Read the book: «Магическое притяжение числа 11»
Jacob13@Yandex.ru
(8 903 121 5413)
ЯША ПИКИН
Моей жене за её ангельское терпение
МАГИЧЕСКОЕ ПРИТЯЖЕНИЕ
ЧИСЛА ОДИННАДЦАТЬ.
роман
Эпиграф.
Только недостаток воображения мешает
увидеть вещи с какой –либо точки зрения,
кроме своей собственной, и неразумно
сердиться на людей за то, что они
его лишены.
Уильям Сомерсет Моэм.
ПРОЛОГ
Девочка жадничала. Отец тащил уже целую груду вещей, среди которых были: плюшевый заяц, надувной крокодил, набор масел из восьми бутылочек от розового до желтовато -белого, носки с разноцветной вышивкой на тему отдыха, сувенир "три ропана и краб на морском дне", картина: "Закат в Ялте" в обрамлении из покрытых лаком бамбуковых палочек, магнитик на холодильник"Из Евпатории с любовью", с десяток чудо каких красивых цацочек из оникса, яшмы и полевого шпата, о которых, правда, нельзя было оторвать глаз, до того хороши, ридикюль, вышитый бисером, лаковые босоножки, сарафан, высохшая и отлакированная морская звезда, бутылка из папье -маше с рюмками на оригинальной подставке из дерева, целая куча футболок, две кепки, пакет заколок, байковый халатик, набор для игры в серсо и много чего другого.
Когда весь этот хлам был уложен возле ножки ресторанного стола, мать, обмахиваясь прихваченным в магазине парфюмерии рекламным буклетом и, дунув себе на лоб из -под верхней губы так, что подпрыгнула чёлка, произнесла с чувством:
– Жарко!
Отец, судя по внешности, армянин, кивнул, глядя по сторонам и добавил:
– Да, хорошо бы попить принесли сразу.
– Что-то они не торопятся к нам подойдти, – с заметным польским акцентом сказала мать, глядя по сторонам.
Они помолчали, наблюдая за потонувшем в зное крымского лета тенистом дворике с псевдомазанками и настоящей крестьянской телегой возле стены, на которую навалили для красоты разноцветных тыкв, баклажанови и синего лука. На кусты за забором, где от жары прятались птицы, которым было в эту пору, называемую у южных народов сиестой, лень даже чирикать, и на пыльные деревья с толстыми, как у суккулентов листьями, которые стояли неподвижно, будто они были не настоящими.
– А здесь неплохо, – оглядев двор ресторана, пыльный, побелевший от солнца с утоптанной множеством ног землей так, что на ней не было ни одной травинки, сказал отец.
Они сидели втроём под навесом за одним из грубо сколоченных и покрытых суриком деревянных столов, который тут было не меньше двух дюжин. Кафе называлось "Кавказская сакля". Строения имитировали глинобитные, сложенные будто бы из крупных «мохнатых» блоков саманного кирпича, которые, при более близком знакомстве оказывались грубо покрашенными. На крышах этих лжемазанок лежала солома, по двору ходили куры, утки и индюки, а где –то в глубине двора, скрытые от любопытных глаз забором, ещё блеяли овцы.
– Прямо как у нас в Щецине, – сказала Гразина. – Так и кажется, что выйдет сейчас какой -нибудь пан Дзержинский и скажет: Witajcie drodzy goście!
– Что это значит? – Спросил отец.
– Ну, что -то вроде: добро пожаловать, дорогие гости!
– Дзержинский? Ха-ха! – Рассмеялся муж. – Ты что? Если у них тут Дзержинский не выйдет, на дай бог, все официанты и повара разбегутся!
– Это почему? – Повернула к нему лицо супруга.
– Потому что здесь одни чеченцы. – Почти шёпотом, нагнувшись к ней, сказал отец.
– Вот как? Неужели? – Стала она оглядываться в поисках доказательств. – А я и не заметила.
– Точно говорю. По крайней мере, и повара, и официантки все в чеченской одежде!
Муж Гразины показал в ту сторону, где люди у мангалов, в основном это были мужчины, стояли одетые, в самом деле, в типичную для сельских чеченцев одежду:
– Видишь у них тюбетейки чесучовые? – Тихо сказал он. – Обычно чеченцы такие носят.
