Идеальное несовершенство

Первые страницы отчаянно не понимаешь, куда попал и что делать. Авторские неологизмы и знаки пунктуации по началу кажутся ошибками и только потом понимаешь, какую адскую работу проделал переводчик. Куча новых терминов, понятий. Тем не менее, не оторваться. Необычно, нестандартно, самобытно. Это моя первая книга этого автора и я в восторге.

Книга понравилась. Очень понравилась сама идея теории Прогресса. Наконец-то в литературе появилась серьезная попытка посмотреть на то, что там после человека, рядом с человеком. Странная помесь Матрицы, компьютерных игр и ООП. Качественная НФ, но далеко не для всех, нужен опыт и подготовка. Через год надо будет перечитать.) Вопросов осталось много.

Говорят: «Красота в простоте». В этом случае, данный роман не очень красив. Я бы даже сказал, совсем не красив. И не потому, что он для высоколобых интеллектуалов, а те, кто не понял, просто поленились включить мозги. Нет. Просто вся эта сложность абсолютно искусственна. Создана ради себя самой. Иными словами усложнение ради усложнения, а не ради донесения какой-либо идеи.

Но начнём по порядку. У нас тут будущее, 29 век. Есть люди, пост-люди, пост-пост-люди, инопланетяне. Понятно? В общем-то, да. А если так? У нас тут будущее, 29 век. Есть стахсы, фоэбы, инклюзии, оска. «Чего? – спросит читатель». «Уйди», - скажет автор. «У меня тут будущее, сам разбирайся». И так во всём.

Погружение читателя непосредственно внутрь мира без объяснений – приём известный. Через него мы познаём действительность. То есть это способ познания созданной реальности. Доведения её до читателя. Проблема в том, что автор так увлёкся своим миром, что стал перегружать текст терминами новояза, просто, чтобы они были.

Пример. В процессе чтения мозг часто цеплялся за слова «биовар», «нановар» и всё никак не мог понять, что с ними не так. Пришлось осуществить обратный перевод на английский (да, я знаю, что это польский роман, но слова-то явно англицизмы). В итоге имеем «bioware» и «nanoware», по аналогии с «software» и «hardware». Проблема в том, что никто в английском давно уже так не говорит. Всё сократилось до «soft» и «hard». То же самое и в русском – «софт» и «хард». В крайнем случае «программное обеспечение»/«программы» и «железо»/«оборудование». Никто не говорит «софтвар» и «хардвар». Иными словами, в этом отношении язык упростился. А у автора он усложнился? По прошествии 800 лет? Что мешало использовать просто «bio» и «nano»? Соответственно, «био»/«тело» и «нано»/«наниты» в русском? Для меня ответ один – в этом случае, термины и соответственно мир стали бы более понятны читателю. Но так ведь нельзя, автор же тут «умную» фантастику пишет. При этом проблема именно авторская, поскольку, если верить открытым источникам, варианты перевода согласовывались с автором. Хотя при переводе тетралогии Рюкера ничто не мешало переводить «wetware» как «тело», а «realware» как «реал» (может не совсем грамматически верно, зато стилистически понятно).

То же самое и с игрой в новые роды, местоимения и падежи. Раз у нас тут пост-люди, которые не ассоциируют себя с конкретным полом, то и будут называться не «они», а «ону», будут не «говорить», а «говорилу» и тому подобное. Да, автор пытается нас убедить, что вопрос пола для пост-человечества уйдёт на второй план. Только сам же себе и противоречит, поскольку эти самые пост-люди манифестируются (создают себе образ из наномашин) конкретного пола. На это прям делается акцент по ходу текста. Так что они себя всё равно видят как мужчину или женщину. А значит вся эта игра в словеса не более чем белый шум, нужный для см. абзац №1.

Или возьмём термин «плато». Герой спрашивает: «Это у вас так называется супер-пупер продвинутая версия интернета?» Ему говорят: «Нет, ты что, на самом деле это… отстань, всё равно твой примитивный мозг ничего не поймёт». При этом дальше по сюжету становится очевидно, что это, таки да, супер-пупер-мега продвинутая версия виртуальной реальности, совмещённая с ноосферой. И стоило ли так щёки раздувать? Или автор не может простыми словами донести своё видение до читателя?

Возьмём, к примеру, Симмонса с его дилогией Олимп/Илион. Там тебе и люди, и пост-люди, и инопланетяне, и разумная ноосфера, и ожившие древнегреческие боги. При этом никто даже не сообщает, в какое время это всё происходит. Приходится сидеть и конспектировать, выстраивая хронологию мира. Сложно, но возможно, потому что автор говорит с читателями на одном языке и не считает их не доросшими до его откровений. В итоге к концу дилогии всё выстраивается в нормально осязаемую картину мира. Может это потому, что Симмонс по специальности преподаватель, специализирующийся на английской литературе, а Дукай – философ?

