становятся тяжелой ношей для детей, внуков и правнуков. Кстати, Наталья потом вышла замуж за вдовца, но больше детей у нее не было.

— Бабушка, а как же я им это скажу? — Варвара была напугана.

— Решай сама, милая моя, что сказать, а что утаить. Не раз я тебе говорила — правда не всем нужна. Твое право.

— Что же делать?

— Решение есть, — сказала Евдокия Петровна тихо, но твердо. В интернате, в городе, есть мальчики-близнецы. Вчера поступили. Там похожая тяжелая ситуация. Отец у них давно в тюрьме сидит, мать пьяница. Не кормила детей толком. В милицию обратилась соседка. Алкашку лишили родительских прав, отправили на принудительное лечение, а ребят в интернат. И знаешь, Варя, какой еще знак?

Варвара качнула головой:

— Их мать — немка, — припечатала бабушка. — Мальчики — немцы по матери.

Варвара ахнула.

— Пусть Наташа с Сергеем усыновят мальчиков. Это будет легко. Все пройдет как по маслу. А через три года Наташа дочку родит, и у их доченьки уже будет все хорошо. А теперь иди к ним.

Варя вышла во двор. Увидев ее, Наталья подалась вперед. В ее глазах светилась надежда.

Она хотела крикнуть: «Ну что?»

Но не посмела, да и муж взял ее за руку.

Варя зашла в беседку, присела, посмотрела на Наталью: глаза женщины блестели от сдерживаемых слез, губы сжаты. Варя вдруг прочувствовала всю боль, которую когда-то пережила прабабушка Наташи.

— Если хотите, чтобы ваша судьба повернулась иначе, вам нужно действовать.

Наталья и Сергей переглянулись растерянно.

— Как… что вы имеете в виду? — спросил Сергей осторожно.

Наталья побледнела.

— Мы готовы. Что нужно делать? — прошептала она.

— В интернат вчера доставили мальчиков-близнецов. Вам нужно их усыновить.

Наталья тихо спросила:

— Значит, у нас не будет своих детей?

— Я знаю, звучит странно, — сказала Варя мягко. — Но через три года после того, как вы заберете этих мальчиков, у вас родится дочь. Это будет ваша семья.

Варя посмотрела на супругов. Их глаза — смесь страха, недоверия и надежды.

— Три года… — Наталья шепнула, — это… долгий срок.

В беседке повисла тишина. Наталья побледнела, опустила взгляд. Сергей весь сжался. Варя почувствовала, как дыхание у всех замерло.

— Такой путь, — добавила Варя. — Иногда судьба требует терпения.

— Если это даст нашей семье шанс… — сказал Сергей, — мы готовы.

Варя почувствовала холодок в груди, легкую дрожь — как будто сама судьба наблюдала за ними и ждала, что они сделают правильный выбор.

— Судьбу не поменять без этих мальчишек.

Сергей нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное.

— То есть… мы меняем судьбу? — спросил он осторожно.

— Да, — подтвердила Варя,— путь не легкий, но возможный. Все зависит от вас и вашего сердца, от умения любить.

Она видела, как страх и сомнение медленно сменяются надеждой. И в этот момент Варя поняла: невидимая нить, что соединяет прошлое и будущее, уже начала тянуть их к новому пути.

В этот момент Наталья достала из сумки сверток.

— Возьмите, Варя, это вам. Прошу вас!

— Спасибо! — Варя приняла подарок.

Бабушка велела никогда не отказываться — будь то коробка спичек или бочонок меда.

— А как мы их узнаем? — вдруг спросил Сергей.

— В интернате больше нет близнецов.

Варя села ровнее, глядя на Сергея и Наталью. В ее глазах было что-то уверенное, почти магическое.

— Сначала, — сказала она тихо, — мальчиков нужно принять спокойно. Они напуганы, потеряны, но сердца их открыты.

Она снова закрыла глаза на мгновение, будто слышала бабушку прямо в голове, а затем продолжила:

— Обнимайте их. Слушайте, даже если не понимаете слов. Иногда молчание и присутствие важнее любых объяснений. Они почувствуют вашу заботу.

Наталья чуть наклонилась, как будто пытаясь поймать смысл каждого слова.

— А потом? — спросила она осторожно.

— Потом, — Варя вновь шептала, — постепенно прививайте им привычку доверять, радоваться, смеяться. Любовь должна стать естественной. И через три года, — ее губы чуть дрогнули, — у вас появится ваша дочь.

Сергей и Наталья переглянулись. В их глазах мелькнула смесь сомнения и надежды, но в воздухе уже висело что-то большее — ощущение того, что дверь в судьбу приоткрыта.

— Все зависит только от вас, — снова добавила Варя. — И помните: иногда самые странные пути ведут к счастью.

Варвара поднялась, давая понять, что это все.

Посетители тоже встали. Коля шепнул Варваре:

— Варь, я сейчас провожу их и вернусь. Ладно?

Она кивнула. Но когда Коля вернулся, то она уже спала, и снились ей два белобрысеньких пацаненка, одинаковые с лица.

Глава 17

Варя проспала совсем недолго: может, час или два, но этого хватило, чтобы восстановиться. Случай Натальи и Сергея оказался очень тяжелым для нее. Особо болезненным было услышать страшную историю бабушки Натальи.

Проснувшись, Варвара лежала некоторое время неподвижно, будто в вакууме. Она ничего не слышала и не видела. Но постепенно предметы приняли привычные очертания, а звуки стали слышны — негромкие, уютные, знакомые.

Шорох, тихий детский смех, стук скалки о стол. Пахло тестом и вишней. Варя не сразу вспомнила о вчерашнем дне и о том, что у них дома есть маленькая девочка.

Варвара довольно легко поднялась и вышла на кухню. За столом сидели Женя и Иринка. Обе в фартуках. Перед ними — миска с вишней, блюдце с косточками, аккуратные рядки вареников на полотенце. Ира сосредоточенно лепила, высунув кончик языка, как делают дети, когда стараются изо всех сил.

— Привет, — тихо сказала Варя.

Ира вздрогнула, подняла глаза — и тут же улыбнулась. Уже не настороженно. По-детски, открыто.

— Варя… смотри, у меня ровные получаются, — сказала она с гордостью и показала вареник. — Меня тетя Женя научила.

— Самые красивые, — улыбнулась Варя и подошла ближе.

Женя тревожно посмотрела на дочь:

— Все в порядке? Чуть отдохнула?

Варя кивнула.

— А у нас тут дела, — улыбнулась Женя. — Вишня поспела. Вот с Иришкой сходили в сад, набрали. Вечером надо будет папу попросить — он прямо на дерево залезет. Там много. Варенье сварим. А сейчас решили вареники налепить. Иришка сказала, что очень любит.

— Вишня… — задумчиво проговорила Варя и тоже улыбнулась. — Точно. Я и забыла. Мы с бабушкой варенье варили, компоты крутили. Давайте помогу вам.

Она подсела к столу, взяла кружочек теста, положила несколько крупных вишен. Все было так просто, так уютно. Как будто мама, Иринка сидели тут всегда. Мама не исчезала на пять лет, а Иришка всегда была ее… Кем? Сестрой? Варе двадцать три, а Ире?

— Ириша, а сколько тебе лет?

Девочка будто на расслышала ее вопроса и не ответила, а задала свой:

— А ты умеешь лепить?

— Немножко, — ответила Варя. — Но ты меня быстро перегонишь.

Ира довольно кивнула. Несколько минут они лепили молча, в тишине, которая не давила, а грела. Варя ловила себя на странном ощущении — будто смотрит не на сегодняшний день, а на картинку из будущего.

И тут это ощущение треснуло. Улыбка на лице Вари стала мягче, но в глазах мелькнула тень. Она вдруг ясно поняла: так просто это не останется. Ира — не гостья. И не на день.

Варя посмотрела на девочку. Худенькие руки, тонкие запястья, слишком взрослый взгляд для ее лет.

«Надо решать», — подумала Варвара.

Закон… документы… школа. Ответственность.

Женя будто почувствовала перемену, произошедшую в дочери за секунды, но ничего не сказала. Только посмотрела чуть более выразительно. Мать и дочь понимали друг друга без слов.

— Вареники скоро будут готовы, тесто кончается, — сказала она вслух. — Сейчас воду поставлю, и будем обедать.

— А вишни еще много! — радостно вскрикнула Ира и рассмеялась. — Можно вишневку сделать.

Ее смех будто рассыпался мелкими звонкими бусинами. Женя и Варя тоже засмеялись.

Варвара понимала: вчера она спасла девочку. Условия были экстремальные, и потому она имела полное право привести ее к себе домой. Но если оставить вот так запросто, то чем она отличается от того психопата? Только лишь тем, что она вполне здоровая девушка. А значит, должна осознать факт того, что у девочки есть родные. Они, возможно, ее ищут, волнуются. Ирину надо вернуть домой.

В этот момент боковым зрением Варвара увидела бабушку, та качала головой, будто говорила «нет».

— Иришка, — мягко обратилась Варя к девочке, не глядя в упор, — а где ты жила раньше?

Ира пожала плечами:

— У бабушки.

— А маму с папой помнишь?

Ира на секунду задумалась, потом покачала головой.

— Не-а. Я их совсем не помню.

Варя кивнула, выждала.

— А бабушка чья? Мамина или папина?

Ира снова пожала плечами — так же растерянно, будто этот вопрос никогда никому не приходил в голову.

— Не знаю… бабушка не говорила. Бабушка и бабушка.

— Она совсем ничего не рассказывала тебе о твоих родителях? Может, какие-то фотографии показывала?

Ира не ответила, а лишь пожала худенькими плечиками и снова покачала головой.

Вот тут у Вари внутри что-то настороженно щелкнуло. Не страх — нет. Скорее, ощущение несостыковки. Так не бывает, чтобы ребенок ничего не знал вовсе. Или бывает… когда ему не дают знать. Или нечего сказать…

— А в какой деревне ты живешь, Ира? — спросила она тише. — Далеко от Тихаревской дачи? Долго шла?

Ира вдруг замерла. Руки с тестом дрогнули, вареник упал на стол. Губы у девочки задрожали, глаза наполнились слезами.

— Ты же… — всхлипнула она. — Ты же не повезешь меня… к бабушке?

Варя опешила.

— Ир, я…

— Скажи честно, ты уже хочешь меня отвезти? Но я хорошо себя вела… я хорошая была… почему? — Ира уже плакала навзрыд, повторяя одно и то же, будто заклинание: — Я буду хорошей. Я все буду делать, я тихая буду, только не отдавай меня.

Женя, до этого молчавшая, вдруг резко встала, отодвинула стул, подхватила девочку и прижала к себе.

— Тише, тише, родная… — зашептала она, укачивая Иру, будто та была совсем малышкой, гладила по голове. — Никто тебя сейчас никуда не отдаст. Успокойся, пожалуйста.

Ира уткнулась ей в плечо, плач постепенно перешел в судорожные всхлипы.

Женя подняла глаза на Варю. Взгляд был строгий, даже резкий — такой, каким мать смотрит не на дочь, а на взрослого человека.

— Варя, так нельзя. Ты ее напугала. Ну ты же видела. Не время.

Варя сжала губы.

— Мам… — тихо сказала она. — Мы не можем просто так оставить ее у себя. Это незаконно.

Женя не ответила сразу. Только крепче прижала к себе Иру.

— А отвезти сейчас в детприемник — жестоко.

Варя промолчала. Потому что внутри уже знала: этот вопрос не про законы. Он про выбор.

Не сказав ничего ни матери, ни Ире, она вышла из дома — быстро, будто боялась передумать.

…В райотделе Морозов был на месте. Увидев ее в дверях, сначала улыбнулся, а потом будто напрягся всем корпусом.

— Ну здравствуй, Варвара… — протянул он осторожно. — Скажи сразу: на этот раз никого спасать не надо? Без погони, цыган, леса и психов?

Варя внимательно, даже придирчиво посмотрела на него.

— А ты что, не готов?

Он фыркнул:

— Всегда готов, — отшутился Володя и тут же добавил уже серьезно: — Но надеюсь, сегодня обойдется.

— Пока не знаю, — честно ответила Варя. — Надо или нет — еще выясняю. Ты, кстати, решил с пацанами вопрос?

Морозов кивнул, отодвинул бумаги.

— Решается вопрос. Двое пока у Лены, а Вовку я вчера домой отвез — нормальные у него родители, хорошие. Искали, переживали. Просто… — он усмехнулся краем губ, — у них не было такой Варвары, как ты. Про Тихаревскую дачу и в мыслях не было у них. Что их сын может быть там.

Варя молча кивнула.

— А вот с двумя другими сложнее, — продолжил он. — Ладно, Варь. Давай про Иру. Ты же из-за нее пришла?

Варя резко подняла глаза.

— Откуда ты знаешь?

Морозов улыбнулся — спокойно, без загадочности.

— Свои источники, — сказал он. — Да и несложно догадаться. Ты не из тех, кто просто так заходит поболтать. Да здесь и не место.

Он встал, прикрыл дверь кабинета.

— Рассказывай. Все как есть.

Варя выдохнула.

— Девочка не помнит родителей, из какой деревни — не говорит. Возвращаться домой не хочет. Плачет. Из родных только бабка. И то — чья, не знает. Когда я спросила, где жила, она испугалась так, будто ее сейчас обратно в лес увезут.

Морозов нахмурился.

— Возраст?

— Тоже пока не ответила. Но я думаю лет девять. Может, десять. Володь, я не могу ее просто так вернуть. Да и куда? В детприемник? Нет. И оставить просто так у себя — тоже не могу.

Морозов сцепил пальцы.

— Слушай внимательно, Варь. По закону — мы обязаны установить личность девочки, место проживания, родственников или опекуна. Это долго… бумажки… нервы.

— Я понимаю.

— Но! — он поднял палец. — Пока идет проверка, ребенок может находиться у временных опекунов. Если условия нормальные и никто не против. Если мать… — он запнулся, — если твоя мама согласится. Не ты, а именно твоя мама. Потому что она замужем, работает, и возраст подходящий. Педагог — опять-таки. Сложностей не будет.

Варя молчала.

— Я могу оформить так, — продолжил он мягче, — чтобы Ира пока осталась у вас. Официально — временно. Не тайком, не по-черному. Но тебе придется быть готовой: могут всплыть вещи неприятные. И бабка эта… и еще что-то. Желательно, конечно, выспросить у девчушки, где она жила, съездить туда, все на месте посмотреть. Так будет проще!

Варя медленно кивнула:

— Согласна с тобой. Попробую.

Морозов посмотрел на нее внимательно, без улыбки.

— Знаю. Ты потому и пришла ко мне. А я согласен с тобой.

Он встал, взял папку.

— Давай так. Сегодня — я запускаю проверку. Ты Иру оставляешь у себя, ясно? И если что-то узнаешь, почувствуешь — сразу ко мне. Не геройствуй одна.

— Не обещаю, — тихо сказала Варя.

Он хмыкнул.

— Знал, что так скажешь.

На пороге она обернулась.

— Володь… спасибо.

— Иди уже, — отмахнулся он. — И смотри… ты опять во что-то большое вляпалась.

Варя вышла.

А Морозов долго смотрел ей вслед и думал, что некоторые дети находят своих родителей не по крови — а по судьбе.

Глава 18

Не успела Варя выйти из райотдела, как услышала голос бабушки:

— Все правильно делаешь, Варя. И я рада, что не обращаешься ко мне там, где можешь действовать сама. Документы для Ирочки из воздуха не материализуются.

Иди в Сосновку — там спросишь старуху Васильевну. Тебе сообщат про нее неприятное известие, покажут, где жила. Пойдешь к ее соседке Анне Петровне, она тебе все расскажет. Все тебе станет ясно сразу. Они подруги с давних пор были.

Варвару пронзила четкая и до боли ясная мысль — нет в живых Иришкиной бабушки. Девчушка боится интерната.

Варя не стала заходить домой, а сразу отправилась к Коле.

Коля очень обрадовался, увидев Варю, но тут же встревожился, поняв, что у нее что-то случилось.

— Варь, что произошло?

— Коленька, в Сосновку надо. Поедешь со мной?

— Конечно. Только переоденусь. Ты присядь пока.

Варя тепло улыбнулась. Она осталась очень довольна тем, что Коля, не задавая вопросов, тут же согласился сопроводить ее.

Коля выскочил через пару минут — в брюках и светлой рубашке. Она так красиво оттенила его смугловатую кожу, что Варя невольно залюбовалась парнем.

— Варь, пошли до Мирона. Попросим его довезти нас. У него там дочка живет, Наташка. Заодно и ее навестит. Думаю, не откажет.

— Коль, ты это здорово придумал. Пешком долго, а автобус через Магадан поедет.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Варь, сама придумала про Магадан?

Варвара вздохнула:

— Бабушка так шутила, если куда-то долго идти или ехать.

И моментально рядом с ней возникла Евдокия Петровна и шепнула:

— Варенька, правильно решила. С Колей — оно сподручней будет.

Перекрестила пару и исчезла.

Они подошли к хате Мирона, Варя крикнула:

— Дядя Мирон! Выйди на минутку.

Мужчина вышел быстро, будто ждал гостей у порога.

На лице у него играла легкая улыбка.

— Ну что, гости… — пробормотал он. — Как раз вовремя, а то я тут за столом сижу, чарка наготове. Проходите.

Варя посмотрела на него серьезно:

— Дядя Мирон, отвезите нас, пожалуйста, в Сосновку. Заодно и Наталью свою навестите.

Мирон улыбнулся еще шире, глаза засветились:

— Вот черти… — сказал он, поглаживая бороду. — А ведь я собирался завтра ехать. Ну что ж, раз уж вы пришли — поехали. Эх, чарка-то уже налита! — с досадой махнул он рукой.

— Дядя Мирон, приедешь — выпьешь! — крикнул Коля.

Запорожец завелся не сразу — сперва с надсадным кашлем, потом ровнее, будто нехотя соглашаясь на работу. Машина дернулась, качнулась и покатилась вперед, медленно, но упрямо, в сторону Сосновки.

По дороге Варя долго молчала. Смотрела в окно, на пробегающие мимо редкие березки, на серую ленту дороги, которая тянулась между полей, будто сама знала, куда им надо.

Коля не торопил. Он вообще научился чувствовать такие паузы — когда слова не идут, когда их лучше не выдергивать силой, а дать им созреть.

— Коль, — наконец сказала Варя, не оборачиваясь к нему, — я тебе все расскажу. Только не перебивай, ладно?

Он кивнул.

— Хорошо, Варюша, я слушаю тебя.

И она рассказала. Про Иришку — с самого начала, про лес, про этот дом, про то, как девочка вцепилась в нее взглядом, как будто заранее знала, что ее снова могут забрать. Рассказала и про разговор с мамой, и про то, как ушла, ничего не объясняя, потому что сама еще не понимала, что именно должна сказать.

— Я к Морозову ходила, — добавила она уже тише. — Он поможет. Он всегда помогает. Но… это будет долго. Коль, я хочу, чтобы мои родители опекунство над Ирой оформили. Мне не дадут. Я молодая слишком и не замужем.

— Варя, обе эти проблемы поправимы. Замуж ты скоро выйдешь за меня. И стариться тоже будешь.

Коля развернул Варю к себе и улыбнулся.

Варвара тоже улыбнулась, но с легкой грустинкой:

— Коль, свадьбу можно и завтра сыграть. И я не про возраст для усыновления. Морозов сказал, что с восемнадцати уже можно. Я просто сама себя еще не чувствую так, что я могу воспитывать такую взрослую девочку.

— Варь, а я вполне готов быть отцом. Да и твои помогут.

— Коля, так ты одобряешь.

— Варя, ну конечно.

— И не обижаешься?

— Да на что же?

— Ну что сама все без тебя решила.

— Варь, почему сама? Вот, едем вместе. Рассказала.

— Коль, спасибо тебе! Ты очень хороший. Коля! Только с бумагами придется ждать. Морозов сказал. Долго!

Коля нахмурился.

— Долго — это сколько?

— Ну сейчас он сделает запросы в район, область… потом проверки… — Варя махнула рукой. — А Ира не вещь, Коль. Ее нельзя положить на полку и ждать. Она уже сегодня должна жить. Понимаешь?

— Варя, ты все правильно решила! Я с тобой. Полностью.

— Коль, мы сейчас едем в Сосновку, чтобы ускорить вопрос.

Варя слабо улыбнулась.

— Да, еще бабушка сказала, что Морозов все сделает, но правда про Иришку — не в бумагах. Она в Сосновке. И нам нужно ее знать. Ириша ничего не расскажет.

Они свернули с основной дороги, и путь стал хуже — ухабы, колеи, спустя время появились редкие дома. Сосновка по сравнению с Горловкой была какой-то сумрачной, неприветливой.

— Глухомань! — вырвалось у Вари. — Господи, дядя Мирон, что ж тут ваша дочка делает.

— Ой, Варька, и не спрашивай. Зову ее к нам, зову, и все никак.

Мирон в сердцах долбанул по рулю.

Варя откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Где-то совсем рядом, за тонкой гранью, она чувствовала бабушку — не словами, не образом, а спокойной уверенностью: вы едете, а значит, правда обязательно откроется.

— Не забудь — Васильевна. И соседка — Анна Петровна.

Увидев около плетня старушку, Варя вскрикнула:

— Дядя Мирон, все спасибо. Высадите нас здесь. Мы вас найдем.

Мирон послушно притормозил, Варя с Колей вышли из машины.

Бабушка уже давно приметила Запорожец, потому и вышла. Хоть какое-то разнообразие в жизни.

— Здравствуйте, бабушка! — приветливо поздоровались ребята.

— Доброго здоровичка и вам, миленькие.

Бабка часто-часто заморгала, вопросительно глядя на пришлых.

— Бабушка, а где у вас тут Васильевна живет?

— Васильевна? Так померла…

Вмиг Варваре стало все ясно. Перед глазами промелькнули картинки: смерть бабушки, органы опеки, Ира перепугалась и сбежала в лес, дошла до Тихаревской дачи…

— Бабушка, а Анна Петровна? Подруга ее…

— Анька? Так рядом, через забор.

— Куда идти, бабушка?

— Так вона — видишь петуха на крыше? — бабка указала рукой со скрюченными пальцами.

Варя кивнула.

— Так это дом Анькин и есть. Туды идите.

Глава 19

Коля и Варя шли по узкой деревенской улице. Вдоль стояли низкие дома, некоторые с печными трубами. В одном дворе два пацана гоняли собаку, хлопая друг друга по плечам и хохоча, в другом — муж с женой спорили о заборе, громко и сердито, никого не стесняясь. Женщина откровенно поливала мужика такими словами, что Варе стало стыдно, что и Коля тоже услышал.

Поодаль куры перебегали дорогу, петух кукарекал, как будто следил за порядком.

Варя и Коля ускорили шаг, а потом свернули к дому, который показала бабка. Двор Анны Петровны был ухожен, домик тоже выглядел аккуратным и уютным. Хозяйки нигде не было видно.

— Хозяйка! Выйдите, пожалуйста! — позвала Варя.

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась женщина. Лицо приветливое, морщинки мягко очерчивали щеки, взгляд спокойный, по виду лет семидесяти, но она стояла прямо, с достоинством и осторожным любопытством, будто оценивая, кто пришел к ней в дом.

— Здравствуйте, — сказала Варя. — Мы к вам по одному вопросу… Вы Анна Петровна?

Женщина кивнула:

— Здравствуйте! Она самая. А вы кто ж такие будете?

Анна Петровна прищурилась.

Варвара замялась, не зная с чего начать. Хозяйка восприняла ее замешательство по-своему и широко открыла дверь:

— Ну входите, коль пришли. Откуда вы будете?

— Мы из Горловки, — ответил Николай.

Анна Петровна вошла в горницу, молодежь вслед за ней, она присела на деревянный стул у окна, предложив ребятам жестом присаживаться на диван подле нее.

Глаза у нее были острые, как у человека, который видел многое и привык проверять каждого, кто приходит в ее жизнь. Волосы седые, но аккуратно собраны в пучок, на лице морщины, особенно вокруг рта и глаз.

— Так зачем вы в нашу глухомань пожаловали? Горловка-то хорошая деревня. Ох, хорошая! У нас чего вам понадобилось?

