Read the book: «Сокол-корабль. Сказание о богатырях»

Name: Сокол-корабль. Сказание о богатырях
Author: Вячеслав Овсянников
ISBN: 978-5-00025-229-1

Font::

Посвящается памяти Александра Невского

Предисловие

Русский героический эпос самобытен и самоценен, в нем в полной мере воплотился героический дух нашего народа. В наших древних эпических песнях изначально предстала сила и красота русского слова. В них народ выразил свои идеалы.

Как утверждает известный фольклорист В. Я. Пропп:

«Эпос любого народа всегда состоит только из разрозненных, отдельных песен… народ никогда не создает эпопей… Эпос создается для пения, а не для чтения… Эпопея не соответствует внутренней системе фольклора… Подлинный эпос всегда состоит из разрозненных песен, которые народом не объединяются, но представляют собой цельность». («Калевала в свете фольклора»).

Однако эпопеи создаются и не могут не создаваться. Эпос становится литературой. То, что существовало только в устном исполнении народных певцов, обретает новую жизнь в чтении. Национальное самосознание не может удовлетвориться одним только устным творчеством и выражает себя в форме письменной, в форме эпопеи, большого, цельного литературного произведения. «Илиада» и «Одиссея», «Песнь о Роланде», «Песнь о нибелунгах», «Махабхарата» и «Рамаяна», «Шах-наме», «Сказание о Рустаме», «Калевала» и т. д. Так исторически сложилось, что русский героический эпос не стал цельной эпопеей, из его песен и преданий не было создано литературное произведение с единым повествованием (что, конечно, нисколько не умаляет его достоинств в сопоставлении с эпосами других народов). Русский героический эпос в основном дошел до нас в исполнении народных певцов-сказителей в виде отдельных былин, не объединенных общим сюжетом. Большая часть былин была записана только в девятнадцатом веке. Впервые русский народный эпос был открыт как таковой с выходом в свет знаменитого сборника Кирши Данилова. До этого былинный эпос письменно существовал только в редких записях, прозаических пересказах, лубочных переложениях и переделках в воинские повести. Древнейшая запись русских эпических песен сделана в 1619–1620 гг. для англичанина Ричарда Джеймса.

Предпринимались и у нас неоднократные попытки придать своду русских былин композиционную цельность и единство сюжетного повествования. В. П. Авенариус, Л. И. Поливанов, Н. В. Водовозов. Брались за эту задачу и поэты. Намеревался создать на основе былин единое цельное произведение Николай Заболоцкий. В своей статье «О необходимости обработки русских былин» он писал:

«Мысль об отборе наиболее целостных текстов – дело не новое. Эти мысли появились еще во времена собирания былин, о критическом отборе их мечтал еще Гильфердинг. Былины пытался обрабатывать Л. Н. Толстой и многие другие писатели. Необходимость отбора и обработки былин диктуется следующими соображениями:
1. Наши былины записаны собирателями на разных стадиях распада старинного народного творчества, в многочисленных и часто противоречивых интерпретациях их сюжетов. Многие тома этих записей, представляя собой богатейший материал для науки, недоступны для рядового читателя, который, естественно, хочет иметь единый цельный художественный текст.
2. В силу исторически сложившихся обстоятельств наши северные крестьяне-сказители привнесли в былинный язык многие диалектизмы своего края. Эти местные речения и обороты противоречат общенародности наших былин и затрудняют их чтение.
3. Былинный стих, будучи записан на бумагу, из явления музыкально-вокального стал явлением писаной литературы. Известно, что в живом исполнении сказителей он звучит как стих чисто тонический, а в записи часто превращается в “рубленую прозу” (Гильфердинг). Кроме того: множество мелких вставных бессмысленных словечек (то, ти, ка, ва, нунь, и пр.), которые вставляются певцами для размера, в писаном тексте необычайно затрудняют чтение, препятствуя естественному движению речи.
Все эти обстоятельства, вместе взятые, приводят к странному положению, которое хорошо охарактеризовал проф. Водовозов. Он пишет: “Получается совершенно недопустимое положение, когда даже высококультурный читатель в нашей стране, отлично знающий «Илиаду», «Одиссею», «Песнь о Роланде», «Калевалу» и другие народные эпосы, почти не знает великолепного эпоса русского народа”.
В наше время интенсивного роста народного самосознания и новой международной роли русского языка дело организации народного эпоса в единое художественное целое следовало бы считать делом общенародного и государственного значения. Создание народа – русские былины должны быть возвращены народу в художественно целостном виде…
Мне кажется, работу над былинами должен выполнить художник слова, поэт, имеющий достаточную научную подготовку и хорошо знающий язык своего народа. В основу его работы должны лечь следующие соображения:
1. Наши былины не представляют собой единого композиционно цельного произведения, хотя многие из них сюжетно связаны между собою. С этим обстоятельством надо считаться. На основе былин можно написать самостоятельное единое произведение, но превратить народные былины в целостный единый свод нельзя. Былины должны оставаться былинами.
2. Каждая из них, в отдельности взятая, должна быть обработана в части содержания на основании отбора и сличения всех записей данного сюжета. Нередко бывает так, что отдельные ценные мотивы сюжета сохраняются только в разрушенных образцах, в былинных сказках, утерявших стихотворный размер. В этих случаях ценный мотив должен быть возвращен в былину. По своему содержанию каждая в отдельности взятая былина должна быть художественно целостным произведением.
3. Язык должен быть безусловно очищен от диалектизмов. Он должен сохранять свой народный характер во всем его богатстве, должен быть выдержан в былинном стиле и свободен от новейших особенностей литературной речи.
4. Стих должен быть тоническим, былинным, легко читаемым, свободным от вставных словечек. Здесь потребуется смелая и сложная работа художника-поэта.
Воссозданные таким образом былины могут стать действительным достоянием народа, но уже не как произведение вокального творчества, а как произведение книжной общенародной литературы».

В приведенном мной фрагменте статьи Заболоцкий подробно изложил суть задуманного им труда. Эти соображения не потеряли свою актуальность, они остаются в силе; сейчас они могут звучать своего рода завещанием. Соображения эти вдохновили меня попытаться осуществить то, что Заболоцкий в свое время сделать не смог.

В своей работе я старался сохранить не только подлинный дух русского народного героического эпоса, но и сам народный язык во всей его неподдельной свежести, красочности, самобытности, яркой образности, такой, как он вышел из уст певцов-сказителей. Также моим принципом в работе было сохранить в неприкосновенности всю выработанную веками поэтику русского эпоса, особую ритмику и исключительную певучесть, которой отличаются наши былины. Разумеется, вся красота и магия устного, песенного исполнения при литературной передаче утрачивается; особый былинный напев средствами литературы не передать и ничем не восполнить. Но литературное, письменное исполнение в отличие от устного имеет свои требования. Эти требования: работа с написанным словом. Записи былин с живого голоса требуют предельной точности. Но «эпос создается для пения, а не для чтения». Поэтому с литературной точки зрения для чтения он зачастую не совсем пригоден и приходится переводить его в читаемый вид (о чем и пишет Заболоцкий в своей статье). Таким образом, у меня была непростая задача: сделать из записей былин их литературное переложение, при этом стараясь максимально сохранить их в том виде, как они есть, с их живым устным звучанием, поэтикой и языком. За образец я взял сборник Кирши Данилова, в котором такая работа как раз и произведена. Эту особенность сборника отметил Б. Н. Путилов:

«Тексты освобождены от типично песенных элементов – повторов, обрывов, подхватов, вставных слогов и т. п. Песня в записи Кирши Данилова превращается в стихотворение. … У составителя были гораздо более серьезные и важные цели. Он создал книгу, которая могла бы служить (и служила, вероятно) и песенником, и прежде всего материалом для массового чтения… “Сборник Кирши Данилова” правильнее всего можно определить как своеобразную народную книгу, рассчитанную на самого широкого, массового читателя XVIII века».

Из всех изученных мной записей былин (а их известно на данный момент более трех тысяч) я выбрал, на мой взгляд, наиболее совершенные варианты, и на их основе сделал свой сводный вариант. Всего 70 былин. Народные сказители называют их старины, с ударением на первом или втором слоге. Такое название принято и мной. Всему русскому героическому эпосу я дал название «Сокол-корабль», образ, встречающийся в былинах. Сокол – древнерусский государственный герб. Это герб Старой Ладоги, первой столицы древней Руси, герб Рюрика. Корабль – сама Русь, наша Россия и ее плавание в мировой истории.

Но главное, что надо было сделать, – это найти объединяющую идею, по которой выстроить единый сюжет, создать композицию цельного повествования. В былинах эта идея уже выражена самим народом – в героических образах русских богатырей. В былине «Илья Муромец и Калин-царь» Илья Муромец обращается к своим побратимам из богатырской дружины с призывом: «Постойте вы за веру, за отечество!» В другой былине он говорит:

Уж вы удалы добры молодцы!
Постоим-ка мы за веру христианскую
И за те же за храмы Божии,
Постоим за Русь кровью своей горячею.

Русский героический эпос создавался в тяжелые для народа времена. Русь всегда была в опасности, всегда под угрозой нападения. Вот и требовались богатыри – защитники родной земли. При этом в нашем эпосе повествуется о беспрерывных пирах князя Владимира. На этих пирах происходят завязки разных историй и приключений: сватовство, добыча жены, состязание, соперничество, поединки, коварные измены, борьба с чудовищами и чародейками. Истории эти случаются с богатырями. У каждого богатыря своя история, которой посвящена своя былина-старина. Иногда богатырю посвящено несколько былин. Больше всего былин об Илье Муромце – любимом народном герое. Но эти красочные, полнокровные сюжеты древнерусской жизни не могут надолго отвлечь от главной идеи нашего эпоса: Русь окружена вражескими ордами, она постоянно в бою, ее богатырям все время приходится отражать вторжения. Все отдельные былинные истории объемлет и объединяет общая для нашего эпоса атмосфера борьбы за свою независимость. И в этой атмосфере каждому богатырю в его отдельной, особой истории дается выбор: на что употребить свою богатырскую силу. На частные, личные цели, на пустое удальство, как в случае Василия Буслаева, или посвятить эту силу служению общерусскому делу, защите родной земли, к чему постоянно призывает своих побратимов Илья Муромец. Этой нравственной мерой и определяется эпический герой наших былин. И когда приходит большая беда, которая грозит гибелью всему народу, нашествие несметных вражеских полчищ, богатыри собираются вместе, в единую богатырскую дружину, чтобы выйти на великое побоище, защитить Русь, сокрушить темную вражью силу.

«Благослови же меня, Господи, старину сказать…»

Благослови же меня, Господи, старину сказать,
Старину сказать стару прежнюю,
Стару прежнюю да стародавнюю.

«Еще я ли вам, братцы, старину скажу…»

Еще я ли вам, братцы, старину скажу,
Старину скажу – старую, прежнюю,
Как у нас было во честном пиру,
Во честном пиру – во беседушке —
Во единый круг собиралися,
Собиралися – соезжалися,
Соезжалися все богатыри,
Они думали думу крепкую,
Думу крепкую, заединую.
Кому из нас, братцы, атаманом быть,
Атаманом быть, – есаулом слыть?
Атаманом быть, знать, Ильюшеньке,
Ильюшеньке, знать, Муромцу;
Есаулом слыть, знать, Добрынюшке,
Добрынюшке, знать, Никитичу,
Подъесаулом слыть, знать, Алешеньке,
Алешеньке, знать, Поповичу.
Как возговорит, братцы, дружинушке,
Дружинушке Илья Муромец:
«Ой же гой еси, ты дружинушка,
Ты дружинушка моя хоробрая!
Уж поедем-ка мы в стольный Киев-град
Ко славному князю Владимиру,
Ко Владимиру Красно Солнышко».

Рождение богатыря

Старина первая. В мире рождается богатырь. В природе потрясение. Все звери в страхе. Закончилась их власть на земле.