Не нравится Симмонс. Возьмём Моргана с его «Видоизменённым углеродом». То же самое, но значительно проще для восприятия. Вообще, я даже специально полез смотреть, что было написано раньше. Уж больно много идей совпадает. И архивирование сознания, и смена тел, и новая аристократия. Так вот. Морган издал роман на 2 года раньше Дукая. И меня терзают обоснованные сомнения относительно знакомства последнего с творчеством первого в плане получения вдохновения.

Что же остаётся, если отбросить словесную мишуру. Сюжет.

Произведение обрывается на полуслове. Катарсиса просто нет. Вроде бы это должно было положить начало целой трилогии, но прошло 20 лет и… не положило.

Резюме. «Мир фантастики» в рецензии на это роман написал: «Идеальное несовершенство» - не социокультурный футурологический трактат под видом научно-фантастического романа». Нет. Это именно что «социокультурный футурологический трактат под видом научно-фантастического романа». Интересная задумка, испорченная играми в заумь. «Проще надо быть! Проще! Счастье - в простом» (с) Стругацкие.

Почему решил прочитать: я большой поклонник «Иных песен» Дукая . Один из лучших фантастических романов, что я читал. Точка. Как не прочитать второй из трёх романов Дукая. Награды и номинации на литпремии В итоге: сначала я думал, что у Бэнкса безудержная фантазия, потом я прочитал Райаниеми , потом Дукая. Райаниеми настолько изобретателен, что порой его сложно читать, а Дукай - это Райаниеми в кубе, в десятой степени. Постчеловечество в полный рост. Виртуальность, архивирование личностей, свёртка пространства, ускорение времени. Мощь, способная на разрушение галактик. Сквозной темой на рубеже веков является запись и архивирование личности: Лукьяненко в дилогии «Линия грез» в 1996, «Видоизмененный углерод» МорганА в 2002-м, "Идеальное несовершенство" Дукая в 2004-м. Везде это обставлено с разной степенью сложности. У Лукьяненко это жёсткая монополия; у Моргана – встраиваемый в затылок инопланетный чип, записывающий всё в реальном времени или полная запись личности аристократов. У Дукая - добровольная архивация с различной периодичностью. Но тема сохранения личности у Дукая не главная. Главное - невероятный Прогресс цивилизаций, постчеловечество. Виртуальность, ставшая неотъемлемой частью жизни людей, фоэбэ (постчеловеческие сущности) и инклюзии (своеобразные ИскИны) и вездесущие наниты, так называемый нановар. Все зубодробительно сложно. Текст, построение фраз своеобразное. Очень польское, если можно так сказать. Думаю, это намерено. А ещё тире там, где обычно ставят многоточия. Потом в ход идут слэши, двойные слэши, знаки равно и так далее. Читать тяжело, но интересно. Мир несколько камерный – персонажей немного. На момент появления главного героя наблюдается статус-кво между всеми силами Галактики. Но, как только появляется Адам Замойский – всё летит к чертям с невероятной скоростью и в огромных масштабах. Повествование сумбурное, иногда просто не успеваешь переключаться между манифестациями героев. Но сюжет закручен максимально:

«– Наверняка же у тебя нет ничего более срочного, верно? – Ох, много чего есть. У меня Поля полны от приглашений разных персон и организаций, ни одной я не знаю, придется проверять на публичных; и все приглашения – срочные. Появляюсь в любой открытой локации – меня беспокоят дипломаты нечеловеческих империй. Сверхразум из иной вселенной вызвал меня на фехтовальную дуэль. Мета-физическое чудовище преследует меня внутри моей головы и обещает смерть. Я сижу в брюхе бога-изменника вакуума и жду, пока тот смилостивится; а в моем брюхе из моего тела растет невидимая армия. Наверняка я предпочел бы конную прогулку.»

Иногда встречаются зубодробительные, мозголомные куски текста:

«…UI является определенной конкретной точкой в n-мерной репрезентации совокупности всех возможных комбинаций физических постоянных, где n равна числу этих постоянных. Физическая постоянная, будучи подвергнутой крафтовым манипуляциям, становится мета-физической переменной (Z); насколько нам известно, не существует постоянных, свободных от манипуляций.»

Вещь, конечно, уступает «Иным песням» , несмотря на то, что "Идеальное несовершенство" более поздний роман автора. Тем не менее, роман – отличная научная фантастика. 9(ОТЛИЧНО) Книга прочитана в июле 2019-го.