— Понимаете, — начала Варя, запинаясь, — мы пришли найти бабушку Иринки, а тут…

— С Иришкой что? — вскрикнула Анна Петровна, подавив крик, прикрывая рот рукой.

— Нет-нет, что вы! С ней все хорошо.

— Ох, слава Богу! — Анна Петровна облегченно вздохнула, потом еще раз придирчиво оглянула Варьку и Колю. Кивнула, словно одобряя их намерения.

— Ну так вот мы пришли, чтобы с ее бабушкой повидаться. А тут такое…

— Померла, да! — Анна Петровна покачала головой. — Эх, горемычная. А почему девочку не привели? Где же она?

— Анна Петровна! Погодите, давайте так: обещаю, мы вам все расскажем! Только вы нам сначала все, что знаете про Иру, — скажите. А то она молчит и плачет только.

— Расскажу, расскажу. Вижу, вы ребята хорошие, обстоятельные. А главное, чую, что Ирине зла не принесете.

И слова потекли, медленно, с паузами, словно она аккуратно раскладывала каждую деталь на столе перед ними, чтобы они сами могли сложить целую картину.

— С Васильевной-покойницей мы давно знакомы, почитай с самого рождения. Одногодки мы были. Война началась, нам по тридцать лет было. У меня уже двое детей было, а у Васильевны Витька только родился. Мужья на фронт ушли, оба не вернулись. Я в сорок первом похоронку получила, а Васильевна — в сорок пятом. А сын у нее был беспутный. Ой, мама дорогая! — Анна Петровна закатила глаза. — Пил, гулял, дебоширил, в тюрьме сидел.

Последнее женщина добавила шепотком и даже оглянулась по сторонам, будто кто мог ее слышать в ее собственном доме.

— Скрывала она это. Да только разве скроешь у нас? Деревня махонькая, всех в войну побило. С тех пор никак и не восстановится количество людей-то. Вроде кто народится — так один черт в город едут потом. Так вот. Чего это я? Ага! Остепенился потом. Да! Слава Богу! Уж Васильевна радовалась. Ага. Забор починил ей, отхожее место новое построил, баньку подлатал. Да много чего еще. А потом вдруг смотрю — не весела моя подружка. Спрашиваю — чего? А она в слезы. В город, говорит, Витька хочет, опять мне одной куковать. Ну я ее успокоила как могла. Мол, не одна ты. Я с тобой. Ну да ладно. Уехал, значит. А уже зимой на Новый год приехал — да не один! А с женщиной и девчушкой, но ребенок не его. Он сразу в этом матери признался. Мол, женщина хорошая, живу у нее. Разведенная она.

Стали они жить и ездить к Васильевне. На майские приехали, потом и летом.

Девчушка к ней привязалась.

А на следующее лето приехали и оставили девчушку. Однако, до осени. И на следующее тоже: глядь, а Иришка в огороде колупается, клубнику в рот складывает. Годика четыре ей было. Не вернулись они в то лето.

Васильевна-то сначала радовалась. Мне говорит: «Вот, Нюрка, мне счастье привалило. Подольше Ирочка побудет». Любила она малышку шибко, как свою. А их и к ноябрьским нет как нет. Думали, что к новому году сюрприз готовят. Но они и к празднику не приехали. Иришка-то поначалу спрашивала — где мама. А потом и перестала. Баба рядом. Да какая хорошая. Уж как любила Васильевна Иришку! — снова повторила Анна Петровна, прослезилась, встала, налила себе воды, спохватилась:

— Ой, чего ж я? Гости вы же мне. Чайку?

— Нет, нет, спасибо, — замахала руками Варя, — вы сами пейте и рассказывайте.

— Да, отвыкла я разговоры долгие вести. В горле пересохло.

Анна Петровна попила из кружки и продолжила рассказ:

— Я-то раньше в школе работала. У нас своей нет, так я в Рубцовку ходила. Так вот Васильевна весной в город ездила. Ага, Иришку мне оставила, а сама сквозанула. Да все без толку, — Анна Петровна тяжело вздохнула. — Ничего ж не знает. Ни адреса, ничего. Назвала имя и фамилию своего оболтуса. Ну ей в адресном столе и дали этот самый адрес, деревенский, — Анна Петровна махнула рукой в сторону дома Васильевны.

— А мать Иринки хорошая была, — продолжила она. — Не пьянчуга. Непонятно почему так вышло.

Женщина развела руками.

— Ну так и осталась Иришка у нее. Спросит про мать. Васильевна и не знает, что сказать. Спросит про отца — бабка только руками разведет. Трудно ей было. Пенсия маленькая. Как вдвоем выжить? Никого больше у Васильевны не было. Но жили как-то — никто не подсоблял. Да и кому? Вы ж видите, умирает наша деревня. Школа за пять верст. Иришка даже в школу не ходила, а ведь ей нонче уж не в первый, а во второй надо итить. Вот так. На похоронках все твердили, что Иришку теперь в детдом. Так после похорон она и исчезла. Никто не искал, а кому оно надо? Я бы поискала — да стара стала. Ноги не ходят совсем. И милиционера нет у нас. В Горловку надо. Там вроде он сидит. А вы пошто ж пришли? Нешто плохие вести принесли?

Варя покачала головой.

— Хорошие вести, Анна Петровна. Жива Ира, у меня она. Хочу ее удочерить. Будете свидетелем, расскажете эту историю еще раз?

— Где же? — перепугалась Анна Петровна.

— В суде. Думаю, суд будет.

Женщина перекрестилась:

— Господь милосердный. Вижу, ты девка хорошая, и ты парень хоть куда. Ирке с вами хорошо будет. Все подтвержу. Только вот ноги не ходят у меня совсем.

— Анна Петровна, мы вас на машине туда-обратно доставим. А для ваших ног я вам травку привезу. Я как раз на днях собирала. Голубицу на Бурмацких болотах.

Анна Петровна прикрыла рот, и так и села.

— Ой, Господи. А у нас такая присказка по деревне ходила:

«Кто на Бурмацкие болота идет — тот под руку Господа к нам ведет». Нешто ты ведающая?

Варя смутилась и кивнула:

— Ведающая, Анна Петровна. Спасибо вам за рассказ. Все понятно теперь нам. Ну что ж, пойдем мы.

Глава 20

Только вышли за ворота, бабушка тут как тут.

— Ну что, Варенька, вот это настоящее свидетельство. Уже завтра Морозов может правильно бумаги подать. Бабушки нет, родителей тоже. Органы опеки должны подключиться. А тут ты, ну или Женечка, — желающие удочерить девчушку.

— Бабуля, а ну как жива ее мама? И отец найдется. Это ж какой удар будет ребенку. Она и так вон как настрадалась. К нам привыкнет — а потом мать откуда ни возьмись. Она же даже не помнит ее. А мать-то помнит.

— Нет, Варенька. Верь мне. Увы, но ни отца, ни матери нет в живых. Да и сына Васильевны тоже. Давно уж, Варенька. Так что давай! Смело приступай.

— Бабушка! Ребенок всегда должен знать, где его настоящие родители. Расскажи мне! Мы хоть на могилки с Ирой сходим.

Евдокия Петровна чуть помедлила с ответом:

— Потом Варенька, это все потом. А сейчас к Морозову езжайте. Или уже завтра. Поздно уже. А вам, однако, самим добираться придется. Не повезет вас ваш шофер — не ходите, время не тратьте. Он у дочки три дня пробудет.

— Коль, — обратилась Варвара к жениху. — А пошли сразу на большак?

Николай без лишних вопросов, лишь глянув на Варю, взял ее за руку и они пошли к дороге.

Через пару часов были дома, в родной Горловке.

— Варь, надо бы день свадьбы назначить, заявление подать, — решительно сказал Коля. — Когда мы это сделаем? А то все дела, дела у тебя какие-то, а личной жизни никакой.

— Коль, так сегодня весь день по личным делам ходили. Я ж тебе говорила, что мне бабушка сказала, что Ира — наша с тобой старшая дочка.

— Да, Варя, помню.

— Так что давай, в понедельник все сделаем, — сказала Варя, будто давно это решила. — К Морозову зайдем, а потом в ЗАГС. Не будем больше тянуть. Ты прав. А свадьбу давай на Покров.

Коля остановился, посмотрел на нее внимательно, крепко обнял.

— Я рад, Варя. Скорей бы. До Покрова далеко еще. Мне как-то тревожно.

— Коль, все будет хорошо.

— Ты уверена?

— Да, — кивнула Варя.

Они шли медленно, держась за руки. Вечер в Горловке был теплый, тихий: где-то лаяли собаки, пахло дымком, борщом, жареным луком, кто-то стучал ведром, где-то играла гармонь. Суббота все же. Люди отдыхали после трудовой недели.

Жизнь шла своим обычным ходом — и именно поэтому Варе вдруг стало спокойно.

— Знаешь, — сказал Коля после паузы, — я ведь с самого начала понимал, что с тобой будет не как у всех. Но мне это не страшно. Мне с тобой спокойно и как-то… не знаю, Варь. Чувствую я тебя, понимаешь? Ты мой человек!

Варя усмехнулась, чуть грустно.

— А мне иногда страшно. За тебя, за маму, теперь и за Иришку. Не знаю почему. Как-то беспокойно и тревожно. Коль, а насчет того, что я твой человек, — скажу тебе так. И я так же чувствую.

Варя остановилась и посмотрела Коле прямо в глаза:

— Нет, Коль, не так! Я твоя женщина, а ты мой мужчина.

— Варь, я постеснялся сказать.

И влюбленные слились в долгом горячем поцелуе.

Мимо промчались мальчишки на велосипеде. Они принялись весело кричать:

— Тили-тили тесто, Колька и Варька жених и невеста.

— Ну все, теперь по селу погонят… — смутилась Варвара.

— Варюха, так давно уж по селу слухи эти ходят. Все уже знают!

— Ну и пусть! — рассмеялась Варвара.

…У калитки Варя остановилась.

— Тогда решено. В понедельник — Морозов. Потом заявление.

Коля кивнул.

— Да, решили. Думаю, твои и моя мама не будут против.

— Ну мои точно не будут. А твоя мама?

— Варь, да она спит и видит, когда я женюсь. Хочет внуков нянчить…

Варя тут же загрустила:

— Ой, Коленька! Вот про внуков… я даже и не знаю…

— Варь, ну почему? Мы с тобой молодые, здоровые.

Варя ничего не успела ответить, из дома вышла Женя. По лицу было видно — ждала и волновалась.

— Варя, ну куда ж ты пропала? — сказала она сразу, даже не упрекнула, а выдохнула, словно только сейчас позволила себе отпустить тревогу.

Варя лишь кивнула ей — коротко, молча: потом, мам. Сейчас не время.

И в ту же секунду из дома вылетела Иринка. Не вышла — именно выбежала, почти слетела с крыльца.

Варя даже ахнула, ей показалось, что девчушка сейчас упадет. Но та удержалась на ногах, подбежала, повисла у Варвары на шее.

— Варя пришла! — закричала во весь голос.

Увидев Колю, девчушка чуть смутилась, отступила на шаг, быстро вытерла ладошкой нос и посмотрела на него исподлобья — внимательно, оценивающе.

Варя присела рядом с ней.

— Ир, познакомься. Это Коля. Мой жених, скоро у нас свадьба.

Коля улыбнулся открыто, по-доброму, без взрослой важности — так, как улыбаются детям, когда не хотят казаться чужими.

— Привет, Ира!

Иринка сначала замерла, а потом вдруг глаза у нее вспыхнули, и она подпрыгнула на месте:

— Жених? Свадьба?! Честно? Вот здорово! Ура!

Она захлопала в ладоши, засмеялась так искренне, что у Жени дрогнули губы, а Варя почувствовала, как внутри что-то успокаивается.

— Ну идемте уж в дом, — сказала Женя, вытирая руки о фартук. — Хватит на улице стоять. Варя, ты потом все расскажешь. Я вижу — день у тебя был не из легких. Айдате, кормить вас буду. Папу зовите, он в саду. Руки мойте и за стол.

— Теть Жень, да мне бы домой.

Но Женя решительно приобняла парня и повела в сад к рукомойнику.

— Успеешь, давай. У меня щи поспели.

Из сада вышел Василий — с полным ведром вишни. Он шел неторопливо, уверенно, и улыбка у него была широкая, светлая — такая, какой улыбаются своим.

— О, молодежь, — сказал он и первым протянул Николаю руку. — Привет.

Потом посмотрел на дочь:

— Варька, ты куда пропала? Мать тут извелась вся.

Варя шагнула к отцу, поцеловала в щеку, обняла крепко, по‑детски, как раньше.

— Пап, все хорошо, — сказала она и вдруг, не подумав, брякнула: — Мы в Сосновку ездили…

И тут же пожалела. Она даже не сразу поняла почему — только почувствовала, как что-то резко сжалось внутри.

Ира вздрогнула, словно от удара. Лицо, только чту излучавшее восторг и любовь, вдруг побелело, глаза расширились, и в следующую секунду девочка рванула с места.

— Ира! — крикнула Варя.

Та уже бежала — быстро, отчаянно к реке.

Варя бросилась следом, задела ведро, оно упало, вишни высыпались. Василий что-то крикнул, но Варя уже ничего не слышала — только стук в ушах и тонкий, срывающийся плач впереди. Коля хотел бежать следом, но Женя схватила его за руку и качнула головой:

— Погоди, пусть сами…

Варвара догнала Иру у самой кромки воды. Схватила — резко, крепко, обхватила руками, прижала к себе.

— Тихо, тихо… — шептала она, опускаясь с девочкой на траву. — Я здесь, я с тобой.

Ира вырывалась, билась, как пойманная птичка.

— Ты меня отдашь?! — кричала она сквозь слезы. — Ты меня отдашь?! Я не хочу в детдом! Не хочу! Я буду хорошей! Я все буду делать! Ты зачем в Сосновку ездила, ты как узнала?

Варя прижала ее еще крепче, уткнулась лбом в светлую макушку.

— Нет, — сказала она твердо, почти сурово. — Нет, слышишь? Я тебя не отдам. Никому, никогда. Ты моя девочка!

Ира всхлипнула, замерла, но все еще дрожала.

— Правда?..

— Правда, — тихо повторила Варя. — Я все делаю для того, чтобы ты осталась у нас. Я хочу, чтобы ты была нашей с Колей дочкой.

Эти слова она сказала впервые — вслух. И вдруг поняла, что не боится их.

Ира судорожно вдохнула и уткнулась Варе в плечо, обхватила ее за шею, словно боялась отпустить.

— Я тебе верю… — прошептала она.

Варя гладила ее по спине — медленно, ровно, пока дрожь не стала стихать.

Через несколько минут подошли Коля и Василий. Они не вмешивались, не говорили — просто стояли чуть поодаль, на бугре. Василий смотрел тяжело, внимательно, уже понимая, что перед ним не детская прихоть и не испуг на пустом месте.

— Пойдемте домой, — наконец сказал он, чтобы все слышали. — Холодно у воды.

Варя поднялась, взяла Иру за руку.

— Пойдем, — сказала она. — Все хорошо.

Ира кивнула, не выпуская ее пальцев.

Когда они вернулись во двор, Женя стояла у крыльца — бледная, напряженная.

— Варя… — начала она.

Варя посмотрела на мать и чуть покачала головой.

— Потом, мам. Я все расскажу. Обещаю.

Женя кивнула. Подошла к Ире, осторожно провела ладонью по ее волосам.

— Пойдем умываться, — сказала она просто. — А потом ужинать.

Ира посмотрела на Варю — как будто спрашивала разрешения.

— Иди, — улыбнулась Варя. — Я тут.

Когда девочка ушла в сад, Василий тяжело вздохнул.

— Бедный ребенок. Что ж за судьба такая…

— Да, пап! И тянуть мы не будем. В понедельник — к Морозову все решать с опекунством.

Глава 21

В доме стало тихо. Поужинали без суеты, но и без разговоров — каждый думал о своем. После ужина Коля попрощался, неловко постоял у порога, улыбнулся Ире и ушел, мягко прикрыв за собой дверь.

Женя уселась за стол с Иришкой — достала альбом, карандаши. Девочка сразу оживилась, стала что-то усердно выводить, время от времени показывая рисунок.

— Это дом, — объясняла она. — А это мы, а вот вишня.

Жене очень хотелось спросить Варю — где была, что узнала, почему Иришка так отреагировала на Сосновку. Но она сдержалась.

Спрашивать при Ире она не смела: понимала — все, что делала сегодня дочь, было ради этой девчушки.

Варя устроилась на диване, поджав ноги, раскрыла книгу, но не читала. Строки расплывались, мысли снова и снова возвращались к Сосновке, к словам Анны Петровны, к тому, как Ира убежала к реке.

Отец вышел во двор — что-то стукнуло, заскрипело, зазвенело железо. Потом Варя услышала голоса. Один — отцовский. Второй — знакомый, низкий, с хрипотцой.

Она подняла голову. В дверь вошла тетя Саша Муромцева. Платок на плечах, руки чуть дрожат, лицо усталое, будто постаревшее за эти месяцы.

— Варенька… — сказала она с порога. — Я к тебе.

Варя закрыла книгу. Сердце сжалось — она сразу поняла, зачем пришла соседка.

— Проходите, теть Саш, — тихо пригласила она.

Та присела на край стула, помолчала, словно собираясь с духом.

— Ты ж знаешь… — начала она и осеклась. — Про Петьку моего.

Знала вся деревня. Красавец, работящий, непьющий, высокий — и вдруг в одно утро не встал с кровати. Ни боли, ни температуры. Возили в район, по врачам, сдавал анализы, делали исследования — здоров. А ноги не держат. Лежит, глядит в потолок, разговаривает, шутит даже иногда — а встать не может.

— Говорят, — продолжила тетя Саша, — что ты людям помогаешь. Не врачеваньем… а по-другому.

Она подняла глаза на Варю — с надеждой, почти с мольбой.

— Может… и нам поможешь?

Варя не ответила сразу. Посмотрела на Женю с Ирой — те были заняты рисунком, не прислушивались. Потом снова на тетю Сашу.

— Я не врач, — сказала она тихо. — И чудес не обещаю.

— Я знаю, — быстро кивнула та. — Мне хоть надежду. Хоть понять — что с ним. Сил больше нет смотреть.

Варя встала.

— Попробую.

Тетя Саша выдохнула, будто с плеч сняли тяжесть.

— Спасибо тебе, Варенька… — прошептала она. — Хоть за это спасибо.

— Тетя Саша, вы посидите здесь немного, — сказала Варя. — Я сейчас.

Она прошла в свою комнату, прикрыла дверь и опустилась в кресло. Бабушка появилась сразу, поправила платок, покачала головой:

— Ох, Варенька… — вздохнула она. — Случай непростой. Но не без выхода. И не быстрый. Долго Сашке ноги бить придется, в разные места ездить.

Варя молча слушала. Бабушка говорила негромко, без лишних слов, объясняя, что и как, куда смотреть, о чем спрашивать и чего не делать ни в коем случае. Говорила уверенно, все уже было решено.

Через несколько минут Варя поднялась и вышла в горницу.

Александра вскочила со стула. Лицо у нее было бледное, глаза — полные тревоги и страха.

— Ну что, Варя? — выдохнула она. — Есть надежда?

Варя кивнула.

— Конечно, тетя Саша. Есть. Еще какая! Вы не волнуйтесь.

Та шумно втянула воздух, будто боялась поверить.

— Говори, доченька. Все вытерплю.

— В прошлом году Петя ездил в район, — начала Варя спокойно, — на слет трактористов области.

Александра вздрогнула, сглотнула, кивнула.

— Было дело… ездил, Варенька.

— Там он с девушкой познакомился. Тоже трактористка. Погуляли… ну вы понимаете? — Варя сделала паузу. — Она влюбилась. А он — нет.

— Господи… — охнула бедная женщина. — А что же…

Варя подняла ладонь, прося тишины.

— Он уехал, и она — в свою деревню. А через время поняла, что беременна, и приехала сюда, к нам, в Горловку. Он прогнал ее, даже слушать не стал, — продолжила Варя ровно. — Сказал, что не хочет ни ее, ни ребенка. Даже посмеялся. «Едва вспомнил тебя, а ты — ребенок! Вот дура какая!»

Александра вскрикнула, прикрыла рот рукой.

— Да как же это… — прошептала она. — Разве ж так можно… Разве так я его воспитывала…

Александра села обратно, будто ноги перестали держать.

— Господи… — только и вымолвила она. — Горе какое.

— Девушка уехала в Верхние Луки, — Варя говорила все так же тихо. — Там живет старуха Матрена. Она и наворожила.

Александра вскинулась.

— Ворожила?

— Да и сказала девушке той, — кивнула Варя, — что Петя потеряет всю свою силу, как только выпьет рюмку.

— Так он же не пьет! — всплеснула руками Александра. — Сроду не пил!

Варя посмотрела на нее внимательно.

— Подумайте.

Муромцева замерла. Потом медленно опустила руки.

— Два месяца назад… — сказала она глухо. — Брат мой приезжал. В бане они парились. Прицепился к Петьке, все подначивал… выпей да выпей. Не мужик, штоль… ну Петя и…

Она ударила ладонью по колену.

— Выпил рюмку. Всего одну, и сразу ушел. Видно, боялся, что Васька еще приставать будет. А утром… — голос у нее задрожал. — А утром он не встал. Мы думали — похмелье. Да какое там, с одной рюмки-то.

Она подняла глаза на Варю.

— Что же делать, доченька?

Варя покачала головой.

— Я здесь не помощник, тетя Саша. Такое может снять только та, кто наложила.

— Матрена? — прошептала Александра.

— Она самая. Езжайте в Верхние Луки.

В горнице стало тихо. Только Иришка что-то тихонько напевала, водя карандашом по бумаге.

Александра встала, подошла к Варе и вдруг крепко обняла ее.

— Спасибо тебе, — сказала она. — Хоть теперь знаю, куда идти. Знаю, что случилось. Как же так, как же так?!

Варя ответила на объятие.

— Спешите, не тяните.

Когда дверь за Александрой закрылась, Варя долго стояла на месте. Она знала: еще одна тропка открылась. И назад с нее уже не свернешь.

…Александра вернулась домой, осторожно вошла, дверь закрыла тихо, будто боялась спугнуть что-то хрупкое. Первым делом хотела крикнуть и даже ударить — слова уже подступили к горлу, тяжелые, злые, накопленные за эти месяцы. Хотела высказать все разом: и про баню, и про рюмку, и про девку неизвестную, про то, что поступил как подонок.

Но увидела Петьку. Он лежал, глядя в потолок, осунувшийся, с потухшими глазами, совсем не похожий на того крепкого, веселого парня, каким был еще совсем недавно. И Александра вдруг подумала:

«Нет. Не буду. Он и так уже наказан. Скажу потом, когда встанет, если встанет…»

Она молча поставила на стол ужин, поправила подушку, перекрестила сына украдкой и ушла к себе.

В ту ночь Александра почти не спала, а утром, чуть свет, собралась и отправилась в Верхние Луки.

Дорога была тяжелая, будто сама земля не хотела ее пускать. В селе дорогу к Матрене ей показали сразу — слишком уж известная была старуха. Дом стоял на краю, какой-то перекошенный, с почти провалившимся крыльцом. На заборе — старые тряпки, банки, какие-то пучки трав, а над калиткой висел потемневший от времени медный колокольчик. Чудно. Никогда Муромцева не ходила по бабкам и не думала, что доведется.

Матрена оказалась именно такой, какой Александра ее представляла, пока ехала. Сгорбленная, сухая, словно высушенная ветрами и солнцем старуха. Лицо морщинистое, как печеное яблоко, глаза — маленькие, цепкие, смотрят будто насквозь. Волосы под темным платком седые, спутанные. От нее пахло дымом, травами и чем-то кислым, неприятным.

Александра рассказала все, не скрывая, не оправдывая сына. Говорила сбивчиво, со слезами, иногда переходила на шепот.

Матрена слушала молча, а потом вдруг расхохоталась — резко, громко, жутко. Смех ее был сухой, скрипучий, будто старую дверь распахнули через много лет.

— Что ж деется-то? Одна просит — прокляни. Другая — сними. Нет, не могу я снять, — сказала она, вытирая уголки рта старушечьим движением. — Без разрешения той, что просила.

Александра похолодела.

— Да как же… — прошептала она. — А сын мой?

