Read the book: «Красное Село. Страницы истории»

© Пежемский В. Г., 2016

© ООО «Рт-СПб», 2016

© «Центрполиграф», 2016

* * *

Введение

Красное Село – в прошлом действительно село, затем город, а теперь часть Красносельского района Петербурга с особой, удивительной историей. Совсем не такое известное место, как Петергоф или Царское Село, оно тем не менее не было лишено внимания царствующих особ. Красное Село на протяжении ста лет являлось местом важных событий – гвардейских маневров и фактически становилось летней гвардейской столицей России. Однако история Красного Села не ограничивается гвардейскими лагерями. Развитие промышленности, строительство дворцов, создание парков, дачная жизнь, события Великой Отечественной войны – все это составляет триста лет жизни небольшого петербургского пригорода. Об этих трех веках и будет наш рассказ.

Историю Красного Села следует начинать не с 1714 г. – условной даты его основания, а намного раньше. В книге мы рассмотрим предпосылки для возникновения здесь поселения, созданные самой природой, историю заселения местности с самой глубокой древности; коснемся сложных взаимоотношений России и Швеции, на почве которых сформировалась непростая история этой земли в XVII в. Охватим и короткую, но содержательную и важную историю от начала Северной войны до основания села Красного. В ней важнейшую роль играет интерес основателя Петербурга к Дудергофу, сначала как к источнику полезных ископаемых, а потом как к месту, где можно использовать энергию падающей воды в целях развития всей строящейся империи. Своим возникновением в качестве поселения рабочих бумажной фабрики Красное Село обязано именно течению воды и перепаду высот. Непростая и необычная для традиционных отношений рабочих и владельцев промышленных предприятий XVIII в. жизнь Красносельской бумажной фабрики также будет предметом нашего рассмотрения.

Но всё же самые яркие и содержательные страницы в жизни Красного Села представляют гвардейские лагеря и маневры. Они оставили след во множестве воспоминаний, исторических документов, на фотографиях и картинах. Гвардия – краса и цвет Российской армии – всегда была в самом центре внимания государственной власти, общества, горожан. Служба в ней являлась, по сути, карьерной лестницей и становилась почти обязательной для каждого, кто стремился достичь успеха в жизни. Царствующие особы, их ближайшие родственники – все должны были найти свое место в существовавшей системе гвардейской службы в качестве командиров, шефов полков. Мало того, подчиняясь «Табели о рангах», им по указу еще Петра I следовало подниматься с самого низа по всем ступеням военной службы, и большинство вступило на эту лестницу именно в гвардии. Все особенности Красного Села: планировка, церкви, парки, дворцы, больницы, железная дорога, чистые улицы, покрашенные фасады и даже театр – были обязаны жизни гвардейских лагерей. И вместе с гвардией, сгоревшей в огне Первой мировой войны, угасло и Красное Село. Революция и Гражданская война лишь усилили упадок. Поселок стал городом в составе Ленинградской области, но никогда уже больше не знал былой славы. Более того, славу эту старались предать забвению вместе со всем до основания разрушенным миром дворянских усадеб и офицерской чести. Но главную катастрофу пережил город Красное Село в годы Великой Отечественной войны. Построенный на три четверти из дерева, он горел дважды – в 1941 и 1944 гг., превратившись в результате в пепелище. Жители эвакуировались, гибли, страдали под властью оккупантов, в итоге оставшихся немцы угнали на работы в Германию и Прибалтику.

Город, возникший после Великой Отечественной войны, – новый, другой, почти не связанный с прошлым ни культурной традицией, ни преемственностью населения, ни архитектурой. Лишь общность места, красивого, «красного», высокого и удобного для строительства, роднит его с ушедшими временами. У города новая судьба. Еще в начале 1960-х гг. ему пророчили будущее спутника Ленинграда, что и произошло в 1973 г.: Красное Село стало его частью, дав название Красносельскому району. Все дальнейшие удачи, беды и трудности связаны именно с особенным, промежуточным положением города и пригорода одновременно. В наши дни Красное Село именно в качестве города-спутника получило мощный толчок в своем экономическом и социальном развитии.

Хочется отметить, что рассматривать историю Красного Села в отрыве от Дудергофа – Можайского, прилегающего с юго-востока поселка, также входящего в состав Красносельского района, невозможно. В глубокой древности именно Дудоровский погост (село Дудорово) был административным центром данной местности. В период шведского владычества он являлся центром баронства Дудергофского и еще до основания Красного Села привлек внимание Петра I. В годы, когда проводились регулярные гвардейские маневры, в Дудергофе, как и в Красном Селе, располагались лагеря. Собственно главный Большой лагерь находился на территории современного поселка Можайский. Таким образом, история Дудергофа и Красного Села связаны неразрывно и будут рассматриваться нами вместе.

Несколько слов о географических понятиях. Для раннего периода, когда нет еще ни Красного Села, ни Дудергофа, мы упоминаем край как часть (юго-восточную) Ижорского плато – возвышенности, протянувшейся вдоль берега Финского залива, ограниченной древним береговым уступом и простирающейся на юг до района Луги. Также мы можем воспринимать эти территории как часть Приневского края или земель к югу от Финского залива. В годы нахождения в составе Новгородской республики – это часть Ижорской и, возможно, Водской земли, позднее – Водской пятины с Дудоровским погостом в ней. В период шведского владычества – это часть Шведской Ингерманландии, баронство Дудергофское. В Петровское время – часть Петербургской губернии. В то время, говоря «в Дудергофе», представляли некий регион, а не только и не столько конкретное поселение. Позже мы встречаем равноправные упоминания и Дудергофа, и Красного Села. Во всех этих случаях мы имеем в виду территорию, на которой находятся сейчас Красное Село, Дудергоф (Можайский), Дудергофские высоты, территории вдоль речки Дудергофки до современного Горелова на севере, Русско-Высоцкого (включительно) на западе, Гатчины на юге и Пулкова на востоке.

Важной частью нашего исследования стала работа с историческими источниками. Ранее в краеведческих работах отсутствовал разбор источников, поэтому мы решили привести здесь небольшой историографический и источниковедческий обзор.

Для описания наиболее древних периодов истории окрестностей Красного Села основным источником выступают материалы археологических раскопок и древние летописи. Раскопки на Ижорском плато начались еще в XIX в. (К. Л. Ивановский), продолжились и в начале XX в. (В. И. Равдоникас). Однако проблемой заселения славянами этих территорий, происхождением финно-угорских племен ученые глубоко занялись лишь во второй половине XX – начале XXI вв. Особенность археологических находок как исторического источника в том, что они «молчат», требуют трактовки. Заставить их заговорить могут лишь специалисты. Такая работа проведена Ю. М. Лесманом, О. И. Коньковой, П. Е. Сорокиным, И. В. Стасюком. Их взгляды на древнейшую историю будут рассмотрены ниже в историографическом обзоре. Что же до летописных упоминаний края и его жителей, то первые западные документы (Папские буллы) относятся к XII в., а русские (Новгородские) летописи впервые говорят о нем в XIII в. Более ранние упоминания (например, народ «thuidos» у автора VI в. Иордана) настолько аморфны и неточны, что отнести их конкретно к данной местности не представляется возможным. Летописи раскрывают нам в основном участие жителей края – племен ижора и водь – во внешнеполитических событиях: войнах, походах, обороне от шведов. Появляются уже и международные договоры (Ореховецкий договор), которые позволяют понять роль данных земель во внешней политике стран, имевших претензии на данные территории. О хозяйственной жизни, об уровне экономического развития, о численности населения, помещиках, запа́шке, налогах, промыслах, этническом составе, административном делении и границах мы узнаем из документов рубежа XV–XVI вв. – из писцовых книг. Это чрезвычайно важный источник, часто используемый исследователями, однако не всегда критически рассматриваемый. Мы постарались исходить в описании края из методик, разработанных для анализа данных источников в масштабном труде «Аграрная история Северо-Запада России».

К рубежу XVI–XVII вв. относятся новые международные договоры и международная деловая корреспонденция, позволяющие представить более точно внешнеполитический аспект, одновременно замечая некоторые детали, например, формирование дорожной сети, гидросети. К этому же времени относятся первые описания края, давшие основу для составления более поздних карт. XVII в. уже по́лон документов, связанных с Ингерманландией: это переговоры о беглых, международные договоры, споры о границах, местное делопроизводство, документы православных и лютеранских общин… Особое место среди источников занимает так называемый «Новгородский архив» – документы, вывезенные шведами из Новгорода после Столбовского мира и сохранившиеся в Королевском архиве в Швеции. Они стали доступны исследователям сравнительно недавно и представляют большой интерес своей разно образностью и комплексностью.

В XVII в. положено начало картографированию края и созданы первые карты (в конце XVII или начале XVIII в., но на материалах XVII в.), значительно более точные, детальные и достоверные.

XVIII в. приносит вместе с переходом данных земель к России массу документов: карты, ход военных действий, пожалования, сенатские решения дают возможность составить полную картину событий. Делопроизводство, связанное с сооружением, пуском и работой бумажной фабрики, раскрывает хозяйственную жизнь края. К сожалению, документ об основании Красного Села пока не найден. Возможно, его не было в природе. 1714 год в качестве даты основания, конечно, условен, но тем не менее дает нам ориентир в систематизации знаний об истории Красного Села.

Камер-фурьерские журналы и другие документы Двора дают возможность оценить интерес царствующих особ к строительству Красного Села, развитию его хозяйства, а также к использованию окрестностей Дудергофа и Красного как мест для царских развлечений.

Несколько позднее документы удельной конторы помогают понять градостроительную историю Красного Села. А дела, связанные с жалобами работников Красносельской бумажной фабрики, дают возможность изучить быт, жизнь и проблемы первых жителей – рабочих бумажного производства. В государственных архивах сохранились проекты дворцов, парков, описания работ, сметы, все, что позволяет восстановить облик Красного Села.

Переходя к главной теме – гвардейским лагерям, можно уверенно говорить о нескольких группах источников, с разных сторон освещающих важнейшее для города событие. В первую очередь это официальные документы. Сохранились парадные описания первых маневров, издания, показывающие официальную часть жизни. Есть такое описание для первых маневров 1765 г.: «Описание лагеря, собранного под высочайшею ее императорского величества собственной командой при Красном Селе, с объяснением, какие при этом были намерения и что по тому каждого дня достопамятного происходило». В документе подробно описываются события, происходившие в Красном Селе на маневрах. Дополнительными источниками по теме можно считать записки воспитателя цесаревича Павла Петровича С. М. Порошина и камер-фурьерские журналы.

Сохранился и деловой документооборот ведомств, строивших и содержавших лагеря, документы об испытаниях новых видов оружия. Но все это совершенно не раскрывает той важной части жизни, которую мы называем «историей повседневности». Здесь приходят на помощь разнообразные мемуары и воспоминания. Да, иногда они приукрашивают и преувеличивают роль человека, их писавшего, что-то скрывают и замалчивают. Но за сто лет гвардейских сборов через них прошли фактически все военачальники, выдающиеся полководцы, царствующие особы и их родственники мужского пола. Многие из них оставили живые, интересные воспоминания, которые, конечно, должны быть использованы для описания той атмосферы, той жизни, что приходила в Красное Село каждое лето. К тому же они зачастую дают нам возможность увидеть события глазами скептически настроенного наблюдателя или участника, видящего трудности, проблемы, недостатки. Сложно найти такие сюжеты в официальных армейских документах. Это касается и вооружения армии, и устаревшей тактики и стратегии управления войсками, критически воспринимавшихся молодым образованным офицерством. Также именно мемуары дают возможность оценить тот вклад, который пребывание в лагерях внесло в знания, умения и будущие успехи тогдашнего юнкера или молодого офицера, впоследствии руководителя армий и фронтов.

В нашей книге читатель встретит обилие цитат. Иногда они будут достаточно обширными. И мы поместили их в книгу совершенно сознательно. Многие авторы уделили Красному Селу, и особенно Красносельским лагерям, внимание в своих мемуарах и даже художественных произведениях. Причем некоторые из мемуаров написаны точно и исключительно одаренно. Например, П. Н. Краснов, пространно цитируемый в нашей книге, оставил удивительные, поэтичные воспоминания о своем пребывании на маневрах. О литературном даровании свидетельствует и факт выдвижения его в 1930-е гг. на Нобелевскую премию по литературе. Стоит заметить, что многие книги, прежде всего авторов, оказавшихся в эмиграции, выходили за рубежом и были мало известны не то что широкому кругу читателей, но даже специалистам. Поэтому мы не слишком ограничивали цитирование, наполняя сухую историческую канву живыми и яркими деталями.

Значительный вклад в правильное восприятие прошлого Красного Села дают фотографические источники. Знакомясь с фондами Центрального государственного архива кинофотофонодокументов (ЦГА КФФД), понимаешь, что гвардейские маневры действительно были в центре внимания всей элиты России и многих иностранных высокопоставленных гостей: с эпохи Александра III и вплоть до 1914 г. сохранились фотоотчеты обо всех существенных событиях, происходивших во время лагерей. Маневры, осмотры помещений, парады, отчеты, стрельбы, визиты высоких гостей – все есть на фотопластинах. Снимали самые известные фотографы Петербурга, в том числе, конечно, К. К. и В. К. Булла.

В изучении истории Великой Отечественной войны, нанесшей огромный урон Красносельской земле, тоже произошли важные перемены. Ограниченный круг источников, характерный для советского периода, расширился: отредактированные воспоминания да скупые указы дополнились письмами с фронта, воспоминаниями, не прошедшими цензуру, ранее засекреченными документами НКВД и РККА, а главное – источниками с немецкой стороны. И сразу как на ладони выявились приписки в подбитых вражеских танках, боязнь вышестоящего начальства и многие другие детали, ранее ускользавшие от исследователя. До нас доходит масса немецких фотографий Красного Села, Дудергофа, Урицка (Лигова), Красногвардейска (Гатчины) времен оккупации. Правда, и немецкие документы, и даже фото нужно проверять на достоверность: работавшая на полную катушку в Германии геббельсовская машина дезинформации и пропаганды многое искажала и подавала факты в специфическом свете. Но тем не менее сейчас, благодаря раскрытию информации, события 1941–1944 гг. приобрели объемность в силу публикации новых документов.

Послевоенная история Красного Села, история строительства, промышленного развития открывается нам во время знакомства со служебными архивами. Автору во время работы в 2003 г. над альбомом, посвященным 35-летию Красносельского района, удалось получить доступ ко многим интересным документам той поры, на которых и строится рассказ о послевоенном периоде развития. Также в ходе работы над книгой «Почетные граждане Красносельского района» автору удалось взять несколько десятков интервью с людьми, возрождавшими Красное Село после Великой Отечественной войны и принимавшими участие в строительстве города-спутника.

Несомненно, что, представляя более чем трехсотлетнюю историю Красного Села, невозможно быть абсолютно оригинальным и не опираться на работы других авторов – историков, краеведов, археологов, географов. Стоит упомянуть авторов работ, ставших основой для нашего труда (далее они будут отмечены ссылками). В части географии, геологии и геоморфологии это труды А. Г. и Г. А. Исаченко. Огромный вклад в изучение древнейшей истории Ижорского плато провел Е. А. Рябинин. Его монография «Финно-угорские народы в эпоху средневековья» подводит итоги многолетних раскопок. Новый материал по заселению территорий к югу от Финского залива представил И. В. Стасюк. Автору довелось работать в экспедициях Евгения Александровича Рябинина и Ивана Вадимовича Стасюка. И это был бесценный опыт глубокого проникновения в проблематику переселений, колонизации плато. Особо стоит поблагодарить И. В. Стасюка не только за приглашение к сотрудничеству в экспедиции, но и за консультации в период написания книги. Свой, но также основанный на материалах полевых исследований взгляд на заселение Ижорского плато в ряде работ представляет О. И. Конькова. Ее теория автохтонности (т. е. местного происхождения) Ижоры и ее генезиса из древнейших культур позднего неолита чрезвычайно интересна, хотя, на наш взгляд, требует несколько более полного обоснования (которое, вероятно, появится в ходе дальнейших исследований на указанных территориях).

Стоит отметить, что писцовым книгам Водской пятины в уже упоминавшемся масштабном исследовании «Аграрная история Северо-Запада России» был посвящен особый том. Что до периода, когда краем владела Швеция (фактически весь XVII в.), то здесь можно упомянуть труды С. Б. Горбатенко, П. Е. Сорокина и большое источниковедческое исследование А. А. Селина «Новгородское общество эпохи Смуты». Историк рассматривает, публикует и систематизирует документы Новгородского архива, увезенного в Швецию в XVII в.

В истории Великой Отечественной войны многие авторы уделяли внимание боям под Ленинградом. Однако долгое время события сентября 1941 г. под Гатчиной, на линии Красногвардейского укрепрайона, оставались в тени боев на Пулковских высотах, сражений на восточном направлении. Исключением стал вышедший в 1992 г. сборник «Цитадель под Ленинградом», в котором были собраны исследовательские работы (А. П. Крюковских) и воспоминания, связанные со строительством и обороной Красногвардейского укрепрайона. С открытием новых источников появились и научные работы, рассматривающие события на юго-западном рубеже в одном ряду с другими, работы, где обороне Гатчины (Красногвардейска), Лигова (Урицка) и Красного Села была дана адекватная оценка. Прежде всего мы имеем в виду труд В. А. Мосунова «Битва за Ленинград: неизвестная оборона». Серьезную роль в обретении, познании и трактовке новых источников – документальных и фотографических – сыграли Д. В. Жуков и группа его соратников, опубликовавшие, в частности, фотографии танков 124-й танковой бригады и выпустившие несколько альбомов с историческими фото.

Ряд тематических сборников работ, вышедших в конце XX – начале XXI вв., свели под своей обложкой известных исследователей, уделивших внимание истории окрестностей Красного Села. В 2007 г. увидел свет сборник «Очерки по истории Красного Села и Дудергофа» под редакцией Н. В. Гужиевой. В нем представлены статьи и уже упоминавшихся авторов – П. Е. Сорокина, Г. А. Исаченко, С. Б. Горбатенко, а также О. Л. Божковой, С. Л. Плотникова и многих других. Послесловие к сборнику написал Г. А. Богуславский, краевед, историк, основатель общественной организации «Университет Петербурга». За пятнадцать лет до этого автору посчастливилось учиться в историческом классе, где классным руководителем был Густав Александрович.

К 290-летию Красного Села вышел специальный тематический выпуск журнала «История Петербурга» (2004 г. № 2). Он стал основой для сборника «Очерки по истории Красного Села и Дудергофа». В журнале представлены статьи А. Н. Лукирского, Т. И. Николаевой, С. А. Малышева и др. Все эти издания так или иначе разрабатывали отдельные сюжеты по истории Красного Села, давая возможность выявить наиболее значимые события и явления в жизни города и его окрестностей.

С начала 2000-х гг. в Красносельском районе был сформирован Совет по краеведению, в работе которого автор всегда принимал активное участие. Ежегодно стали выходить сборники с тезисами работ, представляемых на краеведческой конференции. Работа Совета и проведение конференций сформировали ту почву, тот процесс коллективного познания истории, который и подтолкнул автора к написанию данной книги. Так, например, именно в ходе работы Совета была разработана тема сбора и публикации воспоминаний жителей Красного Села и окрестностей, оказавшихся в годы блокады на оккупированной территории.

Автор сердечно благодарит А. А. Селина, Д. В. Жукова, И. В. Стасюка, А. В. Арановича, О. И. Конькову, П. Е. Сорокина за помощь и консультации по животрепещущим историческим вопросам и до написания книги, и в ходе работы. Также он благодарен судьбе за возможность общаться с такими людьми как Г. А. Богуславский, Е. А. Рябинин и многими другими…

Особо стоит сказать о трудах краеведов. Над историей этих мест трудились и трудятся такие увлеченные люди, как Е. Е. Морозов, Ю. Н. Петров, А. М. Рожков. Они собрали огромный массив информации. Е. Е. Морозов составил два учебных пособия по истории Красного Села, А. М. Рожков одним из первых обобщил и издал отдельной книгой все материалы по истории юго-западных окраин Петербурга.

Однако, уважая труд исследователей, мы стараемся всячески отстраниться от свойственного всем краеведам подхода, связанного с приданием своей земле некоей исключительной истории, особенной роли, превращения Истории в экскурсию по «глобусу Красного Села и окрестностей». Мы стараемся рассмотреть историю местности в контексте событий, исходя из принципа историзма и методологии исторических исследований.

Древности

Немного о географии, геологии и археологии

Рассказ об истории Красного Села необходимо начать со времен доисторических. Ведь по одной из народных версий даже само название места – Красное – объяснялось красотой окрестных холмов и речных долин. Без ясного представления об их происхождении, формировании, понимание истории Красного Села будет неполным. Итак, уходим в глубокую древность. Красное Село расположено на возвышенной местности, обрамлено всхолмлениями, которые делают этот край живописным и необычным. Возвышенность имеет общее название: Ордовикское плато. Оно сложено из осадочных пород, образовавшихся почти полмиллиарда лет тому назад. В те далекие времена наш край был дном моря, на котором на протяжении миллионов лет откладывались осадочные породы из частичек ила, водорослей, умерших моллюсков, рыб. Все эти отложения, окаменев, образовали слой известняков, часто выходящий прямо на поверхность, особенно в долинах рек и ручьев, в карстовых воронках.

Завершил формирование ландшафта ледник. Последнее оледенение оставило уникальный природный памятник – Дудергофские высоты. Горы Воронья и Ореховая в непосредственной близости от Красного Села также входят в состав Петербурга. Часть высот – гора Кирхгоф – осталась на территории Ленинградской области.

Есть несколько гипотез о возникновении Дудергофских высот. Наиболее авторитетная предполагает, что они возникли в ходе последнего (Валдайского) обледенения. Холмы появились под напором наступавшего ледника из обломков тех самых ордовикских известняков. Давление массы льда было настолько сильно (ледник достигал в толщину нескольких километров), что верхние слои осадочных пород были вздыблены, изогнуты дугой и вместе с обломками образовали Дудергофские высоты. Верхняя точка горы Ореховой – 176 м над уровнем моря, Вороньей – 147, а Кирхгофа – 170. Правда, Кирхгоф – возвышенность пологая и воспринимается глазом как более низкий объект. Горы Воронья и Ореховая – самые высокие точки на территории Петербурга.

Красное Село расположено на верхней террасе Ордовикского плато, в той его части, которая называется Ижорским плато. Если Ордовикское протянулось от Эстонии до востока Ленинградской области, то Ижорское – лишь его часть, ограниченная Финским заливом, Невой, Оредежем и Лугой¹. На север Дудергофские высоты простираются еще на несколько километров: через так называемую «Лагерную гряду» – возвышенность, на которой располагался «Большой лагерь» гвардейских полков, – к Лысой горе, находящейся в районе станции «Скачки». На юг высоты идут Кавелахтинской грядой до поселка Тайцы.

Вид на Дудергофские высоты

Дудергофские высоты сейчас – особо охраняемая природная территория. Благодаря уникальному ландшафту, получающему значительно больше солнечного света, чем равнины вокруг, и труду садовников, здесь располагается «уникальный для таежной зоны широколиственный кленово-ясеневый лес, с участием дуба и липы, подлеском из орешника, калины, смородины, альпийской жимолости и других кустарников. В травянистом покрове обильны типичные виды дубравной флоры… Встречается „венерин башмачок“ (семейство архидных), занесенный в Красную книгу… В северной части произведены посадки караганы, спиреи, шиповника, в южной – пихты, сохранились отдельные интродуцированные экземпляры бука европейского»².