Как из да́леча, дале́ча, из чиста́ поля,
Из того было раздольица из широкого
Что не грозная бы туча накатилася,
Что не буйные бы ветры подымалися, —
Выбегало там стадечко змеиное,
Не змеиное бы стадечко – звериное.
Наперед-то выбегает лютый Ски́мен-зверь.
Как на Скимене-то шерсточка буланая,
Не буланая-то шерсточка – булатная,
Не булатна на нем шерсточка – серебряна,
Не серебряная шерсточка – золо́тая,
Как на каждой на шерстинке по жемчужинке,
Наперед-то его шерсточка спрокинулась.
У того у Скимена рыло как востро копье,
У того у Скимена уши – калены́ стрелы,
А глаза у зверя Скимена как ясны звезды.
Прибегает лютый Скимен ко Днепру-реке,
Становился он, собака, на задние лапы,
Зашипел он, лютый Скимен, по-змеиному,
Засвистал он, вор-собака, по-соловьиному,
Заревел он, вор-собака, по-звериному.
От того было от шипу от змеиного
Зелена трава в чистом поле повянула;
От того было от свисту от соловьиного
Темны леса ко сырой земле склонилися;
От того было от рева от звериного
Быстрой Днепр-река всколыбалася,
С крутым берегом река Днепр поравнялася,
Желты мелкие песочки осыпалися,
Со песком вода возмутилася,
В зеленых лугах разливалася,
С крутых гор камни повалилися.
Заслышал Скимен-зверь невзгодушку:
Уж как на небе родился светел месяц,
На земле-то народился могуч богатырь.

Волх Всеславьевич

Старина вторая. Чудесное рождение Волха Всеславьевича. Богатырь-оборотень, победитель Индийского царства.

По саду, саду по зеленому
Ходила-гуляла молода княжна
Марфа Всеславьевна,
Она с каменю скочила на лютова на змея;
Обвивается лютый змей
Около чебота зелен сафьян,
Около чулочика шелкова,
Хоботом бьет по белу стегну.
А в ту пору она понос понесла,
А понос понесла и дитя родила.
А и на небе просиял светел месяц,
А и в Киеве родился могуч богатырь
Молодой Волх Всеславьевич.
Задрожала сыра земля,
Стреслося славно царство Индейское,
А и синее море сколыбалося
Для-ради рождения богатырского,
Молода Волха Всеславьевича;
Рыба пошла в морскую глубину,
Птица полетела высоко в небеса,
Звери в лесах разбежалися,
Туры да олени за горы пошли,
Зайцы, лисицы по чащицам,
А волки, медведи по ельникам,
Соболи, куницы по островам.
А и будет Волх в полтора часа,
Волх говорит, как гром гремит:
«А и гой еси, сударыня матушка
Молода Марфа Всеславьевна!
А не пеленай во пелену червчатую,
Пеленай меня, матушка,
В крепки латы булатныя,
А на буйну голову клади злат шелом,
По праву руку – палицу,
По леву – саблю вострую».
А и будет Волх семи годов,
Отдавала его матушка грамоте учиться,
А грамота Волху в наук пошла;
Посадила его уж пером писать,
Письмо ему в наук пошло.
А и будет Волх десяти годов,
Стал он учиться премудростям:
А и первой премудрости учился —
Обвертываться ясным соколом,
Другой-то премудрости учился он, Волх, —
Обвертываться серым волком,
Третьей-то премудрости учился Волх —
Обвертываться гнедым туром-золотыя рога.
А и будет Волх во двенадцать лет,
Стал себе Волх дружину прибирать,
Дружину прибирал три года,
Набрал тридцать молодцев без единого,
Сам тридцатым становится.
Сам он, Волх, в пятнадцать лет,
И вся его дружина по пятнадцати лет.
И прошел слух ко стольному городу Киеву:
Индейский царь снаряжается,
А хвалится-похваляется,
Хочет Киев-град на щит взять,
А Божьи церкви на дым спустить,
И почестны монастыри разорить,
А Владимира Красна Солнышка под меч склонить.
А в ту пору Волх он догадлив был:
Со всею дружиною хороброю
Ко славному царству Индейскому в поход пошел.
Дружина спит, так Волх не спит:
Обвернется он серым волком,
Бегал-скакал по темным лесам, по ра́менью,
Бил соболей, куниц, лисиц, зайцев;
Поил-кормил дружину свою хоробрую.
Дружина спит, так Волх не спит:
Обвернется он ясным соколом,
Полетел далече на сине море,
Бьет гусей-лебедей, серых уточек.
Поил-кормил дружинушку хоробрую.
Говорит Волх дружине своей хороброей:
«А и гой еси вы, удалы добры молодцы!
А есть ли у вас таков молодец,
Кто бы обвернулся гнедым туром,
Сбегал бы ко царству Индейскому,
Проведал бы про царство Индейское,
Про царя Салтыка Ставрульевича,
Про его буйну голову Батыевичу?»
А вся его дружина приклоняется,
Как бы лист со травою пристилается,
Отвечают ему удалы добры молодцы:
«Нету у нас такова молодца,
Опричь тебя, Волха Всеславьевича».
Обвернулся Волх гнедым туром золотыя рога,
Побежал он ко царству Индейскому,
Первый скок за целу версту скочил,
Другой скок не могли найти.
Обвернется он ясным соколом,
Полетел ко царству Индейскому.
И будет он во царстве Индейскоем,
И сел он на палаты белокаменны,
На те на палаты царския,
Ко тому царю Индейскому
И на то окошечко косящетое.
Слышит, царь с царицею разговор ведут.
Говорила царица Азвяковна,
Молода Елена Александровна:
«А и гой еси ты, славный Индейский царь
Салтык Ставрульевич!
Изволишь ты снаряжаться на Русь воевать,
А про то не знаешь не ведаешь:
А и на небе засиял светел месяц,
А в Киеве родился могуч богатырь —
Тебе царю супротивничек.
А ночесь спалось, во снах виделось:
Слетались во чистом поле
Ясен сокол да черный ворон,
Ясен сокол черна ворона повыклевал.
Ясен-то сокол – Волх Всеславьевич,
А черный-то ворон – ведь ты, царь, Салтык Ставрульевич!»
А в ту пору Волх он догадлив был:
Сидючи на окошке косящетом,
Он те-то речи да повыслушал,
Обвернулся он горностаюшком,
Бегал по подвалам, по погребам,
По тем по высоким теремам,
Поскочил в горницу оружейную,
У тугих луков тетивки накусывал,
У каленых стрел железцы повынимал,
Вострые сабли выщербливал,
Палицы булатные дугой согнул.
Обвернется Волх ясным соколом,
Взвился он высоко по подне́бесью,
Полетел он далече во чисто поле,
Полетел ко своей ко дружине хоробрыя.
Дружина спит, так Волх не спит.
Разбудил он удалых добрых молодцев:
«Гой еси вы, дружина хоробрая,
Не время спать, пора вставать.
Пойдем мы к царству Индейскому!»
И пришли они к стене белокаменной,
Крепка стена белокаменна,
Ворота у города железныя,
Крюки-засовы все крепкия,
Стоят караулы денны́-нощны́,
Стоит подворотня дорог рыбей зуб,
Мудрены вырезы вырезаны,
А и только в вырезы мурашу пройти.
Тут все молодцы закручинилися,
Закручинилися и запечалилися:
«А и как нам будет стену пройти,
Потерять нам понапрасну свои буйны головы».
Обвернулся Волх мурашиком
И всю дружину свою мурашиками обвернул.
Прошли они стену белокаменну,
И стали молодцы уж на другой стороне,
В славном царстве Индейскоем.
Всех обвернул Волх добрыми молодцами,
Со своею сбруею со ратною,
А всем молодцам он приказ отдает:
«Гой еси вы, дружина хоробрая!
Ходите по царству Индейскому,
Рубите старого и малого,
Не оставьте в царстве на семена,
Оставьте только вы себе по выбору
Душечки красны девицы!»
А и ходит дружина по царству Индейскому,
А и рубят старого и малого,
А и только оставляют по выбору
Душечки красны девицы.
А сам он, Волх, во палаты пошел
Во те во палаты царския
Ко тому царю ко Индейскому.
Двери были у палат железныя,
Крюки-пробои по булату зла́чены.
Говорит тут Волх Всеславьевич:
«Хотя ногу изломить, а двери выставить!»
Пнет ногой во двери железныя —
Изломал все пробои булатныя.
Он берет царя за белы́ руки,
А славного царя Индейского,
Салтыка Ставрульевича,
Говорит тут Волх таково слово:
«А и вас-то, царей, не бьют не казнят».
Ухватя, ударил о кирпичат пол,
Расшиб во крохи говенныя.
И тут Волх сам царем насел,
Взявши царицу Азвяковну,
А и молоду Елену Александровну,
А и тут его дружина хоробрыя
И на тех на де́вицах переженилися.
И делил Волх злато-серебро,
А и коней, коров табуном делил,
А на всякого брата по сто тысячей.

Вольга и Микула

Старина третья. Волх Всеславьевич, он же Вольга, встречает богатыря-пахаря Микулу Селяниновича.

