Read the book: «О любви, которой уже нет»
О любви,
которой
уже нет
Яков Манн
ISBN-13:
ISBN-10:
Copyright © 2016 Jacob Mann
All rights reserved.
посвящение
Моей жене Юле,
без которой бы не было
Этой книги
вер 63
содержание
О любви, которой уже нет
Ты жид или еврей? 1
Первая любовь 4
Война8
Жаркое лето 10
Знакомство20
На Волге 24
На Дону28
Угарная осень32
Дочь Светлана36
Потоп38
Соседи 42
Возвращение 48
Заповеди53
Квартира60
Наташа 66
Эвакуация71
Могилев77
Родина79
Краснопольские 85
Краснопольские, 198887
Квартира, 1987, лето 91
Не разлучаются… 95
Законы Икажуча 97
Искусство в стиле «ню»125
Заветы 146
Записки дилетанта 162
ВСТУПЛЕНИЕ
Новые американцы, 1990
Эта книга – попытка сохранить память о былом, рассказать о своих корнях, о жизни, которую вели многие люди в то время, о любви, которой уже нет.
Повесть «О любви, которой уже нет» автобиографична, все описанные в ней события и люди подлинны.
«Законы Икажуча» и "Заветы" раскрывают вечную еврейскую тему.
"Искусство в стиле 'ню'" – рассказы, соединяющие слово с визуальным образом.
О любви, которой
уже нет
Как поздно, подчас, мы умнеем,
Кляня с обидой себя
И позабыть мы не умеем,
Что быть могло да не судьба
Надсаживая сердце болью
И память в муке теребя
Той неудавшейся любовью
Неслышно мучим мы себя
Яков Манн
Ты жид или еврей?
Мое детство прошло в городе Могилев–Подольский Винницкой области, Украина. В Могилеве жила многочисленная семья моей мамы, папины родственники жили в Черновицах, куда мы переехали, когда я перешел в последний класс школы.
В Могилеве было много евреев, хотя еврейской культуры, как таковой, не было: птицерезка на базаре была единственным местом, где евреи собирались, ожидая ритуального лишения жизни только что купленных кур и петухов. Не было еврейских школ, газет, театров, синагог.
Были люди, которые иногда говорили между собой на идише, а по–русски говорили со смешным картавым «р». И были люди, которые гордо выговаривали твердое красивое «Р» и при случае называли тех, кто картавил, «жидами», иногда «пархатыми».
В этих словах таится весь ужас моего детства. Я рано понял, что я еврей, но ту часть моей души, которую должна была заполнить древняя еврейская культура, заняли атеизм и коммунизм. Я хотел строить новое общество и быть его полноправным членом, мое еврейство было моей постыдной тайной и когда она выходила на поверхность, то это ощущалось, как будто меня раздели на людях.
Мне было 12 лет когда родители отправили меня в пионерский лагерь – в первый раз.
Вечером, когда все дети в большой спальне уже легли, но еще не спалось, исчерпав запас анекдотов, все стали выяснять кто я: жид или еврей. Я малодушно отрекался и от того и другого, добровольцы стали предлагать снять с меня трусы, когда я усну, чтобы точно удостовериться.
В ту ночь я не спал, утром попытался сбежать из лагеря, меня поймали, вызвали родителей, и я с трудом упросил маму забрать меня домой. Объяснить я ничего не мог, мне было стыдно. Нужно ли говорить, что это был мой последний выезд в пионерский лагерь?
Еще долго я встречал на улицах Могилева одного из тех «добровольцев», мальчика намного старше меня, который при встрече кривил рот и тихо, стараясь не быть услышанным случайными прохожими, гнусавил:
–Яша, ты жид или еврей?
Первая Любовь
Мне было 14 лет, когда я повстречал и потерял первую любовь. Ее звали Ира, она жила в нашем доме, ей было 15 лет. Мы были знакомы много лет, играли во дворе, где проводили большую часть времени.