Несколько слов об известняках, из которых сложено Ижорское плато. Эти породы трещиноватые и накапливают в себе воду. На окраинах плато и в глубоких долинах рек накопившаяся, очистившаяся от примесей и сильно минерализованная вода выходит на поверхность. В окрестностях Красного Села такие источники бьют во множестве у Дудергофского озера. Сам водоем и питается этими источниками. Сильная минерализация воды в источниках и ручьях приводит к образованию редкого минерала – ропшинского туфа, получившего имя по названию поселка, расположенного неподалеку. Еще камень называют болотистым или известковым туфом. Минеральные частицы, выносимые водой на поверхность из толщи известняковых отложений, оседали на траве, мхах, лишайниках, водорослях на дне озер, образуя удивительно красивую фактуру камня. Этот минерал использовался для строительства в XVIII–XIX вв. Наиболее популярен он в качестве отделочного материала. Им были облицованы гроты Константиновского дворца, башни-руины в Орловском парке и во множестве другие парковые павильоны. Но была и иная сфера применения. Известковый туф и добываемая вместе с ним гажа (порошкообразный углекислый кальций) использовались после пережигания для получения чистой качественной извести, необходимой для приготовления строительного раствора. Таким образом, залежи минералов, образовавшихся в процессе эрозии пород Ижорского плато, широко применялись при строительстве Петербурга. Известные месторождения у деревень Глядино и Забородье находились всего в нескольких километрах от Красного Села и активно использовались первые двести лет существования Петербурга. Другое известное месторождение туфа также недалеко, у деревни Пудость, вблизи Гатчины. Добываемый там камень получил название пудостского, или пудожского. Он использовался при строительстве Биржи, Горного института, из него изготовлены скульптуры у Ростральных колонн. Позже запасы декоративного камня были исчерпаны и месторождения заброшены. Однако известняковый туф очень мягкий камень, быстро разрушающийся атмосферными осадками и агрессивной окружающей городской средой. Сейчас добыча камня возобновлена в объемах, необходимых для реставрации памятников архитектуры Петербурга.

Дудергофское озеро. Аэрофотосъемка

Ну а что же сами известняки? Они также служили прекрасным строительным материалом. На Ижорском плато значительная часть хозяйственных построек: коровников, сараев и даже оград – строилась из известняка, который залегает совсем неглубоко, в 1–1,5 м от поверхности. Строили из известняка с глубокой древности, и строят по сей день. Средневековые русские крепости, возведенные на плато и его границах: Копорье, Ям, Ивангород, – из того же известняка. Да и сейчас многие постройки на плато проще возвести из природного камня, чем из дерева или кирпича. Промышленная добыча известняка, как недорогого строительного материала, продолжается.

Безымяное озеро

Другая особенность Ижорского плато, связанная с его геологическим строением, – это нехватка воды, отсутствие широко развитой сети ручьев и рек, больших водоемов. Долгое время нехватка воды препятствовала массовому заселению этой местности. Первые поселения тяготели к воде, основывались неподалеку от речек и ручейков. Если же поселение появлялось в местности, где ручьев не было, приходилось буквально вырубать колодцы, глубина которых составляет до тридцати метров.

И еще одна существенная черта формирования структуры заселения в древности, связана с геологией. Вынос минеральных веществ на поверхность предопределил характер почв, сформировавшихся в послеледниковый период. Дерново-карбонатные почвы с одной стороны за счет минеральных веществ чрезвычайно плодородны, с другой – исключительно трудны для обработки. С характером почв связан процесс освоения этих территорий человеком. Он будет рассмотрен в соответствующем месте.

Долгое озеро

Дудергофские озера – одновременно и центр притяжения поселений в древности, и плод деятельности человека по изменению окружающей среды. Две плотины превратили речку Лигу (Дудергофку) в цепочку прудов. Плотины на озерах были связаны с использованием в глубокой древности энергии падающей воды на мельницах. Одна из мельниц – бумажная – положила начало Красному Селу. Сейчас между Дудергофом и Красным протянулась цепочка из трех озер: Дудергофского, Долгого и Безымянного. Когда же появилось первое – Дудергофское озеро? Можно предположить, что еще до сооружения плотины на месте озера был небольшой водоем. Существующие и по сей день ключи, видимо, питали это озерцо, от которого и начиналась речка Лига (Дудергофка). Мы сознательно абстрагируемся от споров на тему, в каком течении речка должна называться Лигой, в каком Дудергофкой, ибо считаем этот вопрос несущественным. Вероятно, два названия речки бытовали долгое время параллельно. Скорее всего «Лига» – название более древнее, финно-угорского происхождения. Первое название реки дало имя и деревне Лигово (сейчас микрорайон в Санкт-Петербурге), а также через цепь событий и наименований – Лиговскому каналу и Лиговскому проспекту. Данные аэрофотосъемки озера позволяют предположить, что изначальный водоем располагался в юго-западном секторе существующего, в районе современного поселка Виллози. Река протекала между возвышенностью, на которой сейчас располагается Красное Село, и Вороньей и Ореховой горами. Автору в ходе подводных исследований удалось отследить старое русло реки, продолжающей течь внутри существующего озера.

В течение долгих сотен и тысяч лет в окрестностях современного Красного Села сформировался уникальный ландшафт, ставший основой для формирования поселенческой структуры, системы озер с использованием энергии падающей воды, сети парков, военных лагерей и крупных поселений. Особенности ландшафта влияли и продолжают влиять на жизнь людей в этих местах.

Первые поселенцы

Проблема заселения – одна из самых важных и при этом самых трудных в изучении истории нашего края. Она обросла множеством легенд и мифов, и в то же время ученые до сих пор спорят и не пришли к единому видению истории освоения Ижорского плато и Приневской низменности. Все из-за малого количества находок, относящихся к самым древним периодам. Впрочем, в последние годы ситуация меняется, и новые исследования и раскопки дают более очерченную картину, хоть до кристальной ясности еще далеко. Итак, по отступлении последнего ледника (Валдайское оледенение закончилось, согласно разным теориям, от 12 до 10 тыс. лет назад) долгое время местность в районе современного Красного Села оставалась непригодной для жизни. Но постепенно ландшафт приобретал свои очертания – ледниковые озера и реки подсыхали. Берега их зарастали сначала тундрой, а потом и лесом – тайгой. Первые охотники и рыболовы пришли на эти земли не раньше VII тысячелетия до н. э., в эпоху мезолита (мезолит – средний каменный век, эпоха, когда человек освоил лук, стрелы, лодку, орудия из кости с каменными вкладышами). На Ближнем Востоке в этот период люди уже предпринимают первые попытки вести производящее хозяйство – возделывать злаки, разводить домашних животных, но в наших краях все племена занимаются лишь охотой, рыболовством и собирательством. Вероятнее всего, за мигрировавшими полярными оленями медленно, но верно на север продвинулись племена охотников. Мы очень мало знаем о том периоде. Стоянок в хорошей сохранности изучены единицы. Видимо, первых жителей этих мест и вправду было очень немного. Да и позднейшее хозяйственное освоение уничтожило следы прошлого. По краям Ижорского плато известно несколько стоянок, которые археологи относят к культуре Кунда – хорошо изученным племенам, обитавшим и хорошо изученным на территории современной Эстонии. Правда, характерной особенностью было использование кварцевых орудий – это, скорее традиция, перенятая от племен, населявших в те времена северо-западное Приладожье.

Находки, относящиеся к культуре Кунда

Лишь несколько одиночных находок орудий на самом Ижорском плато можно отнести с определенным допуском к эпохе мезолита. Один из таких каменных топоров был найден прямо в Красном Селе. Остается лишь констатировать – южное побережье Финского залива и территория от берега до реки Луги была заселена в эпоху мезолита переселенцами с запада, но, видимо, очень и очень слабо. Виной тому – прежде всего очень непростые природные условия – вековые леса, отсутствие источников воды, за исключением районов по краю возвышенности. Долгое время историки и археологи считали, что до древнерусской эпохи плато заселено не было. Однако в последние годы ситуация начала меняться. О. И. Конькова предполагает, что племена, проникшие на плато еще в позднем каменном веке, могли стать предками народа ижора, известного по летописным данным. Несколько по-иному видят процесс другие исследователи. В западных районах плато в первой половине I тысячелетия нашей эры появляется оседлое население. В том районе, ближе к современному Кингисеппу, обнаружено уже порядка пяти могильников (раскопки М. А. Юшковой, И. В. Стасюка). Их относят к культуре каменных могильников с оградками, характерных для племен, в основном обитавших на территории Эстонии, северной Латвии и юго-западной Финляндии. Эти племена уже знали земледелие – в могильниках, наряду с большим количеством мечей и наконечников копий, обнаружены серпы. Хочется отметить все же, что заселение территории Ижорского плато не было плотным или даже просто повсеместным. Пока по материалам раскопок можно представить следующую картину: некая группа древних жителей с территории современной Эстонии или северного берега Финского залива перебирается на южный и основывает здесь несколько поселений. Уверенно говорить о существовании непрерывной связи между этими переселенцами и племенами, поселившимися на плато позже, нельзя. Хотя, возможно, дальнейшие исследования прольют свет на этот период. В X в. на земли Ижорского плато начинает распространяться власть Новгородской боярской республики в составе Древнерусского государства. Могильников этого времени известно семь, и их география несколько более широкая. Материалы раскопок этих погребальных памятников однозначно указывают на «чудское» происхождение, их прямую связь с похожими памятниками на берегу Чудского озера, и в первую очередь с известнейшим памятником – могильником у деревни Залахтовье. Общие характерные признаки – прежде всего грунтовые захоронения по обряду трупосожжения. Есть переклички и в вещах, и в самом обряде.

По сообщению П. Е. Сорокина, северо-восточной границей распространения славяно-финского расселения и была местность, на которой сейчас находится Красное Село: могильник в его окрестностях был обнаружен и описан еще в 1869 г. Захоронение было найдено в полукилометре на запад от Красного Села, севернее старой Ропшинской дороги. В ходе красносельских маневров артиллерийская часть планировала построить батарею на невысокой насыпи. При рытье рва глубиной около 80 см стали попадаться во множестве кости и черепа. Захоронение сопровождалось погребальным инвентарем: медными кольцами, узколезвийным топором и старинным ножом с костяной рукоятью. Автор описания А. И. Савельев связал находку с захоронением татар, участвовавших в войнах Петра I. В найденной могиле «было сходство с татарским обычаем хоронить отдельно и в сидячем положении». П. Е. Сорокин, учитывая именно сидячее положение захороненных, связывает могильник со смешанным славяно-финским населением Ижорского плато. Так как раскопки вели солдаты, а сами вещи до нас не дошли, более точного определения дать нельзя ни по принадлежности захороненных, ни по датам³. В 1932 г. Н. Н. Чернягиным неподалеку был обследован грунтовый могильник без насыпей. П. Е. Сорокин склонен предположить, что данная находка – часть того же самого могильника, который был найден во второй половине XIX в., возможно несколько более поздняя.

Таким образом, в период, непосредственно предшествовавший появлению на плато славянского населения, сюда переселились представители племен, названных в ряде источников «чудью», возможно, предков современных эстонцев, или, по крайней мере, родственных им народов. На рубеже XI и XII вв. меняется погребальный обряд. Своих мертвых жители Ижорского плато начинают хоронить, не сжигая. Вместе с костяками начинают находить не только характерно финские вещи, но и украшения, предметы быта, сделанные в Новгороде. На начальном этапе – это еще результат торговли и культурного влияния (и, возможно, принятия христианства). Но дальше на Ижорское плато приходят новые переселенцы. Это наши предки – славяне.

Типо-хронологическая схема эволюции погребального обряда Ижорского плато (Стасюк И. В. Археологические памятники Гатчинского района)

Новгород как один из самых крупных центров Древней Руси хронически испытывал трудности с продовольствием. В его окрестностях слишком много болот и слишком неплодородные почвы. К тому же активная международная торговля позволяла продавать через Новгород зерно. Новгороду нужна была своя житница, и ею стало Ижорское плато. Причина того – особо плодородные дерново-карбонатные почвы. Минеральные вещества, вымываемые из толщи известняков и доломитов, обогащают почву. Но в обработке она на порядок труднее из-за непроходимых лесов, а также массы камней, заполнявшей плодородный слой, – это были и валуны, остатки ледника, и осколки известняков, также смещенные ледниковыми передвижениями. Если отъехать буквально на пару километров от Красного Села, то на окраине любого поля легко можно обнаружить своеобразный вал из больших и маленьких камней. Это следы титанического труда наших предков, проводивших многовековую расчистку полей от своеобразного каменного мусора. Видимо, финские племена, обладая достаточно простыми приемами земледелия, не могли освоить возвышенность, и только с появлением славян, принесших трехпольный севооборот и соху с металлическим наконечником, эта задача была решена.

Но самое важное: пришедшие на Ижорское плато славяне на протяжении нескольких сотен лет не просто мирно жили бок о бок с местным населением, но и сформировали совершенно специфическую, синтетическую культуру, в которой сочетались как финские, так и славянские черты. До сих пор, глядя на карту окрестностей Красного Села, легко заметить, что названия деревень русского звучания соседствуют с финскими. А если начать разбираться с изменениями в названиях, то легко выясняется, что первоначальный топоним – например, совершенно русская «Попова Гора» – трансформируется в финское или ижорское «Паппигонт», а потом опять в русское «Бабий Гон» (реальная история названия местности в Ломоносовском районе Ленинградской области).

После того как Древнерусское государство вступило в период феодальной раздробленности, земли к югу от Финского залива так и остались в составе Новгородской боярской республики. Словене новгородские, переселившиеся на Ижорское плато, были уже православными, финские народы также вскоре приняли православие. В этот период складывается схожий в общих чертах погребальный обряд, основанный на помещении умерших в курганы. Почти у каждого крупного поселения были свои кладбища – курганные могильники. В окрестностях Красного Села также известны курганные насыпи – в районе поселка Тайцы. Однако плотная застройка и интенсивное хозяйственное использование стерли с лица земли все следы глубокой древности. До наших дней курганы не сохранились. Но чуть дальше на запад или на юг таких курганных захоронений известно много. Именно в этот период складывается система расселения на Ижорской возвышенности, в значительной мере сохранившаяся до наших дней. Поселения располагались своеобразными «кустами», в центре которых находились села с церковью. Такая административная единица называлась погостом и носила название, состоящее из наименования села и имени святого или священного события, которому была посвящена церковь. Так, например, погост, располагавшийся на территории современного Красного Села и Можайского, назывался Дудоровским (по названию села Дудорово) Введенским (по посвящению церкви празднику Введения Богородицы во храм). В действительности система погостов сложилась намного раньше новгородского времени. Впервые она упомянута в описании похода княгини Ольги «по Лузе и Мсте» (реки Луга и Мста) для установления «погостов и даней», т. е. мест, где должны собираться налоги, и размеров этих выплат с населения. Был ли в те давние времена здесь погост – неизвестно. Достоверно мы узнаем о погосте в Дудорове из писцовых книг, о которых расскажем чуть позже.

Варианты погребений Ижорского плато. Рис. Н. К. Рериха

Стоит уделить внимание двум финно-угорским племенам, проживавшим в районе Ижорского плато в древности. Это ижора и водь. Ижорские деревни были сосредоточены по реке, имеющей такое же название – Ижора, Инкеринйоки и восточнее – вплоть до Невы. Видимо, ижорское население было и в районе Дудергофа. А вдоль берегового уступа (глинта) по берегу Финского залива расселялось племя водь (вадья). Оба племени вышли на историческую арену в период, когда наши земли принадлежали Великому Новгороду. И если ижорское племя ближе к карельскому и финскому (по одной из гипотез ижоры – это отколовшаяся часть карельского племени, проживавшего в северозападном Приладожье), то в языке водского племени чувствуется эстонское влияние. Оба народа участвовали в событиях, связанных с противостоянием шведам, в военных походах Новгорода, активно защищали свою землю от иноземных захватчиков.

Граница расселения племен проходила примерно по реке Стрелке, так что территории, на которых ныне располагается Красное Село, попадали в «Ижорскую землю» – часть Новгородского княжества, получившего название по имени народа.

Ижора впервые упомянута в летописи под 1228 г. Впрочем, в более ранних западных источниках – папских буллах XII в. – уже есть упоминания об «инграх» в числе других языческих народов Северо-Запада. И сама земля ингров Ингардия рисуется в них многолюдной и богатой скотом. В хронике Генриха Латвийского под 1221 г. описан поход ливонских рыцарей «в землю, называемую Ингардия, относящуюся к Новгородскому королевству», где рыцари «нанесли инграм тяжкий удар, перебили много мужчин, увели много пленных обоего полу; множество овец быков и разного скота не могли захватить с собой и истребили». Первое упоминание ижоры в Новгородской летописи связано с активными действиями на внешнеполитической арене. 1228 г. датируется поход финского племени емь, вошедшего на судах в Ладожское озеро. Активное участие в отражении этого нападения предприняли карелы и ижоры, помогавшие ладожанам. Через двенадцать лет ижоры принимают активное участие в событиях, связанных с нападением шведов и Невской битвой. В житии Александра Невского, восходящем к XIII в., автором которого был современник князя, упоминается племя ижора, возглавляемая «старейшиной земли Ижерстей» Пелгусием, или Пелугием. Племя несло охранную службу «при краи моря и стережаше обои пути», т. е. Большую и Малую Неву. Пелгусий оповестил князя Александра о появлении шведов на берегу Невы, о месте их лагеря. Из текста становится ясно, что ижоры имели свое автономное управление, власть у них принадлежала старейшинам. Мало того, выделившаяся верхушка уже приняла православие, хотя сам народ еще оставался языческим: Пелгусий, «живяще посреди рода своего погана суща», имел христианское имя Филипп. То, что новгородцы доверяли охранять важнейший торговый путь ижорам, указывает на степень доверия к ним, лояльности племени к Новгороду. В последующие годы племя ижора активно принимает участие фактически во всех военных новгородских экспедициях, например в 1241 г. в походе против вторгшихся в водскую землю немецких рыцарей. Есть упоминание об ижорских воинах, принимавших участие в междукняжеских усобицах 1270 и 1316 гг.⁴

В XIV и XV вв. продолжается взаимопроникновение и расселение славянских (точнее, уже русских) поселенцев и ижор. Их деревни располагались череполосно: в Дудергофском и Кипеньском погостах мы видим по материалам писцовых книг (рубеж XV–XVI вв.) десятки деревень с русскими и ижорскими названиями, а в самих деревнях – и жителей со славянскими, христианскими именами и со специфическими ижорскими языческими именами и прозвищами (Гаркуев, Тоивал, Мигуев)⁵.

Следует заметить, что жившие в Дудоровском погосте русские и ижоры занимались не только сельским хозяйством (к чему располагали плодородные почвы). По берегам крупных рек и озер (на границах плато и в низменностях вокруг него) активно развивался рыболовный промысел. По писцовым книгам также известно о существовании домниц – печей для изготовления железа. Их число в погостах достигало сотен – это было явно производство «на продажу», а не только для покрытия своих нужд в металле. Об этом же свидетельствует налогообложение «по домницам», дополнявшее налоги по размеру сельскохозяйственных угодий. Железная руда добывалась в болотных отложениях.

Упоминание о железоделательном промысле имеется и в описании волостей, располагавшихся на Ижорском плато, сделанных в писцовых книгах. В составе жителей неоднократно упомянуты кузнецы, а в доходе рядом с баранами, лопатками говяжьими и бочками пива фигурируют и крицы железа (а в новом доходе, сверх того, – «сковорода рукоятная да топор»). В деревне Мышьи Горы в одном дворе указаны домники («дв. Михаил Ескин, да Игайло, да Игнат Ескины, домники»). Заслуживает внимание и описание деревни Ходобжи на реке Кернове, где, кроме шести крестьянских дворов, названы четыре непашенных двора кузнецов («А непашенных в той деревне дв. Иевко, кузнец, дв. Ивашко Онаньин, кузнец, сын его Васко, дв. Васко Костков, кузнец, дв. Филипко кузнец»). С кузнецов оброк брался деньгами. Описание волостки (маленькая волость. – В. П.) писец завершает, как обычно, перечнем угодий, называя вслед за двумя «колами» на реке Кернове, где ловят лососей и всякую рыбу, домницы («Да в той же волости 9 домниц, а руду копают на 7 домниц на Красных горах, а две домницы руду копают на себя в своей волости в Варьевалде»). Домницы упоминаются не только в двух вышеназванных волостях Каргальского погоста. О них речь идет в большей части волосток. Таким образом, не только Каргальский погост был районом крестьянской железоделательной промышленности: крестьяне копали руду, плавили ее в домницах, обрабатывали металл в многочисленных кузницах⁶. Упоминания о домницах есть и в записях писцовых книг о Дудоровском погосте. В нем ремесло также было развито, хоть и не имело такого масштаба, как в Каргальском. Эти данные относятся уже к началу московского периода, но вполне могут быть экстраполированы на более ранний – новгородский.

Несколько слов о верованиях народа. Русские переселенцы и новгородская власть принесли с собой и православную веру. И по погребальному обряду, в котором различные формы трупоположений в курганы и без, сменятся в итоге обычными для православных захоронениями с западной ориентировкой и почти без инвентаря, можно констатировать, что христианство распространялось и среди ижор. Но и для славян в начале их истории, и для ижоры было характерно своеобразное двоеверие в переходный период. О том, что язычество не совсем угасло, свидетельствуют известные документы: посыльные грамоты новгородских митрополитов Макария и Феодосия 1534, 1535 и 1548 гг. (ни много ни мало середина XVI в.!). В них констатируется наличие у ижор «скверных мольбищ», связанное с поклонением лесам, полям, камням, рекам, жертвоприношение животных, погребение умерших не у церквей на погостских кладбищах, а рядом со своими деревнями. Упомянуты в грамотах и «абруи чудские». Хочется, кстати, заметить, что термин «чудь» в новгородских документах многозначен и его семантика разнится в зависимости от времени и контекста. Самое широкое значение слова «чудь» – это все представители финно-угорских племен Северо-Запада (потому, что говорят «чудно», непонятно). Несколько у́же – население Эстонии. Но термин «в чуди» мог означать и определенную территорию (по южному берегу Финского залива и западной части Ижорского плато). Вплоть до XVI в. термин «чудской» мог означать и жителя побережья Чудского озера, и любого представителя финно-угорских племен, что мы и видим в грамотах.

В грамоте митрополита Макария описываются и языческие обычаи: «…женам их власов не постригати, и риз яко мертвечьи на главах и рамех [плечах] не носити, и кудесы свои прокляти. Таков бы обычай злый в Чюди, и в Ижере, и по всей Корельской земли».

Последующая этническая история связана с началом периода шведского владычества и будет рассмотрена далее.

В составе Новгородской земли

В популярной литературе часто указывается, что наш край был с XII в. в составе Новгородской земли. Это не вполне точное утверждение. Южное побережье Финского залива с глубокой древности, с эпохи образования Древнерусского государства, входило в состав Новгородского княжества, и после распада Древнерусского государства и начала периода феодальной раздробленности в его положении ничего, по большому счету, не изменилось: как принадлежал край Новгороду, так и остался в его составе. Иногда также упоминается, что край входил в состав Водской пятины Новгородской земли. Однако деление на пятины достаточно позднее. Его относят к концу существования Новгородской боярской республики и к началу присоединения этих земель к Москве. Но даже в то время существовало особое название для данной территории: Ижорская земля.

Период, когда земли Ижорского плато принадлежали Новгородской боярской республике, был ознаменован постоянным противостоянием со Швецией. Один из эпизодов такого противостояния, вероятно, имел место поблизости. Речь о битве со шведами на «Жабце поле» 23 июля 1348 г. Специальное исследование для локализации места битвы провел И. В. Стасюк, на работы которого мы опираемся в своем рассказе⁷.