Бабка прищурилась.

— А то что ж я за колдунья такая? — продолжила она насмешливо. — Какая слава обо мне пойдет? Одна, значит, проклянет, а другая тут же прибежит — расколдуй. Нет. Так не пойдет. Пусть сама девка придет и сама попросит. Тогда сделаю.

И снова захохотала, махнула рукой: «Уходи, мол!»

Александра вышла от нее как в тумане.

«Где ж я ее найду? Имени не знает, адреса нет. Жива ли — неизвестно. У Пети спросить разве что…»

Глава 22

К вечеру она уже стояла у Вариного дома. На этот раз не стучала — просто вошла и села на лавку, будто сил не осталось. Варя все поняла по одному взгляду.

— Не сняла? — тихо спросила она.

Александра покачала головой.

— Нет. Сказала — пусть та девка сама придет… А где ж я ее искать буду, Варя?

Варвара задумалась. И где-то совсем рядом, за тонкой гранью, снова возникло бабушкино молчаливое присутствие.

История еще не закончилась. В кресло садиться Варе не пришлось. Она только прикрыла глаза — и адрес возник сразу, ясно, без усилия, будто всегда его знала.

— Вяжино, — сказала она уверенно. — Село Вяжино.

А потом добавила, уже глядя Александре прямо в глаза:

— Женщину зовут Наталья. Она трактористка.

Александра побледнела.

— О Господи… — прошептала она, прижимая ладони к коленям. — Это ж так далеко. Мне ж отпуск брать придется…

— Возьмите, — спокойно ответила Варя. — Внука увидите.

Она на секунду замолчала, словно хотела сказать еще что-то, но остановилась.

— Хотя… — тихо вырвалось у нее.

— Что, Варенька? — встрепенулась Александра.

Варя мягко покачала головой.

— Ничего. Езжайте. Вы все сами скоро поймете.

Александра смотрела на нее долго, словно пытаясь разглядеть в этих словах больше, чем было сказано. Потом тяжело вздохнула, перекрестилась и поднялась.

— Спасибо тебе, Варя, — сказала она глухо. — Как бы там ни вышло… спасибо.

Когда за ней закрылась дверь, в комнате на миг стало удивительно тихо. И в этой тишине Варя вдруг ясно почувствовала: дорога в Вяжино у тети Саши будет нелегкой, но именно с нее и начнется распутывание узла, который слишком долго был завязан.

Александра нашла Наталью быстро — будто дорога сама вела. В Вяжине найти Наталью оказалось несложно:

— Наталья? Да вон, крайняя улица, дом с синими ставнями.

Саша подошла не сразу. Остановилась у калитки, перевела дух. Сердце билось тяжело, неровно. Во дворе на веревке покачивались ползунки, маленькие кофточки, белоснежные пеленки. Между ними двигалась молодая женщина. Красивая, стройная, светловолосая, с открытым лицом и спокойными, чуть усталыми движениями. Она развешивала белье аккуратно, не спешила.

— Вы… Наталья? — негромко спросила Александра, тронув калитку.

Женщина обернулась, на секунду насторожилась, но тут же улыбнулась — вежливо, без лишних вопросов.

— Да. Здравствуйте. Проходите, пожалуйста. Открывайте калитку.

Саша прошла, чувствуя себя неловко, как человек, вошедший в чужую жизнь без приглашения. Она не знала, с чего начать, куда деть руки, куда смотреть. Малыша видно не было — дом стоял тихий, окна прикрыты. Наверное, спал.

Наталья сняла с шеи прищепки на веревке, сложила их в жестяную банку.

— Вы по делу? — спросила она спокойно, но взгляд стал внимательнее.

Александра кивнула. Слова застряли в горле. И вдруг она поняла: назад дороги нет. Все, что она скажет сейчас, изменит не только судьбу ее сына — изменит и эту тихую, солнечную жизнь с детскими пеленками на веревке. Александра сказала тихо:

— Понимаете, я… мама Петра. Вот так…

Наталья вспыхнула — резко, до самой шеи, будто от пощечины. Но почти сразу цвет сошел с лица, она опустила глаза, выпрямилась, взяла себя в руки.

— Зачем вы приехали? — спросила она глухо. — К чему все это?

Александра шагнула ближе. Голос у нее дрогнул, но она не отступила.

— Наталья… — начала она и сглотнула. — Я вас умоляю. Не держите зла на моего сына. Он глупый, молодой, испугался. Он не со зла… пожалуйста.

Прошу вас, — добавила Александра почти шепотом. — Отпустите эту обиду, умоляю, снимите проклятье с моего сына.

Александра прижала руки к груди, с мольбой посмотрела на Наталью.

Та побледнела. Не резко — будто из нее медленно ушла кровь. Она опустилась на скамейку у стены, провела ладонью по лбу.

— Не встает Петя. Совсем, — продолжила Александра. — Врачи говорят — здоров. А он лежит, как приколоченный. Совсем обезножен.

— Подождите… — сказала Наталья глухо. — Как обезножен? Какое еще проклятье? О чем вы? Какое проклятье? — прошептала она. — Да вы что, с ума сошли?

— Ну как же, вы же ездили к бабке Матрене… — напомнила Александра.

Наталья побледнела, схватилась за сердце. Глаза расширились, она замерла на месте:

— Да… да, — тихо произнесла она, — я ездила… в Верхние Луки… к бабке Матрене. Сразу же поехала, как он меня прогнал. Потому что осталась одна. Потому что он посмотрел на меня, как на грязь, потому что я не знала, как дальше жить. Я хотела, чтобы он понял… хоть что-то понял. Чтобы ему… — она сжала пальцы. — Чтобы ему стало больно, как мне.

Александра кивнула, и в этом кивке было все: понимание, стыд за сына, бессонные ночи, и страх, и последняя надежда.

Она тяжело опустилась рядом с Натальей:

— Ему становится только хуже… — прошептала она. — Не встает… не ходит. Три месяца почти.

Наталья закрыла лицо руками:

— Я не знала, что так выйдет. Бабка тогда сказала: «Будет слаб, мужскую силу потеряет». Я думала — по бабам шляться перестанет… я… — она запнулась. — Я не просила такого. Слышите? Не этого. Поверьте.

Александра глянула с болью:

— Наташенька… я ж не за местью пришла. Я мать. Я за сына прошу. Есть вина его — пусть кается, пусть всю жизнь кается. Но ходить-то он должен… жить.

Наталья подняла на нее глаза. В них — только усталость и какая-то выжженная пустота.

— А вы знаете, как это — стоять одной, с новой жизнью внутри и слышать: «Убирайся»? — спросила она спокойно. — Когда мир вдруг становится очень маленьким. Только ты и страх.

Александра опустила голову.

— Не знаю… Но теперь знаю другое. Он лежит. И я каждое утро боюсь, что он уже не поднимется вовсе. Не телом — духом.

Она говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что ее сейчас остановят, и она не успеет сказать главное.

— Да поймите вы, — тихо сказала Наталья, чуть опуская глаза, — не держу я зла на вашего сына. Давно уже. В тот день домой на электричке вернулась… Крюк большой был, но не знаю — почему-то так решила. Не на автобусе, а на электричке. И в пути с мужчиной познакомилась…

Она замолчала, словно собираясь с силами, потом взглянула на Александру:

— Уходите… Муж он теперь мой. И думает, что это его сын. У меня все хорошо, счастлива я. Очень счастлива. И не съезди я тогда к вашему сыну, не встретила бы Гришу, мужа моего.

Александра застыла, глаза расширились.

— Так… у вас все хорошо? — выдохнула она. — Замужем и… сынишка… внучек мой.

— Не ваш! — дернулась Наталья, голос дрожащий, но твердый. — У мужа моего мать есть… Она бабушка Пашеньки. А вы никто. Уходите. Прошу… не губите.

Последнее прошептала со слезами.

Александра опустила глаза, поняв всю глубину ситуации. Внутри все перевернулось, а наружу вышло лишь тихое:

— Понимаю… Покажите внука хоть. Наверное, больше никогда не увидимся.

— Нет, не покажу, уходите немедленно. И никогда больше не появляйтесь в моей жизни.

Александра встала, она с трудом удерживалась на ногах, взгляд уперт в Наталью:

— Поймите же меня… ведь и вы мать теперь. Вы же понимаете, что он мой сын… Снимите проклятье! Хорошо же у вас все сложилось. Пожалуйста… была я у нее, у Матрены. Она без вас ничего делать не будет. Сказала, что вы должны приехать и дать свое согласие, тогда она сможет помочь Пете. Умоляю!

Наталья вздохнула глубоко, взгляд ее смягчился.

— Хорошо… Я поеду к бабке Матрене, если надо. Сниму проклятье. Не держу я зла. Наоборот.

Она махнула рукой, будто закрывая тему, и мягко, но твердо добавила:

— А теперь уходите. Прошу вас!

Александра кивнула, к плечам будто прилип тяжелый груз, и, запинаясь, вышла со двора. Сердце стучало, а в голове вертелись мысли: «Как же она поедет в такую даль, ребенок у нее маленький… Внук мой… Эх, молодежь. Наворотили… дел».

…Через неделю Петр проснулся утром, и вдруг понял, что все изменилось. Он пошевелил ногами, потом поднял правую, затем левую.

— Мама, — заорал он истошно.

Александра вбежала в комнату сына в фартуке и с ножом в руках: она жарила блины.

— Мама! — Петя уже сидел на кровати. — Мам! Есть хочу! Тащи все, что есть. Не, зачем тащить? Я сам пойду.

Петя встал и пошел на кухню…

Александра в изнеможении села на кровать сына:

— Господи! — прошептала она. — Спасибо. Съездила Наташенька. Не обманула бабка Матрена.

В тот же вечер Александра имела очень серьезный разговор с Петром. Она рассказала ему все, кроме того, что у него родился сын.

— Плохо ты поступил, сынок! Очень плохо. Нельзя так! Вот и расплата тебе была!

Петя сидел, опустив голову.

«Понял ли?» — закралась мысль.

Вечером, засыпая, Александра заплакала в подушку: «Как же так? Как? Есть внук, а я его никогда не увижу!»

Глава 23

В тот день, когда Коля с Варей ездили в Сосновку, Иришка никак не засыпала, а Жене так не терпелось узнать, что же выяснила дочь.

Когда наконец-то девчушка уснула, Евгения тихо прикрыла дверь в комнату и жестом позвала Варю и Василия на кухню.

Варя рассказала все: про Сосновку — какая это маленькая деревенька. Про бабушку Васильевну и про гостеприимную Анну Петровну. Про то, как все вдруг встало на свои места — страшно, горько, но ясно. Про то, что у Иры никого не осталось. И документов тоже нет.

Женя слушала молча, не перебивая. Только время от времени прикрывала рот ладонью да качала головой. Василий сидел, упершись локтями в стол, и смотрел в одну точку.

— В понедельник, — сказала Варя под конец, — мы с Колей в ЗАГС пойдем, заявление подадим. И к Морозову сразу. Ему надо все новости рассказать — когда он еще сам докопается. А может, и вообще никогда. Хочу, чтобы все правильно было, по закону.

Женя первая вздохнула.

— Правильно, доченька. Все правильно делаешь.

Василий кивнул.

— Мы поможем. Как скажешь, так и будет. Девчонку не бросим.

И Варя вдруг почувствовала, как внутри отпускает. Не совсем — но чуть-чуть. Когда за спиной есть родители, даже самые тяжелые решения принимаются легче.

…В понедельник они с Колей шли в ЗАГС рядом, почти не разговаривая. Не потому что нечего было сказать — наоборот, слов было слишком много. Варя ловила себя на том, что дышит чаще обычного. Это было не сомнение, а скорее волнение перед шагом, который уже нельзя будет отменить.

Она знала, что ее решение правильное, взвешенное, осознанное, но все равно где-то глубоко внутри шевелилась тревога: а вдруг не справится? А вдруг слишком рано? А вдруг…

Коля тоже был не совсем спокоен. Он то сжимал, то отпускал ее руку, будто проверяя — рядом ли она, не передумала ли…

В ЗАГСе, в кабинете за столом, сидела женщина лет пятидесяти, с уложенными в высокую прическу волосами и привычкой смотреть поверх очков. Она взяла документы, заявление, внимательно посмотрела на Колю, хмыкнула.

— Ну что, Колька, — протянула она с усмешкой. — Сдался-таки под напором Варвары?

Варя даже бровью не повела. Коля тоже промолчал.

— Сколько девок за тобой бегало! — продолжала служащая, не стесняясь. — А сколько баб! А ты — кремень! А ты, Варя, молодец, — она окинула Варю цепким оценивающим взглядом.

Прищурилась и продолжила почти шепотом, шипя:

— Чем же ты его взяла, а? Хотя… — она усмехнулась еще шире. — О чем я спрашиваю. Беременная, поди?

Варя спокойно встретила ее взгляд:

— Вы примете заявление?

— Приму! А то как же? Не имею права не принять.

Коля молчал, лишь крепче сжал Варину руку. Женщина передернула плечами, что-то отметила в журнале и, уже без насмешки, сказала:

— Ну что ж, регистрация десятого октября.

— А можно четырнадцатого? — без всякой надежды спросила Варя, взглянув на женщину.

Но та, к изумлению Вари, вдруг ответила:

— Можно, отчего ж нельзя. В будний день не больно-то кто хочет регистрироваться.

Когда они вышли на крыльцо, Коля глубоко вдохнул, будто только сейчас смог выпрямиться. Солнце било в глаза, во дворе ЗАГСа было довольно много людей. Варя заметила невесту.

— Свадьба, — тихо сказала она. — В будний день.

— Варь, — сказал Коля, остановившись и не замечая никого вокруг, — ты молодец. Правда. Что не поддалась на ее колкости.

Варя пожала плечами.

— А смысл? Пусть говорит. Мне-то что?

Коля улыбнулся, но в улыбке было больше усталости, чем веселья.

— Это Светлана Алексеевна. Они с моей мамой одноклассницы.

Варя насторожилась, но ничего не сказала, решила внимательно выслушать.

— У нее дочка есть, Оксана, — продолжил Коля. — Так вот, очень уж она хотела эту Оксану за меня выдать. Прямо всерьез хотела. К маме моей ходила… не с пустыми руками.

Варя повернула к нему голову.

— И что приносила?

— Всякое. Однажды духи притащила, — хмыкнул он. — Французские. Представляешь? Да еще именно те, о которых мама со школы мечтала. Все помнила, все выведала.

Он покачал головой.

— Думает, если подарками задабривать, так и человека можно пристроить как надо.

Варя тихо усмехнулась.

— Значит, не получилось у нее?

— Не получилось, — твердо сказал Коля и посмотрел на Варю как-то по-особенному. — И не могло получиться. Мама меня уговаривала…

Они пошли дальше, плечо к плечу, и Варя вдруг поймала себя на том, что тревога, с которой она шла сюда, окончательно растворилась.

От ЗАГСа они сразу пошли к Морозову. Кабинет у него был знакомый, простой: стол, шкаф с папками, портрет на стене. Морозов поднялся им навстречу, широко улыбнулся.

— Здорово, Коля, — сказал он и крепко пожал руку.

Потом перевел взгляд на Варю и задержался, словно ожидая.

Варя не стала тянуть. Рассказала все: как ездили в Сосновку, что узнали про мать Иришки, про то, что девочка осталась фактически без родных и без документов. Говорила ровно, почти без эмоций. Наверное, потому что рассказывала уже второй раз. Морозов слушал внимательно, ни разу не перебил. Варя закончила, он откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

— С одной стороны, — сказал он, — то, что вы узнали, — дело облегчает. Родителей нет, претендентов на удочерение тоже.

Он помолчал, подбирая слова.

— А с другой… усложняет. Бумаг никаких, история мутная, все придется поднимать заново. Проверять. Ни фамилии, ни имени матери. Да, дела…

Варя заволновалась, сжала руки, но Морозов тут же поднял ладонь.

— Не пугайся. Это не значит, что все плохо.

Он наклонился вперед, посмотрел на нее уже мягче.

— Документы на временное опекунство я сделаю быстро. Тут можно не тянуть. Девочке нужен дом, и это всем понятно. Думаю, никто возражать не будет. Да и с опекой у меня прекрасные отношения.

Коля выпрямился.

— Спасибо тебе, Володя.

— Спасибо потом скажете, — отмахнулся Морозов. — А пока готовьтесь. Бумажной волокиты будет много, но дело вы правильное затеяли.

Варя кивнула. Впервые с тех пор, как она нашла Иришку, ей стало спокойно. Хороший парень Морозов. Она ему верила.

Вдруг Володя, словно между делом, прищурился и спросил:

— Варь, а ты правда всех насквозь видишь?

Варя удивленно посмотрела на него.

— Ну не то чтобы… А что случилось?

Морозов понизил голос.

— Да понимаешь… преступник у меня не колется. Чую — рыльце в пушку, а молчит. Икона пропала, вещь дорогая, старинная. Все улики на него указывают, а он — ни в какую. Не брал и все. И байки мне какие-то рассказывает. Проверил — не совпадает. В общем, врет. По всему видно.

Варя помолчала секунду и кивнула.

— Покажи мне его.

Морозов встал, махнул рукой, и они пошли по узкому коридору райотдела. Шаги гулко отдавались от стен. Он приоткрыл дверь почти в конце коридора.

В комнате, на табурете, около стола, сидел мужчина. Плечи опущены, руки сцеплены на коленях, взгляд в пол. Ни злости, ни дерзости — только усталость и какая-то глухая обреченность.

Варя остановилась у порога. Несколько секунд она просто смотрела на него, не говоря ни слова. Мужчина неловко пошевелился, будто хотел поднять глаза, но так и не решился.

Наконец Варя чуть заметно кивнула Морозову, давая понять, что все, что хотела видеть, увидела.

Они снова вернулись в кабинет. Морозов сел за стол, выжидательно посмотрел на нее.

Варя сказала тихо, но уверенно:

— Он не крал.

Морозов нахмурился.

— Ты уверена?

— Уверена, — повторила Варя. — Он знает, кто украл, и сказал тебе.

В кабинете повисла тишина. Морозов медленно потер подбородок, глядя в одну точку. Он явно переваривал услышанное, и по лицу было видно: Варе он верил больше, чем собственным протоколам.

Варя сказала спокойно, без нажима:

— Володя, все, что этот человек тебе рассказал, — правда. Украл тот, кого он назвал.

Морозов почесал затылок, встал, прошелся по кабинету.

— Варь, да ты пойми… чертовщина какая-то тогда выходит. Он указывает на бабу, адрес называет. А по адресу — мужик живет. Мужик! И прописан мужик. И баб никаких. И соседи тоже говорят, что мужик там живет. Правда, недавно совсем, и непонятно, откуда взялся.

Морозов махнул рукой:

— Ни от кого ничего не добились. А мужик тот вообще в недоумении.

Варя посмотрела на него прямо.

— Это и есть женщина.

Морозов даже остановился.

— Варя, да как так? Усы, борода… здоровый лоб, плечи, голос.

Варвара молча, выжидательно смотрела на него. Не спорила, не доказывала — просто ждала.

Морозов выдохнул.

— Варь… неужели маскарад?

Варя кивнула.

— Да, Володя. Маскарад. Усы и борода фальшивые, приклеенные, и голос она меняет легко. Преступница со стажем. Гастролерша.

Морозов побледнел.

— Вот же… — он рванулся к телефону.

Варя мягко, но твердо положила руку ему на плечо.

— Поздно, Володечка. Уехала она уже.

Он медленно опустил трубку.

— Уехала?..

— Да, — кивнула Варя. — Теперь надо звонить, но в Москву. И план «Перехват» поднимать. В аэропорту.

Икона пока в стране, но это ненадолго. Если не пошевелитесь — уйдет за границу. Сегодня же.

Морозов сел, тяжело опершись о стол. Несколько секунд молчал, потом резко поднял трубку.

— Дежурного мне. Срочно. И соедините с областью.

Варя смотрела на него и понимала: дело пошло.

Попрощались с Морозовым тепло. Он кивнул:

— Дело с опекунством над Иришкой улажу как можно скорее, а там и удочерение не за горами.

Они вышли из райотдела, горячий воздух ударил в лицо. Коля остановился, оглядел Варю с легким восхищением:

— Ну ты даешь! Преступление за несколько минут раскрыла.

Варя слегка смутилась, опустила глаза.

— Варь, а… икону успеют спасти?

— Конечно, — уверенно сказала она.

— А того человека отпустят? Невиновного… — осторожно спросил Коля.

— Да, Коль, — кивнула Варя. — Уже сегодня Морозов придет к нам вечером с новостями.

Коля взял ее за руку, сжал чуть сильнее, чем обычно, и они пошли, ощущая, что теперь все в их жизни постепенно начинает вставать на свои места.

Вечером того же дня на пороге Вариного дома появился Морозов.

Ира, увидев человека в милицейской форме, сначала застыла, глаза широко раскрылись, а потом расплакалась. Варя подбежала к ней, крепко прижала к себе и мягко шепнула:

— Тише, Иришка, не бойся, это друг. Он нам помогает. Все будет хорошо.

Ира кивнула — поверила.

Морозов зашел не один: за ним шагала Варина подруга Нюра, с легкой улыбкой на лице. Счастливая! Не скрыть.

— Варя, — сказал Володя, глаза его светились, голос дрожал от удивления и облегчения одновременно, — как ты нам помогла! Преступницу задержали, икона при ней, спрятанная, как в крепости. Я и не думал…

Варвара улыбнулась:

— Я очень рада. Здорово. Ты молодец, Володя.

— Да я-то что? Если бы не ты, то все! Утекла бы икона. А невиновный сел. Мы его отпустили, Варь.

— Вот и хорошо. Давайте чай пить. Мы пирог с вишней испекли.

— Варь, я горжусь тобой! — громко сказал Коля.

Варя смутилась, покраснела, сердце екнуло. Она не любила похвалы, но эта — согревала, как солнечный луч.

— Варюша, и мы тобой гордимся, дочка! — подхватил и Василий.

— Да ну вас! — отмахнулись Варя. — И вообще, это не я! Это бабушка и прабабушка. Вот так. Давайте чай пить.

Все засуетились. Мужчины вынесли из дома стол и поставили под старой сиренью. Вечерняя прохлада опускалась постепенно, слегка щекоча кожу, а воздух был наполнен ароматами свежей травы, цветов и спелой вишни.

Все расположились вокруг деревянного стола, на котором стояли чайник, разноцветные чашки и большой пирог, еще теплый. Ира сидела рядом с Варей, внимательно разглядывая гостей и осторожно пробуя пирог, чтобы не рассыпать начинку.

Женя все время хлопотала, ходила туда-сюда, поднося чай и расставляя плошки с вареньем и медом, смеясь тихо и радостно.

Морозов, улыбаясь, взял кусочек пирога и начал рассказывать историю из служебного опыта:

— Представляете, как-то мы с напарником на вызов приехали, а во дворе собака в машине за рулем сидела. Точнее, так выглядело — хозяин посадил пса на водительское сиденье, а сам зашел домой, видимо. Пес смотрел на нас строго, и мы так застыли, глядим друг на друга: он — пес, а мы — милиционеры, и весь двор смеется.

Варя тихо засмеялась, а Коля хохотнул, прикрыв рукой рот. Иришкин смех зазвучал как маленький колокольчик, и всем стало так хорошо от искреннего смеха девчушки.

Вечернее небо окрасилось розовым светом, слышался щебет укладывающихся на ночь птиц и далекий шум реки.

Нюра наклонилась к Варе и тихо, почти шепотом сказала:

— Заявление с Вовкой подали сегодня.

Варвара улыбнулась:

— И мы… — сказала она, с улыбкой, в которой проскользнула радость и легкая доля волнения, — когда свадьба?

— На Покров попросили.

— И мы!

Вечер прошел быстро: шумно, весело, с шутками, анекдотами.

Уходили Нюра и Морозов поздно.

— Варь, а может, будешь с нами работать? — вдруг спросил Володя.

Варя покачала головой:

— Нет, Вовка! Вы уж сами. Помочь могу — в любое время обращайся. А вот работать… нет. Деревенская я. Здесь мое место.

Морозов кивнул, а Коля улыбнулся Варе, понимая: она права. Вечер оставался теплым, домашним и легким, с ароматами вишни и легкого дымка, смехом и дружескими историями, которые делали его теплым, семейным и радостным.