Воссияло солнце красное
На то ли на небушко на ясное,
Зарождался тут Вольга Всеславьевич.
Стал Вольга расти-матереть,
Учился Вольга премудростям:
Щукой-рыбою ходить ему в глубоких морях,
Птицей-соколом летать под о́болока,
Серым волком рыскать по чистым полям.
Уходили все рыбы во синие моря,
Улетали все птицы за оболока,
Убегали все звери во темные леса.
Собирал себе Вольга дружинушку хоробрую,
Тридцать молодцев без единого,
Сам тридцатый становится.
Жаловал его родной дядюшка,
Родной дядюшка да крестный батюшка,
Ласковый Владимир стольнокиевский
Тремя ли городами со крестьянами,
Первым городом Гурьевцем,
Другим городом Ореховцем,
Третьим городом Крестьяновцем.
Собирается Вольга Всеславьевич
Со своей дружинушкой хороброю;
Сели на добрых коней, поехали,
Поехали они к городам за получкою.
Повыехали в раздольице чисто поле,
Услыхали в чистом поле оратая,
Сошка у оратая поскрипывает,
Омешики по камешкам почиркивают,
Оратай на лошадку покрикивает.
Едут день с утра до вечера,
Не могут до оратая доехати.
Они едут да и другой день,
Другой день с утра до вечера,
Не могут до оратая доехати.
В поле оратай посвистывает,
Сошка у оратая поскрипывает,
Омешики по камешкам почиркивают.
Третий день едут до па́бедья,
Наехали в чистом поле до оратая:
У оратая кобылка соловая,
Гужики у нее да шелковые,
Сошка у оратая кленовая,
Омешики на сошке булатные,
Присошечек у сошки серебряный,
А рогачек-то у сошки красна золота.
У оратая кудри качаются,
Скатным жемчугом рассыпаются,
У оратая глаза да ясна сокола,
А брови у него да черна соболя;
У оратая сапожки зелен сафьян:
Шилом пяты, носы востры,
Под пяту воробей пролетит,
Около носа хоть яйцо прокати.
У оратая шляпа пуховая,
А кафтанчик у него черна бархата.
Орет в поле оратай, покрикивает,
С края в край бороздки пометывает,
В край он уедет, другого не видать;
Пенья-коренья вывертывает,
А великие-то все каменья в борозду валит.
Говорит ему Вольга Всеславьевич:
«Божья помощь тебе, оратаюшко,
Орать да пахать, да крестьянствовати,
А бороздки тебе да пометывати,
А пенья-коренья вывертывати,
А большие-то каменья в борозду валить!»
Говорит оратай таково слово:
«Спасибо тебе, Вольга Всеславьевич!
Мне Божья помощь да надобна
Пахать, орать, да крестьянствовати.
А куда ты, Вольга, едешь, куда путь держишь?» —
«Еду я, Вольга, к городам за получкою,
В Гурьевец, в Ореховец да в Крестьяновец».
Тут проговорил оратай-оратаюшко:
«Ай же ты, Вольга Всеславьевич!
Там живут-то мужички да всё разбойнички,
Они подрубят-то сляги калиновы,
Да потопят дружину твою хоробрую
В той ли реке во Смородине.
Был я третьего дни в городе Гурьевце,
Там эти вот мужички-разбойнички,
С ножами стоят край дороженьки,
Собирают гроши подорожные.
Стали мужички с меня грошей просить;
Дал я им гроши подорожные:
Кто стоя стоит, тот сидя сидит,
Кто сидя сидит, тот лежа лежит.
Положил тут их до тысячи.
Уехал от них, не простившися,
Увез соли три меха по сорок пуд
На своей на кобылке соловенькой».
Говорит тут Вольга Всеславьевич:
«Ай же ты, оратай-оратаюшко!
Поедем-ка со мной во товарищах».
Тут оратай гужики шелковые повыстегнул,
Кобылу из сошки повывернул,
Сели на добрых коней, поехали.
У оратая кобыла ступью пошла,
А Вольгин конь да ведь поскакивает.
У оратая кобыла рысью пошла,
А Вольгин конь да оставается.
Говорит оратай таковы слова:
«Ай же ты, Вольга Всеславьевич,
Оставил я сошку во бороздочке
Не для ради прохожего-проезжего:
Маломожный-то наедет – взять нечего,
А богатый – тот наедет, не позарится, —
А для ради мужичка-деревенщины.
Как бы сошку из земельки повыдернуть,
Из омешиков земельку повытряхнуть,
Да бросить сошку за ракитов куст?»
Посылает Вольга Всеславьевич
Из своей дружинушки хороброей
Пять молодцев могучиих
Сошку из земли повыдернуть,
Из омешиков земельку повытряхнуть,
Бросить сошку за ракитов куст.
Приезжают удалы добры молодцы,
Сошку кленову за обжи вокруг вертят,
Не могут сошку из земли поднять.
Посылает Вольга Всеславьевич
Из своей дружинушки хороброей
Целый он да ведь десяточек.
Они сошку за обжи вокруг вертят,
Не могут сошку из земли выдернуть.
Посылает тут Вольга Всеславьевич
Всю свою дружину хоробрую.
Они сошку крутят-вертят,
Не могут сошку из земли выдернуть,
Бросить сошку за ракитов куст.
Говорит Вольге оратай-оратаюшко:
«Поедем-ка, Вольга Всеславьевич,
Уберем мы сошку кленовую».
Приехали они к сошке кленовоей;
Говорит оратай-оратаюшко:
«Ай же ты, Вольга Всеславьевич!
Поднимай-ка сошку кленовую».
Как брался Вольга за сошку кленовую
Всей он силушкой молодецкою —
Резвы ноженьки да подломилися,
Ясны очи его да помутилися.
А упал Вольга да на сыру землю;
Говорит Вольга да таковы слова:
«Ай же ты, оратай-оратаюшко,
Много я по свету езживал,
А такого чуда я не видывал.
Рыбой-щукою ходил я во синих морях,
Серым волком рыскал я во темных лесах —
Не научился этой я премудрости:
Орать-пахать да крестьянствовать».
Тут оратай брал сошку одной рукой,
Из земли повыдернул,
Из омешиков земельку повытряхнул,
Бросил сошку за ракитов куст.
Сели на добрых коней, поехали.
У оратая кобыла ступью пошла,
А Вольгин конь да ведь поскакивает.
У оратая кобыла рысью пошла,
А Вольгину-то коню за ней не поспеть.
Тут Вольга стал покрикивать:
«Ты постой-ка, оратай-оратаюшко!
Как бы эта кобыла коньком была,
Дал бы за нее пятьсот рублей».
Тут проговорил оратай-оратаюшко:
«Ай же глупый ты, Вольга Всеславьевич!
Взял я эту кобылу жеребчиком,
Заплатил пятьсот рублей,
Как бы эта кобыла коньком была,
Этой кобыле цены бы не было».
Говорит тут Вольга оратаю:
«Ай же ты, оратай-оратаюшко!
Как тебя именем зовут,
Нарекают тебя по отчеству?»
Проговорил тут оратай-оратаюшко:
«Ай же ты, Вольга Всеславьевич!
Я как ржи напашу да во скирды сложу,
Домой выволочу да дома вымолочу,
Пива наварю, мужичков созову,
Мужичков созову, допьяна напою,
А тут станут мужички меня здравствовать:
Слава тебе, Микула Селянинович!»

Святогор и тяга земная

Старина четвертая. Великан-богатырь Святогор не может поднять чудесную сумочку, в которой вся тяжесть земная.

Едет богатырь выше леса стоячего,
Головой уперся в облако ходячее.
Конь богатырский с горы на гору переступывает.
Только горы и могут Святогора держать.
Не ездит Святогор на святую Русь,
Не носит его матушка сыра земля,
Всё здесь по Святым горам он разъезживает.
Не с кем Святогору силой помериться,
А сила-то по жилам так и переливается,
Грузно от силушки, как от тяжкого бремени.
Говорит Святогор в тоске-кручине великоей:
«Такая есть во мне сила непомерная,
А девать ее, силу, некуда,
Нет мне на земле супротивников.
Был бы тут столб от земли до́ неба,
А в столбе кольцо железное —
Взялся бы за то за кольцо,
Да и всю землю бы перевернул!»
Едет Святогор старой горной дорогою,
И встретился ему по пути пеш человек.
Припустил коня – никак не нагнать.
Рысью пустил – а тот всё впереди.
Закричал Святогор человеку пешему:
«Эй, постой-ка маленько, пеший странничек!
Не могу тебя догнать на добром коне!»
Приостановился пеший странничек,
Снял с плеч сумочку переметную,
Кладет сумочку на сыру землю.
Говорит Святогор пешему страннику:
«А скажи ты мне, прохожий странничек,
Что у тебя в сумочке переметноей?»
Отвечает прохожий странничек:
«А вот подыми с земли, так сам уведаешь».
Тронул Святогор сумочку погонялкою,
Сумочка не ворохнется.
Сошел Святогор со добра коня,
Ухватил он сумочку одной рукой —
Сумочка не шело́хнется.
Говорит Святогор сам про себя:
«Много годов я по свету езживал,
А такого дива не видывал:
Маленькая сумочка переметная
Не шелохнется, не ворохнется, не подымется».
Ухватил он сумочку руками обеими,
Поднял сумочку повыше колен —
И по колена Святогор в землю угряз,
«Да что же такое у тебя в сумочке-то накладено?
Силы у меня – на тысячу богатырей,
А маленькую сумочку не могу поднять!»
Отвечает ему прохожий странничек:
«Ай же ты русский могучий Святогор-богатырь!
В сумочке-то у меня тяга земная».
Говорит тут Святогор-богатырь:
«Кто ж ты таков есть, прохожий странничек,
И как тебя по имени-отчеству зовут?»
Отвечает Святогору прохожий странничек:
«Дело мое ведь крестьянское —
Пашню орать да пни выкорчевывать.
А зовут меня Микула Селянинович».

Женитьба Святогора

Старина пятая. Святогор узнает силу судьбы.

И говорит тут Святогор-богатырь:
«Ты еще скажи, Микулушка Селянинович,
Как мне узнать судьбу божию?»
Отвечал ему Микула Селянинович:
«Ай же ты, Святогор-богатырь!
«А вот поезжай ты, Святогор, к горам Северным,
У тех гор под древом великим стоит кузница,
И ты спроси у кузнеца про свою судьбинушку».
Поехал Святогор к горам Северным,
Конь богатырский реки, моря перескакивает,
Раздолья широкие промеж ног пустил.
Ехал Святогор три дня и три ночи,
И доехал он до тех гор Северных.
Под древом великим стоит кузница,
Кузнец кует два тонких золотых волоса.
Говорит кузнецу Святогор-богатырь:
«Скажи-ка ты, кузнец, что ты куешь,
Что ты куешь, что выковываешь?»
Отвечал кузнец Святогору-богатырю:
«Ай же ты, Святогор-богатырь!
Я ведь кую судьбину, кому на ком женитися».
Говорит тут Святогор кузнецу таковы слова:
«А на ком же мне женитися?»
Отвечал кузнец Святогору-богатырю:
«А твоя-то невеста в царстве Поморскоем,
Тридцать лет лежит во гноище».
Задумался тут Святогор-богатырь:
«Поеду-ка я в царство Поморское,
Убью ту девицу, что мне сужена».
Поехал он к царству Поморскому.
Видит, избенка стоит убогая,
В избенке девка лежит во гноище,
Тело покрыто корой еловою.
Взял Святогор свой острый меч,
Бил ее мечом по белой груди.
И уехал Святогор из того царства Поморского.
А девка та в избенке проснулася,
Кора еловая с нее спала-свалилася,
Стала девка красавица-пригожица,
Такой красы на свете не видано,
На белом не слыхано.
Пошла славушка о ней по всей Руси.
И дошла славушка до Святогора-богатыря.
Захотелось ему поглядеть на ту красу-де́вицу.
Поехал Святогор к горам Северным,
Приезжает он в царство то Поморское —
И полюбилась ему красна девица,
Красна девица, поморяночка.
Говорил Святогор таково слово:
«Ай же ты, красна девица поморяночка!
Не хочешь ли ты за меня замуж пойти?»
Повенчались они в церкви соборноей,
Свадьбу сыграли, спать легли.
Увидал Святогор рубчик на груди ее на белоей,
Спрашивает Святогор у красны девицы:
«А скажи ты мне, красна девица,
Что это у тебя за рубец на белой груди?»
Отвечала ему девица поморяночка:
«В наше царство-то Поморское
Приезжал ведь человек неведомый,
А спала я крепким сном непробудныим.
Как от сна непробудного я пробужалася —
На груди-то на белой рубец горит,
Спала кора еловая с тела моего белого.
А до той поры, до того времени
Лежала я, девка, во гноище целых тридцать лет».
Тут узнал Святогор судьбинушку божию.

Исцеление Ильи Муромца

Старина шестая. Крестьянский сын Илья Муромец чудесным образом исцеляется от своего недуга и получает богатырскую силу. Завет богатырский.

В славном городе во Муроме,
Во селе Карачарове
Сиднем сидел Илья Муромец, крестьянский сын,
Сиднем сидел целых тридцать лет.
Уходил государь его батюшка
Со родительницей, со матушкою
На работушку на крестьянскую.
И пришли две калики перехожие
Под то окошечко косящето:
«Ай же ты, Илья Муромец, крестьянский сын,
Ты поди, Илья, принеси испить!» —
«Не могу я, калики, принести испить,
Сиднем сижу без рук, без ног,
Сижу целых тридцать лет».
А калики перехожие еще говорят:
«Вставай-ка, Илья, на резвы ноги;
Поди, Илья, принеси испить!»
Вставал Илья на резвы ноги,
Пускал калик к себе в горницу,
Принес из погреба чарочку питьица.
А калики Илье – сам испей!
Как выпил Илья ту чару питьица —
Богатырское сердце разгорелося.
Спрашивают калики перехожие:
«Много ли, Илья, чуешь в себе силушки?»
Отвечал Илья каликам перехожиим:
«Слышу в себе силу великую.
Был бы столб от земли до неба,
Во столбе кольцо железное,
За кольцо бы взял – землю бы поворотил!»
Говорят калики перехожие:
«Ты поди, Илья, принеси другу чару!»
Принес Илья другу чару полную.
Калики ему – сам испей!
Выпивал Илья другу чару питьица.
Они у Ильи стали спрашивать:
«Много ли, Илья, теперь чуешь силушки?»
Отвечает Илья каликам перехожиим:
«Во мне силушки половинушка».
Говорят калики Илье Муромцу:
«Будь ты, Илья, великий богатырь,
И смерть тебе на бою не написана;
Бейся-ратися со всяким богатырем
И со всею поляницею удалою,
А только не выходи биться со Святогором-богатырем —
Его и земля на себе через силу носит;
Не ходи драться с Самсоном-богатырем —
У него на голове семь власов ангельских;
Не ратуй и с родом Микуловым —
Его любит матушка сыра земля;
Не ходи еще на Вольгу Всеславьевича —
Он не силою возьмет, так хитростью-мудростью.
Выходи, Илья, в чисто поле,
Покупай первого жеребчика,
Ставь в срубе на три месяца,
Корми пшеном белояровым.
А пройдет поры-времени три месяца,
Ты по три ночи жеребчика в саду поваживай,
В три росы выкатывай.
Как станет жеребчик через тын перескакивать
И в ту сторону, и в другую сторону,
Поезжай на нем куда хочется».
Пошел Илья к батюшке с матушкой
На ту работу на крестьянскую —
Дубье-колодье все повырубил,
Камни-валуны прочь побросал.
Проснулись батюшка с матушкой после отдыха обеденного,
Подивились родители:
Что это за чудо подеялось?
Кто нам сработал работушку крестьянскую,
Работали мы три дня и три ночи,
Не могли сделать и половиночку».
Поведал им тут Илья про калик перехожиих,
Про свое исцеление чудотворное.
Пошел Илья в чисто поле,
Видит: мужик ведет жеребчика бурого, косматенького.
Покупал Илья того жеребчика,
Ставил в сруб на три месяца,
Кормил пшеном белояровым,
Поил ключевой водой.
И прошло поры-времени три месяца,
Стал Илья жеребчика по три ночи в саду поваживать,
В три росы выкатывать.
Стал Бурушко через тын перескакивать
И в ту сторону и в другую сторону.
Тут седлал Илья добра коня,
Брал у батюшки, у матушки
Прощенье-благословеньице
И поехал в раздольице чисто поле.