В 1348 г. шведский король Магнус VIII Эрикссон в нарушение условий Ореховецкого мирного договора предпринял «крестовый поход против Новгородской земли». Была захвачена новгородская крепость на Ореховом острове в истоке Невы и часть Корельской земли. Новгородцы отрази ли нападение и «избиша немец 500 в каноны Бориса и Глеба, и иныхъ изнимаша, а переветников казниша». И. В. Стасюк, оценивающий сражение как крупное и имевшее большое военно-политическое значение, изучил весь комплекс источников, и в первую очередь старые карты и писцовые книги. И ранее было известно, что битва происходила где-то в Ижорской или Водской земле Великого Новгорода. Осадив Орехов, Магнус «Ижеру почалъ крестити въ свою веру, а которые не крестятся, на тых рать пустилъ». Новгородцы отправили «противу их Онцифора Лукиница, Якова Хотова, Михайлу Филатова, с малою дружиною». Оказалось, что в писцовых книгах XVI–XVII вв. есть упоминание о населенном пункте с похожим названием. Оно трансформировалось в «Пелля» (историку удалось проследить весь путь трансформации). Поселок этот был после Великой Отечественной войны поглощен поселком Терволово. Все события, описанные в летописи, происходили всего в семи километрах от современного Красного Села.

В составе Московского государства

В конце XV в. все земли по берегу Невы, вместе с Новгородом переходят под власть Московского государства. Наступает новый этап в жизни Дудоровского и Кипеньского погостов, историю которых мы излагаем. На всем Северо-Западе начинается активное крепостное строительство. Приходят в ижорские и русские деревни московские писцы. Они составляют документы, учитывающие размеры налогообложения каждого домохозяйства. Документы эти сохранились, они представляют собой важнейший источник по позднесредневековой истории – писцовые и переписные книги. В первую очередь, конечно, по экономической истории. Нам известны размеры наделов, способы получения дохода с хозяйства (не только земледелие, но и охота, рыболовство, бортничество). Есть сведения и о ремеслах, и зачатках промышленности (железоделательное производство). Но тут и социальная история – численность населения, состав, который, впрочем, требует правильного понимания – ведь учитывались в книгах лишь хозяева дворов, а о составе их семей можно только строить догадки. Узнаем из изучения списка имен и этнический состав населения. По некоторым признакам можно выявить и следы кризисов или экономического роста (заброшенные деревни, заброшенная пашня или починки, т. е. новооснованные деревни). Тут, как и в работе с любым другим источником, нужно понять, какая информация заключена в книгах, и относиться к ней критически. Например, перечисляются жители деревни. Как мы уже замечали, это только хозяева, главы семей. Но мало того, надо еще учитывать, что появление писцов, упорядочивающих сбор налогов, совершенно для крестьян нерадостный факт – их выплаты в казну становятся регулярными и, возможно, увеличиваются. Поэтому крестьяне заинтересованы и преуменьшить размер наделов, скрыть имеющуюся дополнительную запашку, сделанную где-нибудь в соседнем лесу, и, может быть, самим постараться скрыться от своеобразных «налоговых инспекторов» того времени. Так что авторы известнейшей работы – исследования писцовых книг – «Аграрная история Северо-Запада России» предупреждают, что по самым скромным оценкам нужно умножать указанное число жителей в деревне на шесть, а то и на восемь, чтобы получить примерно соответствующие реальности цифры. В конце XVI в. начала рушиться сложившаяся структура расселения, сформированная веками относительно спокойной жизни. В годы опричнины в Ореховецком уезде запустело около 60 % обрабатываемой земли. В начале же XVI в., как указывает «Переписная окладная книга по Новгороду Вотьской Пятины 7008 (1500) г.», поблизости от высот располагалось село Дудорово: «погост Введенский Дудоровский», на погосте церковь Введения, поп, дьяк и пономарь. Село было центром Дудоровского погоста – небольшой административной единицы, включавшей земли от современной горы Кирхгоф до Красной Горки на Финском заливе. Помимо Дудорова здесь располагалось около десятка деревень, имевшие всё русские названия: Высокое, Кирьянова Горка, Савелово и др. Были и деревни с ижорскими названиями, например «Перекула Куввуев конец на Дудорове». А. М. Гневушев подсчитал, что погост включал 126 деревень, в которых насчитывалось 453 двора, т. е. в среднем 3,5 двора на деревню⁸.

В XV в. Дудорово принадлежало новгородскому боярину Богдану Есипову. Деревни этого феодала составляли Есипову волостку. В процессе перехода Новгородской земли под власть Московского государства Иван III приехал в Новгород для суда над неугодными боярами. В их числе оказался и Богдан Есипов, который был вызван в Новгород и предстал перед судом. Против него свидетельствовали его же крестьяне: обвиняли его и его дворовых людей в притеснениях и чрезмерных поборах. В итоге Богдан был признан виновным, закован в кандалы и отвезен в Москву. Необходимо отметить, что упоминаемая в некоторых исследованиях смена населения в Новгородской земле в годы присоединения ее к Москве по сути своей являлась сменой владельцев и типа владения – от бояр к московским дворянам, от наследственного землевладения к условному. Широкие массы населения этими событиями затронуты не были.

Из числа других помещиков, владевших землями в Дудоровском погосте, можно упомянуть Ивана Захарьина сына Овинова, Семена Иванова Щокина, Настасью Иванову Григорьеву, Захара Иванова Мастерова, Якова Губина, Елизара Молочкова, Якова Скомантова.

Судя по названиям населенных пунктов, самой заселенной территорией в погосте были собственно окрестности Дудергофских высот. Кроме центра погоста тут находились деревни: Высокое на Дудорове, Савелово на Дудорове, Каялово на Дудорове, Петрицы Кремеево на Дудорове, Савелово на Дудорове Глинища, Кирьянова Горка на Дудорове Глинища, На Высоком на Дудорове, В Перекуле в Кувуеве конце на Дудорове (так. – В. П.). П. Е. Сорокин, анализируя упоминания деревень, высказал идею о том, что в целом «Дудорово» не конкретное поселение, а скорее микрорегион, «характеризующийся определенными ландшафтно-географическими условиями, отличными от соседних земель, и, возможно, отделенный от них какими-то естественными границами». Он, видимо, включал возвышенные территории, примыкавшие к Дудергофскому озеру с южной и восточной сторон. Такой микрорегион можно было бы определить современным словом «край» именно в значении небольшой территории, а не конкретного поселения. Как иногда применяется термин «Приневский край», включающий в себя земли по течению реки Нева⁹.

Где же находился сам погост с церковью, нам пока неизвестно. Карт дошведского периода не сохранилось. С. Тихомиров предполагал, что погост мог находиться на месте шведской усадьбы. Однако на шведских картах церкви в этом месте нет. В картах второй половины XVII в. можно найти две церкви. Одна – на территории современного Красного Села у деревни Новикова (Новикола), вторая – на горе Кирхгоф. Однако обе этих церкви – лютеранские, и были ли они поставлены на месте ранее существовавшей православной, неясно. П. Е. Сорокин предполагает, что на месте лютеранского кладбища на горе Кирхгоф мог располагаться древний административный центр и даже небольшое укрепление. Исследователь указывает на вал из камней «в виде кладки шириной около 3 м, сохранившийся на высоту до 0,5 м»¹⁰. Также П. Е. Сорокин указывает на имеющийся топонимический материал: некоторые деревни в окрестностях в названии имели прибавку «на городище» – например, Кургино (Kurcalla). Однако, на наш взгляд, на данный момент недостаточно данных, чтобы утверждать уверенно – погост находился на горе Кирхгоф. Собственно, и сам факт существования древней крепости также не подтвержден ни регулярными исследованиями, ни случайными находками. В связи с массовой застройкой, неоднократной сменой населения и явной недостаточностью источников по теме пока можно считать древний центр Дудоровского погоста не найденным. Несколько названий явно указывают на расположение деревень на склонах или в долинах между Дудоровскими возвышенностями, к ним приставлено дополнение «На подоле». Так, встречаются «на Подоле Ваалинин», «Аликино на Подоле», «в Гереси на Подоле» и две деревни просто «На Подоле». Также П. Е. Сорокин отмечает две деревни, которые в писцовых книгах упоминаются со словом «погост»: «Михалев погост» (возможно, Михайловка, к юго-западу от Красного Села) и «Потник погост». Вероятно, эти поселения имели некие административные функции. Также упомянуты две деревни Пелгуево, традиционно считающиеся владениями ижорского старейшины Пелгусия (Пелгуя). Впрочем, если это действительно было распространенным ижорским именем, то такая связь совершенно не обязательна: слова с суффиксами (-ово и – ево) могут означать не только имя владельца, но и имя основателя, владельца всего лишь двора, хутора в поселении. Деревни с похожими названиями (Pelcalla) локализуются к востоку, северо-востоку и юго-востоку от Кирхгофа.

Сложившаяся поселенческая структура определялась не только географическими условиями – высотами, доступностью воды, но и дорожной сетью. Древние пути, неизвестные по картам шведского периода, реконструируются с большим трудом. Однако ясно, что ямские тракты обходили Дудорово стороной. Они шли от Новгорода на Копорье и Орешек. П. Е. Сорокин связывает археологические памятники ижорского племени именно с существованием пути между Южным Приладожьем и Ижорским плато, вдоль которого и происходило расселение данного племени. Отрывочные сведения о древних дорогах можно найти в более поздних шведских документах. Есть на них второстепенная дорога от Ладоги через Лопский погост, Лисино, Ижорский погост, Славянку, Дудоровский погост, Кипенский погост к Копорью. Шведская же основная дорога шла от Нарвы через Копорье, ответвление через Ямбург, сходясь в районе Дудергофских высот, к устью Невы, Нотебургу, Выборгу. Еще одна дорога проходила вдоль берегового уступа, под ним, по трассе старой Петергофской (Приморской) дороги. По словам П. Е. Сорокина, шведские власти намеренно не строили дорог в районе русско-шведской границы, чтобы затруднить в случае войны русским войскам продвижение к жизненно важным объектам – городам и крепостям¹¹.

Необходимо уделить внимание и гидросистеме микрорегиона, ибо в этот период она сильно меняется, предопределяя развитие в XVIII в. и даже предвещая появление Красного Села. Речь идет об озерах и плотинах на реке Лиге (Дудергофке). Вопрос о датировке появления Дудергофского озера представляется нам интересным. Рубежом здесь выступает начало XVIII в. Возникают одна за другой две фабрики, что приводит к появлению второго и третьего озер – Долгого и Безымянного. Таким образом, в начале XVIII в. Дудергофское озеро достоверно существует. Но когда появилась здесь мельница? Когда возникло первое озеро? До начала XVIII в. или только со строительством бумажной фабрики? Ответить помогут старые карты.

На карте XVI в. Исаака Массы (голландский купец и дипломат, автор мемуаров о Московии и карт Восточной Европы) озера нет, указано только русское название – Дудеров. Но заметим, что подробность карты такая, что озера могли и не занести на нее. Самая старая из карт с озером, которую удалось найти, восходит к тридцатым годам XVII в. На ней мы видим озеро, и этого достаточно. Следовательно, и озеро, и мельница появились в допетровский период. Также ясно, что, мельница связана либо с хозяйственной деятельностью при шведах, либо с более ранним этапом, когда эта местность называлась не Дудергоф, а Дудорово.

Карта конца XVII в. (составил штабс-капитан Генштаба Бергенгейм 1-й на основе шведских межевых планов, переданных в 1809 г. во исполнение условий заключенного за 90 лет до того Ништадтского мира) четко показывает не только само озеро, но и береговую линию. С какой степенью достоверности, это вопрос. Однако становится ясно, что остатки старой мельницы можно искать не только в Дудергофском, но и в Долгом, и даже в южной части Безымянного озера. На карте 1727 г. мы видим все еще одно озеро, а на карте 1777 г. – уже три, а также две фабрики. Процесс освоения берегов реки Дудергофки идет полным ходом. В качестве рабочей гипотезы можно предположить время возникновения первого озера: конец XVI – начало XVII вв. Такая широкая датировка позволяет предполагать, что первое озеро и первая плотина были созданы или русскими поселенцами, или шведскими, под власть которых наш край попал в первой четверти XVII в.

Карта 1914 г. дает нам возможность сравнить современные берега и сложившуюся на тот период береговую линию. Это важно, потому что в 1944 г. во время штурма Красного Села плотины были взорваны немцами. Некоторое время Дудергофка текла по старому руслу. Едва ли тогда кто-нибудь обратил внимание на следы старых построек или еще какие-нибудь детали (артефакты), появившиеся из-под воды. Однако сам факт спуска воды нужно учитывать. Впрочем, сравнивая карту 1914 г. с современными картами, мы видим, что сильных изменений береговая линия не претерпела. Спутниковые снимки озер дают важную и интересную информацию. Прекрасно просматриваются старые русла и их берега в Дудергофском озере. Фактически мы получаем точное расположение береговой линии до начала хозяйственной деятельности – строительства мельницы. Хорошо видно и дно Долгого озера. А вот вода Безымянного озера сильно загрязнена, и старое русло там не просматривается.

Под шведской короной

Во второй половине XVI в. Россия попала в сложную внешнеполитическую ситуацию. Ливонская война, начавшаяся для Московского правительства вполне успешно, в итоге привела к плачевному результату. Вместо слабого противника – Ливонского ордена – Россия столкнулась с двумя очень серьезными – Швецией и Речью Посполитой, включавшей в себя Польшу и Литву. В результате перемирия 1583 г. у России остался очень скромный участок Балтийского побережья от реки Стрелки до реки Сестры, тем не менее включавший в себя Невское устье. Ударила по землям Приневья и опричнина с «Новгородским разгромом». «К Нарве и к шведской границе – к Ладожскому озеру – он [царь] отправил начальных и воинских людей и приказал забирать у русских и уничтожать все их имущество, и многое было брошено в воду, а многое сожжено. В эту пору было убито столько тысяч духовных и мирян, что никогда ни о чем подобном и не слыхивали на Руси», – писал в своих «Записках о Московии» немецкий авантюрист Генрих Штаден, служивший в ту пору в опричном войске. В «Обыскной книге Спасского Городенского погоста 7081 (1573) года» засвидетельствовано, что владения боярина Ивана Хорошева в устье Охты запустели в 1570 г. «…от опричного правежу Темеша Бастанова». То, что в 70-х годах не до конца разорили опричники, сразу же вслед за ними разорили шведы, организовавшие несколько походов на территорию края в конце Ливонской войны.

В начале XVII в. как следствие больших внутренних и внешнеполитических ошибок и династических трудностей наступило Смутное время. В обмен на помощь в борьбе с Лжедмитрием шведский король Карл IX предложил военную помощь. Предложение было принято, и в феврале 1609 г. в Выборге заключили договор, в соответствии с ним Россия в лице Василия Шуйского получала (первоначально) пятитысячную армию, которой русская сторона должна была выплачивать жалование. По секретному приложению Швеции за это полагалась Корела с уездом. Первое время наемная армия действовала успешно. Но вскоре им перестали выплачивать жалование, да и внутриполитическая ситуация изменилась: боярское правительство в Москве подписало договор о призвании на царство королевича Владислава. По сути, Россия оказалась союзником Польши, бывшей в это время главной противницей Швеции. Необходимо отметить, что Швеция сразу, не дожидаясь никаких осложнений, начала освоение территорий, далеко выходивших за рамки «Корелы с уездом», и прежде всего Невского устья. Шведский экспедиционный корпус возглавил Якоб Делагарди – известный полководец того времени. Его войска начали сооружение укрепления при впадении Охты в Неву (будущий Ниеншанц). Но самое главное – шведы заняли Новгород. Опять же сложное внутриполитическое положение изначально делало этот шаг несколько более понятным. Шли переговоры с руководителями первого ополчения о призвании на царство сына шведского короля, самих новгородцев Делагарди склонял к переходу под шведскую корону. В итоге состоялся штурм Новгорода и власть в нем перешла к шведам. Тем не менее было подписано соглашение между митрополитом Исидором, воеводой князем Иваном Никитичем Одоевским со стороны Новгорода и Якобом Делагарди. С его стороны оговаривалось: «…замки и области, как относящиеся к новгородскому владению, так и другие, после того, как добровольно согласятся принять покровительство моего короля и государем сына его, не будут присоединены к Короне Шведской или ей инкорпорируемы, а останутся под московитским правительством на праве независимости в пределах установленных и утвержденных при царе Федоре Ивановиче; за исключением, однако, Кексгольма, его области и пределов».

С формальной точки зрения это было возобновление Новгородского государства, но уже под протекторатом Швеции. Сложилась уникальная ситуация, при которой захватчики не ощущали себя владельцами новой земли и скорее были представителями шведского короля, власть которого новгородцы приняли по доброй воле. Якоб Делагарди управлял совместно с местной администрацией, воевода Одоевский сохранил свою должность, а государственные документы скреплялись двумя печатями – новгородской и шведского наместника. Действовали все прежние законы и традиции, делопроизводство шло на русском языке, чеканились монеты московского образца. Новгородские дворяне получали крупные имения. Однако ситуация изменилась с приходом к власти Михаила Романова. Шведское правительство перестало рассчитывать на возможное восхождение на московский престол королевского сына. Изменилась и обстановка в Новгородских землях. Началась полноценная колонизация. От горожан и деревенских жителей требовали присяги на верность шведской короне, вводился жесткий налоговый режим. Московское правительство пыталось силой вернуть Новгород. Было ясно, что оно никогда не согласится на сохранение его под властью шведов. В итоге обе стороны решились на мирные переговоры. В феврале 1617 г. в деревне Столбово был заключен мир. России возвращались Новгород, Старая Русса, Порхов, Ладога, Гдов с уездами и район озера Самро. Швеции отходила Ижорская земля: Ивангород, Ям, Копорье, а также вся Нева и Орешек с уездом.

Для более ясного представления об истории шведского периода несомненно важно использование источников, составленных шведской стороной. Много дают нам документы так называемого Новгородского оккупационного архива – те дела, что были собраны и вывезены из Ингерманландии и сейчас хранятся в Государственном архиве Швеции. Их изучали такие историки, как Пер Амбросиани (Per Ambrosiani) и отечественный исследователь Адриан Селин. Так, например, в архиве хранятся дозорные книги с отчетами о ситуации в той части Новгородской земли, что была под шведской оккупацией в 1611–1617 гг. В них описываются деревни и села пятидесяти погостов, в том числе и Дудоровского. Прежде всего надо заметить, что по материалам дозорных книг вырисовывается интересная картина административно-территориального деления (по материалам русских писцовых книг такого разделения не отмечается). Всего по этим документам в погосте насчитывается около двухсот поселений и пустошей. Дудоровский погост был разделен на кварталы, а часть его не входила в это разделение. Поясним: выделяли «Береговой квартал» (Strand Quarteret) – сорок селений, «Русский квартал» (Rysse Quarteret) – тридцать два, «Wisocka Quarter» (Высоцкое) – тринадцать. Пятьдесят три деревни принадлежали усадьбе Дудергоф («Duderof») и сорок шесть – усадьбе «Bretzmeisse», они в кварталы не входили. Документы 1676 г. дополняют и поясняют этот список. Из них становится ясно, что «Русский квартал» и есть территория современного Красного Села и его ближайших окрестностей.

Еще перемирие 1583 г. передавало юго-восточное побережье Финского залива в состав шведских владений. Завоевав в 1585 г. Копорье, шведы основали там первый лютеранский приход. Необходимо отметить, что войны XVI–XVII вв. вылились в религиозное противостояние, а отчасти и были им вызваны. С принятием лютеранства борьба за Приневье получила новый толчок. После Столбовского мира королем была учинена провинция Ингерманландия. Она была разделена на четыре лена: Ореховский, Копорский, Ямской, Ивангородский. Именно в это время название «Ингерманландия» окончательно закрепляется за территорией к югу от Финского залива. Социальная и политическая история этих мест во многом определяется религиозными вопросами.

В период, предшествующий созданию «больших наций», вопрос принадлежности к той или иной форме религии мог значить для человека намного больше, чем вопрос подданства государю, принадлежности к народности и гражданства какого-либо государства. Многие войны велись под флагом веры, а те, кого завоевывали и заставляли изменить веру, считались спасенными. Так война обретала высшую цель – спасение народов путем дарования истинной веры, спасения от язычества или от веры, которая казалась неправильной, неистинной. Примерно по такому сценарию развивались события и в Ингерманландии. С одной поправкой: жители, уже принявшие в большинстве своем православие, совершенно не хотели спасаться по лютеранскому обряду и готовы были нести многие тяготы, лишь бы не изменить своей вере. Согласно Столбовскому миру, жители этих мест должны были получить возможность отправлять свой религиозный обряд. Также по договору помещики и горожане имели право покинуть Приневский край, крестьяне же и священники приходских церквей должны были остаться прикрепленными к земле. И действительно, часть помещиков покинула свои земли, часть осталась. А вот с крестьянами – что ижорами, что карелами, что русскими – ситуация оказалась сложнее. Население края составляло на момент захвата не менее 20 000 человек. Но уже с конца 20-х годов XVI в. крестьяне начали массово бежать в Россию. Это было связано с целенаправленной политикой по насильственному обращению православных жителей в лютеранство. Край оказался под угрозой полного запустения. За период до 1649 г. население края уменьшилось примерно на треть. Переходу в Россию предшествовали неоднократные просьбы к шведскому королю разрешить принимать архиерея из России, который бы мог назначать (рукополагать) на месте священников. Губернатор Ингерманландии, опасаясь, что священники из России могут информировать московское правительство о событиях в крае и быть своеобразными «агентами влияния», подталкивающими паству к восстанию, предложил выбирать священников самим православным (что было неприемлемо) или рукополагать их в Киеве и Константинополе, что было вряд ли исполнимо. При этом шведскими властями всячески поощрялся своеобразный частичный переход – священникам предлагалось начать проповедовать Лютеров «Катехезис», который был издан на русском и финском языках. Также крестьяне, перешедшие в лютеранство, освобождались от подушной подати. Мало того, все жители края, говорящие по-фински (ижорски, карельски, на водском языке) были выведены из-под действия Столбовского мира. С точки зрения шведской короны, под него попадали только русские жители. Тех, кто отказывался принимать лютеранство, заставляли переходить в него силой. Это и вызвало массовое бегство. В 1649 г. впервые состоялись переговоры по проблеме беглых. Русское государство активно принимало переселенцев, расселяя их в Новгородском крае (Бежецкий верх), Тверском («Тверская Карелия»), да и просто по существовавшей границе со Швецией – за Лугой. Разрушенная Смутой земля требовала внимания, восстановления, и переселенцы были немалым подспорьем. Однако шведское правительство было крайне недовольно пустеющим краем и неудачей кампании по спасению язычников и греческих еретиков. В 1628 г. шведский король Густав II Адольф приказал казнить всех, кто попытается уйти в Россию. Были составлены списки сбежавших и представлены московской стороне. Русская делегация вынуждена была признать факт переселения. Была достигнута договоренность о выплате компенсации за сбежавших – 190 тысяч рублей. Также было дано обещание не принимать больше беглых и возвращать обратно. Однако и дальше эти обещания не мешали православным жителям нашего края переселяться в Россию. Вместе с сокращением православного населения исчезали в Ингерманландии и православные церкви: если в 1630 г. их было тридцать, то в 1656 г. осталось только семь. 1656–1658 гг. – важный перелом, ибо в это время в ходе военных действий Россия пыталась вернуть себе утерянные земли по берегу Финского залива.

Густав Горн (1592–1657)

Война 1656–1658 гг. началась для шведов неожиданно, и в первое время русские добились значительных успехов. Отряд воеводы Петра Потемкина вышел к Неве и захватил Ниеншанц. Ареной военных действий стал и район Дудергофа. Отряд Полтева, состоявший из 250 солдат и казаков, был направлен в соседний Ижорский погост, для того чтобы поддержать восставших православных крестьян. Они укрепились в деревянном острожке (небольшой крепости). На острожек напал Густав Горн с войсками и артиллерией. Петр Потемкин двинулся к Ижорскому погосту с большим войском, и шведы отступили к Дудергофу. Их преследовали 200 казаков, посланных Потемкиным. Однако исход войны решался в ходе боевых действий в Лифляндии, где в 1658 г. русские войска потерпели ряд неудач и были выведены из всех возвращенных территорий. Восстановился статус-кво по условиям Столбовского мира. Впрочем, шведский режим для православных жителей стал значительно более жестким.

Война и последовавшее за ней усиление гонений на православных привели к еще бо́льшему оттоку жителей края в Россию.