Глава 24

Стояли в Горловке летом цыгане много лет подряд. Уж никто и не помнил с какого года. Да только ходили слухи, что аккурат после войны это случилось. Тогда в 1946 году табор впервые облюбовал место на берегу реки Горловки.

Расположение то было удобное и тихое: с одной стороны река, с другой — ивняк и луг, дальше лес. Деревня рядом, но не вплотную — так, чтобы и не мешать, и не быть совсем отрезанными. Старики говорили, что цыгане умели выбирать землю — не всякая их принимала.

Жили всегда мирно, деревенских не тревожили. Наоборот, их ребятишки всегда дружили с горловскими. Да и бабы бегали в табор — погадать.

Дом поблизости от стоянки табора был всего один — старухи Пименовой. Да померла она в ту зиму, весной внучка ее прибыла, и слух пошел, что вроде как будет дом бабкин в качестве дачи пользовать.

Была эта девица лет двадцати пяти, незамужняя.

Если выходила в деревню, то ходила так, будто все вокруг было временным и чужим — и дом, и деревня, и люди. Словно приехала ненадолго, но уже успела всех вокруг возненавидеть за одно только их присутствие.

Два мужика к ней приезжали регулярно. Один жил с понедельника по пятницу, а другой появлялся рано утром в субботу. Тот, который жил в будни, работал на огороде и во дворе. С другим Янка запиралась в доме и глаз не казала на улицу до позднего воскресного вечера.

И вот как-то Яна подошла к Вариному двору. Женя возилась со стиркой.

— Эй, вы, что ли, бабка? — девица изумленно смотрела на Женю. — Не старая вроде.

Женя выпрямилась и, прикрывшись рукой от яркого солнца, поздоровалась и спросила:

— Вы к кому?

— Да мне сказали, что тут бабка живет?

— Если вы имеете в виду мою маму, так умерла она.

— Вот тебе и раз! — чертыхнулась девица. — Когда ж успела? Мне только вчера в магазине сказали — помогает всем. К ней иди.

Женя улыбнулась:

— Так вам к дочке моей надо, к Варваре. Но она не бабка. С чего вы взяли?

— Так этой х ерней только бабки страдают.

Женя нахмурилась:

— Ну коли так — зачем пришли?

— А вы кто? Вы ж сказали — ваша дочка тут в этом понимает. С какой стати я вам должна рассказывать? Зовите Варвару свою. Только ей скажу.

Женя вспыхнула поначалу и хотела выпроводить хамку, но потом подумала, что та права, просто не умеет выражать свои мысли вежливо.

— Варя, выйди. Тут к тебе пришли, — крикнула она дочку, не сводя взгляда с незванной гостьи: — А вам я скажу так, девушка, будете моей дочери хамить — она вас моментом взашей выпроводит. Вы же к ней пришли? Не ко мне? Так вот — я это сделать не могу, а она — запросто.

Сказала, подхватила таз с бельем и ушла за дом.

Яна лишь хмыкнула вслед:

— Надо ж, деревня деревней, а туда же — с характером.

На крыльце появилась Варя:

— Здравствуйте, вы ко мне? Проходите, присаживайтесь.

Варя указала на лавку под сиренью.

— Присаживайтесь и рассказывайте.

Деваха присела и достала пачку сигарет, но вдруг вспомнив о предупреждении матери Варвары, спросила:

— Курить-то у вас можно? Вроде вы не богомольная.

— Курите, — кивнула Варвара.

— Меня зовут Яна. Я внучка Пименовой Валентины. Слышали, наверное, — умерла она зимой.

Варя кивнула. Яна продолжила:

— Поначалу я их даже не заметила, а потом просто невозможно стало. Каждый день костры, на гитаре бренчат, орут, болтают на своем. Это невыносимо.

Яна театрально закатила глаза, сделала глубокую затяжку и выдула дым колечками.

— В доме дышать нечем вечером. Я задыхаюсь, у меня, между прочим, астма.

— А разве вам можно курить?

— Послушайте, я к вам не за воспитанием пришла. Бабка воспитывала — еще и вы будете?

— Что вы от меня хотите? — строго спросила Варя.

— Не знаю! Наворожите так — пусть они уедут.

— Да не ворожу я.

— Хорошо, может, я неправильно выразилась. Сделайте же что-нибудь, чтобы они с… — и Яна грязно выругалась.

— Простите, но я этим не занимаюсь.

— Ах так! Тогда я пойду по инстанциям. Я все равно их выселю.

Девица швырнула окурок и ушла со двора.

— Что ж, это ваше право, — промолвила Варя ей вслед, почувствовав неприятную тяжесть — такую, какая бывает не перед бедой, а перед чьей-то злой решимостью. Эти люди не пугают сразу. Они сначала жалуются, потом требуют, а потом начинают мстить.

Тут же появилась бабушка.

— Варенька, правильно ты ее отбрила. Баланс на земле должен быть. Добра и зла. Цыганам ничего не будет. Место поменяют — да и все. Правда, долго это — собирать шатры, опять ставить. Трудоемко. Но ничего. Зайдут поглубже в лес, где их никто не видит. А ездят они сюда не зря, Варенька. Могила есть там цыганская. У прежнего барона сын там погиб в 1944. Шли бои ожесточенные. Вот и ездят они сюда с тех пор. За могилкой ухаживают, молочко берут у деревенских, яйца, масло. Они оседлые, в городе живут. А вот на лето выезжают. Да и немного их — человек двадцать.

— Что ж делать, бабуля? Жалко их.

— Ничего, Варя. Говорю ж тебе. Хорошим людям не пристанет. А плохим — наука будет.

Сказала и исчезла.

А Варя вечером Коле предложила:

— Давай до табора сходим.

— Давай, с удовольствием, —согласился Коля. — Друг у меня там есть — Шандор.

— Да ты что? — улыбнулась Варя. — Ты ходил в табор?

— Ходил.

— А я нет. Меня бабушка не пускала. А как-то даже сказала: «Заберут они тебя, если пойдешь». Сейчас я понимаю, что она имела в виду. Они бы поняли, что у меня способности есть.

Вечером Коля и Варя пошли в табор. Николай быстро нашел своего друга Шандора. Тот так искренне обрадовался и повел гостей к своему шатру.

Там хлопотала молодая симпатичная цыганка.

Славно посидели у костра. Мужчины вспоминали детские годы. Жена Шандора Зара была молчалива. Варя тоже не лезла с расспросами.

Когда настала пора прощаться, Варя сказала:

— Шандор, у меня сегодня была девушка вон из того дома, — Варя показала рукой. — Злая она на вас. Как бы беды не было.

Шандор нахмурился.

— Никак не угомонится. Она коней нам отравила. Хорошо, старуха Богдана вовремя заметила, и погиб только один конь. Отпоила она чем-то остальных. Долго болели.

У Варвары в голове тут же возник бабушкин голос.

— Это так. Яна отравила коней.

— Какой кошмар! Шандор, тогда будьте еще более осторожны. Она настроена очень решительно. Ей не нравится соседство с вами. Говорит, костры жжете до ночи, на гитаре играете. Дети шумят.

— Что ты? — Шандор улыбнулся. — Костер жжем только у реки. А детей Богдана спать в десять укладывает. Она очень строгая. На гитаре играем. Это верно. Но тоже у реки.

— Шандор, будьте осторожны.

Через неделю в табор приехали какие-то люди на двух машинах и попросили уйти с этого места. На следующий день табора уже не было.

— Куда же они? — спросила Варя.

— Поглубже в лес, — ответил Коля. — До деревни три километра. Никому они там мешать не будут. Если только зайцы не напишут жалобу.

— А что, Яна жалобу писала?

— Да, было дело. Так еще и свидетелей нашла. Пупыниха подписала. Григорий Мухин, Женька Столбов.

В голове у Вари тут же возникло: Пупыниха работает в детском саду поварихой, ворует и продает масло сливочное, масло, сгущенку, сахар. Григорий Мухин жену бьет смертным боем. Вечно Ира в синяках по всему телу ходит. А Женька Столбов так и вообще горький пьяница, всю пенсию у матери отнимает.

Варя не радовалась этим знаниям. Она давно поняла: видеть чужую грязь — не привилегия, а наказание. Потому что сделать с этим ничего нельзя. Можно лишь отойти в сторону и не мешать тому, что уже запущено.

Через несколько дней у Пупынихи сгорел дотла совершено новый курятник. Она даже еще кур туда не успела заселить.

Григорий Мухин упал с крыши и сломал обе ноги.

А Женька Столбов допился до белой горячки. Вдруг стал вести себя так, будто ему пять лет.

А сама Янка вскоре заколотила дом и уехала. Поговаривали, что у нее завелись огромные крысы — величиной с кошку. Странно было лишь одно — ни у кого в округе крыс больше не появилось.

И еще болтали, что два Янкиных мужика случайно встретились. Что-то не так пошло: то ли один раньше приехал, то ли другой позже уехал. Морды набили друг другу знатно, досталось и Яне от обоих.

А табор на следующее лето снова стоял на своем привычном месте.

Глава 25

Прошел месяц

Июльская ночь выдалась теплой, Варя с Колей даже сбегали на речку искупаться, а потом обсыхали на берегу и целовались.

И воскресное утро наступило такое же — мягкое, приятное, без ветра. Во дворе у Горловых под старой сиренью стоял стол. Листья на дереве почти не шевелились, только изредка тихо шелестели, словно переговаривались между собой.

Василий сидел во главе стола с развернутой газетой. Он прищуривал один глаз, как всегда делал, когда читал мелкий шрифт, и время от времени негромко хмыкал.

— Вась, очки бы надо, а? Ну что ты с газетой с утра? — пожурила мужа Женя, ставя на стол миску с горячими оладьями. — Остынут ведь. Давай.

— Жень, ну дай хоть новости-то почитаю, — не отрываясь, пробурчал он. — Вдруг что важное. На работе ж некогда совсем, а домой уж поздно приезжаю.

— Вась, воскресенье, поди, сегодня. Начитаешься еще.

Василий махнул рукой:

— Дел по шею во дворе.

Женя только головой покачала, но уголки губ дрогнули в улыбке. Она разлила по чашкам чай, пододвинула блюдце с вареньем ближе к мужу и села рядом.

Из дома вышли Варя с Иришкой. Девчушка подбежала к Жене и звонко чмокнула ее в щеку, взобралась на руки к Василию, тот тут же отложил газету и обнял Иру.

— Вот, оказывается, кого надо звать на помощь, — рассмеялась Женя.

— Какая помощь вам нужна, тетя Женя? — с готовностью спросила Ира, стараясь достать варенье.

Женя улыбнулась:

— Дядя Вася не слушается.

Ира серьезно посмотрела на Василия.

Но тот уже шутливо отвечал:

— Я обязательно исправлюсь. Обещаю.

— Честно? — переспросила Ириша.

— Честное пионерское, — ответил Василий и отдал салют.

— Тетя Женя, а я буду пионеркой?

— Обязательно! — ответила вместо матери Варя и машинально поправила девчушке косичку, присаживаясь рядом, придвинула чашку с вареньем поближе.

— Но сначала ты будешь октябренком, а в этом году пойдешь в первый класс. В мой класс.

Женя разломила оладью, щедро намазала вареньем и положила Иришке на тарелку.

— Ешь, пока горячие.

— Женька! — ахнул Василий. — Тебе первый класс дают?

— Мам, почему молчала? — встрепенулась и Варя.

Женя махнула рукой:

— Вчера только выяснилось. Директор вызвал и говорит: «Первый класс тебе даем, Евгения Николаевна!»

— Мам, а детей сколько будет в этом году? Много?

— Ну пока сдано четырнадцать документов вместе с нашей Иришкой.

— Мам, Иван Степанович берет Иру без документов.

— Да! Это было мое условие.

— Вот здорово! — заорала Ира, спрыгнула на землю и побежала, но у калитки остановилась.

Там стояли Морозов и Нюра, улыбались.

— А мы к вам! — сказали хором, рассмеялись.

Ира распахнула калитку:

— Милости просим! — пригласила девочка гостей.

— Привет, Иришка! — Володя присел на корточки. — Ты больше не боишься меня.

Девочка внимательно посмотрела на лейтенанта.

Володя был в гражданском — светлая рубашка, закатанные рукава, без привычной строгости, будто и не лейтенант вовсе, а обычный деревенский парень. Он сиял тем самым спокойным, уверенным счастьем, которое не надо прятать.

— Нет. Вы хороший и добрый. Вы помогаете тете Жене и дяде Васе стать моими родителями, — со взрослой серьезностью ответила девочка.

Володя на мгновение замер. Быстро глянул на Варю — будто спрашивая, откуда она это знает.

Варя лишь пожала плечами: мол, дети сами многое чувствуют.

— Ну… — хмыкнул он, — сами разберетесь, значит.

А Варя вдруг вспомнила бабушкины слова — как будто услышала их внутри: «Иришка будет вашей с Колей первой дочкой…»

И Евдокия Петровна тут же появилась, словно только этого и ждала.

— Варенька, — сказала она спокойно, — Ириша — первый ребенок, который появился в вашем доме. А кого она захочет звать папой и мамой — разве это важно? Ты ведь ее любишь?

«Всей душой», — подумала Варвара.

— Вот и хорошо, — одобрила бабушка и исчезла, оставив после себя то самое тихое, крепкое спокойствие.

Гости вошли в двор.

— Доброе утро! — первой поздоровалась Нюра, улыбаясь.

— Ого, какие люди, — поднялся Василий. — Проходите, проходите.

Морозов кивнул, пожал руку Василию, коротко, по-мужски, и тепло улыбнулся Жене:

— Не помешали?

— Да что вы, — замахала руками Женя. — В самый раз пришли. Садитесь.

Она тут же вскочила, стала суетиться — пододвигать еще одну лавку, вытирать ее от пыли, оправдываясь:

— Во дворе стоит. Варя, беги в дом, чашки принеси.

Варя уже была на ногах.

— Сейчас, мам. Привет, Нюра, здравствуй, Володя. Как дела? — спросила она на ходу.

Иришка с интересом разглядывала гостей, особенно Морозова — без формы он казался ей совсем другим, почти своим. Нюра подмигнула девочке, и та сразу заулыбалась в ответ.

Во дворе сразу стало теснее, живее. Когда все было расставлено на столе, Женя и Варя присели, Володя наклонился к Варваре и тихо сказал, уже совсем другим тоном:

— Я по делу.

И почти незаметно, одним взглядом, дал ей знак.

Варя поняла мгновенно.

— Иришка, зайка, — ласково сказала она, — сходи-ка в огород, набери клубнички к столу.

Обернулась к гостям:

— Нюра, Володя, хотите клубники?

— Очень хотим, — хором ответили они и сразу расплылись в таких улыбках, что Иришка даже засмеялась.

— Я сейчас! Мигом! — крикнула она, схватила чашку и радостно побежала к грядкам.

Когда калитка в огород закрылась, Морозов выпрямился.

— Ну вот, — сказал он, уже не улыбаясь, но с явным удовлетворением. — Бумаги на временное опекунство готовы.

На мгновение во дворе стало тихо. Потом Женя прижала ладонь к груди:

— Господи…

Василий шумно выдохнул:

— Спасибо, Володя. Не ожидали так быстро.

Варя сидела, не сразу веря услышанному, а потом улыбнулась — светло, облегченно, до слез.

— Спасибо тебе, Володя, — тихо сказала она.

— Рано благодарить, — махнул он рукой, но глаза у него были добрые. — В понедельник всем вам надо поехать в город, в опеку.

Он посмотрел на Женю и Василия.

— Оформляем на вас. Так надежнее и быстрее.

Женя кивнула, не говоря ни слова, только крепче сжала Варину руку.

— Поедем, — сказал Василий. — Куда скажете, туда и поедем.

В этот момент из огорода донесся радостный голос Иришки:

— Я тут самую большую нашла! Просто гигантскую.

И все вдруг засмеялись — легко, свободно, как смеются только тогда, когда в доме становится больше уверенности, чем тревоги.

Нюра с Володей еще посидели. Клубнику ели неспешно, запивая чаем. Иришка гордилась — сама собирала, сама мыла, сама расставляла миски на столе, стараясь, чтобы всем досталось поровну.

Нюра поднялась первой:

— Ну что, пора нам. В кино сегодня собирались.

— В кино? — удивилась Женя.

— А может, вы с нами? — предложила Нюра, глядя на Варю. — Варя, пойдем за Колей сходим. Вместе веселее. Потом в кафешку, мороженое поедим. Володь, ты не против? — спохватилась она.

— Я только за! — широко улыбнулся Морозов.

Женя сразу подхватила:

— Иди, доченька. Когда ты последний раз в кино была?

Варя задумалась — и правда, не вспомнила.

Иришка, помявшись, тихо спросила:

— А можно… и я с вами? А что такое мороженое? Я никогда не ела.

Морозов без раздумий подхватил ее на руки:

— Конечно можно. Сегодня кинокомедия. Детям тоже сгодится. А мороженое — это такое сладкое, белое, вкусное. Холодное, — с тревогой добавил он. — Ей можно?

Он взглянул на Женю, потом на Варю.

— Можно! — хором ответили мать и дочь.

Все весело рассмеялись.

— Ура! Мне можно мороженое! — радостно закричала девочка.

— Ну что ж, — сказал Василий, — идите. А мы тут похозяйствуем.

Через полчаса все вместе пошли к Коле — легко, гурьбой, с разговорами и смехом.

И Варя с удовольствием отметила, как хорошо, что купила Ире на днях пару нарядных платьев и туфельки. Девочка была чудо как хороша. Розовое платье с фонариками шло к ее светлой коже, белые огромные банты украшали ее милую головку. Варя поймала себя на мысли, что давно не чувствовала такого простого, уютного счастья — когда рядом хорошие, любимые люди.

Глава 26

Когда до дома Дмитриевых оставалось совсем недалеко, Иринка побежала вперед и оказалась у калитки первой. Увидев Колю, она закричала радостно:

— Дядя Коля, мы в кино собрались. Идем с нами.

Коля крикнул:

— Сейчас, Иришка, руки грязные у меня.

Мать Николая возилась в это время во дворе. Заприметив Иру, она скорчила недовольную гримасу и прошипела едва слышно, но девочка услышала:

— Мало того, что сама голодранка — так еще и приблуду какую-то сует моему сыну. Шептунья окаянная.

Ира хотела промолчать — бабушка учила ее, что нельзя перечить взрослым. Но если бы обидели ее, то и ладно, но укор прозвучал в адрес любимой Вари.

— А вот если вам станет плохо или если вы заболеете, то Варя обязательно вам поможет.

— Что? — опешила мать Коли Лидия. — Да ни за что!

Она зыркнула на девчушку так, будто перед ней стоял ее злейший враг.

В это время Варвара, Морозов и Нюра уже тоже подошли, и мать расплылась в широкой, но фальшивой улыбке:

— Гости дорогие. Коля, да ты погляди, кто нам пришел. Сам товарищ лейтенант пожаловал.

Коля уже вытер руки о тряпку и спешил к гостям.

— О, какие люди! — обрадовался он. — Проходите, чего у калитки стоять.

Он шагнул навстречу, крепко пожал руку Морозову и кивнул Нюре:

— Привет.

Поцеловал Варвару:

— Все нормально? — спросил чуть беспокойно.

Она кивнула рассеянно. Варя поняла, что тетка Лида, как всегда, что-то ляпнула в адрес Иришки. И это было не впервые.

— Здорово, Коль, — ответил Морозов просто, как лучшему другу. — Мы тут в кино собрались. Думаем — как же без тебя? Идешь с нами?

Коля шутливо вскинул брови, потом посмотрел на Варю — вопросительно, но с улыбкой.

— В кино? — протянул он. — Это дело серьезное.

— Так идешь? — Морозов тоже вскинул брови, копируя Колю.

Все засмеялись.

— А то как же! Попробовали бы вы без меня!

Ира тут же подскочила к нему:

— Дядя Коля, там комедия! И мне можно! Меня тоже взяли.

— Так вижу! Ну раз комедия, — рассмеялся Коля, — тогда грех отказываться. Идем, Иринка, конечно, идем.

Лидия стояла чуть поодаль, вытирая руки о передник. Лицо ее все еще держало натянутую улыбку, но глаза бегали — с Морозова на Варю, с Вари на Иришку.

— В кино, значит… — протянула она сладко. — Конечно, конечно. Коленька, собирайся.

Морозов вежливо кивнул:

— Лидия Петровна, добрый день.

— И вам не хворать, — ответила она быстро.

Коля обратился к матери:

— Мам, ты там ничего не трогай. Я завтра все доделаю. С мотициклом незадача, — это уже было обращено к Морозову.

— Ого, так давай я тебе помогу!

— предложил Володя.

— Ага! Давайте вы сейчас с мотоциклом начнете возиться вместо киношки! — беззлобно хмыкнула Нюра.

Морозов обнял невесту:

— Да нет, Нюр. Это уж завтра.

— Буду рад, если поможешь, — Коля протянул руку Морозову.

— Иди уж, — махнула мать рукой. — Куда деваться. Потерплю твой бардак.

Когда друзья вышли за калитку, Ира взяла Варю за руку. Варя сжала ее пальцы — крепко, уверенно.

Она краем глаза увидела, как будущая свекровь смотрит им вслед: настороженно, с неприязнью.

А Коля, шагая рядом, наклонился к Варе и шепнул:

— Не бери в голову. Привыкнет. Все привыкают.

— Варь, она сказала, что ты голодранка и шептунья, а я приблуда, — с обидой в голосе проговорила Ира.

Варя еще крепче сжала руку девочки:

— Не обращай внимания. Тебе с ней не жить.

— А тебе?

— И мне тоже — нет.

Иришка всю дорогу до кино шла рядом с Варей и Колей, поглядывала на него снизу вверх, будто прикидывала что-то важное. Потом не выдержала и спросила почти шепотом:

— Дядя Коля, а вы мороженое любите?

Коля рассмеялся:

— Люблю, конечно. Кто ж его не любит. Только я его лет сто не ел.

Иришка заговорщически оглянулась по сторонам и, встав на цыпочки, шепнула ему на ухо:

— Ого, долго. А я всего восемь. Так вот сегодня попробуем. Вместе.

И она подмигнула парню.

Коля притворно ахнул:

— Ну раз так — отказаться нельзя.

В кино смеялись много и от души. Шел фильм «Невозможные дети» — зал гудел от смеха, временами даже взрываясь аплодисментами, кто-то всхлипывал от смеха.

Иришка то и дело косилась на Варю и Колю, будто проверяла — смеются ли они в тех же местах, что и она. А когда на экране случалась особенно смешная сцена, радостно хлопала в ладоши, не стесняясь никого.

После фильма всей гурьбой пошли в кафе. Мороженое таяло быстрее, чем они успевали есть, ложечки звенели о серебристые креманки, разговоры не прекращались. Обсуждали фильм, копировали героев, снова смеялись — уже над собой.

Потом еще долго гуляли по городу: без цели, без спешки. Сидели на скамейке, смотрели, как медленно гаснет день, солнце уходит на покой до рассвета. Ира устала, но держалась — счастливая, со слипшимися от мороженого пальцами и сияющими глазами.

Домой вернулись под вечер — довольные, уставшие, счастливые.

Только подошли к калитке, как Женя сказала нарочито громко:

— Варенька, а тебя дожидаются.

И тут же наклонилась к дочери и прошептала:

— Ненашенская она, из Кузнецово. Где это? Говорит, весь день ехала. Расстроилась, что тебя не застала. Вижу — горит у нее все нутро.

С лавки поднялась незнакомая женщина. Худощавая, в темном платке, с усталым, измученным лицом. Увидев Варю, она будто лишилась последних сил: шагнула вперед, заплакала и, сложив руки, прошептала:

— Помогите… умоляю. Я из Кузнецово. До нас слух дошел про вас, — торопливо проговорила женщина, будто боялась, что Варя сейчас уйдет или откажет.

Варя мягко улыбнулась — так, как улыбалась всегда, когда человек приходил с настоящей бедой, а не из праздного любопытства.

Коля понял все без слов. Он наклонился к Иришке:

— Пойдем-ка в сад. Я тебе одну интересную игру покажу.

И, подумав, добавил:

— Давай и дядю Васю с тетей Женей позовем!