Все поменялось в один вечер. Я делал уроки на кухне, а Ира с соседской девочкой, Броней Краснопольской, разговаривали снаружи в коридоре, примыкающем к кухне. Мне было все слышно, хоть я особенно и не прислушивался. Вдруг я уловил слова, сказанные Ирой:
– А мне Яша нравится, у него брови такие красивые.
Нужно ли говорить, что в этот момент я в нее влюбился.
Летом мы ходили в кино. Не вдвоем, конечно, а с большой группой детей из нашего двора. Мы шли рядом по тенистым улицам Могилева, направляясь в кинотеатр, тихо разговаривая и присматривая за младшими детьми. В кинозале мы сидели рядом и смотрели фильмы про американский безумный мир, про человека–амфибию и Лимонадного Джо.
Я украдкой поглядывал на ее красивое лицо, освещенное отражённым светом, ее рука, иногда касающаяся моей руки, была гладкой и прохладной, нежный аромат весенних цветов, исходящий от нее, заставлял меня забыть о фильме.
Конечно, моя мама была не в восторге от того, что ее сын влюблен в нееврейскую девочку. Она сама может и не догадалась бы об этом, но я был настолько наивен, что написал об этом в дневнике, который вскоре попал маме в руки. Прочитав мой дневник, она понесла его в детскую комнату милиции, куда меня вскоре вызвали. Там солидный человек в штатском костюме долго читал мне лекцию о вреде ранней половой жизни, пока до него не дошло, что я понятия не имею о чем он говорит.
Осенью я лежал в больнице после операции по удалению аппендицита. Ира пришла проведать меня. Об этом мне сообщил сосед по палате, улыбаясь и подмигивая:
–К тебе дама пришла.
Я поспешил к дверям в отделение, за которыми толпились посетители. Ира скромно стояла в стороне, на ней было светло–зеленое платье, делавшее ее еще красивее.
Мы гуляли по больничной аллее, прохожие оглядывались на нас – наверное странной казалась пара: щуплый мальчишка, с трудом передвигающий ноги после операции, и расцветающая вполне зрелой красотой девушка.
Был чудесный день ранней осени, Ира держала в руке желтый осенний лист, случайное касание наших рук чувствовалось как ожог.
– А ты что здесь делаешь?
Я оглянулся, сзади подходила моя мама. И обращалась она к Ире.
– Как тебе не стыдно бегать за мальчиками, девочка должна быть скромной!
Ира взглянула на меня, в глазах ее были стыд и ужас. Она молча повернулась и пошла прочь.
– Мама, как ты можешь!
Она не слушала меня. Крепко держа меня за руку, она вела меня обратно к больничному корпусу.
– Посмотри, что я тебе принесла, мы сегодня с папой ходили на базар…
Я медленно шел по больничному коридору, в руках сумка с едой, в душе обида. Проходя мимо туалета я остановился, затем решительно открыл дверь.
Я лил в унитаз сладкий мамин компот, золотистый куриный бульон, выбросил в мусор вкусный свежий белый хлеб, испеченный в частной подпольной пекарне и заполнивший своим запахом весь больничный этаж, фрукты и куриное мясо. Душа моя была полна обидой на маму, и жалостью к ней – я знал сколько труда и денег стоили ей эти продукты, и где–то под этим было и сожаление, что теперь придется есть одну больничную манную кашу.
Много лет спустя, уже студентом института, я заезжал в Могилев и зашел к Ириной матери. На столе стояла фотография необыкновенно красивой девушки. Я спросил мать:
– Это Ира?
– Ира.
– И где она сейчас живет?
– В Севастополе.
Больше я о ней ничего не слышал.