– А почему они должны в первую очередь убегать, пап? – Спросила Власта, их пятнадцатилетняя дочь, симпатичная девушка с голубыми польскими глазами и копной густых, чёрных в отца волос.
– Потому что Дзержинский был человеком Сталина, – всё также тихо стал объяснять отец. – А Сталин чеченцев не любил. Они на Кавказе были самые воинственные. Если что не по ним – и голову могли отрезать! Многие их и сейчас побаиваются. Между прочим, революцию большинство чеченцев не приняли. Поэтому в 30- х их хотели всех переселить. А тех, которые не желали подчиняться, сгоняли в амбары и заживо сжигали.
– Ужас! Откуда ты это знаешь? – Спросила Гразина.
– Я ведь тебе рассказывал, что у меня отец в МГБ служил, ты забыла?
– Ах, да, помню… Зато смотри, как они теперь здесь все устроились – и куры, и овцы, и шашлык! Власта, учись, как нужно деньги зарабатывать! – Свернула мать на знакомую тропинку в разговоре. Она никогда не упускала возможности поставить дочери в пример чужие успехи: «Смотри и учись, как жить надо»!
– Подумаешь…– Власта бросила равнодушный взгляд на гуляющих по двору индюков и кур:
– Не понимаю, что все так носятся с этими деньгами? Только и слышишь: деньги, деньги, деньги, будто в них всё дело…
– Bo trudno na nie zarobic, (потому что их трудно зарабатывать). – По-польски сказала мать.
– Хм! А я вот так не думаю, – хмыкнула Власта, явно чтобы поперечить матери. – У меня будет куча денег, если захочу! Мне всегда их дают, если я прошу. И даже возвращать не просят. Я один раз в школе попросила, мне не хватало на булочку, так мальчики чуть не подрались за право одолжить мне, причём задаром! Эти ваши деньги иногда даже на земле валяются, только наклонись и возьми.
– Это где же они валяются? Мы пойдём и наклонимся. – Сказала Гразина. Переведя взгляд на мужа, она добавила с ухмылкой:
– Давай, покажи нам с папой. Мы пойдём и подберём их!
– Да вот ещё, я сама подберу, если надо! – Рассмешила она заявлением родителей.
Посмеявшись над не вполне верными представлениями дочери о деньгах, жена и муж начали между собой переглядываться. Они любили Власту, не на пустом месте считая её красавицей. Это не означало, что они всё ей прощали и махнули рукой на её воспитание. Нет. Просто если Гразина в тех случаях, когда надо было прочитать мораль или нотацию, старалась сохранять внешнюю строгость, то у мужа, когда его просили повоспитывать дочь, в глазах, вопреки серьёзности момента появлялись весёлые искорки, и Гразине глазами приходилось показывать ему, что она огорчена таким его несерьёзным отношением к ребёнку.
– Не думала, что ты вырастешь у меня фантазёркой. – Проворчала Грася, повернувшись к дочери. – Если не научишься правильно относиться к деньгам, добром это не кончится, запомни.
– Почему это я фантазёрка? Я никакая не фантазёрка, – буркнула дочь.
– Фантазёрка, и ещё какая! Вспомни, как недавно ты нам рассказывала с отцом, как будешь артисткой, какой станешь богатой, как мужчины будут ползать у тебя в ногах. Насмешила нас!
– А что, разве нет?
– Конечно, нет. Что за профессия – артистка? Сегодня тебе аплодируют, а завтра про тебя уже забыли. Надо иметь нормальную профессию, тогда и деньги будут. Вот смотри, папа у нас – железнодородник, начальник депо, я заведующая аптекой. И у нас зарплаты с северными надбавками ого-го! А ты кем хочешь стать? Каждый день у тебя что –то новое в голове. То ты артистка, то стюардеса, то переводчица. Если не знаешь, кем будешь, то откуда деньги возьмутся? Так и проживёшь в фантазиях. И мужа найдёшь себе такого же. Будете оба фантазировать, как к вам в руки всё само приплывёт. И помрёте оба голода. Нет, конечно, помереть вам в нашей совесткой стране не дадут, накормят и напоят люди добрые. Но всё равно вот так будете сидеть и мечтать о невозможном два фантазёра из книжки Носова, а жизнь будет проходить мимо. Запомни, всё в жизни достаётся тяжёлым трудом! Вот возьми хотя бы своего брата, который сейчас служит в армии…
– Ну, всё, мама, хватит, – отмахнулась от неё дочь. – Ты думаешь, что если у тебя всё тяжело было в жизни, то и всех так должно быть?