Иришка радостно закивала, ухватила его за руку, и вскоре из сада уже доносились голоса и смех.

Во дворе стало тихо. Варя и незнакомка остались вдвоем.

Женщина долго не могла совладать с собой: то сжимала пальцы, то расправляла носовой платок, то смотрела в землю. Наконец выдохнула, будто решилась прыгнуть в холодную воду:

— Меня зовут Алевтина Романовна.

Она помолчала, собираясь с духом.

— Четыре года назад моя дочка вышла замуж… И уехала с мужем к нему на родину…

Голос дрогнул, Алевтина Романовна осеклась, прижала ладонь к груди и замолчала, глядя куда-то мимо Вари.

Варя не торопила, не задавала вопросов. Она уже знала все необходимое — не словами, не разумом, а тем тихим, внутренним знанием, которое приходило само, если дать ему место.

Она просто сидела рядом и ждала, когда женщина сможет говорить дальше.

Алевтина Романовна заговорила почти шепотом: слезы душили ее.

— Писала Рая, — женщина запнулась, — редко, но все же писала. Не приезжала ни разу, это да… все говорила — некогда… малыш ведь у нее, мой внук. Я хотела сама, но Рая сказала — не надо. Я не обижалась, лишь бы жива была, лишь бы здорова. И мой внук… Гиви.

Она сглотнула.

— Но вот уже полгода — ни письма, ни открытки. Такого никогда не было. Хоть раз в месяц, да напишет. А тут — тишина.

Алевтина сжала платок так, что побелели пальцы.

— Я сначала себя уговаривала. Думаю: может, закрутилась, может, болеет. А потом сердце… — она прижала ладонь к груди. — Сердце не на месте стало.

Ненадолго замолчала, собираясь с силами, и продолжила:

— Есть у меня подруга в Краснодаре. Мы с ней еще с молодости дружим, она нашенская, кузнецовская, туда замуж вышла. Переписываемся. Так я ей написала… — голос снова дрогнул. — Попросила: съезди в Новороссийск, зайди к Раечке. Просто посмотри, все ли в порядке, привет передай. Почему не пишет?

Алевтина Романовна не выдержала — слезы потекли ручьем.

— Я ведь ночами не сплю, Варенька… Чувствую — беда там. Чувствую, а сделать ничего не могу.

Варя положила ладонь ей на руку — не утешая словами, а просто давая понять: она здесь, она рядом, и эта беда уже не на одну нее. Алевтина долго молчала, будто решалась — говорить или так и унести все обратно в себе. Потом все-таки выдохнула:

— Их дома… дома больше нет.

Слова дались ей с трудом.

— Одни руины. Так подруга написала. Дом признали аварийным, людей выселили. В один день. Куда — никто толком не знает. Соседи разъехались кто куда. Кто в общежитие, кто к родне, кого вообще по разным концам раскидало.

Она покачала головой, будто не веря до конца.

— Спрашивала Надя моя, узнавала… Везде одно и то же: «Не знаем».

Алевтина подняла на Варю заплаканные глаза.

— Понимаете… Раечка моя как сквозь землю провалилась.

Она судорожно вздохнула и почти прошептала:

— Варя… вы только скажите… мне туда ехать? Самой искать? Где? Я кроме Кузнецово, Горловки и райцентра нигде никогда не была. Мужа нет, одна я ее растила. Или… — голос сорвался, — или уже поздно?

Варя смотрела на нее внимательно и спокойно, так, как смотрят люди, которые уже знают ответ, но выбирают слова, чтобы не ранить. Варя тихо попросила:

— Алевтина Романовна, посидите чуть-чуть. Я сейчас вернусь.

Та кивнула, сжала платок в руках.

Варя прошла в дом и, как всегда в такие минуты, села в кресло. Хотя уже все знала.

Бабушка появилась сразу:

— Ну что, Варечка… вот и пришла пора тебе учиться говорить о плохом. Никуда не деться. Это и есть дар.

— Бабушка… милая… — Варя сжала подлокотники. — Может, как-то можно иначе? Не все же сразу… не так…

— Нет, Варенька, нельзя, — мягко, но твердо ответила Евдокия Петровна. — Правда не любит обходных троп. Дочку ее давно уж схоронили. Земля приняла.

Варя закрыла глаза.

— Но там есть внук, — продолжила бабушка уже тише. — Три года мальчишке. Не нужен он отцу, совсем. Там уж другая женщина. Вот мальчонка — и есть смысл дальнейшей жизни Алевтины. Ради него она и пришла к тебе. Адрес я скажу, пусть туда и едет. Отец сам ей мальца отдаст, рад будет. Даже не сомневайся.

Варя сглотнула.

— Бабушка… а отчего Рая умерла?

Евдокия Петровна посмотрела строго, по-взрослому, без тени сказочности.

— Тебе скажу. Алевтине знать не надо. Ни к чему ей это. Забил ее Зураб. До смерти. Не в один день — постепенно. Так бывает.

Варя долго молчала. Потом только прошептала:

— Господи…

— Вот именно, — тихо сказала бабушка. — Потому и будь аккуратна, Варя. Слова твои теперь — как нож: могут убить, а могут спасти. Выбирай, где резать, а где гладить.

И исчезла.

Варя еще немного посидела, собирая в себе спокойствие, потом встала и пошла обратно — к женщине, которой предстояло услышать не всю правду, но ровно столько, сколько она сможет вынести.

Варя вышла к Алевтине Романовне не сразу — дала себе минуту, чтобы лицо стало спокойным, а голос ровным. Та сидела на лавке, сгорбившись, будто стала меньше ростом, и теребила край платка.

— Варенька… — подняла она глаза, в них была надежда.

Варя села рядом:

— Вам ехать надо. Самой.

Алевтина вздрогнула.

— Куда ехать?

— Запоминайте, — тихо сказала Варя и медленно назвала адрес.

— А дочка?.. — шепотом вырвалось у женщины. — Рая моя… она…

Варя посмотрела ей прямо в глаза — без жалости, без утешения, но с теплом.

— Там вы получите все ответы. Не здесь, и не от меня. Сами все узнаете. Езжайте.

Алевтина долго молчала, будто прислушиваясь не к Варе, а к чему-то внутри себя.

— Мне одной ехать? — спросила наконец. — Может, Надю взять с собой.

— Возьмите, — ответила Варя. — Так будет правильно.

— А… вернусь я? — голос дрогнул.

— Вернетесь, — уверенно сказала Варя. — Не одна.

Женщина резко вдохнула, почти облегченно:

— Спасибо вам… Не знаю за что, но спасибо.

Варя тоже поднялась.

— Ничего не бойтесь. Все, что вам нужно, вас там ждет.

Алевтина кивнула, не оборачиваясь пошла к калитке и, уже взявшись за щеколду, вдруг остановилась:

— Вы ведь знаете больше, чем говорите?

Варя посмотрела прямо на женщину:

— Иногда правда должна быть найдена, а не рассказана.

Алевтина кивнула, словно это было именно то, что ей нужно услышать, и вышла со двора.

Варя осталась стоять, глядя вслед.

Она сделала выбор — не облегчить боль словами, а дать ей дорогу.

Остальное решится там. Само.

Глава 27

Следующий день был понедельник, и утро началось с суеты, какая бывает только в больших делах.

Женя еще в субботу отпросилась с работы, когда Морозов сказал, что в понедельник надо в опеку. Документы готовы.

Все воскресенье она была как на иголках: думала о том — как все пройдет. Сразу ли отдадут документы, или будут задавать какие-то вопросы. Морозов сказал, что временная опека — это дело довольно-таки простое, а вот удочерение… Тогда придется попотеть.

В ночь с воскресенья на понедельник Женя и Варя почти не спали. Долго сидели на кухне, разговаривали. Василий несколько раз шикал на них:

— Ну чего вы? Спать давайте.

Но мать и дочь махали на него руками и хором шептали:

— Сейчас. Иди спи.

Утром в понедельник Женя встала чуть свет — приготовила завтрак, навертела бутербродов — взять с собой. «Мало ли что? Сколько там торчать придется. Знаю я этих бюрократов».

Она долго выбирала между голубым трикотажным костюмом и белым платьем. Что надеть? Никак не могла решиться. Иришке было отглажено сиреневое платьице, а Василию серая рубашка с двумя накладными карманами.

Как только Василий проснулся, Женя отправила его в сельпо:

— Сахар кончился, и Иришке что-нибудь купи. Шоколадку.

Муж кивнул и, ни слова не говоря, вышел за порог. По пути он зашел в сельсовет и позвонил начальству, взял отгул на сегодня.

Бабка Романовна, техничка сельсовета, тут же поинтересовалась:

— А пошто выходной берешь?

— Надо, Романовна, надо, — коротко бросил Василий, протянул бабке пряник из кулька и быстрым шагом направился домой.

Все уже встали и сидели за столом, включая Николая. Василий протянул ему руку для приветствия.

— Вася, давай. Каша стынет. Принес сахар?

Вася поставил бумажный пакет на стол. Иришке подал шоколадку «Аленка». Девчушка завизжала от восторга и чмокнула Васю в щеку:

— Ой, колешься.

— Вась, ну ты чего, не брился, что ли?

Василий сел за стол со словами:

— Поем и побреюсь.

За столом было тягостное молчание. В груди у Вари разливалось тепло и одновременно откуда ни возьмись проникал в живот холод.

Она гнала от себя тревогу, тем более бабушка заверила, что все пройдет хорошо.

Ровно в восемь тридцать вышли из дома.

Ира шепотом спросила у Вари:

— Мы сегодня станем настоящей семьей?

Варвара улыбнулась:

— Уже стали, зайка. Бумаги — это просто формальность. А ты разве не чувствуешь, что мы семья? — спохватилась Варя.

Девочка кивнула:

— Чувствую, еще как.

… В городе медленно, нерешительно подошли к зданию опеки — Морозов записал адрес на бумажке.

— Сюда вроде? — пробормотала Варя, глядя на клочок бумаги.

— Белоусова, 6. Вроде оно.

Здание выглядело угрюмым и старым, стены местами потрескались, а с фасада осыпалась облупившаяся штукатурка.

Володя написал и какой кабинет искать, но само здание внушало тревогу — как будто его стены видели не одну человеческую беду, а не радость. Для Горловых опека над Иришкой была радость. Но ведь у людей были всякие обстоятельства.

В вестибюле пахло пылью и канцелярскими товарами. На посту у входа сидела вахтер — старенькая бабулька в черном халате, платке и с суровым взглядом. И вдруг, совсем неожиданно для посетителей, ее голос прозвучал очень по-доброму:

— Куда вам?

Варя невольно расслабилась и улыбнулся. Коля слегка подался вперед:

— Да нам в тринадцатый кабинет.

Старуха прищурилась, потом медленно покачала головой, тяжело, со знанием дела.

— А-а… к Мезенцевой, значит.

Она вздохнула, поджала губы и добавила уже почти сочувственно:

— Ой, не завидую я вам.

Слова повисли в воздухе, и стало вдруг особенно тихо, как бывает перед чем-то неприятным, но неизбежным. Варя уловила это и поняла: легко сегодня не будет.

— Так и ушла ж она.

— Как ушла?

— А так! Собрала у кабинета кучу людей, и сквозанула. Она всегда с утра в магазин бегает, а потом жрет весь день. Ну вы идите. Там уж люди дожидаются. Вы третьи или четвертые будете.

Делать нечего — поднялись по узкой обшарпанной лестнице на второй этаж — туда, куда узловатым пальцем указала вахтерша. Ступени скрипели, краска на перилах облупилась. Все производило впечатление многолетней запущенности.

На втором этаже, в коридоре, вдоль стены стояли ветхие стулья с протертыми сиденьями, и на них сидели люди — тихо, неподвижно, словно каждый боялся лишним движением напомнить о себе.

У самого окна примостилась сухонькая бабулька со смешным старомодным радикюлем на коленях, губы у нее шевелились, будто она что-то шептала — то ли молитву, то ли просьбу.

Чуть дальше сидели мужчина с женщиной, напряженные, плечо к плечу, но каждый будто сам по себе. Женщина теребила ремешок сумки, мужчина смотрел в пол, упрямо и мрачно.

У стены стоял парень — молодой совсем, высокий, неловкий. Он то садился, то снова вставал, не находя себе места, и все поглядывал на дверь тринадцатого кабинета, словно ждал оттуда не решения, а приговора.

Варя невольно замедлила шаг. Здесь ждали не просто своей очереди — здесь ждали судьбу.

Из-за поворота, словно выплывая, появилась женщина — полная, с чуть сероватым лицом. Она шла медленно, тяжело переставляя пухлые ноги, все время отдуваясь, будто только что взобралась не на второй, а на девятый этаж. Каждый шаг давался ей с усилием, и при этом в лице было что-то начальственное, привычно недовольное всем и всеми.

Люди на стульях разом напряглись. Бабулька выпрямилась и встала:

— Можно?

Женщина — это была Мезенцева, — посмотрела на нее презрительно:

— Вы что ж, не видите? Только пришла! Дайте хоть отдышаться.

Она окинула всех остальных коротким, оценивающим взглядом — без интереса, будто пересчитывала мешки с картошкой, — и лениво махнула рукой:

— Посидите… вызову.

Зашла в кабинет, громко хлопнув дверью.

Секунды тянулись вязко. Все молчали. И вдруг старушка не выдержала. Она подалась вперед, уцепилась костлявыми пальцами за край сумки, будто за спасательный круг, и заговорила — сначала тихо, потом все громче и быстрее, сбивчиво, с надрывом:

— У меня внучка… шешнадцать ей уже… сыновняя, он-то сам давно помер, царствие небесное, а они со мной всегда, — голос дрогнул, сорвался. — Мать ее, невестка померла вот недавно, молодая была, да сердце… А они мне говорят — интернат. В интернат, говорят, положено.

Старушка часто закивала, будто сама себя уговаривала:

— Да куды ж ее в интернат, люди добрые… почему, коль я есть? Она ж не маленькая, все понимает. Домашняя, хорошая девка! Мне по дому помогает, учится, не балованная. Я ж живая еще, силы есть. Почему у меня нельзя? Почему не со мной?..

Она оглянулась на сидящих, словно искала поддержки, и глаза у нее были мокрые, растерянные, совсем детские.

— Я ж не чужая ей… родная я. Сыновняя она дочка. Только помер он… Ну скажите, разве ж это по-людски?..

В коридоре снова стало тихо. Только Василий тяжело вздохнул, и Иришка придвинулась ближе к Жене, крепче сжав ее руку.

Глава 28

Все невольно обратили внимание на старушку.

Кто смотрел с жалостью, кто с тревогой, кто просто устало — потому что каждому здесь было больно по-своему.

Мужчина опустил глаза и уставился в пол, будто боялся встретиться с чужим горем взглядом.

Женщина рядом поджала губы и тихо вздохнула:

— У нас похожая история. Наша племянница осталась без родителей. Не дают нам опекунство. Не семейные мы.

— Так зарегистрируйтесь, — тихо подала голос Женя.

Женщина горько усмехнулась:

— Брат это мой родной. Я не замужем, он не женат. Так уж случилось. Живем вместе в родительском доме. И мама еще у нас есть, но она вообще старенькая. Восемьдесят три года.

Женщина не выдержала и всплакнула.

Парень поерзал на стуле, встал и обратился к Коле:

— Есть сигареты? Забыл, понимаешь. Дай закурить.

Коля кивнул и дал ему сигарету. Парень стремительно вышел из коридора.

— А это друг ее, — продолжила бабушка, глядя вслед парню. — Максимка. Хороший парень. Вы плохого не подумайте. Нет! Хороший он, хороший. И не курит вовсе. Не знаю, чего придумал. А она дома сейчас, Маришка. Боится, плачет. И он очень волнуется. Вот со мной приехал. Дык не первый раз.

Старушка еще секунду держалась, словно собиралась сказать что-то важное, последнее, решающее. Губы дрогнули.

И вдруг замолчала.

Слезы покатились сами — крупные, тяжелые, беззвучные. Она прикрыла лицо платком, но всхлипы все равно прорывались, тонкие, жалкие, детские.

В коридоре стало неловко тихо. Никто не знал, что делать, что сказать, как утешить.

Дверь вдруг резко распахнулась.

— Ну кто там первый? Заходи! — гаркнула Мезенцева, даже не глядя в коридор.

Старушка вздрогнула, будто ее хлестнули плетью, торопливо вытерла слезы уголком платка, поднялась, но ноги ее не сразу послушались. Женщина рядом тоже встала и завела бабушку в кабинет, придерживая под локоть.

— Идите, мамаша… — прошептала она.

Старушка кивнула, перекрестилась на ходу и, сутулясь, зашла в кабинет, словно на суд, да не человеческий, а Божий.

Дверь за ней захлопнулась так же резко, как и открылась.

Коридор снова застыл в ожидании. Только теперь воздух стал еще тяжелее.

Старушка вышла быстро — дверь еще не успела толком закрыться, а она уже сделала шаг в коридор. И тут же осела, словно ноги вдруг вынули из-под нее разом. Даже вскрикнуть не успела — просто рухнула на дощатый пол.

— Господи… — выдохнул кто-то.

Варя оказалась рядом раньше, чем кто-либо успел что-то сообразить. Опустилась на колени, подхватила старушку под плечи. Лицо у той было серое, губы синие, дрожащие, взгляд пустой — будто она уже не здесь.

И в тот же миг Варвара услышала знакомый, тревожно-строгий шепот:

— Отказали ей, Варенька. Совсем отказали. Сердце у нее слабое, а сейчас — и вовсе на краю. Да и старенькая. Инсульт может хватить. Давай, родная, спасай!

Евдокия Петровна стояла рядом — будто всегда и была здесь, в этом казенном коридоре, среди облупленных стен и чужой беды.

Варя глубоко вдохнула, отсекая шум, голоса, шаги. Осталась только старушка — легкая, как птичка, и страшно беспомощная. Варя положила ладони ей на грудь — осторожно, уверенно, как недавно делала с Прохором Ильичем.

Под пальцами чувствовалось рваное, сбивчивое биение. Варя закрыла глаза, чуть склонилась, прошептала почти неслышно — не словами даже, а внутренним знанием, тихим приказом жить.

— Дышите… — сказала она уже вслух. — Со мной. Медленно.

Старушка судорожно втянула воздух, потом еще раз.

Кто-то в коридоре ахнул. Василий отогнал людей:

— Назад, дайте место…

Коля побежал вызывать «скорую».

Женщина перекрестилась и заплакала:

— Господи, да что ж это делается такое! Не одного она уж до инфаркта довела!

Цвет понемногу возвращался к лицу старушки. Губы перестали дрожать, веки дрогнули.

— Внученька… — прошептала она еле слышно. — Марина… как же?

— Все хорошо будет, — заверила Варвара. — Сейчас езжайте в больницу. Вы не одна, с вами друг внучкин. Максим.

Парень уже стоял рядом, бледный как полотно.

— Она вам сама прямо домой все документы привезет. Обещаю. Спокойно в больнице лечитесь.

Евдокия Петровна одобрительно кивнула:

— Успели, Варенька. Молодец ты. Да как быстро справилась. Моя мама тобою очень довольна.

В коридоре стояла тишина — та самая, что бывает только рядом с настоящей бедой и настоящим чудом.

Евдокия Петровна склонилась к Варе совсем близко:

— Многое от этой Мезенцевой зависит, Варюша. Очень многое. Не только для этой старушки.

Варя медленно выпрямилась. Сердце еще стучало часто — от напряжения, от чужой боли, от только что сохраненной жизни.

Она удовлетворенно отметила, что люди кинулись и старушку уже усадили на стул, кто-то подал воды, Женя гладила ее по спине, приговаривая что-то утешительное. Иришка плакала, тихонько подвывая.

— Она отойдет и проживет еще лет двадцать. Правнуков увидит, — добавила Евдокия Петровна. — Но теперь — твоя очередь. Действуй, Варвара.

Варя на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с силами.

— Иди, Варенька. Сейчас.

Дверь в кабинет была чуть приоткрыта. Мезенцева вдруг заорала:

— Ну чего там? Вымерли, что ли, все? То всем надо, а то молчание. Кто следующий, или на обед закроюсь!

Из ее кабинета потянуло духотой, сладковатым запахом духов и чем-то еще — неприятным.

Варя вошла в кабинет, пристально посмотрела на чиновницу:

— Бабушке дадите положительный ответ, — сказала Варя негромко, но твердо. — Сами отвезете ей домой.

Мезенцева хотела возмутиться, но на лице застыла лишь удивленная гримаса, язык перестал ей повиноваться. Она хотела встать, да тоже ничего не вышло.

Ноги стали ватными, будто чужими. В груди что-то неприятно сжалось, дыхание сбилось. На лице — сначала раздражение, потом недоумение… и, наконец, чистый животный ужас.

Варя стояла на месте, не делая ни шага вперед. Спокойная, собранная. Глаза темные, внимательные — не злые, нет, но такие, от которых невозможно отвернуться. Они будто пробрались в самое нутро и прочитали все мысли, разузнали все тайны. Так и было. Варвара увидела все: и как Мезенцева деньги вымогает, и как тратит их на своего мужа-тунеядца, как с людьми себя ведет — словно они ее челядь.

Мезенцева сглотнула. Сердце колотилось где-то в горле.

— Вы… вы кто такая? — хотела она спросить — да ничего у нее не вышло. Даже сипа из горла не вырвалось.

— Документы отвезете через пять дней. Она уже дома будет. А сейчас по вашей милости в больницу поедет.

Паника вспыхнула в глазах у Мезенцевой.

— Всем, кому положено, — спокойно сказала Варя, — вы дадите положительные ответы. Сегодня. И всегда. Без проволочек.

Мезенцева вдруг часто задышала: «Мне… плохо…

— подумала она. — Умираю!»

— Знаю, — кивнула Варя. — Если ослушаетесь — будет еще хуже.

Варвара сделала шаг вперед, Мезенцеву тут же отпустило.

— Я все сделаю, — поспешно выдохнула она и очень обрадовалась, что снова может говорить. — Все.. только… отпустите… дайте встать.

Варя сделала еще шаг, и Мезенцева смогла подняться.

— Все сделаю, все, — зачастила она. — Только не губите. Сердце… сердце.

Варя снова шагнула, и сердце проходимки выровняло свой ритм.

Варя молчала несколько секунд, глядя на нее пристально, будто проверяя — дошло ли.

— Мои документы отдайте прямо сейчас.

Мезенцева дрожащими руками, не глядя, вытащила нужную папку и протянула ее Варе.

Варвара аккуратно взяла документы, быстро пробежала по ровным строчкам глазами и сложила бумаги в сумку.

— И больше никаких взяток, — спокойно сказала она. — Вам ясно?

Мезенцева только закивала часто-часто:

— Никаких, никогда! Как скажете!

— И прекращайте жрать пирожные. И вообще — жрать. Иначе через год от инсульта помрете. А мужика этого гоните в шею, иначе точно помрете. И не от пирожных, а от стрессов с ним.

С этими словами Варвара вышла из кабинета, оставив Мезенцеву сидеть побелевшей и дрожащей.

…Когда дверь закрылась, чиновница еще долго сидела, не в силах пошевелиться, а потом дрожащей рукой потянулась к телефону.

— Принеси мне все дела. Все!

Ты не услышала? Прямо сейчас. Все!

В течение часа она отдала всем документы с положительным ответом. Потом подошла к холодильнику, вынула четыре заварных пирожных и два безе, спустилась к вахтеру:

— На вот, Андревна, внучатам отнеси.

Бабулька вытаращила глаза на Мезенцеву:

— Что это с тобой, Надежда? У тебя ж снега в январе не выпросить? Либошто, отравила их.

Мезенцева качнулась как от удара:

— Что ты? Что ты! Бог с тобой!

— Бог со мной! — прищурилась старушка. — А вот с тобой ли?

— Точно! — осенило Мезенцеву. — В церковь пойду, пожертвование сделаю. Гришку прогоню, сегодня же. Ишь, зажрался! Машину ему подай! Да где я ему ее возьму. У меня зарплата служащей.

Бабка покачала головой:

— А то ты на нее живешь.

— Теперь все, Андревна, все. Я такое сейчас пережила, такое! Еле живая осталась. Ведьма ко мне явилась! — прошептала она, наклонившись к вахтеру.