Сегодня, 50 лет спустя, я иногда спрашиваю себя: «Может это был мой шанс на то счастье, которое дается человеку только один раз? »
Как жаль, что я никогда не узнаю ответа…
Война
Мои дедушки и бабушки не делали революцию, не были комиссарами гражданской войны в пыльных шинелях и остроконечных шлемах. Они молились своему Богу, растили своих многочисленных детей, зарабатывали на жизнь ремеслом с трудом сводя концы с концами.
Мой дедушка Лейбл был кузнец, прадедушка Янкл тоже был кузнец. Они подковывали копыта лошадям, чинили телеги и фаэтоны.
В 41–м году моему деду исполнилось 35 лет. Он был высокий и сильный, имел «золотые» руки и был очень честен в делах, хотя и был очень беден.
Когда началась война, дедушка и прадедушка погрузили в телеги жен, детей и скудный скарб и пошли на восток. Через неделю тяжелого пути под бомбежками их обогнали немецкие передовые войска. Пришлось повернуть обратно.
Сами того не зная, они шли по узкой тропе, на которой был шанс выжить. Сосед, который шел с ними, решил заглянуть в местечко чуть в стороне от дороги. Там его и убили. Может быть Бог вел их по этому пути.
Дедушка и прадедушка с семьями вернулись в Могилев. Они нашли свои квартиры разграбленными соседями. Там уже жили чужие люди.
По приказу новой власти дедушка и прадедушка поселились в переполненном еврейском гетто, где в маленьком квартале ютилась большая часть жителей города.
Город заняли румыны, союзники немцев. Румыны не казнили всех евреев, как немцы, они отправляли их в лагерь смерти Печора.
Мои дедушки выжили благодаря тому, что им отложили отправку в Печору. Властям и населению нужны были кузнецы. А потом о них забыли, и они выживали долгие 3 года до прихода советских войск.
Я закрываю глаза и вижу подводы, медленно тянущиеся по грунтовой дороге между воронками от бомб. Там, на тонком слое соломы, на дне одной из подвод лежит моя испуганная десятилетняя мама, там же и я, и мои дети, и мои американские внуки, такие шумные и счастливые.
ЖАРКОЕ ЛЕТО
Мое первое лето после института, я инженер вычислительного центра на большом машинно–строительном заводе в Волгограде.
Раньше я читал о знаменитых сталинградских морозах, но лето в тот год впечатлило меня больше. Жара началась еще в мае. Каждый день температура воздуха превышала 40º. Я спасался в машинном зале, где стояли наши вычислительные машины. Это было единственное место, где воздух охлаждал кондиционер.
Так бы и проскочило это лето незаметно, но в июле меня отправили в местный совхоз помочь с уборкой урожая.
Нас было 10 человек – 6 парней и 4 девушки, все с одного завода. Ехали мы в кузове грузовика, сидя на досках, перекинутых между бортами. Было весело, пели песни, кричали. Мой сосед – высокий красавец по имени Леша – шумел больше всех, нежно обнимая свою соседку. Выехав из города, мы оказались в необъятной степи. Плоская ровная земля простиралась до горизонта, она казалась выжженной горячим солнцем.
Кто–то из наших даже присвистнул:
– Чего убирать–то будем?.. все погорело…
Мы ехали два часа, теперь на земле вместо выгоревшей травы видна была чахлая сгоревшая кукуруза.
Наш грузовик остановился на круглой площади, видно было, что это центральная площадь этого селения. Выделялись 2 дома, стоявшие на противоположных сторонах – в одном оказалось правление совхоза, в другом было общежитие.На правлении висел выцветший плакат, прославляющий КПСС.
Парней поселили в общежитии. Это был дом в одну комнату, которая вся была уставлена раскладушками. Часть из них была занята рабочими с другого Волгоградского завода, тоже посланными убирать урожай. Их было человек десять, угрюмых, с побитыми лицами.
–Что случилось, мужики? Кто вас так обработал?
–Да вот, местные… – они кивали на небольшую группу ребят, с виду школьников, мирно наблюдающих за нами издалека.
–Так то ж дети, неужто не справились?