Святогор и Илья Муромец

Старина седьмая. Илья Муромец встречает в горах Святогора. Святогор передает ему часть своей богатырской силы и свой богатырский меч. Смерть Святогора.

Наехал Илья в чистом поле
На шатер белополо́тняный,
Стоит шатер под сырым дубом великиим,
И в том шатре кровать богатырская,
Длиной кровать в десять сажень,
Шириной – в шесть сажень.
Привязал Илья добра коня ко сыру дубу,
Лег на ту кровать богатырскую почивать.
Спит Илья крепким сном три дня и три ночи.
На третий день услыхал его добрый конь
Великий шум с северной сторонушки:
Мать сыра земля колыбается,
Темны леса шатаются,
Реки из крутых берегов выливаются.
Бьет конь копытом о сыру землю,
Не может разбудить Илью Муромца.
Провещал конь языком человеческим:
«Ай же ты, Илья Муромец!
Спишь себе, прохлаждаешься,
Над собой беды не ведаешь:
Едет к шатру Святогор-богатырь.
Ты пусти меня в чисто поле,
А сам полезай на сырой дуб».
Встал Илья, пустил коня в чисто поле,
Сам на сырой дуб влез.
Видит: едет богатырь выше леса стоячего,
Головой упирает под облако ходячее,
На плечах везет хрустальный ларец.
Приехал богатырь ко сыру дубу,
Снял ларец с плеч могучиих,
Отмыкал золотым ключом:
Выходит из ларца жена богатырская.
Такой красавицы на свете не видано,
На белом не слыхано:
Очи ясного сокола,
Брови черного соболя.
Постелила на стол скатерть бранную,
Ставила яства сахарные,
Питьица медвяные.
Откушал Святогор-богатырь
И пошел в шатер с женой прохлаждатися.
Тут Святогор и заснул крепким сном богатырскиим.
А красавица жена его гулять пошла по чисту полю
И высмотрела Илью на сыром дубе:
«Ай же ты, дородный добрый молодец!
Сойди-ка ты с сыра дуба,
Сойди, любовь со мной сотвори.
А не послушаешься – разбужу Святогора-богатыря,
Скажу, насильно ты меня в грех ввел».
Нечего Илье делать, слез он с сыра дуба,
Сотворил, что ему повелено.
Взяла его красавица богатырка за желты кудри,
Посадила Святогору в глубок карман.
Скоро Святогор от крепкого сна пробуждается,
Убирал он бел шатер поло́тняный,
Запирал жену в хрустальный ларец золотым ключом,
Сел на добра коня и поехал ко Святым горам.
Как едет он день до вечера,
Темну ноченьку едет до утра́,
Богатырский конь стал спотыкатися,
Проговорит конь языком человеческим:
«Прежде возил я богатыря да жену богатырскую,
А ныне везу жену богатырку и двух богатырей».
Вытащил Святогор из кармана Илью Муромца,
Начал выспрашивать да выведывать:
«Ты скажи, удалый добрый молодец,
Ты коей земли да коей орды,
Как тебя по имени-отчеству зовут?
А еще скажи, как ты ко мне в карман попал?»
Сказал ему Илья все по правде по истине.
Тут Святогор свою жену богатырку и сказнил,
Отрубил ей буйну голову,
Бросил тело в пропасть глубокую.
А с Ильей крестами поменялися,
И называл Святогор Илью меньшим братом,
А сам Святогор больший брат.
Говорит Святогору Илья Муромец:
«Ай же ты, Святогор-богатырь!
Не бывало на земле такой силы великоей,
Какая тебе, Святогору, дадена.
Кабы такую силу – беречь нашу Русь матушку,
Беречь стольный Киев-град,
Пособить князю Владимиру Красну Солнышку
Хранить землю русскую».
И говорит Святогор Илье Муромцу:
«Ай же ты, Илья Муромец, меньший брат!
Я бы ездил на матушку сыру землю,
Да не носит меня мать сыра земля,
Мне не придано ездить на святую Русь,
Мне позволено тут ездить по горам по высокиим,
Только горы каменные могут меня держать».
И поехали они ко Святым горам высокиим.
И наехали путем-дорогою на гроб каменный,
На гробе том надпись надписана:
«Кому суждено в гробу лежать,
Тот в нем и ляжет».
Говорит Святогор Илье Муромцу:
«А кому в этом гробе лежать сужено?
Ты послушай-ка, мой меньший брат,
Ты ложись-ка во гроб да померяйся,
Тебе ладен ли да этот гроб».
Илья Муромец тут послушался,
Ложился он в тот гроб каменный:
Домовище ему не в меру великое,
В длину длинно и в ширину широко.
Ложился в тот гроб Святогор-богатырь —
Гроб по нем в самый раз поладился.
Говорит Святогор Илье Муромцу:
«Гроб-то этот делан точно бы про меня.
Возьми-ка, Илья, крышку гробо́вую,
Закрой ты меня, меньший брат».
Отвечает Святогору Илья Муромец:
«Не возьму я крышки, больший брат,
Не закрою тебя крышкой гробовою,
Шутишь ты, брат, шутку нехорошую,
Сам себя хоронить собираешься».
Взял Святогор крышку, сам гроб закрыл.
Хочет поднять – а ему никак.
Проговорил Святогор Илье Муромцу:
«Ай, меньший брат, Илья Муромец!
Видно, нашла меня судьбинушка,
Не могу поднять крышки, попробуй ты».
Попробовал Илья поднять крышку, да где ему!
Говорит Илье Святогор-богатырь:
«Ай же ты, меньший брат, Илья Муромец!
Мне в гробу лежать тяжелешенько,
Мне дышать-то нечем, да тошнешенько.
Возьми мой меч-кладенец,
Ударь поперек крышки гробовоей».
А Илье не под силу и поднять меча Святогорова.
Зовет его Святогор-богатырь:
«Ай же ты, меньший брат, Илья Муромец!
Наклонись ко гробу, ко маленькой щелочке,
Я дохну на тебя духом богатырскиим».
Как наклонился Илья ко гробу, ко щелочке,
И дохнул на него Святогор духом своим богатырскиим.
Почуял Илья, что силы в нем втрое прибавилось,
Втрое прибавилось у него против прежнего.
Поднял он Святогоров меч-кладенец,
Ударил поперек крышки гробовоей.
От того удара наскочил обруч железныий.
Ударил крышку вдоль – другой тут обруч стал.
А куда ударит Илья Муромец —
Тут по всему гробу становятся обручи железные.
Зовет опять Святогор Илью Муромца:
«Душно мне, меньший братец, задыхаюся.
Наклонись-ка ко щелочке, дохну еще на тебя,
Передам тебе силушку великую».
Отвечает Святогору Илья Муромец:
«Будет с меня силы, больший брат,
Мне твоей-то силушки не надобно,
Не то не будет носить меня мать сыра земля».
Отвечал Святогор Илье Муромцу:
«Хорошо ты сделал, меньший брат,
Не послушал моего наказа последнего:
Я дохнул бы на тебя духом мертвыим.
А теперь прощай, владей моим мечом-кладенцом,
А добра коня моего богатырского
Привяжи ты, братец, к моему гробу́,
Никто не совладает-то ведь с этим конем».
Простился со Святогором Илья Муромец,
Привязал его коня ко тому гробу каменному,
Опоясал Святогоров меч-кладенец
И поехал во чисто поле.

Илья Муромец и Соловей-разбойник

Старина восьмая. Первые подвиги Ильи Муромца. Приезд в Киев ко князю Владимиру.