— Вот Бога не боялась, а ведьму испугалась! — покачала головой бабушка.

Глава 29

Когда Варвара вышла из кабинета Мезенцевой, она обратилась к женщине, которая ожидала своей очереди вместе с братом:

— Ваш вопрос будет решен положительно. Ваша племянница останется с вами.

Бедная женщина прижала руки к груди, не удержалась от слез:

— Спасибо вам большое!

Ее брат не растерялся и спросил:

— А как вас найти? Ну мало ли что!

Варя хотела промолчать, утаить свой адрес, но тут же услышала бабушкин голос: «Скрывать нельзя!»

Варя тяжко вздохнула и сообщила:

— Горловка, улица Яблочная, дом сорок восемь.

— Спасибо вам! А можно к вам приехать?

— Ну раз адрес дала — значит, можно. До свидания. Пойдемте, — Варя взяла Иришку за руку и пошла по коридору.

Женя, Вася и Коля, попрощавшись с братом и сестрой, потянулись за ней. На улице Варя обернулась к своим родным, зажглась радостной улыбкой, достала из сумки картонную папку на завязках и выкрикнула:

— Документы у меня! Мы имеем полное право оставить Иринку у себя до суда!

— Ура! — громогласно крикнули все хором.

А Иришка кинулась к Варе, та подхватила ее на руки. Девчушка зашептала ей на ушко:

— Можно я тетю Женю буду звать мама Женя? Как ты думаешь? А дядю Васю пока так же — дядя Вася?

— Конечно, можно, — ответила ей шепотом Варя.

— А он не обидится?

— Думаю, нет.

Иринка чмокнула Варвару:

— А ты не обидишься?

— И я не обижусь. Мне главное, чтобы ты была счастлива.

Домой сразу не поехали — решили отпраздновать это событие и зашли в то же самое кафе, что и после кинотеатра в субботу. Официантка узнала их и приветливо улыбнулась:

— Что будете заказывать?

Варя хотела ответить, но вдруг железный обруч сковал ее голову так, что она не смогла ничего сказать.

Тут же появилась бабушка:

— Варенька, такое бывает! Ты не пугайся. Тяжелая сейчас история была. Сначала с бабусей, а потом с чиновницей ты много сил потеряла. Сейчас выпей чаю горячего сладкого и ни о чем больше не думай. И никакой сегодня работы.

Варя кивнула и попросила стакан чая сразу же, а мороженое чуть позже.

Домой ехали уже поздно, весело: с шутками-прибаутками. То Вася что-то расскажет, то Коля подхватит. Варвара почувствовала себя намного лучше.

Не успели войти в деревню, как к ним подбежала Алевтина, местная сплетница:

— Варя, беда! Домой скорее идите. Там тебя Аня Скворцова с Дашей Мясниковой дожидаются. Девчонки ихния, Жанка и Олька, пропали.

— Как так? — поразилась Женя. — Куда ж пропали?

— Так если б знать! — покачала головой Алевтина.

А у Вари уже сердце быстро-быстро застучало, и бабушка тут как тут:

— Варенька, сейчас надо не домой идти, а срочно в Огарево ехать. Ключ от решетки, которая на выходе из трубы, у сельского Огаревского. Варя, девчонки сидят в трубе, ведущей на дамбу. Полезли дурочки посмотреть, что там — а теперь назад не могут, а впереди решетчатая дверь, на замок закрытая. Сидят — ревут. Дышать им есть чем. Но сами они никогда не выберутся. И если бы не ты, то самое страшное там с ними завтра случится. Воду сливать будут… и все…

Варя ахнула и крикнула:

— Коля, машина нужна! В Огарево ехать надо. Срочно.

Алевтина крикнула уже в спину Варваре:

— А Аня с Дашей как же?

Но Варя ничего не ответила: она уже неслась к Димке Васильеву. И Коля вместе с ней.

Подбежав к дому Васильева и увидев его во дворе, она обрадовалась и заорала:

— Заводи Москвича, в Огарево надо.

Дима тут же сообразил, что случилось что-то страшное.

Варвара была вся взъерошена, глаза горели бешеным огнем.

— Так выпил я, не могу.

— Садись на заднее сиденье. Коля поведет. Быстро за руль, — скомандовала Варя Николаю.

Все трое мигом уселись в машину, Коля попытался завести мотор, но двигатель принялся фырчать и чихать.

— Да что ж такое! — Варя в сердцах хлопнула по торпеде.

— Варь, ну ты машину не ломай! — обиделся Дмитрий.

— Дима! — заорала она. — Стемнеет скоро! Ты представляешь, как им там страшно!

— Кому? Где? — хором спросили парни.

И тут только до девушки дошло, что ведь никто ничего не знает, бабушку только она слышит.

— Жанка с Ольгой сегодня утром в трубу, что на дамбу идет, полезли. Не знаю почему — решетка не на замке была. Они и обрадовались.

— Бандитки знатные! — кивнул Димка.

— Посмотреть решили, — продолжала Варя, — где она заканчивается, ну и вдруг там клад. Ну маленькие же еще. Глупые. Ползли долго, потом им стало страшно, ревели обе. А обратно задом никак — труба впереди сужается чуть. Колени сбили, паника началась. Потом немного успокоились и решили что все равно надо вперед ползти. А там же тоже решетка, и она закрыта. Понимаете? А завтра воду спускать будут. Дима, что с машиной? Торопиться надо! — в отчаянии закричала Варя.

Димка вылетел из машины, хмель как рукой сняло. Коля — за ним. Открыли капот.

— Свечу чистить надо! — крикнул Дима. — Давно заливает.

— Так почему не чинишь? — гаркнул Коля. — Вот она ситуация — а машина на на ходу! Эх ты!

— А я знал? — Димка чуть не плакал.

…Через сорок минут ехали по большаку. До Огарева было минут двадцать пути.

В деревне сразу же спросили у первого попавшегося мальца — где дом сельского.

— Вон там, третий с краю. Синий забор, сирень рядом. Видите?

— Да! — заорали дружно, пацан даже перепугался и отшатнулся.

Коля рванул с места. Пацан что-то еще крикнул, но его слова потонули в реве мотора.

Когда подъехали к дому, то очень быстро поняли, что никого нет. Варя кинулась к соседке.

— Где сельской?

— Так на свадьбу уехали в Ольховку, — быстро-быстро заморгала соседка. — А что случилось?

— Сколько километров? — заорала Варя.

— Куда? — простодушно спросила соседка.

— В Ольховку! — Варе хотелось прибить несообразительную бабу.

— Дак недалече. И указатели есть. Не заблудитесь.

— А там к кому? У кого свадьба?

— Не знаю. Да что случилось?

Но друзья уже были в машине, а через несколько секунд брали курс на Ольховку.

Туда на пределе возможностей Москвича домчались за пятнадцать минут. В деревне очень быстро нашли усадьбу, где играли свадьбу.

Шумное веселье было слышно на всю округу. Когда Варя зашла во двор, то ее приняли за опоздавшую. Со всех сторон раздались нетрезвые возгласы:

— Штрафную красавице, штрафную.

— Ишь, на два часа опоздала.

— Видать, с женихом обжималась.

Громогласный хохот прокатился по двору.

Свадьба бурлила звуками смеха, хохота и песен. Мужики курили, женщины группками сидели за столом, переговаривались, разливались ароматы жареного мяса и картошки.

Варваре не хотелось будоражить всю свадьбу причиной своего появления, а потому она без разговоров махнула рюмку водки впервые в жизни. Задохнулась, закусила маринованным огурцом, народ шумно загудел:

— Молодец!

— Нашенская!

Когда к ней потеряли всякий интерес, Варя спросила у миловидной женщины:

— Не скажете, кто тут сельской из Огарево?

— Так вот он же. Посаженный отец.

Варя поблагодарила женщину и стала пробираться до сельского.

Добравшись до довольно-таки молодого, симпатичного мужчины, Варя сразу расстроилась. Тот был весьма пьян, и она поняла, что придется ей с ним тяжело.

Но делать нечего — ключ от решетки у него.

Варвара наклонилась к нему и прокричала, стараясь перекричать загремевшую музыку:

— Вы сельской из Огарево? Здравствуйте.

Он окинул Варю мутным взглядом.

— Я. А ты кто будешь?

К ним тут же подскочила упитанная женщина, грозно посмотрела на Варю и рыкнула: — Тебе чего? Кто такая?

Варвара поняла, что разговор надо вести с ней. Женщина была абсолютно трезвая.

— Скажите, у вас ключи от решетки в трубе?

— У меня, — ответила женщина. — Тебе зачем? Ты кто такая?

Глава 30

Варвара быстро соображала, как покороче сообщить женщине самую суть, чтобы она не артачилась — дала ключ и показала дорогу.

— У вас дети есть? — выдохнула Варя, решившись, чувствуя, как сердце бешено стучит, ладони слегка потеют. Она старалась говорить спокойно, но внутри тревога и ответственность били точно в виски.

— Есть, а что? — вопросом на вопрос ответила женщина и напряглась.

В этот момент к ней подскочила милая девчушка лет восьми, обняла и застрекотала:

— Мам, мам, а можно к Олегу? Все к нему идут играть. Нам здесь скучно.

Варя невольно улыбнулась. В душе ей стало тепло — маленькая радость среди всей этой спешки и тревоги за детей.

— Иди, доченька, коль все идут.

Женщина поцеловала свою дочурку, поправила бантики. Милашка убежала довольная, женщина вопросительно взглянула на Варвару:

— И?

Варвара кивнула на удаляющуюся девчушку:

— Вот ваша рядом с вами — и слава Богу. Играть побежала.

А две малышки, ровесницы вашей, сегодня домой не придут, и никогда не придут, если мы с вами не пошевелимся прямо сейчас.

Женщина вздрогнула:

— Как так? Где они?

— В трубе они сидят у самого выхода, а решетка на замке, а ключ у вас.

— Господи, поняла. А как они туда попали?

Женщина торопливо полезла в свою сумочку, которая лежала тут же.

— Вот ключи. Возьмите.

— Как вас зовут? — спросила Варя, пристально глядя прямо в глаза женщине.

— Аня.

— До темноты надо успеть. Вы представляете, как им страшно? Две маленькие девочки. А завтра воду пустят. И тогда…

Тут вдруг очнулся сельской.

— Высоко труба, лестницу возьмите, — промямлил он и вдруг взревел: — Гришка, мать твою!

К нему тут же подскочил молодой разбитной мужик с папироской во рту.

— Лестницу дай им. Щас же.

— Леха, ну ты че так перебрал? Ну какая лестница, свадьба у моей… — принялся кривляться мужик.

— Гришка, а ну отставить, и слухай сюда. Моей Аньке дай лестницу. К трубе они поедут. Там детвора застряла. Только слышь, — сельской приставил палец к губам, — цыц! Пущай народ гуляет. Все хорошо будет. Вот эта девка…

Сельской указал на Варю:

— Хорошая. Правильная девка. Спасет она их. Анька, езжай с ней, дорогу покажешь. Сами долго плутать будут, а надо торопиться. Потом сюда назад. Жду тебя.

Аня и Варя мгновенно понеслись к машине. Гриша уже волок лестницу. Некоторые мужики силились ему помочь, но он рявкал на всех:

— А ну отвали. Пьяный ты. С тобой и вовек не донесем.

Через пятнадцать минут лестница была укреплена на багажнике Москвича…

…Трубу с решеткой увидели издалека.

— Вон она, — заорала Аня.

— Хорошо, что лестницу взяли, — кивнул Николай.

Машина резко затормозила у самой насыпи. Пыль взвилась столбом.

— Здесь, — выдохнула Аня, открыла дверцу и первой выскочила из салона.

Коля тоже вышел и уже дергал узлы на багажнике. Руки дрожали, веревка не слушалась. Дима, не говоря ни слова, подхватил с другой стороны, дернул — узел сдался.

И в этот момент из темного зева трубы донесся крик.

Сначала тонкий, сорванный, потом второй — вразнобой, в слезах, в истерике.

— Мы здесь!

— Не уходите!

— Тетенька!

Варя замерла на долю секунды — ровно на столько, чтобы понять: живы.

А потом рванула вперед.

— Я здесь! — громко, уверенно, так, чтобы голос не дрогнул. — Я вас вижу. Ключи у меня, сейчас откроем. Потерпите, Жанна, Оля.

Девочки прижались, схватились за решетку. В мутном полумраке блеснули испуганные глаза, грязные щеки.

— Тетя Варя, это вы?

— Я, я, мои хорошие! И дядя Коля, и дядя Дима со мной.

— И я еще! — вдруг заорала и Аня. — Сейчас, сейчас. Потерпите. Ох, Господи, водички не взяли, ничего не взяли, голодные ж, поди. Голодные?

— Тесно… — всхлипнула Жанка.

— Темно… — эхом откликнулась вторая.

— Страшно! — уже зарыдали обе.

— Потерпите чуть-чуть. Вы большие молодцы, — Варя пыталась подбодрить подружек.

Коля придерживал лестницу снизу, Дима полез наверх. Аня стояла рядом, прижав ладони ко рту, и только шептала без конца:

— Господи… Господи…

Ключ дрожал в руках Димы, но замок поддался сразу — щелкнул неожиданно громко, будто выстрелил. Решетка медленно, со скрипом, открылась.

Скрип металла звучал оглушительно в ушах, и сердце каждого буквально подпрыгнуло от облегчения, смешанного с сильной тревогой за девчонок.

И тут девочки снова закричали — уже не от страха, а от облегчения.

— Тихо, тихо, — успел Дима придержать обеих. — Я на лестнице стою. Давайте аккуратно. По одной. Жанна, ты сначала.

Через несколько минут обе были на земле.

Они вцепились в Варю мертвой хваткой и ревели навзрыд.

Варя обнимала их, ощущая дрожь маленьких тел и почти материальную тяжесть страха, который они пережили.

— Мы думали… мы думали, что умрем… — захлебывалась одна.

— Тетя Варя, только маме не говорите, — умоляла другая.

Варя прижимала их обеих, гладила по головам, по спутанным волосам, по дрожащим плечам.

— Все! Все хорошо! Не скажем!

Коля отвернулся, резко провел ладонью по лицу.

Дима шумно выдохнул и сел прямо на землю.

Аня опустилась рядом с девочками, обняла их, словно своих, и разрыдалась уже в голос — без стыда, без удержу.

А над дамбой медленно опускались сумерки.

И если бы спасатели опоздали хоть на немного — эти сумерки стали бы последними.

Варя чуть отстранилась, чтобы видеть лица девчонок, и заговорила уже тише, почти заговорщицки:

— Слушайте меня внимательно. Мамам правды не скажем.

Варя смотрела в глаза каждой, стараясь передать уверенность и спокойствие, чтобы девочки поверили, что теперь они в безопасности.

Девочки замерли, переглянулись — и тут же дружно, поспешно и усердно закивали.

— Вот и хорошо, — кивнула Варя. — Скажем, что вы… в Голубево пошли. Оля, у тебя ж там бабуля?

Девочка кивнула.

— Думали быстро сбегать — а дорогу перепутали, заблудились. Мы вас нашли.

— Договорились! — хором выпалили обе девчушки уже весело.

Аня вытерла слезы тыльной стороной ладони, глубоко вдохнула и покачала головой:

— Слава тебе, Господи!

Девочки вдруг потянулись к Варе снова — неуверенно, стесняясь, но искренне.

— Тетя Варя… — начала одна.

— Спасибо… — добавила другая. — И вам, дядя Дима. И дядя Коля. И вам, тетенька!

Варя улыбнулась, устало, но светло.

— Поехали! Там ваши мамки с ума сходят.

Девчонки, еще всхлипывая, побежали к машине, оглядываясь через шаг, словно проверяя — правда ли все это было, или страшный сон наконец закончился.

Глава 31

Первой завезли Анну — туда же, к дому, где все еще гремела свадьба. Музыка разливалась по улице, свет со двора бил в темноту, смех и крики летели навстречу.

Дима остановил Москвич, Аня вышла из салона, улыбнулась как-то особенно, тепло и понимающе, обратилась к Варваре и Николаю:

— Вы ж пара, — сказала, не спрашивая, а утверждая. — Видно же.

И, словно решившись:

— Оставайтесь. Ну правда, останьтесь. Сегодня такой день… После всего-то. Потанцуем, поедим, люди добрые, хорошие собрались. А Дима девчонок доставит. Дим? — взглянула она на парня.

Тот с готовностью кивнул:

— Конечно.

— А потом и ты к нам приезжай. Правда, выпить не сможешь.

Варя, Коля и Дима переглянулись, рассмеялись.

— Димка, а ты как за рулем опять оказался? — спросила Варя. — Ведь пил же.

— Да от моего хмеля и духу не осталось.

Аня смотрела на них, ничего не понимая.

Варя заметила это, устало покачала головой.

— Нет, Аня. Спасибо за приглашение. Но не сегодня. Как-нибудь в другой раз.

Коля коротко кивнул, поддерживая.

— Домой нам надо. Поздно уже.

Аня вздохнула, но спорить не стала. Только шагнула ближе к машине и поманила девчонок:

— Выйдите, стрекозки, на минутку.

Жанка и Оля быстро вышли из машины.

— Варь, и ты тоже.

Варвара тоже вышла.

Аня вдруг крепко обняла Варю — так, будто знала ее сто лет. Прижалась щекой, прошептала почти в ухо:

— Спасибо тебе… Даже слов таких нет, чтобы сказать.

Она отстранилась, взяла Варю за руки, и вдруг спросила — просто, без нажима, но очень внимательно:

— Скажи… а как ты узнала, где они? Про трубу-то? Про решетку?

Варя чуть пожала плечами.

— Так… узнала. Случайно.

Аня отступила на шаг, прижала ладонь к груди, словно что-то внутри вдруг щелкнуло, и ахнула:

— Господи… да не ты ли это…

Она всмотрелась в лицо Вари, будто собирая в памяти обрывки чужих слов.

— Варвара… из Горловки?

— Я, — просто ответила Варя.

И, помедлив, спросила в ответ:

— А вы откуда про меня знаете?

Аня выдохнула, покачала головой — то ли от удивления, то ли от облегчения.

— Да люди говорят… — тихо сказала она. — Разное говорят. Про тебя.

Потом вдруг улыбнулась счастливо:

— Теперь вот сама увидела. Значит, правда.

Она еще раз обняла Варю — уже осторожнее, бережно — и отступила.

Потом присела на корточки рядом с девчушками и по очереди крепко обняла обеих — так, как обнимают не чужих, а своих, родных.

— Ну что, лисички, — сказала она негромко, но строго, заглядывая в глаза то одной, то другой. — Живы — и слава Богу. А теперь запомните на всю жизнь: в трубы, в ямы, да куда попало — больше ни ногой. Поняли меня?

— Поняли, тетя Аня, — хором, но серьезно ответили девочки и тут же закивали усердно.

Аня погладила их по головам, вытерла им щеки — то ли от пыли, то ли от слез. Потом выпрямилась и повернулась к Москвичу.

— И тебе спасибо, — сказала просто, обращаясь к Диме. — Хороший ты парень.

Дима смутился, отвел глаза, только кивнул.

Аня еще раз посмотрела на всех:

— Езжайте. А я… я теперь всю жизнь помнить буду.

Махнула рукой, развернулась и быстро пошла туда, где все еще гремела музыка и чужая радость, совсем не знавшая, как близко сегодня прошла беда.

Дверцы захлопнулись.

Москвич мягко тронулся с места и взял курс на Горловку.

Музыка со свадьбы быстро осталась позади, растворилась в темноте, а впереди была дорога — тихая, ночная.

Фары выхватывали из ночи пыль, кусты, редкие столбы. В машине было тихо — той особенной тишиной, что приходит после большого напряжения, когда говорить уже не нужно.

Все были живы. И этого было достаточно.

Машина шла ровно, мягко покачиваясь.

Варя посмотрела на девчушек:

— Ну а теперь рассказывайте, — сказала она негромко. — Чего вас вообще в ту трубу понесло?

Девчонки переглянулись. Первая неуверенно заговорила Жанка:

— Так… она ж большая. Интересная. Мы все время мимо ходили.

— И темная, — вставила Олька. — Как кино какое. Таинственное.

— А решетка? — Варя нахмурилась. — Она же всегда закрыта. Вы как вообще в нее попали?

— Так не была закрыта, — простодушно пожала плечом Жанка. — Замок висел, мы дернули — а она и открылась.

— Как это — открылась? — ахнула Варя. — Получается, замок просто для виду висит?

— Ну вот так, — снова пожала плечами Жанка. — Мы сначала чуть-чуть прошли, потом дальше. Она все уже, нагнулись, а потом… — голос ее дрогнул, — потом на коленках ползли… испугались, хотели назад, а не получилось.

Олька всхлипнула:

— Мы думали, вылезем с другой стороны. А там тоже решетка. И все…

— И ревели вы там долго? — тихо спросил Коля, чуть обернувшись.

— Сначала долго, — кивнула Олька. — А потом сил не было. Мы слушали, смотрели сквозь решетку: вдруг кто идет. Но никого не было.

Варя закрыла глаза на секунду, глубоко вдохнула.

— Ладно, — сказала она наконец. — Главное, что теперь вы здесь. И больше — никогда. Слышите?

Варя строго посмотрела на девочек. Взгляд был такой пронзительный, что девчушки невольно вздрогнули.

— Никогда, — хором ответили они, уже без слез, серьезно, как взрослые.

Жанка вдруг оживилась, будто оправдываясь:

— Варь, а мы еще фильм вспомнили…

— Какой фильм? — Варвара внимательно посмотрела на Жанну.

— Ну… там тоже дети в трубу полезли, — сказала Олька и даже улыбнулась неловко. — А в конце клад нашли.

— Старый такой фильм, — подхватила Жанка. — Про войну вроде. Или про партизан.

Коля усмехнулся:

— Ага. И сразу клад.

— Ну а вдруг, — серьезно сказала Олька. — Труба ж старая. Большая. Мы и подумали… может, и тут кто спрятал.

Варя вздохнула:

— И вы решили проверить.

— Я предложила, — честно призналась Жанка. — Оля сначала не хотела.

— А потом согласилась, — буркнула Олька. — Потому что… интересно же.

Дима хмыкнул:

— Вот что кино с людьми делает.

Варя покачала головой, но уже без строгости:

— Клад — он, девочки, редко в трубах лежит. А вот беда там часто бывает.

Девчонки притихли.

— Мы поняли, — тихо сказала Жанка. — Правда поняли. Варя, не ругайся. И маме не говори.

Москвич вырулил на знакомую дорогу, и впереди уже мерцали редкие огни Горловки. Когда въехали в деревню, Дима сбросил скорость и оглянулся:

— Ну что, куда их? По домам развозить?

Варя покачала головой, глядя вперед, туда, где уже темнели знакомые заборы:

— Нет.

И после короткой паузы добавила твердо:

— Мамки их у нас во дворе дожидаются.

Машина остановилась у калитки. Свет в доме горел ярко, во дворе сидели три женщины.

Стоило дверце распахнуться, как Жанка и Олька выскочили разом.

— Ма-а-ма!

Этот крик разрезал вечерний воздух.

Две женщины тут же рванулись вперед. Одна споткнулась и чуть не упала, схватилась за забор, — и обе уже обнимали своих девочек, прижимали к себе, целовали в макушки, в щеки, в грязные лбы, повторяя одно и то же, сбивчиво, почти без слов:

— Живые… Господи… живые…

— Доченька моя… родная…

Девочки ревели навзрыд:

— Мы больше не будем…

— Мамочка, мы заблудились.

Женя стояла чуть поодаль, прижимая ладонь ко рту, и слезы текли по лицу свободно, без стыда. Она шагнула ближе, обняла обеих матерей сразу — неловко, но от всей души.

Вася вышел на крыльцо, увидел, отвернулся, сделал вид, что ищет папиросу, но Коля заметил, как он быстро провел рукой по лицу. У него и у самого защипало в глазах.

Дима шумно выдохнул, посмотрел в сторону огорода и тихо выругался — не со злости, а от переполнявшего чувства.

Варя стояла чуть в стороне. Усталая, опустошенная, с тихим, глубоким облегчением.

Она смотрела, как матери прижимают своих детей, и знала: ради вот этого стоит долго идти, далеко ехать, пробираться сквозь чащу и, возможно, рисковать своей жизнью.