– А разве нет?
– Нет, представь!
– Ты слышал, Гриша? – Перевела взгляд на мужа Гразина.
Отец вскинул на них обеих женщин синие армянские глаза, а потом отвёл их в сторону, показывая, что ему не нравится спор между двумя любимыми им женщинами, и он не хочет быть между ними кем –то вроде судьи. Вместо ответа, он потянул воздух носом, а потом ещё привстал со стула, чтобы посмотреть поверх плетня, за которым жарили шашлык:
– Официант чего не идёт к нам, а? Давно бы уже всё заказали.
– Придёт к тебе твой официант, не волнуйся! – Сказала мать.– А вот то, что дочь твоя фантазиями живёт, до этого тебе нет дела!
– Грася, давай только не будем сейчас об этом, мы ведь на отдыхе…– попросил отец.
– Почему не будем? – Перевела на него взгляд жена. – Как раз отдых – это лучшее время для воспитания. Мы сейчас оба с тобой здесь и сослаться на работу у нас не получится…
Григорий отвёл от жены глаза, махнув досадливо рукой и показывая, что не намерен ни с кем пикироваться, тем более, на голодный желудок.
– Запомни, будешь мечтать, всё мечтами и закончится. – Повернулась снова Гразина к дочери. – А чтобы что –то было, надо знать, как это заработать!
– Это правильно, – нехотя кивнул отец.
– Пап, можно, я пойду, разведаю, что у них там? – Спросила Власта, которой надоело слушать нотации и чтобы не усугублять ситуацию, она решила пойти погулять. Не дожидаясь разрешения, она встала и начала поправлять платье.
– Нет, – сказала ей мать, – сиди! Нечего шляться в неизвестном месте.
– Да пусть идёт, почему нет? – Вдруг встал на сторону дочери отец. – Ничего с ней не случится. Когда ещё мы наприедем на юг? Пусть погуляет. Мы ведь в отпуске.
Будто в подтверждение его слов, закрякали напуганные кем -то невдалеке утки.
– Ой, уточки! – Сказала Власта. – Можно я пойду, посмотрю, мам?
– Хорошо, иди, если отец тебе разрешил, – кивнула Гразина и недовольно посмотрела на отца, будто он её силой заставил это произнести:
– Только недолго!
Крикнула она ей вдогонку.
– Хорошо, мам!
Отойдя на несколько шагов, Власта сделала мину, как от зубной боли, потому что услышала, как мать тут же зашуршала пакетами с её покупками, подтянув их к себе ногой. Заглянув в один из пакетов, она сказала ворчливо:
– Только посмотри, сколько она накупила себе ненужного барахла. Наверное, все подаренные твоей мамой Ануш деньги ухнула!
– Не трогай, если не твоё! – Донёсся вдруг из-за плетня полный бурного негодования голос их дочери. Печатая шаг, так, что пыль поднялась, Власта с комичным гневом притопала назад к столу и, выхватив у матери из рук пакет, стала запихивать его подальше под стол:
– Это моё, ясно? Без разрешения не трогать!
– Ой, я не могу! – Сделала вид, что ей смешно Гразина. – Какая у меня дочь жадная! Не даёт маме посмотреть, что она себе купила. Позор…
– Да, я такая, – сердито сказала Власта, сдвигая пакеты под столом в одну кучку. – Всем дам посмотреть, а тебе нет!
Поднявшись с корточек, она выставил пальчик в сторону отца:
– Пап, не давай ей лезть в мои покупки, хорошо?
Отец нехотя кивнул, отвернувшись в другую сторону.
– Нет уж, забирай с собой все эти авоськи, а то ведь мать с отцом тебя ограбят! – Ехидно произнесла Гразина, отталкивая от себя пакеты ногой подальше:
– Хорошо, что твой брат Тигран сейчас в армии, он бы на тебя полюбовался, какая ты стала!
– Это не тебе куплено и не надо брать, – повторила дочь, проигнорировав замечание матери. Отойдя на пару шагов, она снова остановилась и добавила, пригрозив родителям пальчиком:
– Я за вами смотрю, слышите? В моих вещах не копаться. Папа…
Отец повернул голову к дочери, но ничего не сказал, а лишь слабо кивнул и отвернулся.