Говорил Илья Муромец родимому батюшке:
«Уж ты гой еси, родимый батюшка!
Дай ты мне благословеньице,
Я поеду в славный стольный Киев-град,
Помолиться чудотворцам киевским,
Заложиться за князя Владимира,
Послужить ему верой-правдою,
Постоять за нашу Русь матушку,
Постоять за веру христианскую».
Говорил Илье родитель его, батюшка,
Старый Иван Тимофеевич:
Видно, Ильюша, дело твое не крестьянское,
Дело твое, Ильюша, богатырское.
Я на добрые дела тебе благословенье дам,
А на худые дела благословенья нет.
Поедешь ты, Илья, путем-дорогою,
Не помысли злом на татарина,
Не убей в чистом поле христианина».
Поклонился Илья Муромец родителю до земли,
Садился он на добра коня.
Выезжал Илья из того ли города из Мурома,
Из того ли села Карачарова.
Он стоял заутреню воскресную в Муроме,
А к обедне поспеть хотел в стольный Киев-град,
А ехать тою дорогою прямоезжею,
Котора залегла ровно тридцать лет,
Через те леса брынские,
Через черны грязи смоленские.
И кладет Илья заповедь великую:
Не вынимать из налучника тугой лук,
Из колчана – калену стрелу,
Не кровавить копья долгомерного,
Не кровавить палицу булатную,
Не кровавить саблю вострую.
Подъехал Илья ко славному ко городу к Чернигову,
У того ли города Чернигова
Нагнано́ силы поганой черны́м-черно́,
А и черным-черно, как черна ворона,
Обступили Чернигов злые татарове,
Нет пути ни пешему, ни конному.
И нарушил Илья заповедь положенную,
Подъехал к этой силе великоей,
Стал конем топтать да копьем колоть,
Побил всю эту силу поганую.
Выходили к нему мужички черниговские,
Отворяли ворота в Чернигов-град,
Зовут к себе воеводою.
Говорит им тогда Илья Муромец:
«Ай же вы, мужички черниговские,
Не пойду я к вам в Чернигов воеводою.
Укажите мне дорогу прямоезжую,
Прямоезжую дорогу в стольный Киев-град».
Говорили ему мужички черниговские:
«Ай же ты, Илья Муромец, богатырь святорусскиий!
Прямоезжая дорожка заколодела,
Заколодела дорожка, замуравела,
Тридцать лет прямоезжая дорожка не езжена,
Нет пути ни пешему, ни конному.
Как у той ли у Грязи-то у Черноей,
Да у той ли березы у покляпыя,
Да у той ли речки у Смородины,
У того креста у Леванидова
Сидит Соловей-разбойник на семи дубах,
От его посвиста соловьиного
Все-то травушки-муравы уплетаются,
Все лазоревы цветочки осыпаются,
Темны лесушки к земле все приклоняются,
А что есть людишек – то все мертвы лежат.
Прямоезжей дорогой – пятьсот верст,
А окольной дорогой – цела тысяча».
Поехал Илья дорогой прямоезжею.
А поскоки были по пяти-то верст,
Из-под копыт конь выметывал
Сырой земли по сенной копне.
Стал его добрый конь богатырскиий
С горы на гору перескакивать,
С холма на холм перемахивать,
Реки, озера промеж ног пускать.
Доехал он до корбы топучеей, до болотины зыбучеей,
Сошел Илья со добра коня.
Левой рукой коня ведет, правой рукой дубья рвет,
Мосты мостит калиновы,
Поручинки кладет дубовые.
И домостил он до мать-реки Смородины,
И садился он на добра коня,
Конь скочил через мать-реку Смородину.
Подъезжает Илья ко той Грязи ко Черноей,
Да ко той ли ко березе ко покляпыя,
К тому славному кресту ко Леванидову.
И заслышал Соловей-разбойник топ конскиий.
Засвистал Соловей по-соловьиному,
Зашипел, разбойник, по-змеиному,
Заревел, собака, по-звериному.
Темны лесушки к земле все приклонилися,
Травушки-муравушки уплеталися,
Лазоревы цветочки осыпалися,
Мать-река Смородина с песком сомутилася.
А тут конь под Ильей спотыкается,
Спотыкается конь, на колена пал.
Бил Илья коня плеточкой по крутым бокам:
«Ах ты, волчья сыть, травяной мешок!
Что ты на кочках спотыкаешься,
Не слыхал ли посвиста соловьиного,
Не слыхал ли покрика звериного?»
Берет Илья свой тугой лук,
Тетивочку шелковую натягивал,
Калену стрелу накладывал,
Сам стреле приговаривал:
«Ты лети, стрела, не в дремучий лес,
И лети, стрела, не в чисто поле,
А лети прямо Соловью-разбойнику в право око».
Стрелял Илья в того Соловья-разбойника ему в право око.
Пал Соловей на сыру-землю,
Пал он, как овсяной сноп.
Приторочил его Илья к седелку черкасскому,
Подъезжает к подворью разбойному соло́вьеву.
Двор у Соловья на семи верстах,
Около двора был железный тын,
А на всякой тынинке по маковке —
И по той по голове богатырскоей.
Увидели Илью девять сыновей-соло́вьячат,
Зовут молоду жену соло́вьеву:
«Ай же ты, родимая матушка!
Едет наш батюшка чистым полем,
Везет в тороках мужичищу-деревенщину».
Говорила им молода жена соловьева:
«Это едет мужичище-деревенщина,
Везет в тороках вашего батюшку.
Несите на двор золоту казну
Выкупать вашего батюшку Соловья Рахматовича».
Не несут девять сыновей золоту казну,
Хотят обвернуться черными воронами,
Расклевать Илью носами железными.
Спрашивает Илья у Соловья-разбойника:
«Отчего у тебя, Соловей, сыновья на одно лицо?»
Отвечал ему Соловей-разбойник Рахматов сын:
«Я сына-то выращу, за него дочь отдам,
Дочь-то выращу, за сына отдам,
Чтобы не переводился соловьев род».
Бросалась к Илье молода жена соловьева:
«Гой еси ты удалой добрый молодец!
Бери ты у нас золотой казны,
Бери злата-сребра сколько надобно,
Отпусти Соловья Рахматовича».
Илья на злато на серебро не зарится:
«Не возьму я золотой казны,
Я свезу Соловья в стольный Киев-град».
Наехал Илья на соловьев двор,
Повырубил весь его соловьев род.
Приезжает он в стольный Киев-град,
Привязал коня к дубову столбу,
К дубову столбу да золоту кольцу,
Сам идет в палаты белокаменны,
Приходил он в гридню столовую,
На пяту он дверь-то поразмахивал,
Крест-то клал он по-писа́ному,
Вел поклоны по-ученому
И на все на четыре стороны,
Князю Владимиру в особину.
У великого князя Владимира почестный пир,
Много на пиру князей и бояр,
Много сильных, могучих богатырей.
И подносили ему, Илье, чару зелена́ вина
В полтора ведра.
Принимает Илья чару едино́й рукой,
Выпивает чару единым духом.
Говорил ему ласковый Владимир-князь:
«Ты скажи-ка, откуда ты, добрый молодец,
Как тебя, молодца, именем зовут,
Величают тебя по отчеству?
А по имени тебе можно место дать,
По отчеству пожаловати».
И отвечает Илья Муромец Иванович:
«Ай же ты ласковый стольный Владимир-князь!
Я из славного города из Мурома,
Из того села Карачарова,
А зовут меня Илья Муромец сын Иванович».
Говорит ему еще Владимир-князь:
«Ай же ты, добрый молодец, Илья Муромец!
А давно ли ты повыехал из Мурома
И которою дорогой ехал ты в Киев-град?»
Отвечал Илья Муромец князю Владимиру:
«Ай ты, славный Владимир-князь стольнокиевский!
Я стоял заутреню Христову во Муроме,
А к обеденке поспеть хотел я в стольный Киев-град.
То моя дорожка призамешкалась,
А я ехал-то дорогой прямоезжею».
Говорил ему, осердясь, Владимир-князь:
«Ай же ты, мужичище-деревенщина,
Завираешься ты, мужик, в глаза насмехаешься.
На дороге прямоезжей у города Чернигова
Нагнано силы многое множество,
Тех ли поганых татаровей,
Нет пути ни пешему, ни конному.
А у той у Грязи у Черноей,
У той речки у Смородины,
У того креста у Леванидова
Залег дорогу Соловей-разбойник Рахматов сын».
Говорил ему тогда Илья Муромец:
«Ай же ты, Владимир-князь стольнокиевский!
Соловей-разбойник на твоем дворе».
Тут Владимир-князь выходил на свой широкий двор,
И выходили с ним князья-бояре,
И все русские могучие богатыри,
Самсон-богатырь Колыбанович,
Сухман-богатырь Одихмантьевич,
И семь-то братьев Сбродовичей,
Всего их у князя тридцать богатырей,
Посмотреть Соловья-разбойника.
Подходит он, Владимир, к Соловью-разбойнику,
Говорил он Соловью таковы слова:
«Засвищи-ка, Соловей, по-соловьиному,
Зашипи-ка, змей, по-змеиному,
Зрявкай, зверь, по-туриному!»
Говорил Соловей-разбойник Рахматов сын:
«Не у тебя я сегодня, князь, обедаю-кушаю,
Не тебя я и послушаю,
Я обедаю у могучего богатыря Ильи Муромца».
Говорил тут Владимир-князь Илье Муромцу:
«Ай же ты, Илья Муромец!
Прикажи Соловью засвистать по-соловьиному,
Зашипеть ему, змею, по-змеиному,
Зрявкнуть ему, зверю, по-туриному;
Верно ли про него слава идет».
Взял Илья Муромец Соловья из тороков:
«Засвищи-ка ты, Соловей, не в полный свист,
А вполсвиста,
Закричи-ка ты, Соловей, не в полный крик,
А вполкрика».
Ослушался Соловей Илью Муромца,
Засвистал, злодей, в полный свист,
Закричал, собака, в полный крик.
От того свиста маковки на теремах покривилися,
Окошечки стекольчатые рассыпалися,
Князья и бояре все на пол пали, окарачь ползают.
Владимир-князь едва жив стоит,
Куньей шубонькой укрывается.
Говорил тут Владимир стольнокиевский:
«А и ты гой еси, Илья Муромец, сын Иванович!
Уйми ты Соловья-разбойника;
А и эта шутка нам не надобна».
А и садился тут Илья Муромец на добра коня,
И он вез-то Соловья да во чисто поле,
Бросал Соловья на сыру землю:
«Полно тебе слезить отцов-матерей,
Полно тебе вдовить молодых жен,
Полно тебе сиротить малых детушек!»
И срубил Илья Соловью-разбойнику буйну голову.
Сам говорил Владимиру-князю таково слово:
«Уж ты, Красно Солнышко Владимир-князь,
Тебе надо ли меня, Илью Муромца,
Принимаешь ли сильных могучих богатырей
Служить тебе, Красно Солнышко, верой-правдою,
Беречь от беды твой стольный Киев-град,
Беречь Русь нашу от невзгодушки,
Басурманам татаровьям на устрашение?»
Отвечал Владимир стольнокиевский:
«Надобны мне сильны-могучи богатыри».
И говорили тут все богатыри русские:
«Будь же ты, Илья Муромец, нам больший брат!
Держим мы на тебя надежу великую,
Будь-ка ты граду Киеву у нас защитником!»
Тут побратался Илья Муромец с богатырями киевскими,
Стал он у них больший брат.

Три поездки Ильи Муромца

Старина девятая. Новые подвиги Ильи Муромца. Освобождает три дороги, которые символизируют опасности и соблазны, подстерегающие богатыря на его пути.

Заскучал Илья Муромец в граде Киеве,
Не ест, не пьет на пиру у князя Владимира,
Поехал он из Киева в чисто поле
Поискать себе дела богатырского.
Едет Илья Муромец в чистом поле
И увидел он бел-горюч Алатырь-камень.
От того камня три пути-дороженьки широкии.
А на камне написано:
«В первую дорогу ехать – убиту быть,
В другую дорогу ехать – женату быть,
В третью дорогу ехать – богату быть».
Стоит Илья, головой качает, удивляется:
«Сколько лет я в чистом поле езживал,
А такого чуда еще не наезживал.
Для чего мне ехать, где богату быть?
Нет у меня молодой жены,
Некому тратить золотой казны.
Для чего мне ехать и где женату быть?
Молоду жену взять – чужа корысть,
А старую взять – на печи лежать,
На печи лежать, киселем кормить.
Поеду-ка я, добрый молодец,
Тою дороженькой, где убиту быть».
Едет Илья не день, не два,
Проехал Корелу проклятую,
Не доехал до Индии до богатоей,
И наехал он на грязи смоленские.
Стоят там сорок тысяч разбойников,
Те ли ночные тати-подорожники.
Хотят отобрать у него добра́ коня,
Отнять у него платье цве́тное.
Говорит им Илья Муромец сын Иванович:
«А гой же вы, сорок тысяч разбойников
И тех ли татей ночных подорожников!
Да на что вам бить меня, старого?
Уж вам снять-то с меня нечего,
Только ведь на мне сермяжка серая,
Одна пола во пятьсот рублей,
А другая пола во тысячу,
А всей сермяге и цены-то нету.
У меня ведь золотой казны не случилося,
Только казны с собой сорок тысячей,
Еще крест на груди да во пятьсот рублей,
Да шелом на главе сорока пудов,
Сорока же он пудов во пятьсот рублей,
А сапоженьки на ноженьках семи шелков,
Да семи они шелков во семьсот рублей.
Есть еще у меня только добрый конь,
На коне есть седелышко черкасское,
То не для красы, братцы, не для басы —
Ради крепости богатырскоей,
Чтобы можно было сидеть добру молодцу,
Биться-ратиться во чистом поле.
Есть еще на коне уздечка тесмяная,
И во той уздечке тесмяноей
Зашито ведь по камешку по яхонту,
То не для красы, братцы, не для басы —
Ради крепости богатырскоей.
Там, где ходит-гуляет мой добрый конь,
Ходит он среди ночи темныя,
Видно его за пятнадцать верст.
А еще-то у моего коня доброго
Промеж глаз насажен камень тирон,
То не для красы, братцы, не для басы,
Для ради осенних темных ноченек,
Он за тридцать верст как светел месяц печет,
Тому каменю и цены-то нету».
Вскричал тут атаман разбойников громким голосом:
«Что ж вы, ребятушки мои разбойнички,
Дали брехуну старому долго разговаривать!
Принимайтесь-ка, ребятушки, за дело ратное».
Тут Илье за обиду стало,
За великую досаду показалося.
Снимал он с буйной головы шеломчат колпак,
Начал он шеломом помахивать,
Как махнет в сторону – так тут и улица,
В другую махнет – переулочек.
Видят разбойники, беда пришла,
Вскричали они зычным голосом:
«Ой ты гой еси, стар матер человек!
Ты бери с нас золоту казну, сколько надобно,
Ты бери с нас цветно платьице,
Ты бери наших добрых коней,
Ты оставь-ка нас хоть на семена».
Говорит им тут Илья Муромец:
«Кабы мне брать вашу золоту казну,
За мной бы рыли ямы глубокие,
Кабы мне брать ваше цветно платье,
За мной бы были горы высокие.
Кабы мне брать ваших добрых коней,
За мной бы гоняли табуны великие.
Хватит вам, разбойникам-подорожникам,
Губить души невинные,
Хуже вы поганых татаровей».
Прибил-прирубил Илья всех разбойничков,
Не оставил ни единого и на семена.
Вернулся он к Алатырю-камню,
Подпись на камешке подписывал:
«Очищена эта дорога прямоезжая».
Поехал Илья той дорожкой, где женату быть.
Увидал палаты белокаменные.
Выходила его встречать красна девица,
Сильная поляница уда́лая:
«Пожалуй ко мне, добрый молодец!»
Бьет челом, низко кланяется,
Берет Ильюшу за белы́ руки,
За белы руки да за златы́ перстни,
Ведет в палаты свои белокаменные,
Посадила добра молодца за дубовый стол,
Стала добра молодца она угащивать,
Стала у доброго молодца выспрашивать:
«Ты скажи, скажи мне, добрый молодец!
Ты какой земли да какой орды,
Ты чьего же отца да чьей матери,
Еще как же тебя именем зовут,
Величают тебя по отечеству?»
Отвечал Илья красной девице:
«Почто спрашивать, красна девица?
Я теперь устал, почивать хочу».
Берет красна девица Ильюшу за белы руки,
За белы руки да за златы перстни,
Ведет в спаленку, богато убранную,
Уложить добра молодца на кроватку тесовую,
На тесовую кроваточку на обманчиву.
Говорит Илья красной девице:
«Ай же ты, душечка красна девица!
Ты сама ложись да на ту кроватку на тесовую».
Схватил Илья красну девицу подзапазушки,
Кинул на ту кроватку на тесовую,
Как кроваточка-то тут перевернулася,
Свалилась красна девица во глубок погреб.
Отворял Илья погреба глубокие,
Выпускал двенадцать добрых молодцев,
Двенадцать сильных, могучих богатырей:
«Подите, добры молодцы, на святую Русь,
Делайте дело богатырское,
Берегите вы, храните Русь матушку!»
Вынимал Илья саблю вострую,
Срубил злодейке девице буйну голову,
Рассек-разрубил тело женское,
Куски разметал по чисту полю,
Серым волкам на съедение,
Черным воронам на расклевание.
Приезжает ко Алатырю-камню,
На камешке подпись подписывал:
«Очищена и эта дорожка прямоезжая».
Направил Илья своего добра коня
На третью дорогу, где богату быть.
Наехал в чистом поле на три погреба глубокиих,
Насыпаны доверху златом-се́ребром,
Каменьями драгоценными.
Обирал тут Илья все злато-серебро
И каменья те драгоценные,
Раздавал нищей братии,
Вдовам и сиротам бесприютныим.
Вернулся он к Алатырю-камню
И на камешке подпись подписывал:
«Очищена и эта дороженька прямоезжая».