С. М. Соловьев приводит выдержку из грамоты царя Михаила Федоровича новгородскому воеводе по поводу перебежчиков: «А которые люди объявились по вашему сыску в нашей стороне, а в шведских росписях имен их нет, то вы этих людей сажайте за нами в дворцовых селах в волостях, которые от рубежей подальше, подмогу им и льготу давайте, как пригоже, смотря по них и по пашне, а близ рубежей жить им не велеть для того, чтоб про них в шведских городах не ведали и к вам не писали; сажайте их за нами волею и к нашей милости приучайте ласкою, подмогою и льготою, чтоб им за нами на пашнях садиться было охотно; а если их сажать в неволю, то они станут бегать назад и сказывать в шведских городах про других своих товарищей, пойдет ссора и утаить перебежчиков будет уже нельзя».

Исследователи примерно оценивают потери еще в семь тысяч человек¹². Если учесть, что еще семь тысяч покинуло ранее, то к концу войны край потерял до двух третей населения. На запустевшие территории началось массовое переселение крестьян из Финляндии и Швеции. Шведские помещики, получившие земли в Ингерманландии, переводили на них крестьян из других мест. Финны переселялись из Восточной Финляндии (савакот), окрестностей Выборга (эуремейсет). К середине века финское население достигло трети от общего числа жителей края. И ранее сложная и запутанная этническая ситуация, в которой русские, ижорские, водские деревни располагались чересполосно, еще более усложнилась. Многие исследователи совершенно не учитывали коренную смену населения в XVII в. Мало того, сами жители края – финны – со временем также стали называть себя «инкере». Граница между ижорским и финским народами быстро стиралась. Впоследствии оба народа подверглись и русской ассимиляции (уже в XVIII, XIX и XX вв.), причем до такой степени, что и сами затруднялись ответить точно о своем происхождении и принадлежности.

Но вернемся в XVII в. К концу столетия доля финского населения еще возросла и составила около 70 %. В Ореховецком уезде она достигала 90 %. С 1620-х гг. в Ингерманландии началось и церковное строительство. Край разделили на приходы. Первым возник приход в районе Копорья. Потом в Котлах. В 1624 г. открыли приход в Скворицах. К 1630 г. приходов было уже восемь. Ингерманландия считалась провинцией Лифляндского генерал-губернаторства вместе с Эстляндией, Лифляндией и Карельским перешейком. В 1642 г. она была выделена в отдельное генерал-губернаторство. С точки зрения религиозной иерархии территории считались частью Выборгской епархии. Первым ее епископом стал Олаус Элимаеус, за ним – Николай Магни Карелиус и Габриель Мелартопаеус. Впоследствии Ингерманландия была выделена как отдельная церковная провинция во главе со своим суперинтендентом (аналог епископа в лютеранской церкви, но не обязательно церковный служитель). Если идти дальше по ступеням административно-церковного деления, то Ингерманландию разделили на два пробства (административная единица в лютеранской и католической церкви, объединяющая несколько приходов): Ниенское и Новгородское. В Ниенское пробство входила вся Ореховская область, город Ниен, баронство Дудергоф с погостами. В Ниенском пробстве числилось девять погостов: Куйвас (Лембала и Волес), Карбосельский (Токсово и Валкисаари), Келтис, Спасский, Дудергоф, Славянка, Ингрис, Ярвисаари, Лоппис. Пробсты (старшие пасторы, подчиненные епископу) располагались в Ниене и Ивангороде. Главой церкви был генерал-губернатор Ингерманландии, которому оба пробства должны были докладывать о любых беспорядках на вверенной им территории. В 1643 г. для пропаганды лютеранства был издан кириллическим шрифтом финский катехизис. Его вводили во всех православных церквах.

Полицейско-просветительские функции лютеранских священников на новых территориях осуществлялись следующим образом: духовенство каждого прихода обязано было четыре раза в год бывать в погостах, посещать живущих там крестьян, испытывать, обучать как старых, так и молодых, наблюдать за их образом жизни и докладывать ежегодно суперинтенденту о состоянии дел в деревнях. Все, кто не посещал собрания для чтения, назначенные пастором, подвергались штрафу в рубль серебром¹³. На всех живущих в погосте также распространялась обязанность строить церковь, а потом поддерживать ее в хорошем состоянии. Так в окрестностях Дудорова – Дудергофа первая деревянная лютеранская церковь была построена в деревне Новиккала, на территории современного Красного Села, а неподалеку на горе Мелкенмяки – часовня.

Следует отметить, что шведское правительство старалось всячески освоить захваченные территории. В дальнейшем, видимо, предполагалось, что край станет частью шведского государства, как стала до этого Финляндия. Поэтому, помимо переселения крестьян и насаждения своей веры, шведы планировали строительство в новом крае городов¹⁴. Известно, что Густав II Адольф предполагал заложить в Ижорской земле город. В 1632 г. признан городом Ниеншанц. У Олеария есть упоминания и о существовании в баронстве Дудергофском основанного Юханом Шютте замка Иоханисдаль (Иоганнесталь). Юхан Шютте получил в 1622 г. 200 обжей (обжа – старинная земельная мера) земли из состава погоста. А через два года он получил все земли погоста, который был объявлен баронством и стал наследственно принадлежать фамилии Шютте.

Юхан Шютте – сподвижник и учитель Густава II Адольфа, шведского короля, основатель Тартуского университета и Ревельской гимназии, с 1629 по 1632 г. Шютте – генерал-губернатор Лифляндии, Ингерманландии и Карелии. Его называли одним из самых образованных шведов своего времени.

Юхан Шютте (1577–1645)

С. Б. Горбатенко, анализируя карты, сохранившиеся от шведского периода, указывает на существование трех зон заселения в это время в районе Дудергофа: первая – на месте современного Красного Села, где находились лютеранский приход, два кладбища, шанец (деревоземляная крепость). Остатки крепости (валы) сохранились и по сей день. Церковные земли на юг пересекала дорога в сторону Гатчины, а вторая – на Нарву – проходила у деревни Икола. На развилке этих дорог стоял кабак. От кирхи и пастората шла прямая дорога на Дудергоф через перегороженную дамбой речку Лигу. Дудергофская мыза представляла собой двор дудергофского управляющего (Дудерхофф, «Дудоровский двор»). Это был простой одноэтажный дом с обнесенным забором участком. Западнее на картах обозначено Дудергофское озеро. Дорога проходила вдоль него. Из двух родников, указанных на карте, один сохранился до сих пор, сохранился и пруд, который располагался к востоку от мызы. Таким образом, локализовать мызу не составляет никакого труда и сейчас. Впрочем, эта местность сейчас очень плотно застроена, и выявить какие-то следы мызы представляется очень затруднительным. С. Б. Горбатенко обратил внимание на один из домов в тех местах, где располагалась мыза, – он очень старой постройки, с архаичными деталями. Но поверить в такую удачу, как сохранение одной из построек мызы через все столетия, войны и беды, весьма трудно. Плотина на реке и мельница XVII в. были перестроены в веке XIX-м, а потом плотину перестраивали и в XX-м. На вершине горы, где в XIX в. располагался Швейцарский домик, в шведское время были «дудергофский горный хутор» и песчаный карьер¹⁵. Упоминается в книгах и обозначена на картах усадьба Иоханисдаль, возможно, часть Дудергофского поселения.

Адам Олеарий оставил такое описание Дудергофа и Иоханисдаля: «31 мая, в 1 час пополудни, мы здесь простились, до вечера проехали 4 больших мили до Иоганнесталя, где благородный владелец Иоганн Скитте собрался строить город, и церковь уже по большей части была готова. Здесь имеется тройное эхо, или отзвук, которым мы, чрез нашего трубача, добрую часть ночи увеселялись, тем более что от большого количества комаров не могли заснуть. Здесь мы, из-за многих болотистых местностей, впервые имели сильнейшие неудобства и неприятности днем от больших мух и ос, накусавших большие волдыри на нас и наших лошадях, а ночью – от комаров, которых мы могли отгонять только дымом, неприятным для наших глаз и нашего сна».

Особо стоит рассказать о Кирхгофе. Третья возвышенность из числа входящих в группу Дудергофских находится на отдалении и имеет значительно более пологие склоны, удобные для сельскохозяйственного использования. Во второй половине XVII в., согласно шведским картам, там располагались деревня Мюлкамяки, кабачок и капелла.

Подведем итоги развития местности на протяжении раннего периода – до начала Северной войны. Наши исследования позволяют сделать осторожное предположение: специфика развития (компактность, географические особенности), наличие транспортных путей, административных центров с древности и до начала Северной войны, способствовали формированию плотной поселенческой структуры, которая в перспективе могла привести к появлению на месте Дудергофа городского центра, сравнимого с Ниеном. По сути своей система поселений вокруг Дудергофских высот уже была протогородским центром. Шведские власти (Шютте) имели планы на строительство здесь города, но Северная война и основание Петербурга в корне изменили ситуацию. На долгие годы Дудергоф и Красное Село стали дальними пригородами молодой столицы, имевшими чисто практическое промышленное значение.

Восемнадцатый век

Владельцы и первые поселенцы

В 1700 г. началась Северная война. Борьба за выход к Балтийскому морю, прерванная более чем на сто лет, возобновилась. Первые несколько лет после «Нарвской конфузии» военные действия носили локальный характер, но значительная их часть происходила именно на территориях по берегу Финского залива. Для русских Ингерманландия была уже чужой землей. Это во многом предопределило и характер поведения русской армии на завоеванных территориях. Опять по многострадальной Приневской земле двинулись войска разных держав, не принося жителям ни спокойствия, ни мира, а вновь разрушая дома, сжигая имущество, убивая. Конечно, были указы Петра о том, что нельзя «разорение чинить» на новоприобретенных землях. И тем не менее к жителям Приневья, как, впрочем, и других территорий, где шли военные действия, относились как к подданным вражеской державы, без различия веры и национальности. Все, что могло ослабить противника, предпринималось без особой оглядки на гуманность. Да и не было тогда представлений о гуманной войне. Фельдмаршал Б. П. Шереметев, командовавший основными силами российской армии, сообщал царю в начале 1702 г.: «Посылал я во все стороны пленить и жечь; не осталось целова ничево, все разорено и пожжено, и взяли твои государевы ратные люди в полон мужеска и женска полу и робят несколько тысяч, также и работных лошадей, а скота с 20 000 или больше, кроме того, что ели всеми полками, и чего не могли поднять, покололи и порубили; а я чаю, что вдвое больше будет».

Е. В. Анисимов указывает: «…было бы неверно думать, что местное население (в том числе и русское) единодушно и радостно приветствовало приход армии Петра». Многие жители поспешили покинуть свои дома и удалиться в Финляндию, те же, кто остался, прятались в лесах и по мере своих возможностей оказывали русским сопротивление. Вот выдержка из письма фельдмаршала Б. П. Шереметева Петру о настроениях местного населения: «Чухна не смирны, чинят некия пакости и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно, и русские мужики к нам неприятны: многое число беглых из Новгорода и с Валдая, и ото Пскова, и добры они <более> к шведам, нежели к нам». Кстати, вопрос о беглых – крестьянах, ушедших «под шведскую корону» от гнета крепостничества, – весьма интересный и неисследованный сюжет в истории Ингерманландии.

В 1702 г. действия развернулись на левом берегу Невы. Войска П. М. Апраксина двинулись к Финскому заливу из Ладоги. Навстречу ему из Ниена вышел шведский корпус под командованием А. Кронхьерда. Столкновение произошло где-то между Ниеном и Славянкой. Шведы потерпели поражение и закрепились в шанце: по одним сведениям, это была крепость в районе современного Павловска, на месте построенного в конце XVIII в. замка Бип, по другим – Дудергофский шанец, о котором уже рассказывалось выше. В пользу второй версии также свидетельствуют результаты археологического мониторинга П. Е. Сорокина во время реконструкции замка Бип. Там следы древних укреплений и культурный слой конца XVII – начала XVIII вв. выявлены не были. Пожалуй, необходимо особо отметить то разоренное состояние, в которое пришли земли в итоге ста пятидесяти лет неурядиц, войн, смут, смены властей, ибо в ней, в этой разоренности, и есть главная, вместе с основанием Санкт-Питербурха, причина возникновения Красного Села как промышленной слободы, основанной переселенцами из подмосковного села Красного. И в 1703 г. вслед за взятием Орешка, Ниеншанца, основанием Петербурга, шведская Ингерманландия возвращается в состав России. Начавшееся строительство города – еще не столицы, но военно-морской базы – кардинальным образом меняет жизнь всех окрестностей.

Захваченные в ходе боевых действий территории активно раздавались в частное владение. В частную собственность отдавались и земли, и люди, их населявшие, т. е. право на землю предполагало и право на людей. Как ни странно, в это время такая мера предполагалась для восстановления и экономического возрождения территорий, разоренных войной. Считалось, что помещик переведет сюда жителей из других своих владений и займется их восстановлением. Появление русских крестьян-переселенцев также рассматривалось как мера, способствующая окончательному присоединению земель к Российскому государству.

В первую очередь земли во владение получали люди, близкие к трону. В 1709 г. шесть мыз (отдельно стоящих хозяйств, поместий) в Копорском уезде получила Екатерина Алексеевна Михайлова – именно эту фамилию носила тогда еще не супруга, но спутница жизни и мать уже нескольких детей Петра I. Ей подарили Саарскую мызу (будущее село Царское), Пуркаловскую мызу (Пулково), Славянскую, Антельскую (Колпино). Вопрос о собственности земель, на которых ныне расположено Красное Село, важен, и сто́ит на нем остановиться. Некоторые исследователи напрямую указывают на принадлежность этих мест Екатерине Алексеевне наряду с другими мызами в Ингерманландии¹⁶. Однако тут прежде всего стоит разобраться в территориальном и земельном делении. До основания Красного Села вся территория окрестностей воспринималась как часть Дудергофской мызы. В 1709 г. следует указ об основании бумажной фабрики на Дудергофке, начинается строительство, позднее переводятся дворцовые крестьяне для работы на фабрике. В 1712 г. была законодательно ограничена возможность передачи в частные руки земель по берегам рек: «…что в Ингерманландии места вдоль рек, а также где глина на кирпич и каменная ломка, те места никому не отдавать». Но такая практика – выделение в казну лучших земель – существовала и раньше. Рядом строился Петербург, ему нужны были строительные материалы и… энергия. Использование энергии падающей воды являлось в тот период, по сути, единственным способом реализации целого ряда сложных операций – измельчения (зерна, минералов для строительства), сверления (стволов пушек), перемалывания сырья (тряпок) для изготовления бумаги. Паровых машин еще не изобрели. Вот и оставлялись в государственном владении те земли, где можно было устроить заводы: Сестрорецк, Стрельна и земли по течению Дудергофки – там, где сейчас Красное Село и Лигово. В утверждении, что изначально земли принадлежали супруге Петра, содержится существенная неточность. Ни в 1709, ни в 1710 гг. Екатерина Алексеевна не была таковой. Свадьба состоялась после Прутского похода, весной 1712 г. До этого Екатерина Алексеевна Михайлова, несмотря на рождение детей, тем не менее оставалась в двусмысленном положении. В любом случае передача земель в ее частное владение должна была оставить хоть какой-то след в документах. Тем более что при передаче других мыз Дудергофская была упомянута как граничившая с ними, но в число подаренных явно не вошедшая: «Мыза Сарская… расположена на ручье Вангази, при большой дороге, которой ездят из Копорья в Ладогу. Смежна эта мыза по большой Ладожской дороге с правой стороны от ручья Кузьминского с Пулковскою, Карминскою, Дудоровскою, Гатчинскою, Зарецкою». Гораздо логичнее предположить, что все территории вокруг речки Лиги (Дудергофки) оставались дворцовыми.

Вопрос о принадлежности Дудергофа и будущего Красного Села Екатерине Алексеевне, на наш взгляд, остается нерешенным. Со значительно большей уверенностью можно утверждать (пока иное не доказано документально), что земли оставались в государственном владении. Об этом свидетельствует перевод дворцовых крестьян. О существовании акта о передаче земли Екатерине или обратного – о передаче от Екатерины для перевода сюда крестьян – пока неизвестно. На территории Красного Села вдоль дороги на Нарву возникают первые постройки, относящиеся к XVIII в. Это деревянный дворец и служебные строения, а также православная церковь Св. Екатерины. Они располагались вблизи лютеранской кирхи и дома пастора, в районе центра современного Красного Села. Наиболее вероятным представляется, что церковь Св. Екатерины находилась на месте современной церкви Св. Троицы.

В 1708 г. в Дудергоф направили рудокопных дел мастера Иоганна Фридриха Блиера, «дабы у прииску руд работать в Дудергофе». Сначала на Вороньей горе или в ее окрестностях находят «свинцовую жилу», и Петр I лично осматривает потенциальное месторождение. Внимание правителя объясняется отнюдь не только его общим интересом к естественным дисциплинам типа географии и геологии. Страна находится в состоянии войны, сношения с Европой затруднены, недра еще не разведаны, и месторождения стратегического металла могут сыграть важную роль в победе над Швецией. Правда, в данном случае, тревога, видимо, оказалась ложной – большого месторождения свинца не нашли. Но те же камер-фурьерские журналы фиксируют и выезды в Дудергоф просто покататься на санях, для чего горы Воронья и Ореховая прекрасно подходят. Здесь же происходит и птичья охота с соколами.

Для разъяснения исторической судьбы Дудергофа и Красного Села в XVIII в. необходимо углубиться в некоторые детали управления землями, государственными владениями и крестьянами, тогда находившимися в крепостном состоянии. Сразу поясним термин «дворцовые крестьяне». Среди всех разнообразных форм закрепощения крестьян, среди разных видов их зависимого положения «дворцовая» – одна из самых древних, восходящих к ранним феодальным формам зависимости. Раньше других (не позднее 1601 г.) такие крестьяне оказываются «прикрепленными» окончательно, т. е. им был запрещен выход со своей земли до того, как такая возможность исчезла для помещичьих крестьян. Дворцовые крестьяне были нагружены массой повинностей. При этом их статус отличался от государственных: они считались частновладельческими, но принадлежащими с землей лично царствующим особам. Земли, на которых эти крестьяне проживали, также являлись частновладельческими, но царскими. «На протяжении XVII в. размеры дворцового хозяйства постоянно росли, обеспечивая разнообразные потребности царской семьи и двора – продовольственные, транспортные, бытовые, представительские, по содержанию, строительству и ремонту дворцов, содержанию обслуживающего персонала и т. п. Значительной статьей расходов Дворцового ведомства были денежные выплаты членам царской семьи, производившиеся из разных источников, менявшихся с каждым новым царствованием»¹⁷.

До конца XVIII в. в бюджете Российского государства не существовало четкого разделения движения финансовых средств, направлявшихся на нужды казны и двора, а в законодательстве сохранялась юридическая нерасчлененность категорий «государево», «дворцовое», «государственное». Эти понятия часто употреблялись как родственные, хотя и не тождественные. В 1730 г., в начале правления Анны Иоанновны, Главную дворцовую канцелярию разделили на Придворную контору, ведавшую службами внутри стен самого дворца, и новую Главную дворцовую канцелярию, управлявшую огромным дворцовым хозяйством. Для «управителей дворцовых волостей» были составлены специальные инструкции. В 1730-х гг. в ведомстве новой Главной дворцовой канцелярии «служило почти 300 человек; число волостных управителей достигало 100 человек». При этом численность крестьян Дворцового ведомства во второй трети XVIII в. колебалась от 400 до 466 тыс. душ. Ежегодные доходы Дворцового ведомства составляли более 200 тыс. руб., из которых на двор при Петре I расходовалось 52 тыс. руб. в год, при Екатерине I – 66 тыс. руб., при Петре II – 90 тыс. руб., при Анне Иоанновне – 160 тыс. руб., при Елизавете Петровне – 257 тыс. руб. в год. Дворцовыми оставались все крестьяне – и те, кто был переведен из-под Москвы в начале XVIII в., и те, кто поселился здесь позже, вплоть до 1762 г., когда дворцовые крестьяне были объединены с государственными.

На протяжении всего XVIII в. существовала практика перевода дворцовых крестьян на новые места, передачи их на заводы в качестве рабочих, при этом как на государственные, так и на частные. Владелец же завода не становился владельцем и крестьян. Этот момент сыграет значительную роль в отношениях владельцев Красносельской бумажной фабрики и рабочих, на ней работавших, о которых мы подробно расскажем далее. В XVIII в. численность дворцовых крестьян постоянно росла. Если во время первой ревизии (1719 г.) их насчитывалось 323 001 душ мужского пола (далее – д. м. п. или р. д., т. е. ревизских душ), то к началу царствования Екатерины II – около 494 000 д. м. п. В 1783 г. численность дворцовых крестьян, несмотря на то, что из дворцовых вотчин производились пожалования населенных имений частным лицам, достигла 507 633 д. м. п. При этом уменьшение численности компенсировалось традиционным путем: припиской конфискованных имений, выморочного имущества, бывших королевских имений на присоединяемых к Российской империи территориях (например, Белоруссии).

В ходе реформы, предпринятой Павлом I в 1797 г., управление землями, на которых жили дворцовые крестьяне, было передано в Удельное ведомство. Но вернемся в начало XVIII в. Согласно письмам Петра I и материалам камер-фурьерских журналов, император неоднократно посещал Дудергоф. Здесь был устроен «ботанический рассадник», выпущены в леса фазаны для охоты. В феврале 1715 г. царь с царицей приезжал в Дудергоф, чтобы «потешиться катанием с гор в санях».

10 августа 1720 г., прибыв в Дудергоф, царь посетил мельницу, а на следующий день «Их Величества ездили за охотой с птицами и собаками». Сюда же ездил Петр I, чтобы осмотреть колонии крестьян, выселенных из центральной России. Из Дудергофа адресовано несколько писем Петра I. В 1707 г. в письме к Меньшикову из Дудергофа царь писал: «…еще поздравляю подлинною жилою свинцовою, в которой есть и серебро; которую жилу я сам видел и своими руками ломал и пробовал… Еще посылаем здешний сыр…». В петровское время на Дудергофских горах появился егерский двор, находившийся здесь до начала XIX в.

Стоит сказать еще об одном событии, связанном с личностью Петра I, где упоминается Дудергоф: в ряде работ указывается, что именно здесь Петр Алексеевич встречал Абрама Петровича Ганнибала (тогда еще Абрама Петрова) после возвращения его из Франции. Об этой встрече пишет А. С. Пушкин в повести «Арап Петра Великого». Однако знакомство с документами той эпохи позволяет уточнить, что такой встречи не было. Абрам Петров из Франции отправился в Москву, где и был представлен императору. Этому сюжету посвятил особое внимание Н. Я. Эйдельман в своей работе «Мой XVIII век».

Сейчас принято считать, что основание Красного Села связано с указом о переселении в окрестности новооснованной бумажной фабрики переселенцев из подмосковного села Красного, датируемого 1714 г.

Первые пятьдесят лет истории Красного Села тесно связаны с экономическим, и более того – промышленным развитием Санкт-Петербурга. Споры вызывает дата основания села. Большинство историков соотносят ее с приказом о переводе крестьян в эти места для работы на бумажной фабрике (1714 г.). В качестве альтернативных дат предлагаются – указ об основании фабрики (1709 г.), начало строительства Троицкой церкви, первое упоминание в документах «дворцового села Красного» (1730-е гг.). Спор о точной датировке представляется нам в достаточной мере бессмысленным: для значительного числа поселений во всей мировой истории и практике датировка является весьма условной и расходится с реальной датой основания на сотни, а иногда и на тысячи лет (как, например, с Москвой, где первые поселения зафиксированы археологами аж в каменном веке, а дата основания – всего лишь первое упоминание о пире в уже существующем городе). Мало того, в последние годы расширяется практика датировки не только по первому упоминанию в летописных источниках. Так, Старая Ладога датируется по результатам дендрохронологического анализа, сделанным на срезе бревна от постройки, поднятого из нижних горизонтов Земляного городища. Приняв для Красного Села условную дату – 1714 г., мы должны констатировать: в последние годы первого десятилетия XVIII в. разворачивается работа на реке Лиге (Дудергофке), которая приводит к появлению «дворцового Села Красного» и обособления занимаемой им территории от Дудергофа.