–Они только начинают, потом старшие добавляют.
В комнате трудно было разговаривать, потолок был покрыт большими черными мухами, жужжание которых напоминало рев реактивного самолета.
–Ребята, а Лешка где? – действительно в комнате его не было.
Мы пошли через площадь в правление. Для женщин освободили комнату, где прежде работали счетоводы. У них было посвободнее, только четыре раскладушки на которых лежали наши девушки и… Леша рядом с Таней.
–Заходите, ребята – девушки гостеприимно приветствовали нас. Дверь в их комнату была распахнута настежь и местные совхозники спотыкались, глядя на полуодетых женщин и на Лешу с Таней, лежащих в обнимку.
– Чего лежите? – спросил я и тут же понял всю глупость своего вопроса – в комнате сидеть было не на чем.
– Ребята, айда в магазин, отпразднуем приезд.
Сельский магазин оказался обеспеченным хлебом, водкой и отличным болгарским сухим вином.
– Такое вино только в Москве можно купить. И очереди никакой нет, – не переставали удивляться мы.
– Дак мужики не пьют такое – ухмыльнулась дебелая продавщица,
–Говорят что оно как квасок, токко кислый.
Мы вернулись в комнату девочек. Вино вначале пошло в ведро с холодной колодезной водой для охлаждения, затем в наши желудки для разогрева.
Все были в хорошем настроении.
Девчонки ходили по комнате в купальниках, курили, пересыпали свою речь матом. Они были простые заводские девчонки, жили в рабочем общежитии, кроме одной, высокой и худой – Оли, которая была замужем.
– Ребята, что делать будем? Видали как механизаторов побили? Боксеры–то у нас есть? Все молчали, потом Оля сказала:
– Да, есть у нас один. Яша, ты чего не признаешься?
Я чуть не захлебнулся холодным кисловатым вином:
– Ты как узнала?
– Да видела тебя в бою, помнишь бой с тем, длинным?
– Так это была ты! – теперь я узнал ее.
Боксу я начал учиться еще в детстве, мой родственник был тренер по боксу и, хотя я не был особенно драчливым или крепким, а может быть именно поэтому, заманил меня в свою секцию.
А потом, через десять лет, заскучав в Волгограде, куда я приехал по распределению, я стал ходить в боксерскую секцию неподалеку.
Я любил игровую сторону бокса – оценить противника, использовать его слабые места, победить не грубой силой, а умом, переиграть.
Там же в секции я провел тот товарищеский бой, который видела Оля.
Противник был равен мне по весу, но на голову выше меня и очень сильный.
Я наблюдал бои других пар, разминаясь с грушей. Ребята дрались как звери, наотмашь наносили удары, не заботясь ни о какой защите. Такой бокс я не люблю.
Я перевел взгляд на своего будущего противника. Он разминался перед боем, обмениваясь ударами сеще более громадным боксером, и явно его боялся. И тут я заметил – под атакой он в какой–то момент пугался и прятался за перчатками, переставая отвечать на удары. В этот момент его можно было бить, набирая очки. Вопрос однако был: смогу ли я напугать его как тот здоровила?
Я стоял в своем углу на ринге, ожидая гонга. В зале не было зрителей, почти не было, одна девушка сидела недалеко от канатов и почему–то в упор смотрела на меня, это и была, как я узнал потом, Оля.
И внезапно я почувствовал прилив энергии. Раздался гонг, я бодро шагнул в центр ринга, поднял руки, закружил вокруг противника. Я не мог его достать, его руки были намного длиннее моих, я ждал удара.
Он не торопясь двигался, нанося отвлекающие удары слабой левой рукой, затем, когда я подошел ближе и немного раскрылся, заманивая, нанес сильный удар правой.