– Смотри, как быстро эта пигалица тебя себе в охранники произвела. – Посмотрев на мужа, сказала Гразина, когда та ушла.
Отец грустно усмехнулся, пробормотав что –то по-армянски и скривив после этого губы в чём-то, наподобие улыбки.
– Нэ переживай, – успокоил он жену. – Всё перемелется, мука будет.
– Вот в кого она такая жадная? – Спросила Грася, когда Власта ушла.
Григорий, так звали отца, пожал плечами, опять начав смотреть по сторонам. Мать, посидев, снова притянула к себе из-под стола один из пакетов, обхватив его ногами.
– Я всё вижу…– раздался издалека дочкин голос. Мать с испуганным видом замерла над пакетом, но услышав, что муж прямо-таки затрясся после этого от смеха, наклонилась и взяла какую –то вещь из сумки, чтобы рассмотреть её. Это была босоножка на высокой танкетке и лямками под золото.
– Так мы и испугалались тебя, – проворчала мать в ту сторону, куда ушла Власта. – Я то знаю, в кого она такая жадная. В нашу бабку Казимиру! Она даже пробок жестяных от бутылок не выбрасывала, всё думала, что бы из них такое сделать, чтоб они пригодились. Пришёл официант. Они заказали шашлык, лаваш, овощи и напиток. Напиток попросили принести сразу.
Когда официант, всё записав, ушёл, отец опять начал рассеянно смотреть по сторонам. Что ему было сказать на то, что Власта жадная? Возможно, жена отчасти права. Но что сделаешь, если Власта была его отрадой, гордостью, любовью и критику в её адрес, он воспринимал пусть и как справедливую, но совершенно не нужную вещь.
– Почему ты всё время молчишь, Гриша и меня не поддерживаешь, когда я её воспитываю? –Продолжала ворчать Грася. – Тебе что, всё равно, да? Какой-то ты безучастный!
Поскольку супруг опять ничего не возразил на обвинения, а продолжал всё так же молча сидеть, глядя равнодушно в сторону, она, бросив обратно в пакет босоножку и, достав такую же вторую, заметила:
– Вот смотри, купила она себе босоножки. Зачем они ей у нас в Надыме, скажи? У нас уже в августе впору валенки носить. Мы её так совсем избалуем, Гриша. Вот сейчас, например, зачем ты её отпустил? Неизвестное совершенно место. Чеченцы какие –то…Куда она там пойдёт?
– Ничего не случится, – буркнул, наконец, отец, бросив взляд на жену. Сразу же почти отведя глаза, он добавил:
– Сейчас не те времена. И перестань без конца ворчать, Грася. Что ты, ей богу! Мы же на отдыхе. Домой приедем, я обязательно с ней поговорю, если надо и строго! Увидишь, там всё по -другому будет…
– Что –ты чуть что – строго! – Совсем не логично отёрнула его Гразина. – Не надо с ней строго, она уже почти взрослая!
– Вот именно – почти, – без улыбки заметил муж.
Власта, пройдя мимо череды столов под навесами, отгороженными друг от друга плетнями, за которыми сидели люди, одни ожидая еды, а другие уже вкушая трапезу, вышла на двор, тоже абсолютно лысый, с редкими взрывами травы у плетня и освещённый беспощадным крымским солнцем. Оглядевшись, она зашагала вдоль заборчика, за которым жарили под навесами на больших мангалах шашлыки похожие на кавказцев мужчины. Один из них, отвлёкшись, вдруг посмотрел на неё, и приветливо ей улыбнулся. Власта, сделав серьёзное лицо, ведь невоспитанно же взять и улыбнуться в ответ незнакомому мужчине, пошла дальше вдоль заборчика, на котором на некоторых столбиках днищами вверх торчали глиняные кувшины.
Орал в ушах у неё напоенный солнцем крымский воздух, гремела за забором обесцвеченная и подсушенная до желтизны солнцем трава, пронзительно крякали бегающие возле корыта задастые утки, бобокали индюки, кудахтали куры. Стая воробьёв, звонко чирикая, пыталась разделить на всю компанию брошенный кем -то щипок лаваша.