Поединок Ильи Муромца и Добрыни Никитича

Старина десятая. Встреча Ильи Муромца с другим богатырем, Добрыней Никитичем. Становятся побратимами.

Во той во Рязани да во Великои
Жил-был боярин Никитушка Романович,
Состарился Никитушка, преставился,
Оставалась у Никиты любима семья,
Любима семья, молода жена,
Молода жена Амелфа Тимофеевна,
Оставалось у Никиты чадо милое,
Милое чадушко, любимое
Молодой Добрынюшка Никитич млад.
Возрос Добрыня до двенадцати лет,
Стал он с малыми ребятами поигрывать,
Хватит за руку – руку выдернет,
Хватит за ногу – ногу выломит.
Пошла про него слава великая
По всем городам, по всем украинам.
Доходила та слава до города Мурома,
До славного богатыря Ильи Муромца.
Стал Илья в путь-дорожку собиратися,
Посмотреть на такова удала молодца.
Седлал Илья коня доброго,
Застегивал двенадцать подпруг шелковых,
А подпружины были чиста се́ребра,
Да спенечки были красна золота,
Сам сбруе богатырской приговаривает:
«Булат-железо не по́гнется,
Шемаханский шелк не по́рвется,
Красно золото в грязи не ржа́веет,
Мо́лодец сидит на коне, не ста́реет».
Поехал Илья во чисто поле,
Едет через леса темные, через грязи черные,
Подъезжает он ко Рязанюшке городу,
Сам говорит таково слово:
«Досель Рязань слободой слыла,
А нынче Рязань слывет городом».
Увидал Илья малых ребятушек:
«Скажите, ребятушки, где тут живет удал молодец
Добрынюшка Никитич сын?»
Доводили они Илью до Добрынина подворьица.
Закричал Илья зычным голосом:
«Здесь ли живет Добрынюшка Никитич сын?»
От того голоса богатырского
Мать сыра земля потрясалася,
Терема пошатнулися,
Стеколенки в окошках посыпалися.
Услыхала Добрынина матушка
Амелфа Тимофеевна:
«Уж ты здравствуй, русский могуч богатырь,
Илья Муромец сын Иванович!
Добрынюшки-то нынче дома нет,
Поехал он искать себе поединщика.
Наедешь ты на Добрынюшку во чистом поле,
Не будь, Илья, запальчив, будь милостив,
Не сруби Добрынюшке буйной головушки,
Добрынюшка у меня ведь молодешенек».
Поехал Илья Муромец во чисто поле,
Да выезжал он на шо́ломя на окатисто,
На окатисто-то шоломя, на угористо,
Да увидел под восточной под стороночкой —
Ездит в поле дородный удал молодец,
Потешается утехами богатырскими:
Мечет палицу булатную высоко в подне́бесье,
Одной рукой мечет, другой подхватывает,
Сам палице своей приговаривает:
«Уж ты палица, палица булатная,
Нет мне, Добрыне, теперь поединщика,
Нет мне наезжего могучего богатыря».
Воскричал ему тут Илья Муромец:
«Уж полно тебе, молодец, похвалятися!
Уж мы съедемся с тобой на поле, поборемся,
Кому будет на поле Божья помощь».
Поворачивал Добрынюшка добра коня,
Съехались богатыри на чистом поле,
Ударились палицами булатными,
Друг дружку они не ранили,
Только палицы булатные поломалися.
Съехались богатыри во второй након,
Ударились они саблями вострыми,
Друг дружку они не ранили,
Только сабельки вострые пощербалися.
А как съехались богатыри во третий након,
Ударились копьями мурзамецкими,
Друг дружку они не ранили,
Только копьица переломилися.
Спешились богатыри с добрых коней,
Схватились в рукопашную битися,
Подвернулась у Добрыни правая ноженька,
Пал Добрынюшка на сыру землю;
Сел Илья ему на белы груди,
Сам говорил таково слово:
«Уж ты гой еси, удалой добрый молодец!
Коего ты города, коей земли,
Чьего отца, чьей матери?»
Отвечал ему Добрынюшка Никитич млад:
«Кабы я был у тебя на белых грудях,
То не спрашивал бы, не выспрашивал,
Я порол бы твои груди белые,
Смотрел бы у тебя ретиво сердце.
Еду я из славного города из Рязанюшки,
Добрыня Никитич сын».
Тут вскочил Илья Муромец на резвы ноги,
Подымал Добрынюшку за белы руки.
Тут богатыри побраталися,
Крестами нательными поменялися,
Илья Муромец будет больший брат,
Добрыня Никитич будет меньший брат.
Поехали они в Рязань-город,
Встречает их Добрынина матушка
Амелфа Тимофеевна:
«Спасибо тебе, могуч богатырь Илья Муромец!
Что ты миловал Добрынюшку, мое чадо милое».
Попировали они трое суточек,
Говорил тогда Илья Муромец:
«Уж ты гой еси, Амелфа Тимофеевна!
Отпусти ты Добрынюшку Никитича,
Отпусти его со мной в красен Киев-град».
Отпустила Добрыню Амелфа Тимофеевна,
И поехали богатыри в Киев ко князю Владимиру.

Добрыня и Змей

Старина одиннадцатая. Первый подвиг Добрыни Никитича. Победа над Змеем Горынычем.

Матушка Добрынюшке говаривала,
Матушка Никитичу наказывала:
«Ты не езди, Добрынюшка, на гору Сорочинскую,
Не топчи там малых змеенышев,
Не выручай же полону там русского,
Не купайся-ка ты во матушке Пучай-реке,
Та Пучай-река сердитая, свирепая:
Первая струя, как огонь сечет,
Из другой струи искры сыплются,
Из третьей дым столбом валит со пламенем.
Кто к Пучай-реке езживал,
Счастлив оттуда не приезживал».
Добрыня матушки не слушался,
Ездил он на гору Сорочинскую,
Топтал там малых змеенышев,
Купался во Пучай-реке,
Купался, сам приговаривал:
«Мне, Добрыне, матушка говаривала,
Мне, Никитичу, матушка наказывала:
Не купайся, Добрыня, во Пучай-реке,
Та Пучай-река сердитая, свирепая,
А Пучай-река-то ведь, гляжу, смирная,
Как будто лужица дождёвая».
Не поспел Добрыня слова молвити,
А Пучай-река течет сердитая, свирепая:
Первая струя, как огонь сечет,
Из другой струи искры сыплются,
Из третьей дым столбом валит со пламенем.
Ветра нет, да тучи нанесло,
Тучи нет, да будто дождь дождит,
А дождя-то нет, да искры сыплются:
Налетело Змеище Горынчище,
О двенадцати Змей хоботах.
Говорит он, Змей, как гром гремит:
«Пророчили мне, Змею, убиту быть
От молода Добрынюшки Никитича,
А ныне Добрыня у меня сам в руках!
Захочу – Добрыню живьем сожру,
Захочу – Добрыню в полон возьму».
Выскочил Добрыня на крут бережок,
Нету у Добрыни коня доброго,
Нету у Добрыни меча булатного,
Нечем ему со Змеем сразитися,
Только лежит колпак земли греческой,
Весом колпак ровно трех пудов.
Ударил Добрыня тем колпаком Змея Горынчища,
Отшиб ему все двенадцать хоботов.
Взмолился тут Змеище проклятыий:
«Ай же ты, Добрынюшка Никитич сын!
Не предай меня смерти напрасноей.
Положим мы с тобой заповедь великую:
Не буду я летать на святую Русь,
Не буду брать полону русского,
Уносить народу христианского,
А ты не будешь ездить на гору Сорочинскую
Топтать моих детушек-змеенышев.
Буду я, Змей, тебе меньший брат,
А ты будешь мне больший брат».
Отпустил Добрыня Змея проклятого.
Полетел Змей на Русь в Киев-град.
Ходила-гуляла тут в зеленом саду
Любимая племянница князя Владимира
Молода Забава дочь Путятична.
Ходила-гуляла она с мамками да с няньками.
Ухватил Змей молоду Забаву дочь Путятичну,
Унес к себе в пещеру глубокую.
Собирал князь Владимир русских богатырей:
«Ай же вы русские могучие богатыри!
Кто из вас вызволит мою племянницу любимую
Молоду Забаву Путятичну из полону змеиного?»
Тут больший за меньшего хоронится,
А от меньшего князю ответа нет.
Вставал Добрыня со скамьи белодубовой,
Говорит князю Владимиру:
«Ай же ты, Красно Солнышко Владимир-князь!
Вызволю я Забаву Путятичну из полону змеиного».
Приходит Добрыня ко своей матушке:
«Уж ты матушка родимая Амелфа Тимофеевна!
Дай мне, матушка, прощеньице-благословеньице
Ехать на гору Сорочинскую,
Притоптать малых змеенышев,
Вызволить молоду Забаву Путятичну
Из полону змеиного».
Дает матушка Амелфа Тимофеевна
Прощеньице-благословеньице.
«Ты поди, Добрынюшка, на конюшню стоялую,
Бери коня батюшкина.
Стоит бурко пятнадцать лет,
По колено ноги в назем вросли.
Да бери плетку шемаханскую семи шелков.
Съедешь ты на гору Сорочинскую,
Станешь топтать малых змеенышев,
Не сможет бурушка больше поскакивать,
Змеенышев от ног отряхивать,
Бей бурушку промежду ушей,
Бей бурушку промежду ног.
Станет бурушка поскакивать,
Змеенышев от ног отряхивать,
Притопчет всех до единого».
Приехал Добрыня на ту гору Сорочинскую,
Стал топтать он малых змеенышев,
Подточили змеи коню щеточки,
Не может бурушка больше поскакивать,
Змеенышев от ног отряхивать.
Взял Добрыня плеточку шелковую шемаханскую,
Стал бить бурушку промежду ушей,
Стал бить бурушку промежду ног.
Стал бурушка опять поскакивать,
Змеенышев от ног отряхивать,
Притоптал всех до единого.
Выходил тут из пещеры глубокоей
Змеище Горынчище проклятое:
«Ай же ты, Добрынюшка больший брат!
Зачем порушил ты нашу заповедь великую,
Зачем приехал на гору Сорочинскую
Топтать моих детушек-змеенышев?»
Говорит тут Добрынюшка Никитич сын:
«Ай же ты, Змеище Горынчище проклятое!
Ты порушил нашу заповедь великую,
Ты зачем летал на Русь в Киев-град,
Унес молоду Забаву дочь Путятичну?»
Стали они тут биться боем великиим,
Бился Добрыня со Змеем три дня и три ноченьки,
Убил Змея проклятого, срубил голову змеиную.
Пролилась кровь змеиная от востока до запада,
Не принимает ее матушка сыра земля.
Ударил Добрыня мать сыру землю
Своим копьем мурзамецкиим,
Сам земле приговаривал:
«Расступись ты, матушка сыра земля,
На четыре на все стороны,
Прими в себя кровь змеиную!»
Расступилась матушка сыра земля,
Приняла в себя кровь змеиную.
Сошел Добрынюшка во пещеру глубокую,
Вывел из пещеры полону русского,
Много добрых молодцев и красных девушек,
Говорит добрым молодцам и красным девушкам:
«Всяк ступайте в свою сторону,
Не тронет вас больше Змеище проклятое,
Не унесет больше полону русского».
Идет Добрыня в пещеры дальние,
Не может найти Забавы Путятичны.
Много прошел он пещер глубокиих,
В последней нашел молоду Забаву дочь Путятичну,
Вывел Забавушку на белый свет.
Садился тут Добрыня на добра коня,
Сажал он Забаву на право стегно
И поехал по чисту полю.
Говорит ему Забава Путятична:
«Ай же ты, Добрынюшка Никитич млад!
За твою выслугу великую
Назвала бы тебя, Добрыня, батюшкой,
Да нельзя мне тебя батюшкой звать.
За твою выслугу великую
Назвала бы тебя, Добрыня, братцем родимыим,
Да нельзя мне тебя братцем родимым звать.
За твою выслугу великую
Назвала бы тебя, Добрыня, другом любимыим».
Отвечал Добрыня Никитич Забавушке:
«Ах ты, молода Забава дочь Путятична!
Ты ведь роду княженецкого,
А я ведь роду воинского,
Нельзя нам назваться другом любимыим».