Этого я и ждал. Я нырнул под его руку, сделал шаг вперед и стал наносить мощные удары, не заботясь о точности попаданий. И тут он сделал это: закрылся обеими перчатками и перестал отвечать. Я знал, что он очень быстро оправится, и после нескольких точных ударов я отступил, чувствуя движение воздуха от могучих ударов в том месте, где я только что был. Я был очень рад избежать этих ударов, у меня не очень крепкая голова, это мое слабое место как боксера.
– Молю богов о плодородии земли моей, окончании засухи и даровании наследника.
Жрец отвел бычка к специальному желобу, ловко перерезал ему горло, кровь хлынула в желоб.
– Мясо жертвую храму и бедным, – сказал крестьянин.
– Хорошо,– ответил жрец, – а для наследника иди туда. – Он показал рукой на женщин.
– Кого выбираешь?
– Пожалуй Зару, с ее помощью прошлый раз жена родила мне ребенка, жаль что помер.
Крестьянин подошел к одной из женщин, задрал свой балахон, бормоча какие–то молитвы. К жрецу уже подходил следующий в очереди, держа в руках мешочек с монетами.
Сара глядела на толпу – где ее муж? Уж он–то бы что–нибудь да придумал. Но его не было в городе, поехал закупать мрамор для храма Икажучу.
Одно лицо в толпе показалось ей знакомым, да, она встречала его раньше, один из посланных, кажется его зовут Иегу, рожден здесь от посланной матери.
Молодой парень старался не смотреть на нее, но это у него плохо получалось и она то и дело ловила его осторожный взгляд.
Уже несколько женщин поучаствовали в молитвах о плодородии жен, мужчины, подарив на прощание монетки, сошли с помоста, поправляя на себе одежду.
К жрецу подошел молодой воин, бросил большой мешок к его ногам. Жрец поднял мешок и открыл, оттуда выпали серебряные вещи – блюда, кубки, подсвечники.
– Это от меня богам, добыча последней войны. Пусть они даруют мне добычу побогаче на следующей войне. Я выберу эту, – он указал пальцем на Сару.
– Богохульство, – раздался голос из толпы.
Сара присмотрелась – это был Иегу.
– Бог не разрешает убивать и грабить, грех просить его помощи в этом.
Воин посмотрел на говорившего, осклабился в злобной улыбке:
– Ты из посланных, твой бог запрещает убивать, у меня свои боги, мне нет дела до твоего бога.
– Бог один для всех!
– Если ты так смел, выйди сюда, посмотрим чего стоит твой бог.
Воин положил руку на небольшой кинжал, висевший на поясе.
– Но мне нельзя убивать, – Иегу побледнел.
– А мне можно, и я сделаю это с удовольствием. Выходи, посмотрим как твой бог защитит тебя!
Иегу молча вышел на помост, он был безоружен. Воин обнажил свой кинжал:
– Ну, молись последний раз своему богу…
– Подожди солдат, – услышала Сара свой голос, – иди сюда, помолимся богам за твою удачу на войне.
– Вот это другой разговор, – солдат вложил кинжал в ножны и подошел к Саре.
Он положил руку ей на грудь, задрал свою тунику. Сара вскрикнула и мгновение позже кисть ее правой руки, смазанная храмовой служанкой, выскользнула из привязи, щелкнуло лезвие и рассекло кровеносные сосуды в шее солдата. Он захрипел, схватился за горло и упал.
Сара быстрыми движениями рассекла свои путы, тонкое, острое как бритва, лезвия не было видно в двух шагах и казалось что они спадают просто от взмахов руки.
– Так бог наказывает за богохульство, – начала она, но Иегу дернул ее за руку:
– Бежим!
Они вбежали в храм, пробежали до заднего выхода, выбежали наружу и, таясь за оградами, скрылись.
Глава 4
– Заходи, Иегу, заходи, – голос Ава был полон радушия и гостеприимства.
– Спасибо, – Иегу был смущен, – хотел узнать как Сара поживает.
– Сара, – крикнул Ав, – у нас гость.
Сара вышла к гостю, подошла к нему и поцеловала в щеку.