Плотина на Дудергофке. Отсюда пошло Красное Село

Расположение мельницы на Дудергофке (Лиге) было выбрано неспроста. Как уже говорилось ранее, были надежды на существование здесь залежей полезных ископаемых – свинцовой жилы и медной. Вероятно, первоначально мельница предполагалась для измельчения медной руды.

История с обнаружением медной и свинцовой жил потребовала консультаций специалистов. Согласно мнению сотрудников Всероссийского геологического института (ВСЕГЕИ), история с находкой выходов медной и свинцовой руд возможна. Коренных пород с крупными месторождениями в данной местности быть не может – мощный слой осадочных пород отделяет дневную поверхность от платформы, в которой могут быть найдены какие-либо полезные ископаемые. Однако при движении ледника могло происходить смещение фрагментов коренных пород и перемещение их на сотни километров (например, из района Кольского полуострова). Поскольку сами Дудергофские высоты являются продуктом именно такого смещения, то и нахождение небольших локальных месторождений возможно. Впрочем, они не должны иметь промышленного значения. Так, видимо, и произошло в действительности: жилы были найдены, но их разработка показала ничтожность запасов. Разработка медной жилы продолжалась как минимум в 1730-е гг. В документе, датированном 1726 г., говорится: «Велено строить заводы… мельницу, которая для сементного заводу, и строением отдать тому медному заводу. Для того б заводу и на выгон по берегу речки лиги отвесть кругом земли во все стороны по двести по пятидесят сажен, а в тех местах, где будет копана руда около штолен и шахтов, мастеровым и работным людям в длину и поперек сажен по тридцать».

Обычным явлением того времени на реках с достаточным перепадом высот было сооружение каскада мельниц, иногда более десятка. Так по сути своей и случилось на Дудергофке – каскад мельниц образовал три Дудергофских озера и Лиговские пруды ниже по течению. Мельницы использовались для помола муки (у Дудергофского озера) и для изготовления бумаги (у Долгого, а позднее и у Безымянного). В 1709 г. Петр I лично выбирает место для строительства мельницы, а в 1714 г. сооружается плотина и строится бумажная фабрика. Давайте разберемся, почему для изготовления бумаги так нужна плотина и мельница. Как изготавливалась бумага в XVIII в.? Прежде всего собиралось, как сейчас бы сказали, «вторсырье»: бумага и тряпье. Далее материал нужно было измельчить. И тут в действие вступали мельничные жернова. Потом смесь вываривалась в чанах и поднималась на специальных проволочных поддонах, образуя листы. Иногда процесс изготовления бумаги даже называли отливкой. Если рассматривать бумагу XVIII в. на просвет – видны полосы, оставленные проволокой. Иногда из той же проволоки делались фигуры, буквы, вензеля – так на бумаге появлялись водяные знаки. Благодаря стандартному узору всегда можно узнать, из какой части бумажного листа сделана та или иная страница.

Строительство началось с кладки фундамента и возведения запруды. Ведали строительными работами Семен Тыртов и Иван Елагин. Семен Тыртов руководил землекопами, а Иван Елагин – плотниками и каменщиками. При строительстве мельницы и сооружении запруды был учтен неудачный опыт строительства бумажных мельниц под Москвой на реках Уча и Похра. Непосредственным руководителем бумажного производства был Лука Каблуков. Его помощника, мастера бумажных дел немца Иоганна Альбрехта, нанял сам Петр I еще при посещении дрезденской бумажной мельницы. Подготовкой и выпуском бумаги занималось 45 человек.

Бумажная мельница представляла собой «в земле амбар большой, каменный; в нем поставлены в 2 ряда 12 ступ. У ступ 48 пестов дубовых и оные песты окованы железом…». С начала строительства мельница находилась в ведении Адмиралтейской коллегии. Почему так? Все дело в бумаге. Она в те годы шла не только на столы коллежских асессоров, но и в армию, и на флот. Пороховые заряды для ружей и пушек паковались в бумажные мешки. Можно сказать, стратегическое производство. Вопреки расхожему мнению, именно для доставки сырья и отправки готовой продукции в город (а также для перевозки на Петербургскую мельницу полуфабриката для изготовления бумаги) был сооружен Лиговский канал, о котором мы еще поговорим подробнее далее. Было бы странно, если воду для фонтанов Петербурга (согласно распространенной версии) доставляли бы из Дудергофки к Летнему саду, мимо полноводной Невы и протекающих совсем рядом Мойки и Фонтанки. Впрочем, к сооружению Лиговского канала мы еще вернемся.

Совсем недолго, около пятнадцати лет, бумажная фабрика находилась в ведении Адмиралтейств-коллегии. Ежегодно она вырабатывала 5000 стоп бумаги и приносила 25,5 тыс. руб. прибыли. Помимо бумаги для патронов, здесь производились и другие сорта – от технической до гербовой. Со временем до трех четвертей продукции стала занимать именно писчая бумага. Первые годы фабрика производила только полуфабрикат, который окончательно обрабатывался на Санкт-Петербургской бумажной мельнице. Она была создана примерно в то же время, что и Красносельская, но приводилась в движение энергией ветра. В 1727 г. Петербургская мельница была закрыта, а рабочие (120 человек) переведены на Красносельскую фабрику, которая стала проводить весь цикл работ по изготовлению бумаги. Достаточно часто в то время «казенные» предприятия передавались в частные руки окончательно или на правах аренды – так они приносили больше прибыли и избавляли государство от множества связанных с производством хлопот. В 1730 г. петербургские купцы Маслов, Солодовников и Фейфер предложили взять Красносельскую фабрику в аренду. Тут и закрутилась интрига, породившая впоследствии удивительный исторический и социальный феномен – «Красносельскую вольницу» – первую историю взаимоотношений трудового коллектива и владельца промышленного производства. Дело в том, что, как водится, к фабрике были «прикреплены» рабочие. То есть переведенные из Подмосковья государственные (дворцовые) крестьяне не имели права покидать фабрику, так же как крепостные крестьяне по всей стране не могли покидать деревень, принадлежавших помещикам, и обязаны были трудиться. Однако их положение изначально было значительно лучше, чем помещичьих крестьян или рабочих на частных заводах. Оговаривалось денежное довольствие, продукты питания, которые они получали за свою работу. Получив фабрику в аренду, купцы не получили в собственность крестьян, к фабрике приписанных. Они оставались дворцовыми. В 1753 г. к Елизавете Петровне обратился граф Сиверс с просьбой передать ему Красносельскую мануфактуру. Он обещал расширить производство и «уступать» казне по 10 коп. с каждой стопы бумаги. Просьбу удовлетворили, и, заплатив за строения материалы и инструменты, а также за запасы уже произведенной бумаги, он стал владельцем мануфактуры. Но владельцем крестьян, к ней прикрепленных, с точки зрения закона он тоже не стал. Сиверс получил своеобразную монополию: все государственные предприятия Петербурга были обязаны покупать именно на его мануфактуре бумагу и сдавать на нее же сырье: старую бумагу, тряпье, отходы канатного производства. На долгие годы мануфактура стала также исключительным производителем бумаги для ассигнаций. Общее число рабочих перевалило за сотню. Наследники Сиверса продали фабрику генералу Хлебникову. Тот относился к рабочим, на фабрике работавшим, как к крепостным: уменьшал заработную плату, заставлял работать полный день в субботу (хотя раньше работа на фабрике по субботам всегда заканчивалась после полудня). Уменьшил он и продовольственный паек. Снизилась плата малолетним, работавшим на фабрике. И случился побег. Бежали «черпальщик Ладыгин, плотник и выметчик Василий Майков, да из караульных при фабрике Федор Чубаров», «через то при фабрике в мастерстве сделали остановку и замешательство протчим». Многие рабочие отказались выходить на работу «и из послушания совсем вышли». Оказалось, что рабочие бежали в Петербург – жаловаться в Мануфактур-коллегию. Удивительно, но челобитная была принята (некоторые историки полагают, что обстановка поспособствовала – недавно было подавлено восстание Пугачева, и волнений в Петербурге не хотели). Началось расследование. Указ Мануфактур-коллегии от 29 марта 1758 г. предписывал новому владельцу частично удовлетворить требования рабочих: выдавать провиант мукой, а не зерном, детям, работавшим на фабрике, продуктовое довольствие устанавливалось на уровне того, что получали солдатские дети в военных школах. Денежная плата для детей определялась по усмотрению владельца от 10 до 30 коп. в месяц с 7 до 15 лет, а после 15 лет – как взрослым. Рабочих такое решение не устроило. Заработная плата взрослым не была повышена. Конфликт продолжался и даже перешел на новый уровень. Рабочие подали жалобу в Сенат. Трудившиеся на фабрике настаивали: они не крепостные, были присланы на фабрику «как солдаты», то есть как казенные люди. Сиверс при покупке фабрики за них не платил. Сенат отправил запрос в Мануфактур-коллегию и получил ответ, что мастеровые Красносельской фабрики «вечно и потомственно пожалованы с фабрикой и из казенного ведомства вышли». В 1785 г. постановлением Сената рабочие фабрики были объявлены крепостными. Но… на особых условиях. Постоянная борьба за свои права привела к заключению 1802 г. договора между владельцами фабрики и рабочими. Это был первый в истории России подобный документ. Да, рабочие оставались «в крепости», но в документе обговаривались условия их работы и обязанности владельца. Именно этот небывалый для крепостнической России документ и получил в народе название «Красносельская вольница». После смерти Хлебникова фабрика перешла во владение его дочери А. П. Полторацкой. Та стала вновь нарушать многие положения договора, и на фабрике начались волнения. В 1813 г. Сенат вновь утвердил положение о Красносельской фабрике, в которое был включен с изменениями и договор 1802 г. Необходимо отметить, что ниже по течению реки Дудергофки А. П. Полторацкая открыла еще одну бумажную фабрику – на месте существовавшей ранее полотняной мануфактуры. Ее плотина образовала Безымянное озеро. Так вот положение рабочих на «нижней», новой частной фабрике было несоизмеримо хуже, чем трудившихся на «старой», «верхней», чьи права были защищены особым договором. Несколько слов о второй фабрике. В годовой ведомости «Красносельской нижней фабрики содержательницы статской советницы А. П. Полторацкой», составленной фабричной конторой в 1830 г., говорится: «Фабрика состоит в С.-Петербургской губернии, в Царскосельском уезде, близ Села Красного на земле, купленной на дворянском праве, под коею земли по 250 сажен во все стороны. Она устроена на речке Лиговке, имеющей течение из озера Дудергофского. При означенной фабрике строения и машины». На фабрике работало также более ста человек – все это были крепостные из имений Полторацкой. Если «верхняя» фабрика выпускала исключительно высокие сорта бумаги, то «нижняя» – в основном оберточную. Фабрика вырабатывала в год 15–16 тысяч стоп бумаги. Около трети рабочих составляли женщины и дети, рабочий день длился по 14–15 часов. В 1838 г. фабрика перешла во владение П. А. Печаткина, известного бумажного фабриканта. О ее развитии во второй половине XIX в. мы расскажем в другой главе.

Небольшая предыстория «нижней» фабрики: в 1753 г. купцы Ричард Канзас, сын известного корабельного мастера, и Вильям Чемберлен на месте «воскового беления фабрики» между фабрикой Сиверса и медным заводом Зандена организовали предприятие «для печатания на бумажных и шелковых тканях». Это было достаточно крупное производство, где работало около 300 человек. В 1764 г. фабрика была переоборудована в писчебумажную, в 1782 г. она перешла во владение семьи Хлебниковых.

Вернемся к первой бумажной фабрике, основанной по указу Петра I и давшей дату основания города. В бумагу на Красносельской фабрике добавляли значительную часть посеченной ржаной соломы, что давало прирост продукта на выходе и делало бумагу более качественной. Первая бумага была изготовлена в 1716 г., через два года после начала строительства. Для строительства и работы на заводе сюда были переведены «работные» люди – отставные солдаты и матросы, беглые крестьяне. Мобилизовывали вместе с подводами и жителей окрестных деревень. За строительством и работой бумажной фабрики внимательно следил сам Петр I. Сохранилось упоминание в документах, что 15 февраля 1715 г. царь с целью проверки хода строительства посетил строящуюся бумажную и соломосечную мельницу. В музее бумажной фабрики хранился отлитый в 1724 г. лист бумаги с водяными знаками в виде четырех скрещенных якорей и собственноручной подписью Петра I: «Сия бумага делана здесь на мельнице и мочно ее сделать, сколько надобно в государстве, и тако не токмо во Франции подряжать…».

Первыми жителями дворцового села Красное стали работники фабрики. В большинстве своем это были переселенцы. Сейчас мы знаем, что Приневская низменность была достаточно плотно заселена еще до основания Петербурга. Но прошедшие войны фактически сделали шведскую Ингерманландию безлюдной, как после событий начала XVII в. Рабочих рук и особенно мастеровых здесь всегда не хватало. Поэтому жители центральной России в массовом порядке и подневольно, зачастую под конвоем, переселялись в Петербург и его окрестности. Указ о переселении гласил: «…чтоб из дворцовых волостей выбрать крестьян для переведения в Санкт-Петербургскую мызу. Брать из пашенных крестьян, а из непашенных, бобылей, вдов и которые по миру бродят не брать, в тот вывод взять с волостей пашенных крестьян указанное число добрых, нескудных и семьянистых». Как мы уже отмечали, сюда, в окрестности Дудергофа, переселяли жителей подмосковного села Красного. По основной версии, именно переселенцы и принесли сюда имя, ставшее названием места. Такая практика существовала и раньше. Мы знаем, например, что переселенцы из Ингерманландии, уходившие на территорию России в XVII в., часто основывали новые деревни с теми же названиями, что были у их родных деревень, попавших под власть шведов. В пользу этой версии также говорят и названия слобод Красного Села – Павловской, Коломенской и Братошинской, повторявшие названия слобод в подмосковном Красном. Эти названия сохранились в «нашем» Красном Селе до середины XX в. как именования его частей или близких к поселению деревень.

Как же происходило переселение? Прежде всего нужно уяснить, что мы имеем дело не с добровольным, а насильственным мероприятием. Управитель собирал дворцовых крестьян и оглашал список тех, кто должен был переселиться. Исследователи указывают, что существовала практика подписи документов о «добровольном» переезде – «заручного реестра», но данная процедура была пустой формальностью. Затем по два человека от каждой переезжавшей семьи отправлялись вперед, чтобы начать постройку домов и распашку полей на новом месте. Переселенцы доставлялись на новое место жительства под конвоем. Иногда из-за невыносимых условий жизни бежали. Согласно исследованиям О. Л. Божковой, переселенцы в село Красное имели «хлебные долги» в 1724–1726 гг., более чем через десять лет после переселения, т. е. в хозяйственном плане еще до конца не справились с последствиями переезда.

Дворцовое село Красное

Как же выглядело «Дворцовое село Красное» в первой четверти – середине XVIII в.? Еще при жизни Петра I здесь были заведены «царские хоромы» – небольшой деревянный дворец, построена деревянная же церковь Св. Екатерины. Известно несколько документов, раскрывающих градостроительную ситуацию в Красном Селе в XVIII в. Это и планы, и упоминания о необходимых работах, которые планировалось провести Дворцовой конторой. Так, например, 22 октября 1743 г. архитектор Джузеппе Трезини получил указание «осмотреть старый дворец, в каком состоянии оной находитца, и осмотреть места, можно ли где кирпичный завод строить и известь обжигать, по осмотру показанной старой деревянной дворец снизу в фундаменте, нижние бревна погнили, и для того оной надлежит разобрать и поставить на каменном фундаменте и которые бревна погнили те переменить новыми, а для кирпичного заводу обретено глинистое место между бумажной и медной мельницей». Существует план села за 1743 г., где обозначены «церковь, хоромы Болише, поварня, караулня, изба, баня, хлебные избы, амбары, хлевы, конюшни, сарай, фрясный погреб, хлебные амбары». Документ, датированный 1748 г., свидетельствует о намерении построить новый дворец по проекту, «учиненному обер архитектором Растрелием» в связи с обветшанием старого дворца. Заметим, что Растрелли в своем послужном списке, включавшем работы с 1716 по 1764 г., отметил строительство лишь деревянного охотничьего дома на каменном фундаменте в Красном Селе. Документов, подтверждающих строительство дворца, не обнаружено. В 1765 г., согласно высочайшему повелению, было решено «от зимнего деревянного дому один флигель отдать Главной дворцовой канцелярии для разобрания и перестройки в Селе Красном», т. е. во время разборки Зимнего дворца Елизаветы Петровны планировалось перевезти один из деревянных флигелей и собрать в Красном Селе. Эти работы были поручены архитектору А. Ринальди. Документов, подтверждающих выполнение этого распоряжения, также не обнаружено. План старого Красносельского дворца с флигелями, подписанный Корнелисом ван Болесом, датируют серединой XVIII в. Деревянное здание имеет в плане П-образную форму. На генеральном плане, подписанном архитектором Е. Соколовым, который следует датировать концом XVIII в., изображены два дворца: старый и новый дворец с флигелями.

В 1732 г. сгорела церковь Св. Екатерины. К этому времени Красное Село было уже значительным поселением, что видно из донесения в Синод: «А по справке с Санкт-Петербургским духовным Правлением в вышеупомянутом Селе Красном церковь имеется деревянная во имя великомученицы Екатерины, а при ней прихожих 277 дворов». Императрицей Анной Иоанновной было принято решение о строительстве каменного храма. Краевед и знаток истории Красного Села Е. Е. Морозов выдвигает такую гипотезу, объясняющую внимание императрицы к своему селению: в соседней лютеранской церкви происходило прощание императорской семьи с ее скоропостижно умершим супругом (дело было в 1710 г., лютеранская церковь появилась тут раньше, чем было основано Красное Село), и в честь этого события в 1732 г. закладывается каменная церковь. Все может быть. Действительно, курляндский герцог Фридрих Вильгельм не выдержал петербургского климата и русских празднований собственной свадьбы и умер по дороге домой, неподалеку, в Кипени («в Дудергофской мызе на первом яме»). Однако, думается, причина проще и ближе: земли в Красном оставались в ведении дворцовых ведомств, и поставить церковь для жителей окрестных земель было необходимо. Возможно, именно эта церковь дала вторую часть названия города: «селом» называли поселение с церковью. А название «дворцовое село Красное» впервые появляется в документах как раз в 1720–1730 гг. В 1733 г. принято решение «в Красном Селе строить церковь каменную, во имя Святой Троицы, с приделом Святой великомученицы Екатерины». Проект церкви составил И. Я. Бланк, ученик М. Г. Земцова.

В новой, каменной церкви справа от входа имелась доска со свидетельствованием: «Во имя Господне основание фундамента сего Святаго Храма Живоначальной Троицы Святыя великомученицы Екатерины положено при державе благочестивейшая самодержавнейшая великая государыни императрица Анны Иоановны самодержицы всероссийская в 4-ое лето Благочестивыя Державы Царства Лето Господне 1733 года августа 16 дня при управителе Дмитрии Парфенове и мастере Бланке».

Здание имело деревянные перекрытия и деревянные части купола и чуть больше, чем через сто лет потребовало капитального ремонта. А. И. Резанов, руководивший работами в 1851–1854 гг., бережно отнесся к первоначальному облику. Здание раннего барокко сохранило в целом свой вид, лишь внутреннее пространство увеличилось за счет замены деревянных конструкций кирпичными сводами. Вокруг церкви располагались дома клира, до середины XIX в. также и кладбище (позже перенесено). Построена была каменная часовня, а впоследствии и церковно-приходская школа.

По мнению Т. И. Николаевой, деревянный царский дворец просуществовал в Красном Селе до конца XVIII в. Сохранилась смета конца века, предполагающая «разломку дворца со службами, с разработкою материалов в дело годных особо, а гнилых лесов тоже особо и с очисткою места».

О судьбе Красного Села мы также можем судить из документов конца XVIII в. В частности, оно упоминается в переписке И. И. Бецкого и Екатерины II. В годы ее царствования шла длительная реформа управления всеми видами государственного имущества. Нехватка средств на грандиозные строительные проекты заставляла искать пути более эффективного управления землями и крестьянами, к ним прикрепленными. Красное Село под руководством энергичного управляющего Федота Удалова в это время является одним из примеров исключительно выгодного и прибыльного хозяйствования, приносящего хорошие доходы. А находящееся рядом Царское Село с его строительством и сложным хозяйством требовало значительных сумм: «на содержание всех дворцовых строений во всегдашней целости и исправности» требовалось не менее 25 тысяч рублей в год. Бецкой предложил императрице: «Не благоволено ли будет повелеть приписать Село Красное к Селу Царскому, подобно как и приписаны села к Петергофу». Такой перенос мог дать дополнительные 7 тыс. руб. ежегодно на содержание дворцов и парков. Однако Екатерина отклонила предложение. Впрочем, упоминавшийся Федот Удалов был назначен управляющим Царского Села, что должно было помочь реорганизовать хозяйство и сделать его более прибыльным.

В конце века происходит еще один важный перелом в судьбе Красного Села: Павел I передает его (без фабрики, которая в это время уже во владении Полторацких) своей супруге Марии Федоровне. В целом политика Павла в отношении государственных крестьян была очень характерной – земли и крестьяне раздавались сотнями и тысячами. Возможно, император считал, что в частном владении крестьянское хозяйство будет под лучшим контролем и заботой. Таким образом, Красное Село с мызами и деревнями стало управляться Ведомством правления города Павловска. В 1799 г. Мария Федоровна стала владелицей и Дудоровской мызы. В годы, когда Красным Селом владела императрица, в нем развернулось строительство. Это не согласуется с нашими обыденными представлениями о прошлом, но для крестьян, проживавших в Красном, строились дома за государственный счет. Как в годы, когда Селом владела Мария Федоровна, так и позже, в Ведомстве уделов, дома строились по типовым проектам, иногда на несколько семей. «Наружные стены каменные, а внутренние деревянные». Также начал работать госпиталь для крестьян (в будущем – Удельная больница), что было совершенно исключительным случаем для крепостнической России конца XVIII – начала XIX вв. К строительным работам в Красном Селе привлекались известные петербургские архитекторы. Сметы на построение каменной конюшни на 200 стойл подписаны И. Старовым, а сметы на возведение белильного двора для полотняной мануфактуры, состоящего из пяти корпусов, – Е. Соколовым.

Отдельная история в нашем повествовании – Лиговский канал. В современной краеведческой литературе бытует версия, что данное гидротехническое сооружение, получившее свое название от речки Лиги и давшее, в свою очередь, имя Лиговскому проспекту, было проведено в первой четверти XVIII в. для снабжения фонтанов Летнего дворца. Автором идеи был, согласно публикациям, директор Морской академии Г. Г. Скорняков-Писарев. В 1718–1725 гг. канал был прорыт, назвали его по имени питающей его реки – Лиговский. Длина канала составляла 23 км. В его завершении были построены бассейны, откуда вода и поступала к Летнему саду. Название Бассейной улицы (ныне – ул. Некрасова) появилось именно от этих бассейнов.

При завершении строительства выяснилось, что канал не дает достаточной силы фонтанам. Воду для них стали брать из реки Безымянный Ерик (позднее – Фонтанка), а Лиговский канал стали использовать в качестве хранилища питьевой воды.

Некоторые авторы приводят еще более интересные факты. Воду из канала охраняли военные, для этого вдоль него были построены будки, где и дежурили солдаты. В их обязанности входило следить за качеством воды. Во всей этой версии есть много противоречий и вопросов. Во-первых, зачем транспортировать за два десятка верст воду только для того, чтобы питать фонтаны? Понятно, почему так сделали в Петергофе. Там не было надежных источников, и их привели из Ропши. А здесь есть и Ерик (Фонтанка), и Мья (Мойка), и сама Нева. Во-вторых, как получилось, что канал протянули (выкопали), а потом выяснилось, что не хватает мощности напора воды? Думается, что версия с фонтанами – достаточно поздняя попытка объяснить существование канала и появилась, вероятно, у кого-нибудь из авторов XIX в., а потом «расползлась» из книжки в книжку, как это часто случается.