Обе женщины подошли к Варе, обняли крепко:

— Спасибо, тебе, Варенька!

— Никогда я этого не забуду!

Матери, все еще всхлипывая, уводили девчонок по домам — крепко держа за руки, будто боялись отпустить хоть на шаг. Доносились их уже почти спокойные голоса.

— Ну и чего вас в Голубевку потянуло?

— Ремня бы дать!

— Ну мам!

— Не мамкай!

— Три дня в ограде сидеть будешь!

Во дворе остались только свои.

Дима стоял у Москвича, лениво вытирая ладонью пыль с капота, будто тянул время. Машина сегодня стала больше чем просто машина — она довезла жизнь обратно.

Варя подошла к нему,

посмотрела прямо и тихо сказала:

— Спасибо тебе, Дим. Правда. Не первый раз выручаешь.

Он смутился, хмыкнул, отвел взгляд:

— Да ладно… — помолчал и вдруг добавил, уже с хитрой улыбкой: — Мне, видать, к тебе в водители наниматься пора. Чую, не последний раз катаемся.

Коля рассмеялся, шагнул ближе, хлопнул Диму по плечу:

— Точно. Только условие сразу.

Подмигнул:

— Карбюратор перебери. Давай помогу. А то я, если честно, по дороге к трубе боялся — заглохнет к чертовой матери.

Дима фыркнул:

— А я не боялся, да? Сердце в пятки ушло.

Варя улыбнулась — устало, но тепло.

— Домой поезжай. Отдыхай.

Дима кивнул, сел за руль, завел двигатель. Москвич чихнул, но послушно заработал.

Димка махнул рукой напоследок.

Коля проводил машину взглядом и сказал негромко:

— Хороший он.

— Димка? Да, — согласилась Варя. — Очень.

— Думаю, будет другом надежным.

Варя вдруг отчетливо увидела: дом, не совсем понятно чей, то ли Димкин, то ли их с Колей; на веранде сидят двое мужчин, они уже пожилые, ведут беседу, выпивают. Это Коля и Дима. Они верные друзья.

— Да, Коль, — Варя прижалась к жениху, — будет он тебе надежным другом, на всю жизнь.

И только когда шум мотора окончательно растворился в ночи, все зашли в дом.

… А рано утром у Вариной калитки стояла сухонькая старушка — маленькая, почти прозрачная, будто выцветшая на солнце. Платок аккуратно завязан под подбородком, старенькая потертая сумка прижата к боку, руки у бабушки тонкие, в прожилках, пальцы все время что-то теребят — то край кофты, то пуговицу. Глаза светлые, тревожные, смотрят прямо, но словно издалека.

Варя вышла во двор, и почему-то сердце мягко дрогнуло.

— Здравствуйте! Вы ко мне? Заходите, бабушка, — сказала она просто. — В беседку пройдем.

Старушка кивнула, будто только этого и ждала, и пошла следом мелкими шагами. Во дворе было тихо: родители уже ушли на работу, утро стояло ясное, еще не жаркое…

Глава 32

Старушка прошла во двор осторожно, озираясь по сторонам. В беседке она присела на самый краешек лавки. Руки, сжимающие сумку, чуть подрагивали, выдавая чрезмерное волнение.

— Так зови Варвару-то, — попросила она.

— Я и есть Варвара, — улыбнулась Варя. — Не похожа?

Бабуся вздрогнула и взглянула с недоверием.

— Такая молодая?

Варя развела руками, давая понять: «Какая уж есть!» Бабушка тяжело, горестно вздохнула, подвязала и без того крепко завязанный на затылке платок, некоторое время молчала, собираясь с духом. Видимо, ей было непросто поведать о своем горе такой молодой женщине.

Но вдруг заговорила торопливо, сбивчиво, будто боялась, что передумает.

— У меня курица есть… была, — поправилась она и тут же всхлипнула. — Пеструшка. Сын привез, давно уж. Не знаю откуда. Особая она у меня…

Бабушка подалась вперед и добавила тише, почти шепотом:

— Яйца у нее не простые. Я только их и ем. Они мне от желудка помогают. Доктора-то все не то говорят… Умрешь, говорят. А я вот ем — и живу.

Старушка снова всхлипнула, вытерла глаза платком.

— А теперь пропала. Уж третий день. Я все хожу, ищу… Думала, может, к вам податься. Люди сказали — вы помогаете. Да только я думала, что вы… ну такая, как я.

Варя сразу же увидела: большой овраг между Огарево и Горловкой, сырой, заросший бурьяном. И там ее Пеструшка. Живая. Сидит, прижавшись к земле, будто ждет чего-то. Как туда попала — одному Богу ведомо! Может, кто подшутил? Но как-то злобно получилось. Особенно, если вор знал, что старушка жива за счет тех яиц.

Варя уже хотела сказать о том, где можно найти курочку Пеструшку, и уже даже открыла рот, но поняла: не может.

Слова были наготове, но язык словно прилип к нёбу, дыхание сбилось.

Она опустила глаза, прижала ладони к коленям.

Старушка смотрела на нее с надеждой — тихой, без требовательности. Просто выжидала.

А Варя сидела, чувствуя, как знание жжет изнутри, и понимала: что-то мешает говорить. Варя почти сразу же поняла что, и как подтверждение рядом возникла бабушка Евдокия Петровна. Села на край лавки, рядом с гостьей, как живая, только взгляд у нее был особенно строгий, внимательный.

— Варя, — сказала негромко, без укора. — Коль сейчас скажешь ей, где курица, так завтра к тебе пойдут те,

у кого деньги пропали — «не знаю, куда сунула».

А у кого-то книга куда-то делась. У другой белье с веревки сняли. Варя, люди сейчас понимают, что ты над серьезными вещами работаешь. Жизни спасаешь. И не решаются они беспокоить тебя.

Варя хотела возразить: «Но ведь эта бабушка живет за счет яиц своей Пеструшки! Как же будет дальше?»

Но Евдокия Петровна остановила внучку жестом:

— Дай моим словам осесть, — и добавила уже мягче, — сама решай, внученька. Но прабабка твоя Агриппина гнала таких со двора метлой.

Евдокия Петровна исчезла — так же внезапно, как и появилась.

Варя почувствовала, что язык снова слушается. Слова теперь можно было сказать любые. Она подняла глаза на старушку, и в груди у нее сжалось: знание никуда не делось, оно было рядом, живое, острое, но сказать его — значило открыть дверь, которую потом ни за что не закроешь.

Варвара тоскливо посмотрела туда, где только что сидела бабушка, и тихо сказала:

— Не знаю я, бабусенька, где ваша курица… Извините меня.

Старушка долго смотрела на нее, будто надеялась услышать что-то еще. Потом медленно поднялась, привычным движением поправила платок, прижала сумку к боку.

— Ну что ж… — выдохнула она. — Я так и знала. Молодая ты шибко, чтобы такое видеть. Значит, судьба моя такая. Помру не сегодня завтра.

Варе вдруг захотелось крикнуть: «Да вы просто не знаете, я многое могу!»

Но она тут же, теперь уже сама, прикусила язык и замолчала.

Перед глазами возник образ лягушки из мультфильма, которая кричала: «Это я! Это я все придумала!»

Варя, когда смотрела этот мультфильм, подумала: «Какая хвастунишка!»

И сейчас она сказала самой себе: «Не превращайся в лягушку! Даже если действительно ты все это сама придумала!»

Бабушка пошла к калитке мелкими шагами, не оборачиваясь. Варя осталась сидеть на лавке в беседке. В груди заворочалась жалость к бедной женщине.

Калитка скрипнула, закрылась.

Утро все так же было светлым, птицы щебетали, где-то за забором звякнула ведром соседка — а на душе стало тяжело и пусто.

Варвара знала: иногда помогать — значит не сказать.

И от этого почему-то больнее всего.

В тот день у Варвары все валилось из рук, будто кто-то невидимый нарочно путал ей пальцы. За что ни возьмется — не идет. Надумала лепить пельмени — фарш пересолила так, что, попробовав, подумала, что ненароком кинула туда не соли, а толченого левомицетина.

Постояла над миской, вздохнула и выкинула фарш в мусорное ведро. Даже Пиратке дать страшно.

Взялась за посуду — и почти сразу звонко ударились об пол две тарелки. Осколки разлетелись в разные стороны.

Иришка молча смотрела на нее, не по-детски серьезно. Потом вздохнула, как взрослая, и сказала тихо, но твердо:

— Ничего не делай сегодня. Совсем. Я сама все сделаю.

— А обед? — растерянно спросила Варвара.

— Картошки нажарю.

— Ты? Картошки? — изумилась Варвары.

— А то! Я конечно! А кто ж еще? — весело подмигнула Иринка. — Меня бабуля учила готовить. Я умею картошку, яичницу, макароны по-флотски, кашу могу манную и гречневую.

— Вот это да! — восхитилась Варя.

— Ага! А еще голубцы умею вертеть и тесто могу на блины сделать. Вот только по сковородке они у меня плохо растекались.

Ира приуныла и чуть тише добавила:

— Бабуля всегда говорила мне — сиротинка ты моя! Что ж с тобой будет, когда я… Варь, а дальше она никогда не договаривала. Я поняла, что именно, только когда ее не стало.

— Ну все, все, моя хорошая.

Варя кивнула и вдруг почувствовала, как подступает к горлу ком.

Иринка пожарила картошки, да так вкусно у нее получилось, что Варя попросила добавки.

… К вечеру стало совсем невмоготу. Дом будто давил, стены мешали думать. Варя спросила у Иры:

— Посидишь дома часок одна, мама скоро придет?

Иринка кивнула:

— Иди уж.

Варвара улыбнулась и побежала к Коле — не раздумывая, просто потому что знала: он точно поддержит.

Коля возился во дворе, что-то чинил. Увидел ее — сразу насторожился.

— Варь, привет. Ты чего такая? — спросил, вытирая руки. — Случилось что?

И тут ее прорвало. Она со слезами рассказала все — и про старушку, и про курицу Пеструшку, и про овраг, и про бабушку Евдокию Петровну, и про то, как язык не повернулся сказать правду. Говорила сбивчиво, местами останавливалась, будто боялась собственных слов.

Коля слушал молча, не перебивая. Потом нахмурился, прищурился — и вдруг хлопнул ладонью по колену:

— Так это ж не беда.

Варя удивленно посмотрела на него.

— Как не беда?

— А так, — спокойно сказал он. — Давай сами съездим, найдем эту Пеструшку. Вернем бабке тайком. Ну или не тайком. Меня-то она не знает и никак не свяжет с тобой.

Он усмехнулся краешком губ.

— Ты ж не сказала, значит, и не нарушила ничего. А курицу вернуть — это уже не словами, а делом.

Варя замерла. И вдруг впервые за весь день почувствовала, как внутри что-то отпускает — будто узел слегка ослаб, но еще пока не развязался.

— Думаешь… можно? — тихо спросила она.

— Думаю, нужно, — уверенно ответил Коля. — А то ты себя изведешь совсем! Всю посуду перебьешь, а пельменями отравишь.

Коля улыбнулся.

Варя посмотрела на него и тоже улыбнулась. А потом хихикнула. И через минуту они вместе весело смеялись.

Не сговариваясь, они взялись за руки и побежали к Димке.

— Дим, ты был прав, — увидев парня во дворе, еще издалека крикнула Варвара. — Дело есть. Заводи Москвича.

Дима развел руки в бессилии:

— Так я, Коль, по твоему совету разобрал карбюратор… Москвич не на ходу!

Развел руками еще раз, как будто пытался показать весь масштаб бедствия.

Варя снова приуныла, даже слезу пустила.

Колю тут же осенила идея.

— Варь, так давай на моем мотоцикле?

Девушка прищурилась:

— Точно. Давай.

Но тут вперед выступил Димка:

— А куда и зачем ехать?

Варя и Коля быстро, наперебой рассказали ему вкратце утреннюю историю.

— Нет, нечего Варе на мотоцикле гонять, — твердо констатировал Дмитрий, — да по оврагам шастать. Я с тобой поеду, Колян.

— А я? — спросила Варя, слегка приподняв брови.

— А ты, Варя, домой иди. Мы съездим и найдем курицу. Делов-то. Не впервой. Только адрес бабкин скажи. Аккуратно все сделаем. Не боись.

— Ладно, — кивнула Варя, хотя сердцем уже рвалась вместе с ними.

Коля посмотрел на Диму и понял, что вот он его настоящий новый друг, хоть и старше лет на пять.

В тот момент словно из ниоткуда появилась бабушка:

— Огарево, улица Зеленая, дом четыре. Забор повалился, у калитки куст жасмина.

Варя тут же повторила эту информацию ребятам.

Коля и Димка переглянулись.

— Ну что, — сказал Коля, — поехали.

Глава 33

Коля и Дима свернули, переговариваясь на ходу — уже деловито, по-мужски обсуждая план действий.

— Вы только после Огарево сразу ко мне, — крикнула напоследок Варвара им в спины. — Не задерживайтесь нигде. Я ждать буду.

— Обязательно, — обернулся и кивнул Коля.

— Как только курицу вернем — сразу к тебе, — подтвердил Дима. — Все расскажем.

Варя проводила их взглядом и пошла к себе. На душе почему-то было неспокойно, тянуло, ныло.

Варя обычно в таких ситуациях задавала себе вопрос: «Что не так? Что не в порядке?»

Сейчас она сама себе ответила: «Здоровье у меня крепкое, у мамы с папой тоже. И с работой у родителей порядок. Иришкины дела продвигаются. С Колей вообще все — лучше некуда! Так чего ж не так?»

Душа продолжала ныть.

Варя шла по улице медленно, стараясь дышать ровно, чтобы хоть немного успокоиться. Вечер только начинался — не жарко уже, но тепло, воздух напоен дневными ароматами. Пахло сеном и чем-то еще сладковатым, приятным. Варвара огляделась. Что же цветет в это время? Или уже плодоносит даже?

Где-то за изгородями блеяли козочки, мычали коровы, лаяли собаки, у кого-то хлопнула калитка, послышался женский призывный крик:

— Серенька, а ну бегом домой!

Варя улыбнулась — обычная деревенская жизнь, спокойная, привычная. Как же она любила свою Горловку и ее людей!

У поворота к своему дому Варвара неожиданно столкнулась с Оксаной Заварзиной.

Оксана была женщина молодая, ладная, с густой темной косой, перекинутой через плечо. Шла она быстро, почти вприпрыжку, но, увидев Варю, притормозила. В глазах — любопытство, смешанное с тревогой.

— Варя, на ловца и зверь бежит, — протянула она, словно примеряясь, — а я как раз к тебе хотела зайти.

— Что случилось, Оксан? — насторожилась Варя.

«Неужели второй человек за день?»

Оксана замялась, переступила с ноги на ногу, потом вдруг выпалила:

— Слушай… а правда, что ты… ну… людей находишь? И вещи тоже?

Варя почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Ну как тебе сказать… не совсем так… — тихо ответила она.

— Дык люди-то говорят, — поспешно прибавила Оксана и тут же добавила, будто оправдываясь: — Не я ж первая. Тетку Полину ты нашла, детей, дак вон и девчонок!

Варя остановилась, посмотрела на Оксану внимательно, долго.

— Оксан, — сказала она наконец, — если есть дело — говори. А нет — так не будем задерживать друг друга. Прости, мне честно некогда.

Оксана смутилась, опустила глаза, покрутила поясок платья.

— Я ж так… спросить… — пробормотала она. — Ладно. Не серчай. Пошла я.

— И ты не серчай, — мягко ответила Варя.

Они разошлись в разные стороны. Варя пошла дальше, чувствуя, как усталость наваливается сразу вся, разом.

«Вот оно, — подумала она. — Уже начинается… слухи, слухи! Не всегда верные. Вещи ищу, людей…»

Она вошла во двор, тихо прикрыла калитку и вдруг остро захотела, чтобы парни поскорее вернулись. С хорошими новостями о том, что нашли курицу, и как отнесли ее старушке. И как она обрадовалась. А главное, чтобы их рассказ был простым, понятным рассказом — без чудес, без лишних вопросов, без чужих ожиданий.

«Варенька, привыкай! Люди всегда будут воспринимать твои действия как чудо. Ну оно и есть. Ведь кто бы еще сказал старушке о том, где ее курица?» — вдруг появилась бабушка.

«Но я и не сказала!»

«Не сказала. А Колю и Диму отправила! Для них это чудо! Откуда знаешь? Это ты уже ко мне просто привыкла. И к дару своему привыкла. А вспомни, как ты перепугалась и удивилась первый раз? А ведь люди меня не видят! А им все равно чудно! Хорошо, что послушалась меня и не сказала бабушке про курицу. Ребята найдут — отдадут, и все. А то вон как быстро слухи пошли… Сегодня курица, завтра — деньги, послезавтра еще что похуже. Ну я тебе уже говорила. Решай сама, детка. Но дар понапрасну не трать!»

От мысли, что дар может быть растрачен понапрасну, Вале стало не по себе, будто холодок пробежал по спине.

«Бабушка, а дар может исчезнуть?»

«Может, Варенька! Много есть тех, кто охотятся за таким даром! И есть еще и такие, которые хотят, чтобы не было добра на земле! Берегись таких людей! Есть очень сильные! Есть такие, с которыми даже маме моей трудно справляться! Берегись их!»

«Да как же я пойму?»

«Поймешь! Главное, чтобы не поздно было!»

Сказала и исчезала, а Варя увидела, что уже незаметно дошла до своей ограды.

В окнах уже горел свет.

Сквозь тонкий тюль Варя увидела, как га кухне Женя и Иринка хлопотали у стола.

Варя улыбнулась и зашла в дом. Иришка, серьезная, сосредоточенная, резала салат, а на плите дымились сразу две сковородки с картошкой — подрумяненной, пахучей, с хрустящей корочкой.

— Я сама жарила, — с гордостью сообщила Иринка, заметив Варю. — Видишь, я не обманула.

— И очень даже хорошо, — тут же подхватила Женя. — Настоящая хозяюшка у нас растет. Чесночку добавила, папа грибочки из подпола достал. Салатик сейчас готов будет. Давай, Варенька, папу зови. Ужинать будем.

Иришка расплылась в улыбке, но виду не подала, что гордится, — только плечи расправила.

Варя присела к столу, на мгновение расслабилась. И именно в этот момент у калитки послышался голос:

— Варя! Выйди!

Женя выглянула в окно.

— К тебе, Варя. Оксана Заварзина.

Варя вздохнула — коротко, тяжело — и пошла во двор. Все-таки решилась Оксана.

Женщина стояла у калитки неловко, теребила поясок. Вид у нее был уже не такой бойкий, как давеча — глаза тревожные, губы поджаты.

— Варя, — начала она сразу, будто боялась передумать. — Я все-таки спрошу у тебя.

Варя остановилась напротив, не подходя близко.

— Спрашивай, — спокойно сказала она.

Оксана помялась, потом выдохнула:

— У меня… у меня в доме часы золотые пропали. Старые, еще от бабки остались. Дорогие. Мы все перевернули — нету. Я сначала думала — дети… Но не сознаются. А сегодня люди говорят: «Иди к Варваре». Вот я и…

Она замолчала, глядя на Варю с надеждой и страхом одновременно.

Варя молчала. Сердце неприятно сжалось.

Вот оно, началось. Растрата дара.

Она медленно покачала головой.

— Оксана, — сказала тихо, но твердо, — я тебе ничем помочь не могу. И не потому, что не хочу, а потому что не знаю.

— Совсем? — почти прошептала Оксана.

— Совсем, — повторила Варя.

Оксана постояла, опустив глаза. Потом кивнула.

— Понимаю… Прости, что пришла.

— Ничего, — ответила Варя. — Иди домой. Найдутся твои часы. Такие вещи просто так не пропадают. Или сознается кто-то. Из своих.

Оксана медленно вышла за калитку и пошла по улице, ссутулившись, будто стала меньше ростом.

Варя еще немного постояла во дворе, прислушиваясь к вечерним звукам.

Потом повернулась и вернулась в дом — туда, где пахло жареной картошкой и где ее ждали.

Не успела Оксана скрыться за поворотом, а Варя войти в дом, как снова раздались голоса у калитки — мужской и женский.

Варя только вздохнула — и тут же на пороге показались Нюрка и Морозов.

— Привет всем! — бодро сказала Нюрка, оглядывая всех. — А мы вот мимо шли.

Женя всплеснула руками, будто именно их и ждала:

— Ой, да вы вовремя! Проходите, чего ж на пороге стоять. Ужинать с нами.

И тут же, полуобернувшись к Варе, с доброй усмешкой добавила:

— А Иришка-то у нас тоже ведает. Я ей говорю: куда ж ты, две сковородки нажарила? А она мне — съедим!

— Теперь точно съедим, — серьезно подтвердила Иришка и поставила на стол еще две тарелки.

Нюра рассмеялась:

— Вот это по-нашему. Правильный ребенок растет.

Сели за стол. Картошка ушла быстро — хрусткая, горячая, с соленьями. Хвалили Иринку наперебой, та сначала смущалась, а потом осмелела и стала хвастаться:

— А я и блины смогу пожарить.

Потом чуть призадумалась и добавила с сомнением:

— Наверное.

Все звонко рассмеялись, а Иришка самая первая.

Морозов ел молча, основательно, но иногда поглядывал на Варю исподлобья, будто что-то прикидывал.

И когда шум за столом чуть улегся, он аккуратно отодвинул стул.

— Варя, — негромко сказал он. — Можно тебя на минутку. Поговорить надо.

Варя насторожилась, но виду не подала. Встала.

— Пойдем, — сказала спокойно.

Они вышли во двор. Вечер был теплый, уже сумеречный, над огородами тянуло дымком, где-то не переставая брехала собака.

Морозов присел на лавку, жестом приглашая и Варю. Она присела тоже.

— Варь… — начал он и осекся. Потом вздохнул глубже. — Помнишь, ты говорила: если я совсем запутаюсь — могу к тебе прийти?

Варя внимательно посмотрела на него.

— Помню.

— Так вот… — он опустил глаза. — Запутался я.

Он помолчал, будто решаясь, а потом заговорил быстро, глухо, словно боялся передумать.

— В районе убийство. Задушили бывшего председателя профкома… завода. Софью Ивановну Калинину. В собственной квартире, Варь. Эксперт установил — задушена. Хотя сначала подумали — сердечный приступ.

Глава 34

Варя чуть заметно напряглась, но не перебила.

— Женщина она была… — Морозов поискал слово, — непростая. К ней почти никто не ходил уже много лет, как на пенсию вышла. Жила одна, можно сказать, затворницей. Из родни — сестра и племянница -девка молодая. Даже сестра родная не навещала. Болела Софья Ивановна давно, по этой причине последнее время из дома совсем не выходила. Надя, племянница, во всем ей помогала: продукты носила, еду готовила.

Он провел ладонью по лбу.

— Вот племянницу-то мы и взяли. А кого еще? Больше некому было задушить. Соседи подтверждают: заходила все время только она. Ключ у нее был. Время тоже сходится. Все сходится, Варь. И пальчики… А на душе — нет покоя у меня.

— Почему? — тихо спросила Варя.

Морозов поднял на нее глаза. В них была усталость и какая-то беспомощность, совсем не служебная.

— Потому что сходится… да не сходится. Завещание на нее было. Зачем ей душить? Убийцам ничего не перепадает. Но, возможно, она не знала этого. Да и не сознается она, — сказал лейтенант. — Рыдает, как дите малое. Говорит: «Не убивала я тетю Софу». Не юлит, не путается. Одно и то же твердит.

Он сжал губы.

Варя молчала, слушала.

— А меня, — продолжал Морозов, — сверху давят. Дело громкое. Бывшая профсоюзная, связи. Им нужен быстрый ответ.

Он снова посмотрел на Варю:

— А я чувствую — не туда иду. И если сейчас ошибусь… потом уже не отмыться. Ни ей. Ни мне. Варь, глаза у нее такие… понимаешь… многое я повидал! Не обмануть меня. Но не верю, что так искусно чистоту изображает. Может, и правда — чистая? Но кто же тогда? Глаза… озера просто! Чистые, наивные. Детские глаза, Варь! Не верю в такую искусную ложь.

Он выпрямился, будто принял решение.

— Вот потому и пришел. Ты… ты ведь видишь больше, чем мы. Помоги, Варя. Если можешь.