– Спаситель, – сказала она, – Спасибо.
– Да какой я спаситель, ты сама спасла себя и меня. Я сожалею, что для этого тебе пришлось нарушить заповедь.
–Что делать, – вмешался Ав, трудно соблюдать «Не убей», когда окружающие тебя ничего не имеют против убийств. Когда мы им говорим «Не убей», они отвечают, что это для посланных людей, а они не посланы, им это не надо.
–Ав, вот об этом я хотел с тобой поговорить, – Иегу остановился, облизнул пересохшие губы и продолжил:
–У людей было бы совсем другое отношение к Икажучу и его заповедям, если бы они могли приходить молиться в его храм, чувствовать себя посланными, быть частью нашей общины.
Они ведь считают, что мы у нашего бога на особом счету, что он нам помогает, и они тоже этого хотят. Каждый хочет знать, что он любимый сын у бога.
– Ты хочешь чтобы мы отказались от своего особого места среди народов, стали как все. Ведь мы посланы сюда с целью, у Икажуча для нас есть план.
– Прости меня Ав, но это гордыня в тебе говорит, ты не хочешь быть как все, ты хочешь быть лучше всех, стоять между людьми и богом.
– Ну почему я, и ты тоже, и все посланные.
– Я не хочу быть лучше других, я хочу вести всех людей к богу.
– Ну что ж, нам придется согласиться с тем, что мы не согласны, – Ав улыбался, но глаза его были холодны.
Ав был прижат толпой к чьему–то забору, головной убор сбит с головы, но он был так зажат толпой, что не мог нагнуться и достать его. Толпа окружала тонкую фигуру человека, который горячо говорил, размахивая руками.
– Икажуч послал свои законы всем, он любит всех людей и не только посланные его народ, вы все его народ.
Ав, наконец, протиснулся вперед и оказался возле говорившего, которым оказался Иегу. Напрягая голос он крикнул:
– Мы посланы передать вам его законы, нести вам учение о Едином Боге, который управляет всем!
Что–то мягкое шлепнулось об его лоб, он посмотрел под ноги – это был гнилой помидор.
–Мы для вас люди второго сорта, вы нас не принимаете в свою веру, мы созданы тем же богом и так же дороги богу как и вы – раздались ответные крики.
Ав стал выбираться из толпы. К летящим помидорам добавились камни.
Сара подошла к решетчатой двери и отшатнулась – в лицо ей ударил тошнотворный запах давно не мытого человеческого тела. Человек, лежавший на полу, поднял голову, затем с трудом поднялся.
–А, это ты, – голос его был тихий, но ровный.
–Последний визит перед казнью.
–Послушай, Иегу, я хочу спасти тебя, скажи царскому наместнику, что ты отказываешься от своих слов, и он помилует тебя.
–Я не могу отказаться от того, что все люди, следующие за мной, станут новыми избранными и будут спасены.
–Но ведь это вызвало ужасное беспокойство, одни люди называют тебя богохульником, другие зовут тебя спасителем, посланником бога, бунтуют, поэтому–то наместник и приказал тебя казнить.
–Значит так суждено.
–Иегу, ты ведь один из нас, ты понимаешь какую судьбу ты нам готовишь? Из–за упрямства Ава и твоего нас уже ненавидят…
Иегу молчал.
–Послушай, – Сара тщательно выбирала слова, – вспомни чем это обернулось там, откуда нас послали сюда. Помнишь как один человек проповедовал любовь, хотел спасти все народы, а погубил свой?
Он навлек на свой народ тысячелетние преследования, насилия, совершенные благородными рыцарями с крестами на щитах, массовые убийства лихими казаками в широких шароварах, изгнание из стран проживания, сожжение на кострах живьем, насильственное обращение в другую веру…
А потом… тысячи людей, падающих в яр под пулеметные очереди, многие еще живые и задыхающиеся под тяжестью трупов, и наконец… – газовые камеры…
Иегу плакал, слезы текли по его щекам, оставляя светлые бороздки.