Точно также не выдерживает критики версия с доставкой питьевой воды в город. Уж чего-чего, а питьевой воды в первой четверти XVIII в. в Петербурге было достаточно. Это сейчас воду из петербургских водоемов пить нельзя, а в первые годы существования города антропогенное воздействие было ничтожным. И в любом случае, когда в Петербурге такая проблема возникла, ее решали совершенно иными методами – развозкой воды в бочках. Кстати, и проблема подъема воды для фонтанов Летного сада была решена по-иному: были построены две водовзводные башни, которые и создавали напор для водных потех. Кто мешал сразу построить такие башни, а не тянуть дорогостоящий канал? Лиговский канал был хорошо продуманным и чрезвычайно интересным инженерным сооружением. Например, было построено несколько акведуков в местах пересечения его с реками и каналами. Изучая его устройство, мы можем понять, зачем он был построен. На старых картах видно и по документам известно, что на канале присутствовали три шлюза и несколько разветвлений. Это однозначно свидетельствует о назначении канала: по нему должны были идти суда, баржи.

Как мы уже говорили ранее, в первые годы существования Петербурга в районе современного Красного Села разворачивается нешуточное промышленное строительство (плотины давали возможность устроить там каскад мельниц). Мукомольное, полотняное производства, мельницы для измельчения руды и другие предприятия, построенные на Дудергофке (Лиге), требовали подвоза сырья и вывоза готовой продукции из промышленного района Красного Села. Заметим, что большая часть подобных гидротехнических сооружений использовалась именно для неких утилитарных задач: ладожские каналы – для подвоза продуктов в город, стрельнинские пороги – также для мельницы.

Подобный канал предполагался и вдоль Петергофской дороги (о чем пишет в своей работе С. Б. Горбатенко). Исключением стали только петергофские водоводы. Кстати, транспортные задачи ничуть не мешали использовать чистую лиговскую воду до тех пор, пока канал не засорился и не стал принимать в себя городские стоки. Просто цель у постройки канала все-таки была другой. Впрочем, промышленное использование канала было недолгим. К концу XIX в. Лиговский канал окончательно пришел в запустение. В 1891–1892 гг. была засыпана его нижняя часть до Обводного канала, а точнее – забрана в трубу. К 1926 г. зарыт участок до Московского проспекта, в 1965–1969 гг. – до пересечения с Краснопутиловской улицей. Также был сооружен отвод канала в реку Красненькую с небольшим продолжением до Кузнецовской ул. для питания прудов парка Авиаторов. Сохранился участок Лиговского канала протяженностью 11 км от Горелова до реки Красненькой и парка Авиаторов. Современный Лиговский канал выполняет лишь дренажные функции.

Первые красносельские маневры

Первые маневры в окрестностях Красного Села – чрезвычайно интересное событие, положившее начало традиции лагерных сборов гвардии в XIX столетии. Несколько слов стоит сказать о роли гвардии в жизни страны в XVIII в., чтобы стал понятен общий контекст.

Гвардейские полки – лучшая, приближенная к особе императора часть армии. Само слово «гвардия» восходит к понятию непосредственной, близкой охраны правителя, однако уже в XVIII в. теряет такое значение. Впоследствии в гвардии выделится часть, занимающаяся непосредственной охраной – конвой. А до этого, несмотря на несение неких церемониальных обязанностей, гвардия оставалась элитой войск, ударным отрядом, лучшими частями. Но было и еще несколько интересных социальных и политических аспектов, характерных именно для этого времени. Дворянин XVIII в., согласно «Табели о рангах», введенной Петром I, должен был начинать службу с самого низа. И совершенно немыслимо, чтобы такой молодой человек проходил службу наравне с обычными крестьянами, набранными по рекрутскому набору. Вот и были гвардейские полки своеобразными «питомниками» для выращивания будущих офицеров, куда отправляли служить с самых нижних ступенек лестницы чинов. Если офицер уходил из гвардии в другие виды войск, то уходил всегда с повышением. Служба в гвардии не только считалась более престижной, но и по факту должность в гвардии была на ступень или две выше общевойсковой или тем более гражданской. Чтобы «сэкономить время» подъема по служебной лестнице, в полк записывали еще детьми. Так Александр Васильевич Суворов числился с двенадцати лет в Семеновском полку, но службу начал лишь через шесть лет, будучи уже восемнадцатилетним юношей.

Гвардия была не только «питомником» для молодых дворян. Одновременно это была и школа будущих политических деятелей. Именно из гвардии вышли многие крупные политические фигуры того времени, например братья Орловы. Политическое будущее появилось у гвардейских офицеров сразу же по образовании такого военного института, как гвардия. В конце своего правления Петр I часто назначал из них своеобразных «комиссаров» к высшим чиновникам, военачальникам, отправлял их в инспекции по стране, доверяя самые сложные задания. Во многом гвардия создавалась в противовес предшествовавшим ей стрелецким полкам, которые Петр I ненавидел и неоднократно называл «янычарами». Однако именно гвардия быстро превратилась в свою полную противоположность, и во второй половине XVIII в. император Петр III уже награждает в свою очередь гвардейцев тем же эпитетом. И действительно, помимо социальных функций, у гвардии была функция и политическая. Еще с момента воцарения Екатерины I гвардия играла особую роль – полки выступали и поддерживали того или иного кандидата на престол, соглашались и не соглашались с решением верховных правителей. Гвардию боялись, гвардией манипулировали и от гвардии зависели многие политические деятели, в том числе и коронованные особы. Такова была роль гвардии в жизни Российского государства в XVIII в.

Маневры, в самом широком смысле этого понятия, начались на заре самой гвардии¹⁸. Ибо российская регулярная армия начиналась как потешные полки еще в XVII в. Они были созданы для военных игр будущего императора Петра Алексеевича. С его детских забав и появилась традиция военных учений. Петр III возвел в Ораниенбауме две «потешные» крепости, Петерштадт и Екатеринбург, и проводил репетиции штурмов, по сути своей те же маневры. Но общие или даже сводные из нескольких полков маневры до 1765 г. широко и регулярно не проводились. Впрочем, и после маневров в 1765 г. традиция их проведения в Красном Селе еще не устоялась. Они были возобновлены лишь в царствование Александра I, а окончательно регулярными стали лишь в царствование его брата Николая. Но все же выбор места – Красное Село – принадлежит XVIII в., и стоит задуматься, почему именно тут были проведены маневры. Конечно, причин было несколько. Искали удобное место неподалеку от загородных резиденций, а опыт проведения маневров в округе Петергофа показал, что в районах с уже сформировавшейся и достаточно плотной застройкой или в лесистой местности организовывать их сложно. Вот и было подобрано Красное Село – ведь в его окрестностях была земля, свободная от леса, незастроенная и (о, уважение к правам собственников!) принадлежащая в той или иной форме либо царской фамилии, либо Дворцовому ведомству. А окрестные возвышенности помогали при необходимости с удобного места наблюдать за ходом событий. Сохранился чрезвычайно интересный документ: «Описание лагеря, собранного под высочайшею ее императорского величества собственной командой при Красном Селе с объяснением, какие при этом были намерения и что по тому каждого дня достопамятного происходило». Именно он и является основным источником, по которому мы реконструируем события того времени.

Учения предполагали следующие цели: «…[эти маневры проводить] такими корпусами, в коих бы можно было не токмо солдатство ружейной экзерциции обучать, но пользу установленных… учреждений видеть; генералам подать случай показывать новые опыты доказанного уже ими искусства; ревнительным офицерам являть частью свою способность быть таковыми же и частью обучаться тому, чего не ведают, и, наконец, всем вообще, вспоминая прежние свои подвиги, доказать… коль охотно и усердно все и каждый понесли бы жизнь свою… в оборону своего Отечества».

Необходимость больших маневров имелась и совершенно практическая: Россия в 1762 г. закончила свое участие в Семилетней войне. Неожиданный шаг, предпринятый только взошедшим на престол императором Петром III, лишь на первый взгляд казался странным, а некоторым даже безумным. Кроме преклонения перед Фридрихом II, которое испытывал молодой правитель, были для того и политические, и экономические причины. Екатерина Алексеевна, сместив мужа, не возобновила военных действий. Время шло, и возникла необходимость проверить состояние войск. Как обычно, по российской традиции мероприятие приурочили к праздничной дате – трехлетию восшествия императрицы на трон. Так что сами маневры завершились празднествами.

Уже первые маневры вызвали нескрываемый интерес иностранных посланников, представителей армий других стран.

Кроме гвардейских полков, к маневрам привлекались и армейские. В состав Санкт-Петербургской дивизии генерал-аншефа А. М. Голицына входил и Суздальский полк, которым командовал А. В. Суворов. Всего в маневрах участвовало более тридцати тысяч человек в составе семнадцати пехотных, семи кавалерийских полков и сорок четыре орудия.

Эриксен В. Портрет Екатерины II в мундире лейб-гвардии Семеновского полка

Войска подходили к месту лагеря постепенно: 12 июня 1765 г. Екатерина II вместе с наследником и сопровождающими лицами наблюдала за прохождением бомбардирского полка – дело происходило в усадьбе Сиверса на Петергофской дороге. Сначала войска шли по ней, а потом сворачивали и шли по дороге на Нарву. 13 июня полки продолжали подходить. Их императрица и наследник провожали в Петербурге: «…после обеда часу в пятом вначале поехали смотреть Петра Ивановича Панина Финляндскую дивизию из деревянного Зимняго дворца, где она маршировала. Петр Иванович сам предводительствовал. Шесть полков было пехотных, один гусарский и Архангелогородский карабинерной Мансурова. Полки очень понравились <…> 14 июня выступили гвардейские полки. Они маршировали до деревни Лиговой в 16 верстах от Санкт-Петербурга, и там ночевать лагерем встали».

15 числа все полки собрались в лагерь. Расположился он у подножия Дудергофской горы. Первый раз Екатерина II въехала в лагерь неофициально, инкогнито, для осмотра войск. 16–17 июня полки тренировались в исполнении ружейных приемов, а на следующий день императрица прибыла в лагерь официально. Там для нее уже был построен дом. 19 числа состоялся торжественный молебен. Как мы уже отмечали, маневры были приурочены к трехлетию царствования и многие мероприятия имели торжественный характер. После литургии «по полудни в пятом часу соизволила Ея Императорское Величество в мундире Конной гвардии и в провожании свиты и деташемента (воинское подразделение, выделенное для определенной задачи, обычно из нескольких родов войск. – В. П.). Конной гвардии отправиться верхом в лагерь». Как отмечает А. Н. Лукирский в своей статье, армия стояла в две линии, главная квартира располагалась на левом фланге, на склоне Дудергофской горы. На правом фланге первой линии стоял Кирасирский наследника цесаревича полк. В его рядах во главе эскадрона своего имени стоял великий князь Павел Петрович. По приказу императрицы он выехал из строя и сопровождал ее при осмотре полка и остальных войск. После смотра Екатерина II пересела в фаэтон и вернулась в свою главную квартиру, куда «велено быть всем генералам и штаб-офицерам, коих Ея Величество жаловала к руке».

20 числа начались сами маневры. Все войска были разделены на две армии. Одной командовал П. И. Панин (Финляндская дивизия), другой – императрица (гвардия и Санкт-Петербургская дивизия). А. Н. Лукирский видит в этом разделении некое своеобразное символическое отражение противостояния между «партией императрицы» и «партией цесаревича», которой руководил воспитатель царевича. А поскольку, по определению, императорская армия должна была победить, то таким образом и П. И. Панину указывалось на невозможность его победы в придворной борьбе, где он выступал за регентство императрицы и последующую передачу власти Павлу Петровичу. Мы, конечно, далеки от подобных обобщений. Вряд ли противостояние выражалось настолько открыто. Но вернемся к маневрам. Дивизии П. И. Панина был «дан сигнал, в пять минут весь лагерь той дивизии сняли и выступили в поход двумя колоннами», отделившись от главной армии.

Екатерина с наследником и свитой сопровождала войска и наблюдала за маневрами. Стали ставить новый лагерь после марша: «Как скоро дошли, свернули знамена, а как сигнал дан, чтоб ставить лагерь, тотчас промаршировали отводные и палочные караулы, а прочие принялись ставить палатки. Весь лагерь поставлен был в четыре минуты. Ея Величество таким проворством, исправностью и регулярством чрезвычайно была довольны».

Суздальский полк под командованием Суворова входил в состав легкого корпуса бригадира Измайлова. Суздальцы сопровождали Екатерину во время рекогносцировки 21 июня. В ходе рекогносцировки после кавалерийской «стычки» с неприятельскими пикетами Суздальский полк при поддержке конницы перешел в наступление от Дудергофского холма к реке Пудость. Императрица следовала за полком. К 10 часам вечера, успешно завершив рекогносцировку, части ее корпуса вернулись на свои места, где и простояли весь следующий день, так как из-за дождя маневры не проводились.

Денис Давыдов, впервые в десятилетнем возрасте встретивший Суворова именно на этих маневрах, так оценивал действия будущего генералиссимуса: «Еще полковником… на маневрах у Красного Села, где одна сторона предводительствуема была графом Паниным, а другая самой Екатериною, Суворов, который давно уже негодовал на методические движения, в то время почитаемые во всей Европе совершенством военного искусства, и на долговременную стрельбу во время боя, – по мнению его ничего не решавшую, – осмелился показать великой монархине и своим начальникам образ действия, приличнейший для духа русского солдата, и испортил маневр порывом своевольным и неожиданным. Среди одного из самых педантических движений, сопряженного с залпами плутонгами и полуплутонгами (взводами и полувзводами. – В. П.), он вдруг прекратил стрельбу своего полка, двинулся с ним вон из линии, ворвался в средину противной стороны, замешал часть ее и все предначертания и распоряжения обоих начальников перепутал и обратил все в хаос. <…> Одна Екатерина, во всей России, поняла и молодого полковника и… данные им наставления, и тогда же она сказала о нем: „Это мой собственный, будущий генерал!“»¹⁹.

23 и 24 июня войска попеременно отражали атаки друг друга, а 25 июня была дана «генеральная баталия». Отряд Измайлова захватил пост и орудие на правом фланге Панина, и войска императрицы начали теснить «неприятеля». Суздальский полк произвел демонстрацию с целью показать возможность отрезать войска П. И. Панина от трех мостов на реке Пудость. Маневры завершились «огневым боем» и отступлением корпуса Панина за реку Пудость. На том военные действия и завершились.

В последующие дни Екатерине представлялись все офицеры, принимавшие участие в маневрах, готовилось празднование трехлетия восшествия на трон. Оно проходило 28 июня: началось с молебна, торжественной ружейной стрельбы, а закончилось в специально построенной походной палатке. «Описание той палатки, или лучше сказать дому, в котором был бал и ужин, хотя оной был сделан весь из полотна, здесь никак вмещено быть не может; но довольно коротко сказать, что за день до сего торжества, на сем месте ничего видимого не было; что сей дом имел равные четыре фаса, каждый по 30 сажен длиной, на осьми саженях ширины; что внутри остававшегося двора воздвигнуто было здания великолепные триумфальные врата представлены; что весь сей дом, по всем четырем фасам равно вдоль разделенный, имел две превеликие залы для танцевания, с особливыми для музыкантов оркестрами, и четыре неотделенные от оных кабинета, в которых столы для играния в карты поставлены были, и несколько еще кабинетов; а по углам все фасов бюфеты стояли».

В ходе праздника был дан торжественный обед на 365 персон, после обеда танцы. Около полуночи стены дома были подняты, и «началась от артиллерии, близко от сего дома поставленной, на построенной тут же деревянный городок, пред которым земляной вал в две сажени с половиною вышины, на двенадцать сажений ширины, с пропорциональным рвом сделан был, и которые в одно время с домом вырос, после чего зажженным подкопом городок подорван, и вал обрушеной ров засыпал». В конце праздника был устроен фейерверк. Назавтра день войска отправились по квартирам. Следующие маневры в Красном Селе проведены были уже в 1819 г. Значение первых маневров для развития Красного Села трудно переоценить. Традиция летних гвардейских лагерей, сложившаяся в XIX в. и ставшая фактически центральным событием в жизни Красного Села, явлением, на протяжении целого века дававшим мощный толчок развитию сначала сельского поселения, а затем фактически города, опиралась именно на этот успешный опыт. Не будь его, возможно, для маневров через полвека было бы выбрано какое-нибудь другое место.

Восемнадцатый век определил все основные направления развития Красного Села – и военное, и промышленное. В это столетие были заложены основы того триумфа, который ждал Красное в XIX – начале XX столетия.

Красное Село – летняя гвардейская столица России (XIX – начало XX вв.)

XIX в. – самое значимое время в истории Красного Села, самое яркое, подробно освещенное источниками: воспоминаниями, документальными свидетельствами, картами, картинами художников, а к концу века и фотографиями. И самым важным, определяющим событием на протяжении всего столетия были гвардейские маневры. На летние месяцы Красное Село становилось действительно гвардейской столицей России.

Гвардия в XIX – начале XX вв.

Необходимо хотя бы кратко охарактеризовать гвардию и ее роль в жизни Российской империи в XIX – начале XX вв. Не преувеличим, если назовем ее одним из самых важных социальных институтов. В главе, посвященной XVIII в., мы уже охарактеризовали гвардию и ее роль в политической жизни. В следующем столетии ситуация поменялась. В первой четверти века происходит отход от образа гвардии XVIII в. – своеобразных «янычар», серьезно влиявших на внутреннюю политику и игравших значительную роль в установлении власти того или иного правителя или правительницы. Убийство Павла I – это, пожалуй, последний гвардейский переворот. Отголоски подобных событий можно увидеть в восстании декабристов, но все же, по сути, оно было иным – не попыткой сместить одного правителя и заменить его другим, а скорее попыткой изменения общественного устройства. После 1824 г. гвардия окончательно перестает играть решающую роль в смене политической власти.

К. К. Пиратский. Императорская российская гвардия²⁰

Одновременно гвардия остается в центре внимания императоров, активно укрепляющих военную мощь империи. Гвардейские полки всегда «на острие удара»: и в войну 1812 г., и во всех других конфликтах. В XIX в. окончательно исчезает восприятие гвардии как ближней охраны императора. Гвардия становится элитой войск и кузницей кадров. При этом гвардейские полки, расквартированные в основном в Петербурге, несут тем не менее функцию «опоры трона» в самом широком понимании смысла этого словосочетания: в случае опасности – военной или иной – они должны быть самым эффективным и самым организованным «ядром» любой обороны Петербурга. Именно как опору трона их и рассматривают русские цари на протяжении всей оставшейся истории империи. Мало того, гвардейские полки были местом службы для многих, если не большинства представителей мужской части императорской фамилии. Наследники престола, их братья, другие родственники начинали службу именно в гвардейских полках, которые традиционно «закреплялись» за разными ветвями царского рода. Так, например, Николай II проходил службу в Преображенском и лейб-гвардии Гусарском полках и в единственной тогда Артиллерийской бригаде. Все они принимали участие в лагерных сборах в Красном Селе.

Институт шефства царствующих особ и их родственников над полками был еще более широк: шефами полков могли стать не только мужчины, но и женщины из царской и великокняжеских семей.

Что же до социального института, то гвардия остается школой для всей русской элиты. Большая часть людей, на протяжении этих ста лет задействованных на высших административных или военных должностях империи, так или иначе имели отношение к гвардии. В полки поступали на службу отпрыски самых знаменитых, самых родовитых дворянских фамилий. Гвардия становилась для них трамплином в карьере, даже если они не оставались в ней на все время службы.

Николай II на маневрах в Красном Селе. Начало XX в.

Кроме социального аспекта, нужно учитывать и моральный. Гвардия XIX в. – это особый образ поведения, особый кодекс чести, особый образ мысли, корпоративность и ощущение исключительности. Без осознания роли «гвардейской корпорации» невозможно правильно понять всю отечественную историю XIX – начала XX вв. Мало того, в новом столетии, особенно после заграничных походов, гвардия – это еще и собрание свободных, образованных, думающих о благе Отчизны молодых людей. А где прививался гвардейский кодекс чести, где получались навыки и складывалось особое гвардейское полковое братство? Именно в лагерях в Красном Селе. Это отчетливо видно по множеству воспоминаний о лагерях, оставленных лучшими военачальниками Российской империи, с выдержками из которых мы познакомимся по ходу повествования.

Хочется еще отметить, что в маневрах участвовали не только гвардейские полки, но и негвардейские части. Военные училища также выводили в лагеря своих юнкеров, которые в конце маневров производились в офицеры. Все это сплачивало армию, учило ее быть единым организмом. Роль гвардейских маневров в истории российской армии трудно переоценить.

Вот как немецкий военный (что важно) путешественник Гейно фон Базедов описывает социальный аспект службы в гвардии начала XX в. (многое справедливо для всего XIX в.):

«В петербургском обществе встречаешься только с офицерами гвардейских полков или с пользующимися особыми служебными преимуществами. Армейский офицер не имеет в обществе никакой роли. Большей частью он и учился, как говорит русская пословица, только на медный грош. Выражение „армейский“ имеет почти презрительный оттенок. Только пехотные полки больших городов, отдельные кавалерийские полки и офицерский корпус артиллерийских и инженерных частей пользуются большим уважением.

Давно известно, что гвардия, кроме привилегированного общественного положения, пользуется еще и целым рядом служебных преимуществ. Прежде всего офицерский чин в гвардии соответствует следующему высшему чину в армии. В гвардии нет чина подполковника, а так как с 1884 г. для всей армии отменен и чин майора, то капитаны гвардии производятся прямо в полковники. Гвардейскими батальонами командуют полковники, полками – генералы. Поэтому случается, что старый батальонный командир при своем уходе прямо получает чин генерал-майора и титул превосходительства, так как в России его имеют все генералы.

Достойно внимания то, что каждый гвардейский полк отличается от другого четко выраженными особенностями. Это касается не только нижних чинов, которых, например, в Преображенский полк набирают самых рослых, в Семеновский идут стройные блондины, в Измайловский – темноволосые, в Волынский – рябые, в Павловский – со вздернутыми носами. Офицеры каждого полка тоже представляют совсем особенный определенный характер.

Самые старейшие части – Преображенский и Семеновский полки, Петровская бригада, офицеры которой в виде отличия при парадной форме носят особые нагрудные знаки.

Эти два полка получили свои названия от подмосковных сел, Преображенского и Семеновского, где Петр Великий играл ребенком и где он в юношеских годах образовал два свои полка потешных… Часто во главе его стояли великие князья, сам государь, будучи наследником престола, командовал первым батальоном.

Военная форма лейб-гвардии Павловского полка. 1914 г.

Семеновский полк, второй по номеру и по значению, считается особенно усердным в служебном отношении. Среди офицеров Измайловского полка всегда насчитывалось много немецких, а также шведских имен. Одно время там было 65 % неправославных офицеров, что составляет редкое исключение. Вообще же процент иноверцев не должен превышать 10 % для католиков и 25 % для лютеран. Этот полк отличается (по крайней мере, так было раньше) большим интересом к наукам и литературе, поддерживаемым главным образом великим князем Константином Константиновичем, долгое время служившим в полку.

Егерский полк – четвертый полк 1-й дивизии – выдается менее других полков; полки 2-й гвардейской дивизии играют в общественном смысле также меньшую роль.