Варя долго не отвечала. В доме зазвенели ложки, кто-то рассмеялся: то ли мать, то ли Нюра.

Она посмотрела в сторону крыльца, потом снова на Морозова.

— Не изображает, Вов! Правильно ты сомневаешься. Чистая она. Хрусталь — душа. Не убивала она. Это точно. Сто процентов. Правильно ты засомневался.

Морозов опешил, даже отшатнулся чуть.

— Варь… — осторожно начал он. — Там улики. Время. Ключи… Что мне с этим делать?

— Не знаю, — отрезала Варя. — Не мое дело. Ты спросил — я ответила. Не убивала. Точка. Можешь завтра же ее отпускать. Прямо завтра. Пока ее там сокамерницы не испортили.

Он молчал, глядя на нее пристально, верил.

— Тогда кто? — наконец спросил он и схватился за голову. — Кто, если не она? Знаешь?

Варя сказала сразу, без паузы:

— Знаю, конечно. Сын Софьи.

Морозов нахмурился.

— Какой сын? — недоверчиво переспросил он. — Никого у нее нет. Ни мужа, ни детей. И никогда не было. Одна она была. Все так говорят. Всю жизнь.

Варя покачала головой.

— Есть. Сын у нее есть, Володя.

— Ты уверена? — в голосе Морозова прозвучало раздражение. — В документах — пусто. В анкетах — пусто. Всю жизнь одна.

— Потому что она его спрятала, — спокойно сказала Варя.

Морозов медленно выдохнул.

— От кого спрятала?

Варя посмотрела ему прямо в глаза.

— От себя. Обузы не хотела.

Она чуть тише добавила:

— А теперь он вернулся.

Морозов сжал челюсти.

— Варь… если ты сейчас ошибаешься…

— Я не ошибаюсь, — твердо сказала она. — И ты это чувствуешь. Потому и пришел ко мне.

— Откуда он взялся? Где он был все это время? Ему ж лет сорок? — спросил Морозов наконец.

Варя покачала головой.

— Эх длинная это история, Володя. Ты завтра к Надиной матери езжай. Она все знает.

— Как? Знает и молчит? Ведь ее дочь в камере сидит.

— Володь, да у нее и в мыслях нет, что это сын ее старшей сестры объявился. Потому и молчит. А ты завтра езжай и спроси — был ли сын у Софьи Ивановны. И послушай, что она тебе расскажет.

— А дальше, Варь?

— Вов, ну ты пока это сделай, а там дальше поглядим. Ты ж не пришьешь к делу мои бредни.

Володя вдруг улыбнулся тепло, открыто:

— Никак не получится. Прости. Хотя и не бредни это.

— Так и я о том. Поэтому езжай и допроси. Потом мне расскажешь. Вместе подумаем, что делать дальше. Как действовать.

— Варь, — Володя замялся, — а ведь ты уже знаешь, чем дело кончится?

Варя кивнула.

— И где убийца сейчас?

— Тоже знаю.

— Варя, скажи мне, пожалуйста, а Надя выйдет на свободу?

— Ну ты, Вовка, даешь! Это ж от тебя зависит.

— Если бы только от меня, я бы ее прямо сейчас отпустил. Ты не представляешь, какой камень у меня с души упал, когда ты сказала, что невиновна она. Знал я это! А как доказать… — Морозов развел руками.

В это время раздался шум приближающегося мотоцикла. Варя встрепенулась и вышла за калитку. Морозов за ней. Коля с Димой подъехали вплотную к Варваре, довольные, как дети. Оба широко улыбались. Варя поняла, что все у друзей получилось.

— Привет! — крикнул Коля, срывая шлем с головы. — Варя, все в порядке!

Дима добавил, смеясь:

— Курица найдена! Нашли быстро, вернули бабушке! Уж как она обрадовалась. Не знала, куда нас усадить и чем потчевать. Смешная бабулька. А курицу чуть только не целовала.

Варя радостно рассмеялась.

— Какая курица? Какая бабушка? Вы что, парни? — Морозов посмотрел на них с явным недоумением.

Парни расхохотались, переглядываясь.

— Не переживай, товарищ лейтенант, — кивнул Коля, улыбаясь, — все без криминала.

Морозов лишь покачал головой, не понимая, смеяться ему или сердиться, а Варя облегченно вздохнула, видя, что все действительно закончилось очень хорошо.

…Следующим же утром, с утра пораньше, Володя отправился в дом Евдокии Ивановны, матери Нади.

Дом стоял на краю улицы, в тупичке — старенький, приземистый, с покосившимся крыльцом и облупленной голубой краской на ставнях. Калитка была прикрыта, но не заперта.

Морозов прошел во двор, пес на привязи даже не тявкнул.

Володя поднялся на крыльцо и тихонько постучал. Евдокия Ивановна открыла не сразу. Морозов успел услышать, как за дверью что-то глухо упало, потом раздались торопливые шаги.

На пороге появилась сухая, невысокая женщина, на вид лет шестидесяти. Платок повязан кое-как, глаза красные, запавшие, словно она давно не спала. Лицо — серое, выцветшее, но не злое. Доброе лицо, только страшно уставшее.

— Вы… ко мне? — спросила она тихо. — Здравствуйте.

— Здравствуйте. Я Морозов, — представился он, козырнув. — По делу вашей дочери.

Она не вскрикнула, не схватилась за сердце — просто побледнела еще сильнее и отступила в сторону, освобождая проход.

— Проходите, — сказала глухо. — Меня уже вызывали. Я все рассказала. Больше добавить нечего. Надя не убивала.

Женщина заплакала.

В доме было чисто, но пусто как-то. На столе — нетронутая кружка с остывшим чаем, хлебные крошки, миска с клубникой.

На лавке аккуратно сложена кофта, платок, платье.

Евдокия Ивановна предложила Володе присесть, села сама, напротив, сложив руки на коленях. Руки дрожали.

— Не могла Надя — вам каждый скажет. Спросите у соседей, у подруг…

Морозов молчал, давая ей выговориться.

— Надя у меня… — женщина на секунду прикрыла глаза. — Она ведь с детства такая. Все ко мне жмется, все переживает обо всем и обо всех. Если обидит кто — ночами не спит, плачет. Чувствительная очень. Не то что не убийца… — голос дрогнул. — Она и предать-то никого не способна. Ни словом, ни делом.

Она резко вытерла глаза платком.

— Софью она жалела. Очень. Хоть та и строгая была, и резкая, даже злая иногда. Надя готовила, кормила, уборку делала, иногда ночами сидела, когда Соня задыхалась и просила остаться. А теперь… — Евдокия Ивановна судорожно вдохнула. — Теперь мою девочку в тюрьме держат. За что?

Она посмотрела на Морозова прямо, без злости — с мольбой.

— Скажите… вы ведь тоже не верите, да? — вдруг спросила она.

Морозов медленно кивнул.

— Потому и пришел, — сказал он честно. — Мне нужно, чтобы вы вспомнили все. Особенно то, о чем раньше не говорили. Был ли у Софьи Ивановны сын?

Евдокия Ивановна вздрогнула так, будто ее ударили.

— Кто вам сказал?.. — прошептала она. — Откуда знаете?

Морозов понял: Варя не ошиблась.

Глава 35

Женщина опустила голову и долго молчала. Потом заговорила — тихо, надломленно:

— Был… Был сын. Только она запретила мне про него говорить. Сказала: «Забудь. Как будто не было».

А разве забудешь?..

И слезы потекли уже без удержу — тяжелые, материнские, такие, от которых ломит грудь у всякого, кто рядом. Морозов долго молчал, разглядывая женщину напротив. Евдокия Ивановна сидела прямо, сложив руки на коленях, будто на исповеди, и все равно в этой прямоте было что-то обреченное — так сидят люди, которые давно ждут беды и уже устали бояться.

— Евдокия Ивановна, — наконец сказал он негромко, без нажима, — мне нужно, чтобы вы рассказали все, что знаете… про сына вашей старшей сестры. Все. Без утайки. Это может помочь вашей дочери.

Она вздрогнула, согнулась, словно его слова ударили ее под дых. Побледнела, губы дрогнули. Несколько секунд она молчала, потом судорожно вдохнула, прижала ладонь к груди.

— Господи… — прошептала она. — Неужели… Как же…

— Если вы промолчите, — спокойно продолжил Морозов, — Надя может остаться виноватой в том, чего не делала. А если вы скажете правду — у нее появится шанс. Я не обещаю чудес. Но без этого — шансов нет совсем.

Женщина резко отвернулась к окну и вдруг заговорила торопливо, сбивчиво, словно боялась, что если остановится, то забудет что-то важное.

— Соня… Софья… — начала она и тут же замолчала, глотая слезы. — С самого детства она была… не такая, как все. Не как девочка. Не мягкая, не жалостливая. Своевольная. Жесткая. Если что решила — шла по головам. И никогда не оглядывалась.

Морозов слушал, не перебивая.

— Я младше на пять лет. Мать еще говорила: «Соня — как камень. Уронят — не разобьется. А ты, Дуся, стеклянная». И ведь права была… — Евдокия Ивановна горько усмехнулась, покачала головой. — Она с малолетства умела делать больно. Не кулаками — словами, поступками.

Бедная женщина замолчала, потом, словно решившись, продолжила тише:

— Была у нее подружка… единственная, пожалуй. Лида Звонарь. Вместе росли, вместе в школу ходили. А потом… Соня ее предала. По-тихому. Подставила так, что Лиду потом чуть из школы не выгнали. За чужую вину. А Соня — чистая вышла. Даже глазом не моргнула. Я тогда еще девчонкой совсем была, но так отчетливо помню: Лида стояла у ворот, плакала, а Соня мимо прошла — будто не знает ее вовсе. Я подробностей не знаю, но в памяти осталось — укор матери, отца, а Соне плевать.

Евдокия Ивановна закрыла лицо руками.

— Я тогда впервые ее испугалась, — глухо сказала она. — Поняла, что, если ей надо — она через любого переступит… и не оглянется.

Евдокия Ивановна медленно опустила руки и посмотрела на Морозова — прямо, устало, с какой-то страшной ясностью.

— Так вы спрашиваете, был ли у Софьи сын… — выдохнула она. — Был. И если это поможет Наде… я все расскажу. С самого начала. Только… — голос ее дрогнул, — только вы поймите: я почему молчала? Я просто боялась. Всю жизнь ее боялась.

Она замолчала, будто набирая в грудь воздуха для долгого, тяжелого рассказа.

— Отца с матерью она тоже… не любила, — сказала она глухо. — Она никого не любила, даже не то что не любила — нас брезговала. С малых лет. Стыдилась. Дома нашего стыдилась. Деревни этой. Всегда говорила: «Дыра». Прямо так и говорила — в глаза. Мать плакала, отец молчал. А Соня… Соня только губы кривила.

Евдокия Ивановна качнула головой.

— Потому и училась она хорошо, очень хорошо. Лучшая ученица в школе. Не потому, что знания добывать любила, а потому, что знала: учеба — билет отсюда. Единственный. Все силы туда вкладывала. Ни гулянок, ни подружек. Все — ради того, чтобы уехать. И уехала.

Евдокия Ивановна ненадолго замолчала, потом продолжила:

— Сразу после школы. В город… Поступила. Жила в общежитии. Письма редкие писала, сухие. Все нормально. Учусь. Почти год не появлялась: ни на праздники, ни летом. Мать извелась вся. А Соня — ни слуху ни духу.

— Приехала неожиданно. После второго курса, вроде бы. Точно не помню. Глаза злые. Курила уже тогда, не скрываясь. Даже не поздоровалась толком. С порога — к матери.

Евдокия Ивановна подняла взгляд на Морозова, и в ее глазах стоял страх, застарелый, невыветрившийся.

— И сразу спросила без стыда, без слез. По-деловому. Так про картошку спрашивают. Есть или нет…

Она понизила голос, будто повторять было страшно даже теперь:

— «Живет кто в деревне, — говорит, — кто аборт сделает?» Мать аж села, — продолжила Евдокия Ивановна. — Побелела вся. «Ты что, Соня?» — говорит. А та только плечом дернула. «Мне ребенок не нужен, учиться надо. Мне жизнь строить надо, и не здесь». Она оглядела нашу хату, чуть не плюнула, скривилась.

Евдокия Ивановна горько усмехнулась.

— Ни слова о том, кто отец ребенка. Ни слова — как так вышло. Только одно твердила: «Я его не оставлю». И смотрела так… уже все решила. Мать для нее — пустое место. Лишь способ решить свои дела.

Евдокия Ивановна закрыла глаза.

— Вот с этого все и началось, товарищ лейтенант, — тихо сказала она. — С этого самого дня. А дальше… дальше было еще хуже.

Она замолчала, ожидая, готовая идти дальше — глубже, больнее, провела ладонью по колену, словно стирая что-то липкое, грязное, неприятное.

— Мать тогда… не закричала. Не заплакала сразу. Она стала упрашивать. Тихо, по-матерински. «Сонечка, — говорит, — скажи хоть, кто отец. Может, поговорить можно. Может, образумится человек, и семья у вас получится». А потом добавила: «И зачем аборт? Грех ведь. Ребенок ни в чем не виноват».

А Соня… — Евдокия Ивановна качнула головой. — Даже не дослушала. Встала, спинку выпрямила — как начальница какая. И сказала жестко, холодно, без тени сомнения.

Женщина понизила голос, будто снова слышала тот ледяной тон:

— «Не надо меня уговаривать. И не надо мне морали. Мне ребенок не нужен, семья тем более. Кастрюли, пеленки. Не для меня это. Если не скажешь, кто делает аборты, — я сама найду. Просто не хочу огласки. Не надо мне это. Я комсорг в институте! Ясно?» Вот так и сказала. Сама найду. Как будто речь шла не о жизни, а о дырявом сапоге, который выкинул и забыл.

Евдокия Ивановна всхлипнула, но тут же взяла себя в руки.

— Мать упала перед ней на колени. Честное слово. Просила, плакала, умоляла, про грех говорила. А сестра стояла и смотрела сверху вниз. «Какой грех? Я комсомолка». Тогда я впервые поняла, — прошептала Евдокия Ивановна, — что в ней что-то… сломано. Не ожесточилось — а именно сломалось. И назад дороги уже не будет.

Она снова посмотрела на Морозова.

— И не было.

Евдокия Ивановна долго молчала, смотрела на стол, на темное пятнышко от чая, на крошки.

— Сделала она… — наконец сказала тихо. — Сделала аборт. Нашла сама, как и обещала. Мама не взяла на себя грех такой. А Соня… собралась и уехала. Даже не попрощалась толком. Сказала только: «Мне здесь делать нечего. Сами сидите в своей дыре».

Евдокия Ивановна горько усмехнулась.

— В институт она вернулась, конечно, да ненадолго. Война началась. Все тогда враз перевернулось.

Евдокия Ивановна пожала плечами.

— Поговаривали потом, что была связной у партизан. Ходила, мол, с заданиями, передавала сведения. Я не знаю, правда это или нет. Кто ж разберет… А вот с немцами путалась — вроде как для дела. Не знаю. И аборты снова делала. Слышала я тогда, да мало опять что понимала — мала еще была.

Она снова замолчала, потом добавила, уже другим тоном — тише, тяжелее:

— Война войной, конечно… страх, голод, беда кругом. Но не все же так делали. Не все. А у нее это… — она запнулась, — будто ремесло стало. Привычка.

Она подняла глаза на Морозова.

— Я не осуждаю. Я просто рассказываю, как было. Потому что вы сказали — это может Надю спасти.

И в голосе ее впервые за весь разговор прозвучала не только боль, но и упрямая, почти отчаянная надежда.

Глава 36

Евдокия Ивановна тяжело вздохнула, посмотрела на Морозова не как на лейтенанта милиции, а как на человека, которому готова открыть душу, и продолжила рассказ:

— После войны Соня будто переродилась. Резко пошла по партийной линии. Ее уважали, а некоторые даже боялись. И правильно делали. Она была безжалостна и на многое способна. За дело, конечно, не просто так. Помню как-то одна женщина даже ко мне пришла уговаривать поговорить с сестрой. Какой-то мелкий проступок она совершила. А Соня… в общем, предложила уволить по статье. Поддержали. Да только чем бы я помогла бедолаге? Для Сони я была пустым местом. Да, о чем это я? Ну вот и сбилась.

Морозов осторожно напомнил:

— Вы сказали, что Софья после войны пошла резко по партийной линии.

— Ах, да… — Евдокия Ивановна провела рукой по глазам, будто пелену невидимую сняла. — Институт она закончила заочно, устроилась на завод. Там ее быстро заметили: бойкая, грамотная, говорить умеет, давить — тоже. Прямая как сосна корабельная.

Она посмотрела в окно и усмехнулась краешком губ.

— Не прошло и нескольких лет, как стала председателем профкома. Поговаривали, что с директором завода у нее связь была. Прежний председатель, Сидор Григорьевич, фронтовик… В общем, проводили его на пенсию… хорошо проводили, с почетом. Да как-то все равно у многих людей гадко на душе было. Ну кто знал, конечно… Софья заняла его место. Двадцать лет и просидела. Власть она любила. Очень. Чтобы к ней ходили, просили, кланялись, подарки носили.

Евдокия Ивановна помолчала, будто примеряясь, стоит ли говорить дальше, потом все-таки продолжила:

— И вот как-то… снова она забеременела. Уж не знаю в который раз. Только тогда сама не знала — от кого. Крутилась она в то время с одним из исполкома… важный был человек. А параллельно — парень у нее появился. Совсем молодой. Глаза горят, влюбленный, глупый, горячий.

Она тяжело вздохнула.

— Пошла Соня, как водится, не к повитухе только уже — к врачу. А доктор ей прямо сказал, без обиняков: «Так, мол, и так, уважаемая Софья Ивановна! Еще один аборт — и все. Захочешь родить — не сможешь». Вот тогда она испугалась. Не за ребенка — за себя. За то, что без выбора останется. Жизнь длинная. Мало ли что. Хотя никогда не хотела она семью. Не для нее это. Днем работа серьезная, а вечером и ночью — утехи, разгульная жизнь. Знаете, какое прозвище у нее было?

Морозов качнул головой.

— Софья Первая! О как!

Евдокия Ивановна сжала губы.

— Родила она, товарищ лейтенант. Мальчишку. Здорового, крепкого. Но… домой его не принесла. Прямо из роддома пристроила к какой-то бабе. Мне хотела навялить. Да только куда мне? Я с Наденькой еле управлялась. Вдова уже была к тому времени. А это ж младенец! Работу бы пришлось оставить. Соня к нам глаз годами не казала. Ну на что б мы жили?

Евдокия Ивановна в отчаянии глянула на Морозова, ища поддержки. Тот лишь кивнул.

Евдокия Ивановна продолжила:

— Деньги той бабе она поначалу платила исправно. А потом… потом перестала. Как я и предполагала.

Она подняла глаза на Морозова — в них стояли слезы, но голос оставался ровным.

— Сказала мне как-то: «Справится сама. И так я ей многовато перетаскала. Бездонная бочка у нее. Мне самой надо». И больше к нему не ездила. Ни разу. Вот так… бросила сына окончательно. Ему года четыре было…

В комнате повисла тяжелая тишина — такая, в которой уже ясно: дальше будет самое страшное.

— Только та женщина, — Евдокия Ивановна сглотнула, — не справилась. Совсем. Денег не стало, сил тоже, здоровье подвело. Мальчишку она в интернат сдала в первый класс. А вскоре и сама померла.

Она перекрестилась машинально.

— Соня об этом знала. Ей передали. И что в интернате он, и что один совсем. Но… — женщина горько усмехнулась, — ни разу она к нему не поехала. Ни разу, товарищ Морозов. Ни на день рождения, ни просто так. Будто и не было его вовсе никогда. Забыла ребенка. А я… я тоже не ездила. Я его вообще никогда не видела. Боялась… Думала так — увижу раз, второй, третий, прикиплю душой, а потом что ж?

Евдокия Ивановна посмотрела в окно, чуть прищурившись, словно там сейчас стоял тот несчастный мальчишка — без отца и без матери.

— И не вспоминала она о нем. Я ни разу от нее про сына не слышала. Никаких у нее сомнений не было, вины тоже я не заметила. Как будто вычеркнула пацаненка. С исполкомовским она почти сразу прекратила отношения…

— Простите, — перебил Морозов осторожно, — а как она скрывала беременность?

— Соня полная была… ну вроде как еще поправилась. А за пару месяцев до рождения сына она выдумала перелом ноги. Имитация гипса у нее была. Работала из дома. Секретарша ее к ней только приезжала. Наденет гипсовую накладку, документы все подпишет… Делов-то! Рожала тоже тайно. Врач и акушерка подкуплены были. Отдельная палата. Да нетрудно это, если деньги есть.

— Ну а как же парень тот? Не приходил к ней?

— Не знаю. Возможно, приходил. Ну, видимо, тоже накладку надевала.

Она медленно покачала головой.

— Парень этот женился года через два. Подбил девушку, уехали они. А Соня замуж так и не вышла. Мужиков хватало, а мужа — нет. Детей больше тоже не рожала. Жила легко, не напрягалась. Все у нее было ладно да гладко.

Голос ее стал тише, почти усталым:

— По профсоюзной линии объездила весь Союз. Где только не была. Санатории, дома отдыха, конференции. И за границу ездила — сначала в соцстраны, потом и в Швеции побывала, и в Финляндии. Возвращалась с чемоданами. Одета всегда — как картинка. Мебель у нее, посуда, ковры… все дорогое, импортное.

Она усмехнулась — без злости, без зависти. Просто констатируя.

— Хорошо жила! Богато… легко. Только… — Евдокия Ивановна наконец посмотрела Морозову прямо в глаза, — за все в жизни платить приходится. Рано или поздно.

В этих словах не было ни укора, ни мести, ни злости. Только тяжелое, выстраданное знание человека, который слишком много видел и слишком долго молчал.

— А потом, — Евдокия Ивановна вздохнула глубже, будто подступила к самому больному, — Соня вдруг Надю мою к себе приблизила.

Морозов насторожился, не перебивал.

— Раньше-то она ее и за человека не считала. Так… племяшка где-то на краю жизни. А тут стала звать. То колготки подарит, то духи подкинет. А как-то пудру принесла. Французскую. Ланкоме, что ли. Не помню точно. Надя радовалась, конечно. Ни у кого такого не было.

Женщина невольно улыбнулась и тут же сжала губы.

— А потом и просьбы пошли. «Окна помой, полы протри, занавески сними». А Надя у меня добрая душа. Никогда не отказывала. Бежала после работы, уставшая, а все равно — к тетке. И приготовит, и уберет, и посидит рядом. Просьбы переросли в приказы, потом упреки начались бесконечные.

Она провела ладонью по юбке, разгладила невидимые складки.

— Потом Соня на пенсию вышла. И будто обрубило ее. Заболела быстро. Сначала одно, потом другое, и вскоре совсем слегла, почти не вставала.

Евдокия Ивановна понизила голос:

— Вот тогда она и стала доверять только Наде. Никого больше не подпускала к себе. Даже меня… — она горько усмехнулась, — со мной почти не общалась. А Наде ключи доверила от своей шикарной квартиры. Дочка ей продукты, лекарства носила, готовила, убирала, стирала. Соня завещание ей написала. Да только попрекала все время этим. «Вот помру — станешь ты богатая за мой счет! Повезло тебе, Надька! Лентяйка ты! Сама ничего не сделала, а я тебе все на блюдечке принесла». Голью перекатной называла. Но Надюша не обижалась. Улыбнется, поправит одеялко…

Евдокия Ивановна посмотрела на Морозова с тихой мольбой:

— Да разве такая девка задушить может? Да она муху обидеть боится. Не убийца она, товарищ лейтенант. Не убийца…

В комнате повисла тяжелая тишина — такая, в которой слова уже не нужны, потому что правда и так стоит посреди, живая и неотвратимая. Морозов помолчал, потом все-таки спросил — тихо, осторожно, будто боялся спугнуть:

— А сына… сына Софьи как звали?

Евдокия Ивановна растерянно развела руками.

— Да кто ж его знает, — с горечью сказала она. — Никогда она про него не говорила. Ни имени, ничего. Будто и не было вовсе. А если кто ненароком заикался — сразу лицо каменное, разговор пресекала.