Улыбнувшись этой идиллии, она, подойдя ближе к ивовой ограде, взялась за неё обеими руками, будто за рога жертвеника, трепетно и благоговейно, и, приподнявшись на цыпочках, стала смотреть, как мужчины, их было трое жарят шашлыки. На неё вдруг опять посмотрел всё тот же кавказец. Ей показалось, что он смотрит как –то уж чересчур неприлично и, покраснев до ушей, она отвернулась, снова принявшись наблюдать за птицами. Когда она снова покосилась за забор, кавказец всё так же смотрел на неё, улыбаясь приветливо и немного настырно. Попутно он успевал поглядывать на шашлык и переворачивать его. Фыркнув на эту улыбку, Власта села на корточки и стала чертить найденным тут же прутиком что –то на земле. Устав от этого занятия, она встала и снова пошла вдоль забора, отсчитывая пальцем столбики. Порой она косилась на кавказца, который всё оглядывался и продолжал время от времени смотреть на неё. Власте очень нравилось, что она производит впечатление. Ей нравилось привлекать мужское внимание. Прутья забора, нагретые за день солнцем, приятно ласкали кожу. Отвлёкшись на некий шум за спиной, Власта, встав на обломок белого кирпича и взявшись одной рукой за плетень, обернулась, сразу пошатнувшись и отставив в сторону ногу, и вспугнув этим стайку воробьёв, которые подлетели, а затем вновь сели на лаваш, загалдев с новой силой.
Дойдя до очередного столбика с кувшином, Власта провела ладонью по шершавой поверхности черепка, ещё раз мельком глянув на кавказца, который уже не смотрел, занятый нанизыванием шашлыка, и слегка стукнула ноготком по выпуклому боку. Звук получился глухой и кроткий.
Заиграла в одном из домиков чересчур громко музыка. Её сразу сделали тише. Одобрительно забобокали на это индюки, возмущённо отозвались утки. Только куры продолжали спокойно клевать что-то, отыскивая это на земле. Посмотрев снова на птиц, Власта глубоко вздохнула. Как ей всё нравилось здесь! Утки, которые сразу рассмешили её, гуляли в теньке в своих ластах, как у аквалангистов, издавая горлом звуки, похожие на крики притворнотонущих. Всё, что окружало её сейчас, её будто награждало. Всё было каким-то новым, щемяще радостным и наполняло сердце гордостью за себя – вот, где я!
Она снова потрогала ладонью днище крынки, слегка засаленное от прикосновения множества рук. Потом опять провела рукой по будто бы лаковым пруткам забора и оглянулась. Всё здесь – залитый светом угол саманного дома, телега с оглоблями у стены, в которую для достоверности напихали солому, а неё положили огромную тыкву, да рядом ещё синеньких, кабачков с патиссонами, плюс несколько связок разноцветного лука. Всю это красоту хотелось запомнить до мельчайших подробностей, вобрать в себя, как вбирают в лёгкие воздух. Для чего хотелось лечь плашмя на всё это богатство, обхватить его, вдохнуть все дивные запахи и тепло, идущее от них, чтобы однажды зимой в Надыме, этом ледяном погребе мира, доставать тёмными вечерами картины лета из закутков памяти и наслаждаться ими раз за разом.
Ей захотелось вдруг снять один горшок с колышка, чтобы показать родителям – смотрите, настоящий горшок, не бутафория! Но когда она повернулась, горшок уже был в руках некой маленькой девочки, которая держала его перед собой и рассматривала.
– Дай посмотрю, – сев перед ней на корточки, попросила её Власта, потянув руки к горшку.
Но девочка оказалась с характером. Нахмурив брови и поджав губы, она замотала головой и отвела горшок за себя, будто Власта собиралась его отнять.
– Ух, ты, какая жадная! Ну, дай посмотреть, что тебе, жалко? – Улыбнулась Власта. Ей было неприятно, что девочка, такая кроха, пытается с ней конкурировать.
Но девочка ещё сильнее прижала горшок к себе и помотала головой. Её губы при этом сжались в одну ниточку, а глаза смотрели на Власту исподлобья и сердито.
– Какая злюка! – Пожурила её Власта.
– На-стя! – Донёсся вдруг откуда-то издалека женский голос. – Иди кушать!