–Я буду просить бога позволения сопровождать каждого, кто послан на смерть, быть в каждом эшелоне, в каждой газовой камере, я буду умирать каждый раз, когда человек моего народа умирает и приму всю его муку на себя.
Иегу упал на гнилую солому, плечи его содрогались. Сара тихо вышла.
Глава 5
Стук в дверь разбудил Сару, она медленно открыла глаза, выныривая из сумбурного тяжелого сна.
–Выходите все, все на стены! Штурм! – голоса то приближались, то удалялись.
Сара подумала, что она могла бы не выходить, какая от нее польза в бою, старуха…
Она накинула на плечи накидку и вышла. Осада храма подходила к концу, это чувствовалось по безлюдным коридорам, по которым изредка пробегали одинокие защитники, по тому как близко и сильно ударяли метательные снаряды. Она вышла на стену, да, дело шло к концу, как быстро все произошло!
После казни Иегу появились люди, верящие, что он был послан богом Икажучем.
Они создали новую священную книгу, в которую включили святые тексты посланных и описание жизни и смерти Иегу, написанные его учениками. Таким образом заповеди стали частью священной книги новой религии.
По новой священной книге избранниками бога становились те, кто признавали Иегу посланником его.
Им была обещана милость Икажуча. Они назвали себя «иегисты».
Вначале трудно было отличить иегистов от посланных, первые иегисты были все из посланных, затем, когда иегистов стало много, они стали у власти и порвали все связи с посланными, объявив, что те виновны в смерти Иегу.
И вот теперь войска избранных штурмовали крепость посланных, окружавшую храм.
Сару потянули за рукав. Она оглянулась – это был Ав, весь седой, с запыленной бородой.
–Пошли,– сказал он, – уходим.
–Что, бросаем храм, землю обещанную Икажучем?
–Все кто может – уходят, здесь есть подземный ход.
–Значит в рассеяние, в изгнание… И что, Икажуч не вмешивается?
–Он добился своей цели, теперь те заповеди, которые он передал маленькой группе людей, входят в книги мировой религии, их будут учить миллионы.
Они уходили все дальше и дальше от горящего храма. Иегисты добивали мечами последних защитников. Икажуч не вмешивался, кого интересует судьба вестника, доставившего вверенное ему послание.
Храм горел.
«Дым», подумала Сара, «дым… как над печами Освенцима..».
NewYork, 2016
Искусство в стиле «ню»
Семинар
Жизнь в Нью–Йорке имеет свои преимущества. Одно из них – возможность брать классы в Международном Центре Фотографии. Иосиф начинал свой путь в художественной фотографии с классов по композиции именно в этом учебном заведении.
Конечно, он пришел сюда уже будучи опытным пейзажным фотографом. Все свободное от основной работы время – работы программистом – он проводил в парках, зоопарках, ботанических садах, увлеченно щелкая затвором.
Класс по композиции все поменял для Иосифа, он начал видеть сочетание форм, образующих визуальную ткань фотографии. Каждый урок начинался с разбора работ студентов, затем следовала лекция со слайдами, посвященная классикам фотоискусства.
Через пару лет, уже поучаствовав в нескольких фотовыставках и продав ряд работ, Иосиф соблазнился броским названием другого класса, тоже по композиции, но после первого же урока он понял, что попал не туда – класс был для начинающих – и позвонил в офис отменить класс. Ему любезно сообщили, что он может взять другой класс взамен. Выбор был небольшой и он остановился на семинаре под названием: «Использование осветительных средств при съемках обнаженной натуры.»
Иосиф зашел в студию и остановился – студия была огромной, залитой светом. Небольшая группа людей терялась в ее просторах.