Бескомпромиссность Яцека Дукая уже известна в России. В «Иных песнях» он с размаху окунает в мир другой физики и другого общественного устройства, в водопад новых слов и понятий, вынуждая читателя, подобно главному герою, первые полтораста страниц лишь ошеломлённо крутить головой. В «Идеальном несовершенстве» автор идёт ровно тем же путём — и даже дальше. Здесь он описывает постчеловеческую цивилизацию двадцать девятого века, что требует не только соответствующего наукообразного дискурса, но и более глубокой работы с самой тканью языка. Поэтому Дукай придумывает и активно использует новый грамматический род (не «он» или «она», а «ону», и далее «егу», «ому», «былу» и т. п.), дополнительные знаки пунктуации (двойное тире, двойной слэш), неологизмы («гаргантюозно», «овнетелесниться»); строит фразы нарочито искусственно, лаконично, зачастую обрывая на половине — всё для того, чтобы хоть как-то приблизиться сознанием стахса (стандартного Homo sapiens) к трансцендентному мышлению фоэбэ и инклюзий, этих далеко улетевших по линии Прогресса постчеловеческих сущностей. Не говоря уже о мета-физическом Сюзерене… Короче говоря, Уоттс и Иган пишут проще.

Итак, я предупредил. Теперь, слегка расслабившись, можно поискать какие-то зацепки, темы, которые будут понятны и нам, не хлебавшим инфа и Плато. К счастью, их немало. А некоторые из тем даже проходят непрерывной нитью через всю книгу, привлекая внимание куда больше, чем особенности пространственно-временного крафтинга. При желании, «Идеальное несовершенство» можно вообще объявить настоящим литературоцентричным романом — так много он «берёт» от предшественников. Например, с «Городом перестановок» Игана его роднит способность людей будущего к самонастройке — характера, предпочтений, мыслей. К «Хроникам Дюны» Герберта отсылают многоуровневые интриги и «дипломатические» разговоры, а также выращивание биологических тел-«пустышек». Несомненно влияние Лема на рассуждения Дукая о постцивилизации и постфизике — вплоть до пространных псевдоцитаций из будущего науч-попа, словно сошедших со страниц «Мнимой величины». Упоминает Дукай Дика и Хайнлайна, завершает книгу несколькими абзацами Тейяра де Шардена и, конечно же, держит в уме свои предыдущие «Иные песни». Прежде всего, их главного героя.

Подобно пану Бербелеку, Адам Замойский начинает с самых низов, чтобы вознестись до самых высот. Этот сюжетообразующий путь практически неизбежен, ведь мир двадцать девятого века в социальном аспекте представляет собой всё тот же мир аристотелевской иерархии с безусловно главенствующей аристократией. А демократия попросту «противоречит законам физики». Конечно, имеется в виду уже не аристократия крови, но «аристократия разума», только и её Дукай явно рисует с первой, традиционной. На это намекает и столь много говорящая для поляка фамилия Замойского, отсылающая к известнейшему графскому роду, к которому когда-то принадлежали великий гетман Ян Замойский, коронный канцлер Анджей Замойский и проч.; и сама феодальная структура постчеловеческого общества, конечно, во многом игровая (гербы, стяги, рауты), но несущая в себе куда более важный смысл непременного сохранения Традиции в мире, где сохранить, кажется, невозможно ничего долее нескольких планков времени.

Действительно: если вы способны себя программировать, копировать, размножать, придавать своим видимым манифестациям какой угодно облик, загружая себя в них лишь частично, не полностью — о каком тождестве может идти речь? Где тут укрыться пресловутому «я», самосознанию, личности? Это не постчеловеческие понятия, а устаревшие, феодальные! — так мог бы сказать Питер Уоттс, в романе «Ложная слепота» изобразивший мир, в котором самые продвинутые и разумные организмы прекрасно обходятся без «наблюдателя в голове». Для традиционалиста Дукая такая позиция неприемлема. В его версии будущего высшая ценность — это именно самотождественность. Не сила, власть, информация, хотя они многое значат, но прежде всего желание оставаться собой — даже непрерывно меняясь. Строго говоря, самотождественность из когнитивной проблемы превращается у Дукая в требование самого разума, условие его развития и неослабевающего интереса к жизни. Несомненно, подобный разум уязвим (выгоднее вообще не иметь никаких ценностей), поэтому несовершенен… Так и есть: личность несовершенна. И тем не менее это самое совершенное, что мы можем себе позволить. Идеальное несовершенство.

Ну, конечно, таковым предстаёт и весь роман. Его несовершенство уже в том, что это лишь первая часть из задуманной Дукаем «трилогии Прогресса». Поэтому многие линии не доведены до конца, многие загадки не раскрыты, многие ружья не выстрелили (причём буквально: так, мы оставляем нашего героя перед интригующей дуэлью). Будут ли написаны продолжения? Кажется, автор взял на себя непосильную задачу, ведь предполагается, что Замойский станет уже не наивным стахсом, но постчеловеческим фоэбэ — и далее. Какие же космологические задачи окажутся ему по плечу? Какие мета-вселенные он отправится спасать? В одном можно быть уверенным: это будет всё тот же рубаха-пан Замойский, покоритель женских сердец и любитель крепкого алкоголя. Ведь ничто человеческое постчеловеку не чуждо…