Девочка обернулась на зов, аккуратно повесила горшок на плетень и побежала к матери. Власта, поглядев недолго ей вслед, хмыкнула, затем отвернулась, прошла немного вдоль плетня и увидев вдруг за ним кроликов в клетках, тихо взвизгнула от радости. Она начала искать травинку, чтобы сунуть мордатому, упитанному зайцу, но вокруг, как назло всё было истоптано. Лишь в конце дома, там, где заканчивался ангар, принадлежащий ресторану, лежало в ящике сено и оттуда же, из -за забора доносилось блеяние овец.
Власта пошла на звук, однако у самой цели дорогу ей перегородила чеченка с тазом в руках, шедшая, как и Власта ей навстречу по деревянному настилу.
Выйдя из распахнутой двери и едва не столкнувшись с ней, чеченка остановилась, глядя на девушку. На голове у чеченки сборилась цветастая косынка, из-под неё выбивались чёрные, как сажа, путаные волосы. Из-под грубого футляра платья без рукавов выглядывала леопардовой расцветки кофта. На ногах у чеченки были синие шаровары, белые вязаные носки и чесучёвые тапочки. Её толстые, сросшиеся брови показались в первый момент Власте страшными. Однако карие глаза чеченки смотрели весело и испытующе.
– Можно я овечек погляжу? – Спросила Власта женщину. Та молча кивнула, затем произнесла, как ей показалось, несколько гортанно:
– Гляди, раз хочешь, – и, подкинув таз под рукой, пошла дальше по настилу размашистой горской походкой.
Тихонько открыв калитку, сделанную в профильном заборе голубоватого цвета, Власта увидела овечек. Они все стояли в загоне, сбитом из грубых досок, пугливые, всклокоченные и жевали сено, набросанное там и тут. Она протянула руку к одной, та поначалу шарахнулась, но затем подошла и доверчиво ткнулась шершавым, сухим носом ей в руку. Увидев, что ладонь пуста, овца разочарованно заблеяла и отошла от неё.
Девочка ещё немного постояла, а затем решила вернуться к родителям. Возле калитки она заметила рукомойник, огороженный листами из тёмно-зелёного пластика, и подумала, что неплохо бы после овечьей шерсти помыть руки.
Зайдя внутрь, она взяла из мыльницы скользкий обмылок, провернула его в ладонях и тронула ползунок. Воды не оказалось. С намыленными руками она вышла из кабинки, беспомощно озираясь. То, что воды не оказалось, как –то не входило в её планы. Что было теперь делать, она решительно не знала. Не идти же с намыленными и грязными руками за стол!
Неожиданно из коридора под навес двора, где она стояла, вытирая о фартук руки, выскочил кавказец, тот самый, который жарил шашлык и смотрел на неё. Был он высок и широкоплеч, остистый, с орлиным носом и тонкими губами. У него были широкие скулы, карие глаза чёрная с рыжизной бородка, росшая на щеках островками и усы. Одет шашлычник был в мышиного цвета футболку, грязно-белый передник, тёмно- синие шаровары и такие же белые, как у чеченки, вязаные носки, которые торчали у него из тапочек. На голове у него была тюбетейка из тёмно -серой чесучи. Увидев девочку, выставившую перед собой намыленные руки, будто она загорала, и растерянно при этом озирающуюся, он осторожно, будто боялся спугнуть её, подошёл к ней.
– Что стряслось? – Спросил он Власту.
– Просто я хотела руки помыть, – сказала она, а воды нет.
– Ай! Как нет воды? – Всполошился он, и это ужасно насмешило её. Ведь это же наверно он сам забыл налить в бачок воды, чего же тогда театр тут устраивать?
Увидев её белозубую улыбку и голубые глаза, чеченец на миг замер, словно эта улыбка его парализовала, потом вдруг начал метаться по двору, расположенному под навесом и, увидев вдруг на столе чайник, схватил его, перед этим потрогав, и подбежал снова к ней:
– Давайте из чайника полью, вода ещё тёплая!
Пока она мыла руки, он не отрываясь, смотрел на неё, и она думала: чего он так уставился? Но и в нём было что –то. Она спрашивала себя, что ей так могло в нём понравиться? Может то, как он двигался? Это был даже не шаг, а какой -то танец. Столько мощи в теле, будто это был породистый конь, а не человек! Даже то, как он взял чайник с плиты, было красиво.