Геббенс А. Сцена в лагере под Красным Селом. 1849 г. (Гвардейцы-измайловцы)

Офицерские собрания петербургских полков могут удовлетворять самые изысканные требования. Собрание Преображенского полка с его коллекциями трофеев, картин и прочими реликвиями, относящимися к историческому прошлому полка, отличается поистине царским великолепием. В общем же офицерские собрания не имеют того значения, как у нас. Постоянные общие завтраки и обеды бывают только летом во время лагеря, поэтому, или, может быть, несмотря на это, жизнь обходится молодому петербургскому офицеру очень дорого. Без добавления из собственных средств 100 рублей в пехоте и 200 рублей в кавалерии он едва может свести концы с концами. Для женатого офицера многое облегчается тем, что он не обязан жить общею для всего полка жизнью, и тем, что большое число женатых офицеров располагает чрезвычайно вместительными казенными квартирами, что при высоких петербургских квартирных ценах имеет особенное значение»²¹.

Красносельские лагеря. Маневры

После 1765 г. долгое время в российской армии не проводилось больших маневров. Впрочем, гвардия все равно выходила в летние лагеря в Красное Село в 1801–1802 гг. Как пишет автор-составитель истории Семеновского полка, «Семеновский и Преображенский полки выходили на маневры в Красное Село задолго до того как они стали общегвардейскими. Так в истории Семеновского полка выясняются некоторые подробности маневров 1801–1802 гг. Войска были разделены на корпуса, которым командовали гр. Каменский, ген. Михельсон и в. к. Константин Павлович. В 1802 г. маневры привлекли большее количество частей. Выезжал туда и двор»²². В издании приводится и рескрипт командиру полка: «Господин генерал-майор Депрерадович! С удовольствием усмотрел я порядок и устройство Семеновского полка на маневрах при Красном Селе; поручаю вам, собрав шефов, баталионных, ротных командиров, объявить им мою благодарность за усердие и старание их к службе. Дан в лагере при Красном Селе, сентября 10 дня 1802 года. Александр». Это очень важное свидетельство, указывающее на факт, что Красное Село в конце XVIII – начале XIX вв. рассматривалось уже как традиционное место выхода гвардии на маневры. Фактически, если не брать периоды, когда армия находилась в военных походах, эта традиция не прерывалась весь XIX и начало XX в.

Попытка проводить маневры в Петергофе с участием морского флота 1810 и 1811 гг. оказалась не очень удачной. Густонаселенный берег залива не давал возможности широко развернуться войскам. После войны с Наполеоном, в 1819 г., Александр I принимает решение возобновить проведение гвардейских маневров в Красном Селе. В нем участвовали части, покрывшие себя славой во время недавней войны. В первую очередь, это был Гвардейский корпус под командованием Иллариона Васильевича Васильчикова. Также 1-я Гренадерская дивизия, лейб-гвардии Семеновский полк (командующий Я. С. Потемкин) и другие части. В 1820 г. маневры повторились, а с 1823 г. стали ежегодными, регулярными.

В 1820-м в лагерь войска стали входить подивизионно, т. е. квартировали в нем не все, а сменяя дивизию дивизией. В этом же году для солдат, пребывающих в лагере, был открыт госпиталь на 100 человек с аптекой («Временная Красносельская гошпиталь»). В 1821–1822 гг. русская армия была размещена на западной границе, и следующий сбор провели в 1823-м. Как и в прошлые годы, лагерь длился с 10 июня по 10 августа, а войска Гвардейского корпуса входили в Красное Село подивизионно. Во время выхода одних дивизий другие несли в городе караульную службу. При смене войск проводились маневры, в которых участвовали приходящие и уходящие части.

Примерно с этого времени сложилась традиция, согласно которой квартировали у местных крестьян в большей степени кавалерийские полки (потом и казаки), а пехота вставала лагерем на высотах у Бумажной фабрики. Так было положено начало «Большому лагерю». Его правый фланг примыкал к Царскосельской дороге, а левый – к плотине бумажной мельницы. Лагерь имел три линии палаток в глубину. Один батальон занимал пространствов в 200 шагов по фронту. Только во время продолжительных дождей пехоту могли вывести квартировать в окружающие деревни.

Пиратский К. К. Солдаты 2-й пехотной гвардейской дивизии

Сразу оговоримся, что постойная повинность, практика размещения войск в деревнях была тогда вполне распространенной. Впрочем, она всегда рождала множество проблем, мелких бытовых конфликтов, которыми вынуждены были заниматься командиры частей в Красном Селе, и утяжеляла и без того не особо легкую крестьянскую жизнь. Сохранился приказ командующего Гвардейским корпусом генерала от кавалерии Уварова, данный в начале лагеря 1824 г. и упоминающий опыт прошлого, 1823 г. Некоторые исследователи видят в нем лишь свидетельство об отсутствии конфликтов с местным населением, мы же приводим его еще и потому, что в нем упомянуты, видимо, действительно актуальные проблемы взаимоотношений солдат, офицеров и местных жителей.

К. К. Пиратский. Гвардейская кирасирская дивизия

«В прошлом 1823 году Гвардейский корпус, во время сбора онаго под Красным Селом, имел счастие обратить Высочайшее Его Императорского Величества внимание примерно-кротким обхождением всех чинов с жителями, святою неприкосновенностью к их имуществу, совершенным сбережением полей, лугов и огородов так, что в продолжение всех маневров ни малейшая даже жалоба до меня не доходила. Таким соблюдением истинного военного устройства сей корпус приобрел общую доверенность и общее расположение к себе всех жителей. Столь похвальное и российскому войску свойственное соблюдение порядка дает полную надежду, что и в нынешнем году Гвардейский корпус ровным образом в сем отношении заслужит внимание начальства и внимание жителей. Для кавалерии же иначе нужно будет бдительно пещись, чтобы при происхождении по проселочным узким дорогам отнюдь полей и сенокосов не мять и для того иногда нужно ходить по три, по два и даже по одному ряду. Я предписываю сей приказ прочесть во всех ротах, эскадронах и батареях». Заметим, воспоминания участников маневров показывают (о чем подробнее далее), что местное население достаточно быстро приспособилось к проходящим ежегодно лагерям и даже получало от этого прибыль, сдавая дачи офицерам с семьями, продавая продукты и алкогольные напитки и пр.

Пиратский К. К. Первая пехотная дивизия

Лагеря постепенно обрастали инфраструктурой, изначально походной. Полевые лазареты, бани, пруды, склады продуктов («магазины»), винные склады появились лишь в 1830-е гг.

Регулярными лагеря стали с 1823 г. В 1824 г. выведен для маневров весь Гвардейский корпус, 1-я кирасирская дивизия и 1-я гренадерская кавалерийская бригада.

Чтобы понять топографию будущего лагеря, стоит обратиться к размещению частей в тот год: гвардейская пехота и пешая артиллерия размещалась в лагерях, а кавалерия и конная артиллерия, а также 1-я артиллерийская бригада – «на квартирах» в окрестных деревнях. Гвардейская пехотная дивизия разместилась: 1-я бригада – вправо от Царскосельской дороги, на высотах около речки Дудергофки, 2-я бригада (Измайловский и Егерский пехотный полк со 2-й батарейной ротой) – впереди за озером в виде авангарда. Именно по размещению частей за Дудергофским озером, прикрывавшем основной лагерь с запада – юго-запада, часть и получила название «Авангардного лагеря». Оба лагеря были размещены с учетом быстрого построения в колонны для атаки. Расположенный уступом Авангардный лагерь на своем левом фланге имел лейб-гвардии саперный и учебный саперный батальоны, две роты гвардейских подпрапорщиков и кондукторскую.

К концу 1820-х гг. окончательно сложилась планировка Красносельского гвардейского лагеря: Большой лагерь (лагерь боевого корпуса) – вдоль Дудергофки, по обе стороны Царскосельской дороги, Авангардный лагерь – на западном берегу Дудергофского (первого) озера и особый Укрепленный лагерь – на левом фланге Авангардного, над оврагом. В Большом лагере стояли первые три бригады гвардейской пехоты, военно-учебные заведения, в Авангардном – 4-я гвардейская пехотная бригада (Егерский и Финляндский полки), а в Укрепленном – инженерные войска и учебная артиллерийская бригада. Царская ставка размещалась в Большом лагере, за расположением Дворянского полка, а палатка командующего корпусом – на правом фланге Преображенского полка. Были оборудованы учебное артиллерийское поле и стрельбище. Впоследствии они неоднократно меняли конфигурацию в связи с увеличением дальности стрельбы новых видов оружия. В 1832 г. был выкуплен участок земли под лагерь гвардейской кавалерийской дивизии. Он находился севернее, затем там устроили ипподром и проводились скачки. Между кавалерийским и Авангардным с 1830-х гг. стал располагаться лагерь Собственного Его Высочества Конвоя (иногда его называли Черкесским, хотя в составе конвоя были далеко не только горцы). Артиллерийское поле расположили у деревни Рас-кино, к юго-западу от Красного Села, за «Военным полем». В том же районе располагалась лаборатория и пороховой склад.

Работы в Красносельском лагере. Гравюра. XIX в.

М. И. Пыляев оставил следующее описание гвардейских лагерей в ранний период их существования: «Лагерь под Красным Селом в старину представлял собой довольно красивую картину: кавалерия обыкновенно располагалась в деревне, а пехота в палатках, покрывающих все видимое пространство. Солдатские палатки расставлялись по одной линии в три ряда одна за другой; за ними, отступая немного, следовали офицерские палатки, потом с таким же уступом – штаб-офицерские, далее полкового командира, которая всегда посередине полка. Палатки бригадных командиров – в середине бригады, за ними палатка дивизионного генерала. За палаткою полкового командира ставили палатки для его адъютанта и поодаль для канцелярии и музыкантов. Все это придавало Красному Селу какой-то необыкновенный вид и привлекало массу посетителей из города».

В 1830 и 1831 гг. гвардейские лагеря не проводились: часть войск участвовала в подавлении Польского восстания, а часть оставалась в городе в связи с холерной эпидемией, спровоцировавшей беспорядки. В 1832 г. сборы возобновились. Нужно отметить, что 1840-е гг. считаются временем расцвета Красносельских лагерей. Постоянное внимание Николая I способствовало привлечению большего количества частей. В эти годы численность лагерей достигает 40–70 тысяч человек каждое лето.

Собственно, в самом начале своей истории лагеря были действительно похожи на пребывание войсковых частей в походе: лагерь был палаточным в первые годы существования. До нас дошел важный источник по ранней истории лагерей – воспоминания Н. К. Имеретинского, в 1848 г. закончившего пажеский корпус и произведенного в поручики Преображенского полка. Впоследствии он служил в Генеральном штабе, был пожалован в Свиту Его Величества, и оставил нам яркие воспоминания «Записки старого преображенца». В них описывается лагерь в первые годы своего существования (николаевское время):

«В ту пору вокруг не было нигде буквально ни кустика, ни деревца… Каждый полк располагался в одну линию, каждый батальон – в колонне к атаке. Кроме больших интервалов между полками, батальонами и полубатальонами, проходили, между рядами палаток, маленькие улички в три шага шириною. За солдатскими разбивались офицерские палатки, а за ними денщичьи. Далее в середине полка стояла ставка полкового командира, то есть просто три офицерских палатки, соединенные между собою. Но ни полковой командир, ни штаб-офицеры, ни ротные командиры не жили в палатках, а помещались в маленьких деревянных домиках, так называемых бараках… Официально они предназначены были на офицерские кухни, но практике же обратились в жилье, а кухни выстроены были во второй линии самими офицерами негласно… За бараками располагались солдатские столовые, то есть просто ряды дерновых скамеек, под открытым небом, далее размещались фуражный двор, лазарет и прочь… Младшие офицеры жили в палатках… Офицерская палатка отличалась от солдатской только тем, что кроме парусинового верха наружной палатки внутри натягивался еще грубый синий тик. Офицеры начинали с того, что покупали доски, сколачивали из них пол, и этим многие ограничивались. Некоторые офицеры вместо казенного синего тика натягивали на деревянных рамах собственный роскошный тик, так, что палатка получала вид комнаты… Офицерское жилье в палатках было плохое. В солнечную погоду – нестерпимый жар, в холодное время – стужа, пронизывающая до костей, а в сырую погоду – насморки, флюсы и прочие последствия непогоды. Дождливое время было нашей наигоршею бедою, потому что приходилось спать в сыром белье и подвергаться день и ночь снизу – испарениям, а сверху невольным душам».

Несколько строк посвящает Н. К. Имеретинский быту солдат в лагере: «Я всегда завидовал солдатской практичности. У них была одна только парусина, но они натягивали ее так туго, что дождь, если и проникал внутрь, то разве в виде мельчайшей водной пыли. Двенадцать человек преловко местились в одиночной, парусинной палатке. Кругом были нары, и на каждой боковой стороне укладывались по четыре человека, ногами в середину. На задней стороне только двое – из унтер-офицеров и ефрейторов, и по обе стороны двери тоже двое. Подкладывали они под себя тюфячок или просто солому, одеялом служила шинель, а сундучок под нарами заключал весь гардероб. Словом, об удобствах не думали, а жили по Суворовскому правилу: „Солдатский туалет таков: как встал, так и готов!“».

Воспоминания Н. К. Имеретинского – источник, который позволяет нам изучить быт, солдатские занятия в раннюю пору существования Красносельских лагерей. Обстановка в эти годы в армии и гвардии была очень непростой. Пройдя жесткую школу армейского воспитания, все три сына императора Павла считали максимальную слаженность, выучку и муштровку солдат важнейшим элементом армейской службы. Три брата – это императоры Александр Павлович, Николай Павлович и великий князь Михаил Павлович, бывший с 1819 г. командующий Гвардейским корпусом.

«Государь Император, Высочайшим приказом, в 22-й день сего июля отданным, соизволил назначить меня командиром 1-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии. Вступая в командование сею бригадою, я тем более считаю себя счастливым, что полки, оную составляющие, прославили себя мужеством в бранях и отличнейшим во всех частях устройством, утверждающим меня в надежде, что сохранением совершенного порядка и того блестящего состояния, коим всегда отличались, сделают меня достойным милостей Монарха, столь лестное начальство мне вверившего. Генерал-фельдцейхмейстер, бригадный командир Михаил».

Николаевское время часто представляют особым, строгим, если не сказать больше – «палочным» периодом в истории российской армии. В таких утверждениях немало правды. Действительно, палочная дисциплина и маниакальное стремление императора Николая I к порядку проявились еще до восхождения на трон, и уже тогда великий князь не был любим в гвардии именно за жестокость и излишнюю муштру. Впрочем, что говорить, еще с павловских времен армия была сориентирована на жесткую дисциплину и на отношение к солдату, как к заводной игрушке. Несмотря на популярность идей Суворова, стержнем ее, по сути, оставалась прусская концепция второй половины XVIII в. Устаревший характер доктрины, отсталость вооружения и военной тактики ярко проявились в годы Крымской войны. Итогом стали военные реформы Александра II и гуманизация отношений в армии.

Ход маневров в значительной мере также определялся самим императором. Фридрих Гагерн так описывал свое общение с Николаем Павловичем и его поведение на маневрах:

«5 августа… Ночью мы направились в Красное Село, где нам было отведено прежнее помещение императора Александра (видимо, дворец Александра I. – В. П.).

6 августа. Рано утром, в 4 часа, был маневр и артиллерийская стрельба… Император очень много думает о своем маневрировании; он говорит: „Я ввел лагеря и большие полевые маневры; при императоре Александре видели только парады“. Император неутомим, адъютанты его должны проявлять ту же деятельность… Он подзывает одного из адъютантов и говорит: „Видите ли там сильные неприятельские массы, угрожающие обходом правому крылу генерала N? Быстро произведенная перемена фронта может спасти его! Приведите ему тотчас же на помощь дивизию X, прежде чем он не уничтожен!“ Будучи высказано прозою, оно значит: „Я предполагаю, что правому крылу генерала N угрожает сильный неприятель; N должен поэтому сделать перемену фронта; дивизия X должна прикрыть его“».

Однако маневры далеко не всегда проходили именно так, как желал император. В 1853 г. «противником» Николая I стал один из самых известных и опытных офицеров того времени В. Ф. Ридигер (полководец он был известный, его портрет висел в галерее героев 1812 г. в Зимнем дворце). На маневрах он уверенно управлял вверенными ему войсками и смог победить венценосного «противника». Он же и высказал Николаю свое недовольство: «Ваше величество! Вот какие генералы будут вести в бой полки в наступающей войне! Если не заменить их способнейшими, то нам и в самом деле придется плохо!». Слова оказались пророческими.

Содержание маневров при Николае I также описывает Н. К. Имеретинский:

«Вначале оно было еще сносно; занимались устройством лагеря, праздновались царские объезды, потом начинались ротные, батальонные и полковые учения. Все это продолжалось час или два и было еще посильным бременем. Но в конце июня начинались на военном поле дивизионные двенадцатирядные учения и потом дивизионные линейные учения (в полном числе рядов) „с порохом и артиллериею“, как говорили в приказах, то есть стрельба производилась холостыми зарядами. Если, например, учение было назначено в семь часов утра, то людей будили в четыре часа, а к пяти были уже готовы на линейках. Этим начиналось утро, крайне тягостное для солдат, которых начинали будить гораздо помянутых часов, предписанных приказом. Конечно, не менее тягостно было утро для офицеров».

То, что изначально лагерь действительно был в бытовом смысле не устроен, описывается и в истории Семеновского полка: «Первым загородным расположением Семеновского полка было Красное Село, но там батальон стоял только два года. В 1825 году Высочайше повелено, чтобы штабы загородных батальонов полков Преображенского и Семеновского находились в Царском Селе, а роты бы размещались в его окрестностях.

В середине июля полк обыкновенно выступал в лагерь, где присоединялся к нему и загородный батальон. Выступление делалось обыкновенно целым корпусом побригадно; первая бригада собиралась на Семеновском парадном месте и затем шла походным порядком. Пройдя заставу, высылались авангард и арьергард. Полковник Шипов (новый, назначенный после Семеновской истории командир полка. – В. П.) усердно старался об улучшении образа жизни и продовольствия в лагерях; он не жалел издержек, лишь бы солдат ел хорошо; винную порцию он обращал в мясную. Но, несмотря на все старания, ему все-таки не удалось устранить некоторые весьма ощутительные неудобства; так, например, хлеб продолжали печь в Петербурге, за неимением лагерных хлебопекарен, и оттуда привозили на полковых подъемных лошадях, котлы для варки каждый раз нанимали напрокат, а вместо чашек для еды употребляли крышки от кашных котлов…

Шварц Г. Унтер-офицеры лейб-гвардии Финляндского полка на фоне лагеря (Красное Село). 1849 г.

Отлучка из лагерей офицеров была настолько затруднена, что отъезжающие более чем на день должны были являться Великому Князю – бригадному командиру».

Разница между лагерями в 1830–1850-е гг. и в 1860–1880-е гг. была действительно разительной. На ситуацию повлияли и поражение в Крымской войне, и начавшиеся вслед за ним военные реформы, и в целом изменение общественно-политической ситуации в стране, которое, несомненно, отразилось и на армии. В «Истории Семеновского полка» мы видим сравнение порядков, заведенных в лагерях в царствования Николая I и Александра II: «Крымская кампания имела влияние не только на образ жизни офицеров, но и на взгляд, и на требования службы. Достаточно точно вспомнить о том, что представлял из себя Красносельский лагерь в сороковых годах и чем он сделался в шестидесятых, чтобы такая разница сам бросилась в глаза. В царствование Императора Николая Красное Село была деревня, где, кроме дворцов, штабов и крестьянских изб не было решительно ничего. Не говоря о фотографах, часовых дел мастерах, ресторанах и других магазинах и заведениях, которые теперь можно найти чуть ли не в каждом доме, тогда не было возможности найти самого необходимого для продовольствия; единственно, что доставлялось туда подрядчиками, было мясо. Самый лагерь представлял из себя пустыню. О садах, бараках не было и помину. Всякое дерево, всякий кусточек, дерзнувший появиться на свет божий в районе лагеря, немедленно же вырубался. В Петербург ездили на лошадях, нанимаемых у соседних крестьян; экипажей не существовало. К вступлению в лагерь полк приготовлялся как к дальнему походу: снаряжался весь обоз, забирались все предметы продовольствия и фуража. Офицеры делились на артели, выбирали из своей среды артельщиков, на обязанности которых лежало еще до выступления запастись всем необходимым, не только продовольствием, но и вещами, до мельчайших предметов ежедневного употребления. О роскоши и изысканности обедов и сервировки, конечно, не могло быть и речи. В будничные дни отлучки в Петербург были строжайше воспрещены, и только по праздникам некоторым офицерам удавалось вырваться из лагеря и на наемной одноконной телеге по нескольку человек сразу тащиться в город.

Штаб войск лагерного сбора. Красное Село. Начало XX в..

Лагерная жизнь была невесела. Ученья продолжительные, частые и утомительные сменялись беспрерывно. Тяжелее всего приходилось на дивизионных ученьях, производившихся на военном поле. Существовавшие 4 боевые порядка дивизии отнимали несколько часов времени только для подготовки к ним. В часы, свободные от занятий, отдыхать было негде, кроме как закупоренными в своих палатках, в которых офицеры иногда располагались по двое. Вне палатки приходилось оставаться на солнцепеке или под дождем. Единственными прогулками были деревни Ластиково и Никулино. Первый барак, появившийся в лагерях, был в Семеновском полку, выстроенный с разрешения Государя, для генерала Липранди, в уважение к его преклонным летам и слабому здоровью, на месте, где теперь офицерская столовая.

В начале пятидесятых годов порядки эти, служба и образ жизни стали быстро меняться: в лагерях стали разводить сады, строить бараки, вначале для помещения различных полковых мастерских, а потом и для офицеров; наконец, различные усовершенствования стали так расширяться, что в скором времени могли удовлетворить самым прихотливым и изысканным требованиям офицеров. Отдельные офицерские артели соединились в одну общую полковую; болотистый луг с кочками превратился в роскошный сад; выстроена столовая, уже в шестидесятых годах летнее помещение офицерского собрания достигло почти того комфорта, каким отличается в настоящее время».

Бараки Авангардного лагеря. Современное состояние

В 1870-х гг. «…в лагерях разведен роскошный сад, распланирован новый сад, способствующий в значительной степени отдохновению и приятному препровождению времени гг. офицеров в лагерные месяцы.

Весьма благотворна была постройка в лагерях бани для нижних чинов, которая дала возможность солдатам каждую неделю бесплатно пользоваться горячим мытьем и холодными душами».

Штабной дом Авангардного лагеря. Начало XX в.

Нужно отметить, что два первых русских регулярных полка находились всегда на особом положении: «Два старинных, самых престижных полка гвардейской пехоты – Преображенский и Семеновский, составлявших Петровскую бригаду, укомплектованные самыми лучшими, рослыми, сильными, красивыми солдатами, самыми знатными и родовитыми офицерами, во всех войнах первой трети XIX века были неприкосновенным резервом. Их как телохранителей императора и украшение всей русской армии ставили подальше от вражеского огня и берегли для последнего решающего удара или для торжественного вступления в города, с идеальной выправкой, в непотрепанном виде и в полном комплекте людей. Петровская бригада заслужила это право своими подвигами в годы Северной войны 1700–1721 годов. На Красносельских маневрах, как на репетиции возможных будущих войн, эта традиция продолжалась и при Николае I»²³.

Князь Имеретинский писал: «Преображенский полк на всех маневрах всегда почти ходил в глубоком резерве. Зато в последний день он выступал в роли священной фаланги, решающей участь войны, и производил эффектную, сомкнутую атаку».

Вот наступила новая эпоха – время перевооружения армии, перехода от воинской повинности к всеобщему призыву, время Великих реформ. Воспоминания офицеров и учащихся военных учебных заведений дают нам объемную и живую картину происходившего в гвардейских лагерях. Сначала обратимся к изменениям, произошедшим в обустройстве лагерей. Здесь наиболее яркое описание оставил Юрий Владимирович Макаров, служивший в лейб-гвардии Семеновском полку. Его мемуары охватывают период с 1905 по 1917 гг. «Кажется, еще со времен императора Николая I, вся русская армия меняла зимние квартиры на летние, т. е. выходила в лагери, 1-го мая. С этого же дня полагалось и надевать летнюю форму, офицерам белые кителя, а солдатам белые гимнастерки. На офицерские фуражки и на солдатские бескозырки надевались белые чехлы. Так как черная фуражка с надетым белым чехлом выглядела довольно некрасиво, офицеры заказывали себе особенные, летние фуражки, легкие, где верх в виде чехла был уже приделан. Такая летняя фуражка стоила два рубля, и чехлы на ней можно было менять.