– Прошу всех подойти сюда, – раздался голос преподавателя. – Вы будете разделены на группы по 3 человека, один человек снимает, остальные двое работают с осветительными приборами. Через 45 минут съемки модель отдыхает, затем фотографы меняются ролями.
– Следующие правила соблюдать неукоснительно: моделей руками не трогать, ближе вытянутой руки не подходить, без письменного разрешения фотографии не публиковать.
Иосиф оказался в одной группе с молодым парнем и средних лет женщиной. Парень, Рауль, был работником ООН в одной из иностранных миссий.
Моделей было несколько, молодые женщины всех цветов кожи. Переодевшись в раздевалках, они вышли в студию в длинных халатах. Одна из них, негритянка Ливия, была очень черная и очень худая, другая – белоснежная и высокая Джулия – была, как Иосиф узнал позже, актрисой Шекспировского театра.
К группе Иосифа подошла Ливия.
– Привет всем, готовы?
Не дожидаясь ответа, она сбросила с себя халат. Первое, что бросилось в глаза – это ее грудь. Круглая, красивой формы она выделялась на худом теле. Крупные, торчащие соски придавали груди какой–то дерзкий вид. Руки и ноги были тонкие и длинные, как у подростка. И все это дополнялось красивым лицом с печальными глазами.
Рауль фотографировал первым, он предложил Ливии позировать на черном кожанном диване, больше ей указаний не потребовалось. Гибкая, как змея, она занимала разные позы, замирая в каждой на несколько секунд, давая фотографу возможность оценить позу и сфотографировать. При этом она ухитрялась выбирать такие позы, в которых ее пугающая худоба становилась незаметной, полностью затмевалась красотой ее груди и лица.
Рауль щелкал фотоаппаратом не останавливаясь, Иосиф заскучал. Он понимал, что Ливия будучи профессиональной моделью, показывала эти позы многим фотографам. Конечно целью семинара была тренировка, не индивидуальное творчество, но было не интересно. Иосиф отошел немного от дивана и тут он заметил, что фигура фотографа создает интересные визуальные сочетания с фигурой модели. Он взял в руки свой фотоаппарат, подошел поближе.
Ливия лежала на спине, ее ноги скрещены и согнуты в коленях, подтянуты к животу, голова откинута назад, одна рука вскинута к горлу, только одна обнаженная грудь видна. Рауль стоял спиной к Иосифу, подняв руки с фотоаппаратом и наклонившись вперед, его изогнутое тело повторяло изгибы тела Ливии, он напоминал хищника, готового прыгнуть на свою жертву. Так их и заснял Иосиф, щелкнув несколько раз своим фотоаппаратом. В этот же вечер он напечатал один из кадров чтобы повесить в студии на стенде, где все фотографы вывешивали свои лучшие работы.
На следующее утро группа, в которой был Иосиф, снимала актрису Джулию в студии у большого окна. День был солнечный и восходящее солнце светило через окно, как прожектор. Джулия бесстрашно сбросила свой халат и ступила под его лучи. В большой студии стало тихо, зрелище было незабываемое.
Беспощадные лучи солнца освещали каждую складку, каждый изгиб ее тела. Коричневый ореол, окружающий соски, был припухшим и покрытым выпуклыми красными точками.
Все ее тело было чисто выбрито кроме небольшой «прически» которая переходила в крупные половые губы.
Тело актрисы выдержало испытание, беспощадный свет не выявил дефектов и обрисовал совершенную фигуру. Не подвела ее и уверенность, она царственно двигалась, меняя позы, лицо ее было спокойно, без следа смущения.
Тихо щелкали затворы фотокамер. Даже профессиональные осветители, освещавшие сотни обнаженных моделей в этой студии, вытащили свои фотоаппараты и присоединились к фотосъемке.
Семинар подходил к концу, уже, распрощавшись, ушли модели, фотографы собирали оборудование. Иосиф направился к стенду снять свой снимок с Раулем. Сзади его окликнули, это был Рауль, рядом с которым шла молодая женщина.