Пока он ходил, она успела заметить широкую спину и его руки с загорелой кожей и набухшими венами. И ещё глаза, которые были тёмные, но блестели, как те серьги из агата, на которые у неё не хватило денег отцовой матери бабки Ануш. Ах, как она рассчитывала их купить! Она чувствовала, что он не сводит с неё глаз и жадно рассматривает, будто тоже хочет впитать, нет – украсть её! Она тоже украдкой разглядывала его и ещё подумала, что мама бы назвала такое поведение мужчины «dzikosc».
Власта хотела быстро вымыть руки и сразу уйти, но мыло как назло всё не смывалось или ей так казалось? Вдруг она подумала, что внимание горца импонирует ей, хотя этим открытием она вряд ли бы захотела поделиться с кем бы то ни было.
– Вы здэсь с семьёй отдыхаете, или одна? – Спросил он с такой нарочитой галантностью, что это опять насмешило её.
– Одна, – соврала она, покосившись на него и едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть. Власта давно уже помыла руки, но всё ещё делала вид, что мыло на пальцах не смылось, и снова и снова подставляла ладони под струю.
Он стоял, не двигаясь, но вместе с тем будто рвался ей навстречу, танцуя глазами и вздрагивая крыльями орлиного носа. Она почти физически ощущала, как что -то невидимое обволакивает её, словно желая подмять её под себя и овладеть ею.
– Вы совсэм одна приэхали? Или всё-таки с подружкой? – Осторожно поинтересовался он. Она поняла, что он клеится, и ей стало смешно от этих его примитивных куртуазий. Но она чувствовала в этом человеке затаившуюся глубоко звериную мощь, и чтобы не обидеть его, не рассмеялась, а лишь слегка дрогнула уголками губ.
– Я с бабушкой и дедушкой, они старые, – соврала она, чтобы поиграть с ним.
Он что -то тихо пробормотал на своём языке себе под нос.
– Что? – Посмотрела она него удивлённо.
– Мамой клянусь, давно не видел такой красивый девушка! – Произнёс он на едином выдохе. Она заметила, что его глаза при этом полыхали, как два костра в диком лесу и ещё из глубины этих глаз бил такой непристойный родник, что, покраснев, она опустила глаза вниз.
– Скажи, а у тебя жених дома есть? Кавалэрчик?..– Спросил он.
– Нет, а зачем? – Притворно изумилась она. Однако, уже поняв, что разговор принимает непозволительную для приличной девушки сторону, она стала думать, как бы незаметно смыться.
– Говорю: не встречал давно такой красивой, как ты! – Повторил он. – Хочешь, приходи ко мне вэчэром. Одна. Или с подружкой. Не пожалеешь. Денег дам пятьсот рублей! Хочешь? Нет, тысячу! За любов! Что мало? Тыщу и сто дам! Даже тысячу и двести! Придёшь?
Он говорил с придыханием, ноздри его трепетали, жилы на шее вздулись. Она увидела полководца, который хочет взять её, как берут крепость. Он словно был там внизу, на коне, а она стояла и смотрела на него с каменной стены своей цитадели. Слова его, как огненные шары, бились в ворота её замка. Он таранил своим желанием ворота, и она чувствовала, как толчки его страшного оружия отзываются во всём её теле упругими волнами. Никогда она не чувствовал себя ещё такой взволнованной.
Но засовы её крепости были пока ещё в целости, и ей не было страшно.
– Придёшь, красавица? – Тихо повторил кавказец и вдруг нежно коснулся её руки.
Она отдёрнула руку, будто её обожгли:
– Да вот ещё! – Сказала она.
Осторожно, будто змею за хвост, взяв кончик висящего у него на плече полотенца, она стала вытирать себе руки. Он всё ещё смотрел на неё. А вода продолжала литься из чайника на землю. Сама не понимая почему, она медлила и не уходила. Ей вдруг начала нравиться эта игра, хотя она не понимала, почему. Просто с ней так откровенно ещё не играли.
Вдруг он снова коснулся её руки, на этот раз через полотенце и, сделав страшные глаза, в которых были удивление, и наигранный ужас от того, что он может вот запросто потерять её, если она сейчас уйдёт и даже неподдельная мольба, забормотал:
– Если придёшь сюда – ноги целовать тебе буду! Клянусь! Не обижу. Честно дам всё, что сказал, если ты плохое думаешь. Ласковым к тебэ буду, нэжным. Ай -ай, какой девушка…пэрсик!