1-е мая – праздник весны. В центральной России и на юге в этот день всегда тепло. В городе же Санкт-Петербурге и его окрестностях этот день нередко ознаменовывался холодным дождем, пронзительным ветром и такой погодкой, когда, как говорится, хороший хозяин собаку на двор не выгонит. И, несмотря на это, что бы там на небе ни происходило, хотя бы снег валил, что иногда и случалось, войска Петербургского гарнизона в этот день 1-го мая неукоснительно шлепали по грязи 25 верст через Лигово в Красное Село, одетые во все белое. Граждане одеваются по погоде. Войска – по уставу.

Железная дорога от Красного и до Дудергофа проходила по низине и шла параллельно главному лагерю, который был расположен на возвышенности, приблизительно в километре расстояния. В одну линию были вытянуты 1-я и-2-я гвардейские пехотные дивизии, в перемежку с их артиллерией, 1-й и 2-й бригадой. На самом правом фланге стояли Преображенцы, затем 1-я батарея 1-й артиллерийской бригады, левее их Семеновцы, затем опять артиллерия, за нею Измайловцы и Егеря, а затем дальше 2-я дивизия, Московцы, Лейб-гренадеры, Павловцы и Финляндцы. Левее Финляндцев помещались бараки Пажеского корпуса. Участок нашего Семеновского полка был расположен на самом высоком месте, если смотреть от станции Красное Село влево от Царскосельского шоссе. Тут же, в расположении нашего полка, шагах в двухстах от передней линейки, стояла деревянная дивизионная церковь. На площади перед Красносельской станцией всегда торчало десятка полтора потрепанных извозчиков с дребезжащими пролетками, такого сорта, для которых уже в столице места нет. Обслуживали они главным образом офицеров 1-ой дивизии, т. к. офицерам 2-й удобнее было сходить на „военной плат-форме“, полустанке, расположенном между Красным Селом и Дудергофом. У каждого полка были свои любимые извозчики. У нас был рыжий Фома, который, если выходили наши, с другими уже не ездил. У рыжего Фомы была тоже рыжая, тощая, но довольно резвая лошаденка, которая со станции в лагерь, все время в гору, с двумя, а иногда и тремя седоками, трусила, бывало, минут двадцать, и все это за почтенную сумму в два двугривенных. Зато по субботам, к 12-часовому поезду в Петербург, та же лошаденка, со стоящим и размахивающим кнутом Фомой, спархивала с горы вниз на станцию в рекордное время… Лагерь стоял в березовой роще и издали, да и вблизи, был очень красив. Перед ним, от Преображенцев и до Финляндцев, версты на две, тянулась широкая, шагов в 20, утрамбованная и обильно посыпанная песком дорога, носившая название „передней линейки“. Содержалась она в безупречной чистоте, и бросить на нее бумажку или окурок был проступок. Отношение к этому месту было приблизительно такое же, как у моряков к „шканцам“ на военном корабле. Ездить по ней в экипаже было, разумеется, строжайше запрещено. Верхом же проезжать по всей ее длине имели право только царь, очень высокое начальство и дежурный по войскам лагерного сбора, т. е. лица, которым по уставу вызывался полковой караул. По середине каждого полка, немного отступя вглубь, позади передней линейки, находилась также обильно посыпанная песком площадка, а на ней стояли две палатки. В одной помещался полковой караул, а в другой дежурный, или помощник дежурного по полку. Между этими палатками, на особой стойке, одетое в клеенчатый чехол, полулежало полковое знамя. Около знамени всегда стоял часовой. На передней же линейке, на флангах каждого полка, под деревянными „грибами“, имевшими назначение защищать от солнца, дождя и непогоды, стояли дневальные при тесаках. От сильного косого дождя грибы эти, конечно, не защищали, и, когда такой дождь начинался, дежурный по полку приказывал: „Надевать шинеля в рукава“. Начиналось обыкновенно с правого фланга. Преображенские дневальные начинали орать: „Преображенского полка дежурным дневальным надеть шинеля в рукава!“. Наш дежурный повторял приказание, и та же музыка начиналась у нас. От нас перекатывалась в артиллерию, потом к Измайловцам, потом к Егерям и так дальше по всей линии. Никому не хотелось одеваться первому, и все равнялись на соседа справа. И случалось иногда так, что, покуда докатится приказание с правого фланга на левый, от Преображенцев до Финляндцев, капризный ингерманландский дождь возьмет да и перестанет. На эти случаи самое практическое было бы для дежурных и дневальных завести клеенчатые плащи, но до этой реформы у нас тогда еще не додумались.

Сразу же за передней линейкой начинались квадраты солдатских палаток. Палатки по традиции были белого цвета («наши матки – белые палатки») и представляли из себя довольно комфортабельное жилище. Четырехугольник шагов по шести с каждой стороны, был обнесен земляным валом, снаружи обложенным дерном. Внутри по трем сторонам земляные нары, устланные досками. На полу также доски. Посередине толстый шест, поддерживающий верх палатки. Он настолько высок, что около него даже такие крупные люди, как у нас, могли стоять во весь рост. Кругом шеста стойка для винтовок. Население каждой палатки 10–12 человек. Из-за всяких командировок, в лагери полк выходил обыкновенно, имея в каждой роте не больше 70–80 человек, а потому и палаток на роту редко бывало больше восьми. Внутренность палаток содержалась в большой чистоте. Воздух в них был чист, по возможности. При густоте населения в ночное время спасали открытые полы и благодатный ветерок. Сразу же за солдатскими палатками располагались помещения фельдфебелей. В некоторых ротах это были тоже палатки, но оборудованные более комфортабельно. У хозяйственных ротных командиров фельдфебельские помещения были балаганчики из досок, с кроватью, столом и двумя стульями. Такие же балаганчики рядом служили канцелярией. В них помещались ротные писаря…

Тыл палаточного расположения – березовая роща, изрезанная дорожками, усыпанными песком, шла в глубину еще шагов на полтораста и упиралась в широкую шоссейную дорогу, которая шла параллельно передней линейке и резала главный лагерь по всей его длине. По другую сторону этой дороги тянулась линия офицерских бараков. В каждом полку бараки были разного типа. У Преображенцев и Измайловцев в русском стиле, с гребешками и с петушками, у первых выкрашенные в темно-красную краску, у вторых – в белую. В том же стиле выдержаны были и их лагерные собрания. Наши офицерские бараки никакого стиля не имели и, в противоположность нашему отличному лагерному собранию, были вовсе непрезентабельны. Каждый барак представлял из себя маленький деревянный домик с террасой. Домики делились на две половины, и из каждой половины дверь выходила на террасу. Так как один офицерский барак полагался на роту, то одна его половина предназначалась ротному командиру, другая – двум младшим офицерам. У ротного было три комнаты: кабинет, спальня и маленькая каютка для денщика. У младших офицеров по комнате и такая же каютка для двух денщиков. Кроме парадного входа, через террасу, на каждой половине было еще и черное крыльцо. Им главным образом и пользовались все обитатели барака, чины офицерские и нижние. Впрочем, никогда не случалось, чтобы наши офицерские бараки были населены, как им это полагалось. Офицеры постарше через два лета в третье имели чуть-что незаконные права на трехмесячный отпуск. Были полковники и капитаны, которые умудрялись получать отпуск каждое второе лето. Все они на летний сезон разъезжались по своим имениям или по заграницам, т. к. отпуска в полку давались легко. Во время лагерного сбора в ротах зачастую оставалось по одному офицеру, и при таких условиях жаловаться на тесноту в бараках нам не приходилось. Мебель в бараках была собственная, офицерская. Свозили туда обыкновенно все то, что уже не годилось на городских квартирах. Кровати у всех были городские и обыкновенно с пружинными матрацами. Почти всюду в бараках имелись письменные столы, диваны и мягкие кресла. Попадались бараки с кушетками, зеркальными шкафами и даже с коврами. Вообще суворовского спартанства там, нужно сознаться, не наблюдалось. Каждый старался устроиться поудобнее. Бараки батальонных командиров, так называемые „полковничьи“, были еще больше и еще удобнее и помещались в саду, против Собранья. Барак командира полка был деревянный домик в несколько комнат. Это была уже настоящая „дача“, со всеми возможными удобствами. На содержание и ремонт офицерских бараков казна, по обыкновению, ничего не отпускала. Накопленный из офицерских вычетов, в мое время, кажется, по рублю в месяц, существовал „барачный“ капитал. Из него и брались деньги на всякие покраски и починки.

Аллея в Авангардном лагере. Современный вид

За офицерскими бараками первой линии шла дорожка, а за ней, на некотором расстоянии, были построены огромные и солидные, на кирпичных столбах навесы, каждый вместимостью на 500 человек. Это были батальонные столовые и кухни. Каждый четырехугольник навеса делился на четыре части, по числу рот в батальоне, а посредине кухни с котлами. Около каждой кухни во время обеда и ужина работал свой кашевар, в белом фартуке и белом колпаке. Каждая из четырех рот располагалась в своем углу, и все столы были покрыты толстым слоем белой лаковой краски. Мыли их часто горячей водой с мылом, а после каждого обеда и ужина протирали мокрой тряпкой, таким образом содержались они в самой идеальной чистоте. Столовых в полку было четыре, по одной на каждый батальон. Кроме своего прямого назначения, эти навесы-столовые служили и другим целям. В ненастную погоду под руководством офицеров и унтер-офицеров там производились занятия, „словесность“, т. е. понятие об уставах, сборка-разборка винтовки и „грамотность“. Спору нет, что до революции в России было много неграмотных, все же из поступавших осенью в роту 50–60 человек совершенно неграмотных выходило не больше 10–15. Зато так называемых „мало-грамотных“, которые могли читать только по печатному, с превеликой медленностью и „пальчиком водя“, а когда пускались писать, то выводили чудовищные загогулины – таких было подавляющее большинство. По успешности их всех делили на группы и при первой возможности сажали их за буквари. Как общее правило, писать любили больше, чем читать. Это было занятие много занимательнее.

Для экономии, а главное для удобства, в лагерях чины надевали высокие сапоги только на строевые занятия и в наряды, а все остальное время разгуливали в „опорках“. Полагаю, что военным объяснять, что такое „опорки“, излишне. Ходить без фуражки или без пояса не позволялось, но при фуражке, при поясе, с застегнутым воротом и с ногами в опорках, вне службы, в лагерях солдат считался одетым по форме. В таком виде он мог предстать даже перед ротным командиром. В опорках строем роты ходили на обед и на ужин, причем по старой гвардейской традиции в четырех шагах перед ротой шел флейтист, игравший на дудочке»²⁴.

Художник П. А. Федотов – участник и летописец красносельских лагерей

Маневры николаевского времени – особая, самая, может быть, яркая страница в истории Красного Села. Такого внимания, какое тогда получали они свыше, наверное, позже никогда уже не было. К сожалению, в середине XIX в. еще нет фотографии – важного исторического источника. Искусство фотографии тогда только начинало развиваться в Петербурге, и первые фотографы доехали до Красного Села лишь в эпоху Александра II, а массовыми стали съемки лишь в царствование Александра III.

Как же «увидеть» происходившие события? В этом нам может помочь творчество одного из ярких представителей художественной культуры XIX в., человека глубоко связанного и с армией, и с Красным Селом – Павла Андреевича Федотова. Его работы «Сватовство майора», «Вдовушка», «Анкор, еще анкор!» вошли во все учебники по истории художественной культуры России XIX в., да и вообще в золотой фонд отечественной культуры. Всего тридцать семь лет прожил он, из них семнадцать отдал российской армии – учебе в Кадетском корпусе и службе в лейб-гвардии Финляндском полку. Еще во время учебы он увлекся рисованием, а материал для творчества давали ему сослуживцы, военная жизнь, быт. Важной ступенью в его творчестве стала картина «Встреча в лагере лейб-гвардии Финляндского полка вел. кн. Михаила Павловича 8-го июля 1837 года». Место действия – Красное Село, маневры. Почти каждый год, за исключением военных походов, Финляндский полк выходил на маневры в Красное. Жизнь лагерей была Федотову знакома не понаслышке.

Федотов П. А. Автопортрет. 1848 г.

Собственно, главное отличие работ Федотова от других художников-баталистов, в то время активно работавших на поле создания славы российской армии, – интерес к быту, к повседневной жизни солдат, в том числе и в Красносельских лагерях. Из его работ мы можем почерпнуть знания и образы того, что не отражено в официальных картинах, где шпалеры войск движутся, как заколдованные, по линейке, а начальники застыли, отдавая воинское приветствие.

Бытовые сюжеты, частные эпизоды во время учений и маневров оживают благодаря тонкому чувству юмора Павла Андреевича. Мы как бы действительно погружаемся в атмосферу солдатских будней, окунаемся в настоящую жизнь, которой так не хватает в официальных документах и парадных картинах.

3 января 1834 г. началась служба П. А. Федотова в чине прапорщика в лейб-гвардии Финляндском полку. С 1833 г. Финляндский полк располагался в Большом лагере, где его соседями были Московский, Гренадерский, Павловский и другие пехотные полки 2-й гвардейской пехотной дивизии, а также роты гвардейской пешей артиллерии и военно-учебные заведения на правом фланге. Первые его акварели были посвящены жизни в гвардейском лагере. Одной из первых была работа «В лагере на передней линейке. Групповой портрет офицеров Финляндского полка». На переднем плане – беседующие офицеры, расположившиеся на диване, сооруженном из дерна. Портреты однополчан точны, очень верно и тщательно прописаны. Однако сами фигуры размещены еще с ошибками в пропорциях и пространстве.

«Кроме умения передать сходство, без труда прослеживается еще одна свойственная мастеру черта – любовь и внимание к деталям бытового характера, которые становятся „говорящими“. Так, (двое из сослуживцев) одеты в домашние халаты, видимо, они являлись хозяевами палатки, которая изображена слева от сидящих. Известно, что до появления бараков офицеры жили в них по двое. За спинами беседующих тянется линия других офицерских палаток, около которых стоят беседующие… (офицеры)»²⁵.

Как пишет известный петербургский искусствовед Э. Д. Кузнецов, «8 июля, произошло новое событие, повлиявшее на судьбу нашего героя. „Великий князь Михаил Павлович, облегченный от тяжелой болезни, возвратился тогда из-за границы и обходил лагерь своих любимцев-гвардейцев буквально без церемоний, по-отечески. Нестройными, но живописными группами толпились вокруг него гвардейцы, лезли на пирамиды, на плечи товарищей, чтобы увидеть в лицо своего отца-командира; добродушные ура, шапки в воздухе, давка, беготня – сюжет славный! задел за живое на первом порыве художника, и он его с терпением выполнил в лицах…“ – так описал событие сам Федотов.

Происшедшее в этих словах сильно сокращено, сжато – выражена только его суть. На самом деле все случилось не вдруг. Увлеченный „сюжетом славным“, Федотов сначала исполнил эскиз – размытой тушью, в размере, несколько уступающем размеру будущей композиции. Эскиз был почтительнейше представлен командиру полка, а потом и самому Михаилу Павловичу, и удостоился поощрения. Федотов тотчас получил отпуск, впервые за три года службы и неслыханно продолжительный, с 20 августа по 20 декабря – „по домашним обстоятельствам“, фактически же в поощрение дальнейшей работы над картиной»²⁶.

То есть Федотов выполнил картину, понравившуюся са́мому высокому начальству. Успех подтолкнул развитие его как художника, и автор получил большую творческую свободу.

«Плод полугодовалого труда, помещенный под стекло и заключенный в приличествующую случаю раму, командир полка Офросимов представил великому князю. Михаил Павлович внимательнейшим образом рассмотрел картину и остался доволен, не сыскав ни малейшей погрешности против устава: видно было, что рисовал офицер, образцовый фронтовик, а не штафирка. Наградой явилось высочайшее изъявление удовлетворенности, а также бриллиантовый перстень, переданный Михаилом Павловичем через командира полка. „Этим-то перстнем окончательно припечаталось в душе его художественное самолюбие“, – шутливо прокомментировал потом сам Федотов.

Федотов П. А. Встреча в лагере лейб-гвардии Финляндского полка великого князя Михаила Павловича 8 июля 1837 года. 1838 г.

Совершилось в самом деле нечто важное: картина, еще подсказанная инерцией любительского художества и во многом носившая отпечаток домашности, сама собою стала произведением, если не профессиональным, то хотя бы полупрофессиональным и сразу придала милым рисовальным забавам молодого офицера реальный практический смысл. И если уж попытаться расставить вехи на пути Федотова, то „Встреча Михаила Павловича…“, безусловно, окажется одной из важных»²⁷.

П. С. Лебедев, соученик Федотова по Кадетскому корпусу, вспоминал, что командир полка генерал-майор М. А. Офросимов (1833–1839 гг.) «на время лагеря 1839–го – да отделил барак, где он поселился с своими слепками и рисунками».

Федотов П. А. Брань под Красным. 1840 г.

Федотов П. А. Как хорошо иметь в роте портных. 1835 г.

Действительно, это была существенная льгота. И даже новый командир полка Вяткин, относившийся к художнику без должного пиетета, и в целом человек более грубый, тем не менее не отменил невиданной льготы. Федотов казался близким к высокому начальству. А сам Вяткин попадал на листы акварелей и карандашных рисунков не в самом лучшем виде. Как пишет Э. Д. Кузнецов, «Федотов не раз изображал командира полка Вяткина, и всякий раз в не красящем его состоянии начальственного восторга. Вяткину же посвящены и две парные карикатуры – „Брань под Смоленским (кладбищем)“ и „Брань под Красным (Селом)“», построенные не без изящества на двойной игре слов. С одной стороны, „брань“ – это и сражение, и просто брань, ругань. С другой стороны, Красное и Смоленск – места важнейших сражений 1812 года, они тогда были на слуху у всех, тем более в армии. В карикатуре же они выступают как Красное Село – место летних лагерей, и Смоленское кладбище, соседствующее с плацем Финляндского полка. Смешно придумано и не без горечи, потому что параллель между 1812 и 1839 годами, увы, не в пользу последнего».

Федотов П. А. Групповой портрет Андрея, Григория и Александра Дружининых. 1840-е гг.

Интерес к военному быту был в новинку. Обычно (и долгое время после Федотова) баталисты отдавали должное совсем другому виду парадных картин – с войной, парадами, на пике событий. Писатель Дружинин, друг, сослуживец и биограф художника, так охарактеризовал его стиль: «Павел Андреевич понимал военную живопись по-своему и так называемых баталических картин, с большими массами пехоты и конницы, с дымом и правильными движениями колонн, рисовать никогда не готовился. Область его была не там, не посреди величественных и разрушительных картин боя массами: его в тысячу раз более привлекало изображение эпизодов малой войны, бивуаков, перевязочных пунктов, казарменных уголков, – одним словом, сцен немногосложных и отличающихся от живописи домашних сцен только тем, что фигуры одеты по-военному и имеют при себе оружие». Он вспоминал: «С утренних служебных занятий Федотов почти всегда возвращался, подметив какую-нибудь оригинальную подробность или характеристическую сцену. Маневры с дневками, живописными биваками, переправами вброд, дружескими беседами после утомительных переходов были для Павла Андреевича золотым периодом, давая ему десятками планы серьезных или шутливых очерков. Еще молодым офицером, когда ему приходилось стоять на дальних караулах, он всегда возвращался с запасом самых разнообразных наблюдений. Если ему приходилось бывать с ротой на пожаре, он посреди дыма и суматохи подсматривал за один раз столько сцен, сколько иному не подметить во всю жизнь».

С другой стороны, Федотов как человек, погруженный в военную жизнь, лучше, чем любой штатский, понимал армейскую жизнь, передавая детали, понятные только живущему в армейской среде. За это ему и отдавало должное высокое начальство. В эпоху, когда фотография еще не пришла на поля сражений и маневров, картины отчасти замещали ее, фиксируя события. В такой ситуации ценилась точность в деталях, и тут Федотову не было равных.

Члены императорской фамилии постоянно посещали войска, расположенные в лагере. Они останавливались в своих дворцах, построенных в Дворцовом саду Коломенской слободы Красного Села, откуда в любой момент могли отправиться по полкам с объездом, объявить смотр, учения или маневры. Как отмечал С. А. Гулевич, историограф Финляндского полка, в котором служил Федотов, во время маневров Николай I нередко ночевал в палатках с гвардейцами. В конце лагерного периода обычно царем производилась общая тревога, когда все полки, демонстрируя ловкость и быстроту действий, мчались наперегонки к общему месту сбора. Этот сбор означал приближение завершающих сезон больших маневров. О них объявлялось накануне, когда участники узнавали сроки проведения, длительность, задачи. Обычно маневры длились 24 дня. В 1842 г. Федотов в составе Финляндского полка участвовал в длительном семидневном маневре. Было выдано на шесть дней печеного хлеба и крупы, холостых патронов солдатам по 100 штук. Батальонным командирам предписано составить по окончании краткое описание действий «с обозначением частей войск и лиц с особенною удовлетворительностью исполнивших возлагаемые на них поручения».

Федотов П. А. Бивуак лейб-гвардии Гренадерского полка. 1843 г.

«Картины красносельских маневров с эпизодами и сценами походной жизни, выполненные в форме акварельных очерков, занимают значительное место в ряду батальных сюжетов Федотова. В них проявились все черты творческой индивидуальности автора, своеобразного, наблюдательного и остроумного мастера. Рисунки и акварели, тематически связанные с маршами, бросками войск, известны по репродукциям. Например, „Переход егерей вброд через реку на маневрах“. Егеря или солдаты Финляндского полка, который относили к легкой пехоте, перебираются через реку. Федотов на небольшом пространстве листа развернул один из эпизодов маневра, обращая внимание на преодолеваемые военными трудности и занимательные детали военного быта, на рядовых солдат, представленных разнообразно и по-человечески тепло, а не штампованно красиво, как у А. Гебенса или А. Ладюрнера. Эта сепия весьма характерна для Федотова, подобные военные композиции отсутствуют у других баталистов. Художник трактует сцену перехода через реку без героизации, а с долей юмора, иронии и доброго подтрунивания над своими героями. Федотов, пройдя на своем опыте все трудности служения Отечеству николаевской эпохи, знал суть того, что изображал»²⁸.

Отслужив десять лет, художник принял решение уйти в отставку, чтобы заняться своим главным призванием. Он получил поддержку императорской семьи – небольшое жалование и квартиру. Но перед уходом создал две крайне интересные и важные для образа ранних красносельских маневров акварели – «Бивуак лейб-гвардии Павловского полка (Отдых на походе)» и «Бивуак лейб-гвардии Гренадерского полка (Установка офицерской палатки)». Про них сам Федотов писал: «Обе удостоились похвал его высочества и щедрой награды».

Впервые Федотов так подробно обратился к жизни других полков на маневрах. Как всегда, детально прорисованы мундиры и налицо прекрасное знание солдатского быта. Акварели, впоследствии подаренные наследнику цесаревичу Александру Николаевичу (будущему Александру II), – одни из лучших изобразительных источников по истории красносельских маневров в николаевское время. Они настолько полны деталями, смыслами, контекстами, что по ним можно вести учебные занятия по истории российской армии XIX в.

Конечно, были и другие работы Федотова, посвященные Красному Селу: «Иностранные военные агенты на смотру», «Экзекутор лейб-гвардии Финляндского полка», «Из военной жизни в лагере»… Но перечисленные ранее акварели, пожалуй, самые яркие образцы творчества удивительного офицера-художника.

Творчество Федотова – своеобразный итог николаевской эпохи в истории красносельских маневров. В его полотнах и акварелях – апогей и в то же время завершение целого периода и в истории Красного Села, и в истории России.