Добрыня и Василий Казимирович

Старина двенадцатая. Добрыня Никитич вместе с богатырем-побратимом Василием Казимировичем побеждает татарского царя Батея Батеевича.

В стольном городе во Киеве
У ласкова князя у Владимира
Было столованье – почестный пир
На многих князей, на бояр
И на русских могучих богатырей.
Владимир-князь по гридне похаживает,
Белыми руками помахивает,
Сам говорит таковы слова:
«Ой вы гой еси, мои князья и бояре
И вся моя дружина хоробрая!
Кто бы послужил мне, князю, верой-правдою,
Съездил в проклятую землю, в Большую орду
Ко тому царю Батею Батеевичу,
Свез ему дани-пошлины за двенадцать лет,
Сорок телег чиста се́ребра,
Сорок телег красна золота,
Сорок телег скатна жемчуга?
Да кто бы еще подарочки Батею свез:
Сорок ясных соколов,
Сорок черных со́болей,
Сорок сивых же́ребцов?»
Тут больший за меньшего хоронится,
А от меньшего ответу нет.
Говорят Владимиру князья и бояре:
«Ай же ты гой еси, Владимир стольнокиевский!
У нас много ездило в Большую орду в проклятую землю,
А назад они не приезживали».
Выступал тут удалой добрый молодец
Василий сын Казимирович:
«Ой ты гой еси, наш батюшка Владимир-князь!
Послужу я тебе верой-правдою,
Поеду я в проклятую землю в Большую орду
Ко тому царю Батею Батеевичу,
Я свезу твои дани-пошлины
За те годы, годы прошлые,
За те времена – за двенадцать лет».
Выходил Василий от князя Владимира,
Закручинился, повесил он буйну голову.
Навстречу ему Добрынюшка Никитич сын,
Соболью шапку снимал, низко кланялся:
«Здравствуй, удалый добрый молодец,
По имени Василий сын Казимирович!
Что ты с пиру невесел идешь?
Не дошло тебе от князя место доброе?
Не дошла ли тебе чара зелена вина?
Али кто тебя, Василий, избесчествовал?»
Не ответил Василий, ровно бык прошел.
Забегает Добрынюшка во второй раз;
Соболью шапку снимал, низко кланялся:
«Здравствуй, удалый добрый молодец,
Ты по имени Василий Казимирович!
Что идешь ты с пиру невесел, нерадостен?
Не дошло тебе, Василий, место доброе?
Не дошла ль от князя чара зелена вина?»
И тут Василий ровно бык прошел.
Забегает Добрынюшка в третий раз;
Соболью шапку снимает, низко кланяется:
«Здравствуй, удалый добрый молодец,
По имени Василий Казимирович!
Что ты идешь с пиру невесел, нерадостен?
Не дошло ль тебе, Василий, место доброе,
Не дошла ль тебе чара зелена вина?
Али кто тебя, Василий, избесчествовал?
Али ты захвастался куда ехати?
Я не выдам тебя у дела ратного
И у того часу смертного!»
И тут Василий возрадуется.
Обнимал Добрыню, прижимал к сердечушку:
«Гой еси, удалой добрый молодец,
По имени Добрыня Никитич сын!
Ты, Добрыня, будь мне больший брат,
А я, Василий, буду меньший брат.
Захвастался я у князя Владимира
Съездить во ту землю во дальнюю
Ко тому царю Батею Батеевичу,
Свезти ему дани-пошлины
За те годы – за двенадцать лет:
Свезти туда злато, серебро,
Свезти туда скатный жемчу́г,
Свезти ясных соколов, черных соболей,
Свести туда сорок сивых жеребцов».
И проговорит Добрыня Никитич сын:
«Не возьмем везти от князя от Владимира,
Не возьмем от него дани-пошлины;
Мы затребуем от собаки Батея Батеева,
Затребуем от него дани-пошлины».
И тут молодцы побраталися,
Крестами молодцы поменялися.
Воротились назад ко князю Владимиру:
«Гой еси, ласковый Владимир-князь!
Не желаем мы везти от тебя дани-пошлины;
Мы желаем взять от Батея Батеевича,
Привезти от него дани-пошлины.
Садись ты, солнышко князь, за дубовый стол
И пиши ты ярлыки скорописчаты:
«Дай ты мне, собака, дани-пошлины
За те годы за прошлые,
И за те времена – за двенадцать лет».
Писал им Владимир ярлыки скорописчаты.
И выходили молодцы на красно крыльцо,
Засвистали молодцы по-соловьиному,
Заревели молодцы по-звериному.
Как из далеча, далеча, из чиста поля
Два коня бегут, да два могучие
Со всею сбруею богатырскою.
Надевали молодцы латы кольчужные,
Брали палицу булатную, саблю вострую,
Брали тугой лук, калены стрелы.
Садились молодцы во седелышки черкасские.
Видели в Киеве, как удалы молодцы садилися,
Не видали, куда уехали:
Первый скок нашли за три версты,
Другой скок нашли за двенадцать верст,
Третий скок не могли найти.
Приезжают они в землю дальнюю в Большую орду,
Идут ко тому ко терему высокому,
Ко тому царю Батею Батеевичу.
Не спрашивали они у ворот приворотников,
Не спрашивали они у дверей придверников,
Отворяли они двери на пяту,
Заходили во палату белокаменную;
Богу нерусскому молодцы не молятся,
Собаке Батею не кланяются,
Сами говорят таковы слова:
«Здравствуй, собака, царь Батей Батеевич!»
Говорил им грозный царь Батей Батеевич:
«С чем пожаловали ко мне, добры молодцы?
Или привезли вы от Владимира киевского
Дани-пошлины за двенадцать лет,
Сорок телег чиста серебра,
Сорок телег красна золота,
Сорок телег скатна жемчуга;
Да еще мне, царю, подарочки:
Сорок ясных соколов,
Сорок черных соболей,
Сорок сивых жеребцов?»
Отвечал ему Василий Казимирович:
«Не привезли мы тебе, царь Батей, дани-пошлины,
Не привезли мы тебе подарочки.
А плати-ка ты, собака, царь Батей
Нашему Владимиру Красну Солнышку
Те же дани-пошлины на двенадцать лет,
Да пошли ему, Владимиру, те же подарочки».
Вынимает Васильюшка ярлыки скорописчаты,
Кладет Батею на дубовый стол.
Распечатывал собака Батей Батеевич,
Распечатывал ярлыки скорописчаты,
А сам говорил таковы слова:
«Уж вы гой еси, добры молодцы, богатыри русские!
А есть ли у вас таковы стрельцы —
С моими стрельцами состязатися?
А если нету у вас таковых стрельцов,
Не бывать вам, добрым молодцам, на святой Руси,
Не слыхать вам звону колокольного,
Не видать вам, молодцам, свету белого».
Отвечает Василий сын Казимирович:
«Ай же ты гой еси, царь Батей Батеевич!
Я надеюсь на братца назва́ного,
На Добрыню на Никитича.
А еще надеюсь на Господа Бога нашего
И на Матерь Божью Богородицу.
А еще я надеюсь на братство наше богатырское».
Выбрал царь Батей триста стрельцов,
Из трехсот тридцать выбирал,
А из тридцати выбрал три стрельца,
А из троих единого стрельца могучего.
Пошли они во чисто поле,
Меточку поставили за три версты —
Попадать в колечко золоченое
На сыром дубу кряковистоем.
Несут тугой лук девять татаринов,
Стрелу несут шесть татаринов.
Стал татарин-богатырь натягивать тугой лук,
Заревел лук, как лютый зверь,
Полетела калена стрела за три версты.
Первый раз стрелял – недострелил,
Другой раз стрелял – перестрелил,
Третий раз стрелял – и тут не попал.
Подает свой тугой лук Добрынюшке
И подает калену стрелу.
Стал натягивать Добрыня тугой лук,
И заревел тугой лук, как лютый зверь,
И переламывал Добрыня тугой лук надвое.
И бросил он тугой лук о сыру землю́,
Направлял он калену стрелу жалом наперед,
И бросал он калену стрелу за три версты,
И попадал в сырой дуб кряко́вистый,
В то колечко золо́чено:
Разлетелся сырой дуб на черенья ножовые.
Тут царю Батею за обиду стало,
За великую досаду показалося:
«Уж вы, добры молодцы, богатыри русские,
А есть ли у вас таковы игроки,
С моими игроками в шахматы играть?
А если нет у вас таковых игроков,
Не бывать вам, молодцам, на святой Руси,
Не слыхать вам звону колокольного,
Не видать вам, молодцам, свету белого».
Говорили царю Батею богатыри русские:
У нас, царь, надежда на Господа Бога нашего,
На Матерь Божью Богородицу,
А еще у нас надежда крепкая
На братство наше богатырское».
Выбрал царь Батей триста игроков,
Из трехсот тридцать выбирал,
Из тридцати выбрал троих игроков наилучшиих,
Из троих выбрал единого.
Сел с ним играть в шахматы Добрынюшка,
Обыграл Добрыня татарина
И первый раз обыграл, и другой, и третий раз.
Тут царю Батею за обиду стало,
За великую досаду показалося:
«Уж вы, добры молодцы, богатыри русские,
А есть ли у вас таковы борцы,
С моими борцами поборотися?
А если нет у вас таковых борцов,
Не бывать вам, молодцам, на святой Руси,
Не слыхать вам звону колокольного,
Не видать вам, молодцам, свету белого».
Отвечали царю богатыри русские:
«У нас, царь, надежда на Господа Бога нашего,
На матерь Божью Богородицу,
А еще надежда наша на братство богатырское».
Выбрал царь Батей триста борцов,
Из трехсот тридцать выбирал,
Из тридцати троих выбрал,
Наисильнейших в Большой орде.
Пошли они бороться во чисто поле.
Одного борца Василий Казимирович смял,
Двух других Добрынюшка Никитич в охапку взял,
Косточки борцам переломал.
Набежало тут татар – сметы нет.
Стали богатыри русские, братцы названые
По силе той татарской похаживать,
Руками богатырскими помахивать,
Вперед махнут – тут и улица,
Назад отмахнут – переулочек.
Тут взмолился собака, царь Батей,
Кричит Батей зычным голосом:
«Ай же вы гой еси, русские богатыри!
Укротите вы свои ретивы́ сердца,
Опустите свои руки богатырские,
Оставьте мне татар хоть на семена.
Буду я сам платить Владимиру киевскому
Дани-пошлины на двенадцать лет:
Сорок телег чиста серебра,
Сорок телег красна золота,
Сорок телег скатна жемчуга,
А еще пошлю Владимиру подарочки:
Сорок ясных соколов,
Сорок черных соболей,
Сорок сивых жеребцов наилучшиих
Из моих табунов в Большой орде».