– Да что вы…– смутилась она, высвобождая опять руку и бормоча: Леонсио сватается к Мальвине, атас!..
«Шамиль!», донесся откуда –то женский крик: «Шашлык горит!»
– Не уходи, ай, прошу, постой здэсь минутку, – заторопился вдруг он, только шашлык переверну и вэрнусь!
Он убежал, а Власта, постояв немного, решила, что самое время сбежать. Снова ударил ей в уши напоённый солнцем воздух. Блеяли овцы, повернувшись к ней задом и столпившись у противоположной стены загона. Всё птицы со двора куда –то делись, сделав его сразу голым и неприветливым. На тропинке она снова встретилась с чеченкой, той самой, с тазиком под рукой. Правда, на этот раз таз был пуст. Увидев Власту, женщина уступила ей снова узкую дорожку, встав боком и дав ей возможность пройти по узким мосткам первой. Но пока Власта шла мимо неё она смотрела на неё насмешливо и едва ли не с неодобрением, будто что-то зная о ней.
Поймав на себе её взгляд, Власта подумала, какая невоспитанная женщина, раз она так смотрит. И бросила ей в ответ за это свой взгляд обиженный и немного высокомерный.
Сбежав с деревянного настила, который отделял плетень от хозяйственной пристройки, она услышала, как из-за профильного забора до неё донеслись два голоса, женский, а потом мужской и по фирменному "ай!" догадалась, что он принадлежит тому самому шашлычнику, который обхаживал её. Она засмеялась, и, не оборачиваясь уже, побежала к столу, где сидели отец с матерью.
– Посмотрела птичек? – Спросил отец, когда Власта вернулась.
– Да они неинтересные! – Махнула дочь рукой. – Как мясо?
– Ничего, – сказал Григорий. – Немного пересушили. У нас в Армении шашлык не в пример лучше делают.
– Началась лекция, – продолжая выбирать на тарелке кусочки поаппетитней, закивала мать, отчего Власта тут же залилась смехом. Она обожала, когда её родители пикировались. Хотя бы в это момент они её не трогали и не читали наставлений! Родители же сейчас, то ли из-за того, что не видели себя со стороны, то или из-за того, что не понимали, как смешно выглядят в глазах дочери, сразу включились в эту игру, увлёкшись настолько, что лишь иногда бросали осуждающие взгляды на Власту, не вполне понимая, почему она смеётся.
– Ну, скажи, где делают лучший в мире шашлык! – Косясь на Власту, но не делая ей замечаний, пусть смеётся, продолжала иронизировать Гразина.
– А что разве нет? – Отец макнул кусок мяса в соус и отправил себе в рот. Вот поедем в Ереван, я вам покажу один ресторан, где наш фирменный кололак армянский делают. Это такой деликатес!..
– Кололак твой – обычные тефтели, – не отрываясь от кусочка мяса, который она облюбовала, остудила его кавказский пыл жена.
– Грася, как можно сравнивать кололак с тефтелями? – Замерев с зажатыми в пальцах мясом и хлебом, возмутился отец, в сердцах перед этим оттолкнув в сторону смятую салфетку.
– А что? – Спросила жена.
– А то, что тефтели это у вас в столовой рядом с аптекой продают! Туда всё что нельзя и что можно крутят. А кололак —это произведение искусства!..Кололак знаешь, как делают? Берут отборную телятину…
– И молотком по ней лупят изо всех сил, как будто мясорубки нет. Dzikosc…– кивнула мать, вызвав у Власты новый приступ смеха.
– Почему «лупят»? – Замерев опять, на этот раз над соусником, с обидой в голосе спросил он жену, выпучив на неё армянские глаза. – Это в Польше наверно коровы такие жёсткие, что их только мясорубка и поправит! А в Армении телятина нежная. Её у нас лишь слегка отбивают, чтобы она стала чуточку нежной – и всё! Ну, хорошо, пусть кололак – это тефтели. А шашлык? Разве это шашлык? – Он пошевелил мясо на тарелке. – Замариновали мясо, сожгли его— и всё! А у нас? Каждый кусочек отборный, кинза, базилик, чеснок, добавят, коньяком приправят, соком граната польют. Потом кушаешь, -м-м -м…