Бой Добрыни с бабой Горынинкой

Старина тринадцатая. Добрыня Никитич с помощью Ильи Муромца побеждает в поединке богатыршу бабу Горынинку.

Заводил Владимир-князь почестен пир,
Собирал всех князей и бояр,
И сильных могучих богатырей,
Кланялся им до сырой земли,
А Добрыне с Васильюшкой в особину:
«Исполать вам, удалы добры молодцы,
Послужили вы мне верой-правдою,
Верой-правдою неизменною,
Привезли от Батея царя поганого
Дани-выплаты на двенадцать лет».
И гуляли все, веселилися
Ни много ни мало – ровно тридцать дней.
Отъезжали тут могучие богатыри,
Отъезжали они в чисто поле.
Ведь в Киеве-то нельзя им жить:
Разгуляются, распотешатся,
Распотешатся, станут всех толкать;
А такие потехи богатырские
Народу в Киеве ведь не вытерпеть.
Которого толкнут – тому и смертушка.
Отправлял их тут Владимир-князь,
Отправлял погулять на поле дальнее.
Поехали богатыри по чисту полю,
Наперед всех Илья Муромец.
У Ильи конь бежит, как соко́л летит,
Реки, озера промеж ног пускает,
Хвостом поля устилает.
Киевские богатыри дивуются:
«Нет на поездку сильней Ильи Муромца,
У него поездка молодецкая,
Вся поступочка богатырская».
Приезжали богатыри на поле дальнее,
Раскидывали там белы шатры,
Стали пить, гулять и потешатися,
Богатырской удалью хвастаться.
Прискакала тут к ним баба Горынинка,
Говорила баба Горынинка таковы слова:
«Гой еси вы, богатыри русские!
Побили вы у царя Батея всю силу великую,
Выходите-ка теперь со мной, с бабой, битися!»
Богатыри тут призадумались:
Кому из них выходить в поединщики.
Говорил старый казак Илья Муромец:
«Дайте-ка мне, братцы, с ней поразведаться!»
Добрыне Никитичу тут за обиду стало,
Что идет Илья Муромец с бабой битися:
«Дайте-ка мне, братцы, сперва с ней разведаться,
А пробьюсь я с ней двенадцать дней,
Приезжайте меня попроведати».
Выходил Добрыня из бела шатра,
И садился он на добра коня,
Выезжал с бабой Горынинкой в чисто поле.
Как ударились они палицами булатными, —
Будто гром грянул из тучи темноей,
Приломали они свои палицы.
Стали они копьями битися, —
Изломали они востры копьица.
Сходили они с коней богатырскиих,
Бились в рукопашный бой,
А и билися двенадцать дней.
Поизмучился Добрыня Никитич млад,
Стала одолевать баба Горынинка.
Приезжает тут попроведать Илья Муромец:
«Тебе Бог помочь, Добрынюшка!»
Возговорит тут Добрыня Никитич млад:
«Ах ты, братец названый, Илья Муромец!
Приходит мне смерть скорая,
Смерть скорая от этой бабы от Горынинки».
Говорил тут старый казак Илья Муромец:
«Ай же ты, Добрынюшка Никитич млад!
Не знаешь ты, Добрыня, ухватки бабьей.
Ты бери-ка ее за белы груди,
Да ударь-ка ее о сыру землю!»
Добрынюшка тут послушлив был,
Хватал бабу Горынинку за белы груди,
И ударил ее о сыру землю,
Убил бабищу Горынищу до́ смерти.
Приезжали богатыри в бел шатер,
Стали пир вести, потешатися.

Добрыня и Маринка

Старина четырнадцатая. Добрыня с помощью своей матери Амелфы Тимофеевны одолевает киевскую чародейку Маринку.

В стольном городе во Киеве
У славного князя у Владимира
Три года Добрынюшка стольничал,
Три года Никитич приворотничал,
Девять лет Добрынюшка чашничал,
На десятый погулять пошел
По стольному городу по Киеву.
А матушка Добрынюшке наказывала,
Государыня Добрыне наговаривала:
«Ты пойдешь гулять по городу Киеву,
Не ходи ты, Добрынюшка, во улицу Игнатьевску,
Тут живет молода Маринка Игнатьевна,
Отравщица, приворожница, безбожница,
Извела-то она девять молодцев,
Девять молодцев русских могучих богатырей,
Изведет тебя Добрынюшку десятого».
А Добрынюшка матушки не слушался,
Взял он, Добрыня, тугой лук,
А и колчан себе каленых стрел,
Пошел гулять по городу Киеву.
Идет он по широким улицам,
По частым мелким переулочкам,
И зашел он во улицу Игнатьевску,
И во тот переулок Маринин,
Взглянет ко Марине на широкий двор,
На ее терема высокие.
А у молоды Марины на тереме
Сидят тут два сизые голубя,
Над тем окошком косящетым,
Целуются они, милуются,
Желты носами обнимаются.
Тут Добрыне за обиду стало,
Будто над ним насмехаются.
Разгорелось у Добрыни ретиво сердце,
Натягивал Добрынюшка свой тугой лук,
Накладывал стрелку каленую,
Стрелял он в тех голубка с голубкою;
А спела ведь тетивка у туга лука,
Взвыла да пошла калена стрела.
Тут у Добрыни левая нога поскользнулася,
Не попал он в голубка с голубкою,
Попал в окошечко косящетое,
Расшиб оконницу стекольчатую.
Выбегала Маринка на широкий двор:
«А кто это, невежа, в окошко стрелял,
Расшиб оконницу мою стекольчатую?»
Увидела Добрыню, говорит таковы слова:
«Ай же ты Добрынюшка Никитич млад!
Холост ты, не женат ходишь,
Я красна девица на выданье:
Возьми-ка меня за себя замуж».
Отвечал ей Добрыня Никитич млад:
«Ты, Маринка, отравщица, приворожница,
Еретица ты, Маринка, безбожница,
Не возьму я тебя, Маринку, замуж».
Плюнул Добрыня и прочь пошел.
И в ту пору Маринке за обиду стало,
За великую досаду показалося.
Брала Маринка булатный нож,
Подрезывала следочки Добрынюшкины,
Клала те следочки на дрова белодубовы,
Затопляла Маринка печь муравленую,
Разжигала дрова, приговаривала:
«Как горят жарко следы эти молодецкие,
Так горело бы сердце молодецкое
У молода Добрынюшки Никитича
По мне ли по Маринке Игнатьевне,
Не мог бы Добрынюшка ни жить, ни быть,
Ни дня бы не дневать, ни часу бы часовать.
А и Божья крепко, вражья-то лепко».
Взяла Добрыню пуще вострого ножа
По его по сердцу богатырскому:
Не может Добрынюшка ни пить, ни есть,
Не может темной ночки спать,
Он белого свету дожидается.
Разгорелось у Добрыни ретиво сердце
По той ли по Маринке по Игнатьевне.
Зазвонили ко ранней ко заутрени,
Пошел Добрыня в церковь соборную,
Стоючись у церкви пораздумался:
«Что мне делать тут у церкви соборной,
У той ли у заутренки у ранней?
А пойду я ко Марине ко Игнатьевне».
Заходил он, Добрыня, во высок терем,
А молода Маринка не одна в терему,
У Маринки друг любимый Змеище-Горынчище.
Тут Добрынюшке за обиду стало,
За великую досаду показалося;
Вынимал он саблю вострую,
Срубил Змею-Горынчищу буйну голову.
Говорит ему Маринка Игнатьевна:
«Ай же ты, Добрынюшка Никитич млад!
Когда-то была твоя воля,
А теперича моя воля:
Что хочу над тобой, то и сделаю.
Ищи-ка ты, Добрыня, девять туров,
А пусть ты десятый тур золоты рога!»
Обвернула Добрыню гнедым туром,
Пустила его далече во чисто поле,
Ходят там в чистом поле девять туров,
Девять туров, девять братеников,
Будет Добрыня им десятый тур,
Десятый тур золоты рога.
В ту пору завелся у князя Владимира великий пир,
Сидели на пиру честные вдовы,
И сидела тут Добрынина матушка
Честна вдова Амелфа Тимофеевна.
На пиру наедалися, напивалися,
На почестном порасхвасталися,
Кто хвастает золотой казной,
Кто хвастает молодой женой,
Третий хвастает добрым конем.
Тут Маринка Добрынюшкой похвастала:
«Гой еси вы, княгини, боярыни!
Во стольном во городе во Киеве
А и нет меня хитрея-мудрея.
Есть у меня во чистом поле девять туров,
Девять туров гнедых, всем украшенных,
Девять туров – девять молодцев,
Сильных, могучих богатырей.
А ныне пустила я в чисто поле десятого,
Молодца Добрыню Никитича,
Десятый тур золоты рога».
Тут вставала Добрынина матушка
Амелфа Тимофеевна,
Била Маринку по белу лицу:
«Ай же ты, Маринка Игнатьевна!
А и сука ты, еретица, безбожница!
Есть тут тебя хитрее, есть мудренее.
Я тебя сукой обверну, по Киеву пущу,
Станешь ты, Маринка, псов-кобелей за собой водить.
Обверни-ка, Маринка, всех добрых молодцев,
Всех могучих богатырей,
Обверни Добрынюшку Никитича».
А и женское дело прелестивое,
Прелестивое, перепадчивое.
Обвернулась Маринка сорокою,
Полетела далече во чисто поле,
Где ходят-гуляют девять туров,
Добрыня ходит десятый тур.
Села Добрыне на золотой рожок:
«Нагулялся ли ты, Добрыня, по чисту полю,
Наелся ли той ковыль-травы,
Возьмешь ли меня за себя замуж?»
Отвечал Добрынюшка гнедой тур:
«Нагулялся я, Добрыня, по чисту полю,
Наелся я, Добрыня, ковыль-травы,
Возьму тебя, Марина, за себя замуж».
Обвернула его Маринка добрым молодцем,
Обвернула всех девять могучих богатырей,
Сама обвернулась красной девицей.
Поженились они с Добрыней в чистом поле,
Круг ракитова куста венчалися.
Пришли они к Марине во высок терем.
Говорил Добрынюшка Никитич млад:
«А и гой еси ты, моя молодая жена,
Молода Марина Игнатьевна!
Нет у тебя в терему Спасова образа,
Некому у тебя помолитися, некому поклонитися,
А и дам тебе, Марина, поученьице,
Как мужья своих жен учат.
А и чай моя вострая сабля заржа́вела?»
Стал тут Добрыня жену свою учить,
Молоду Маринку Игнатьевну:
Первое ученье – ей руку отсек,
Сам приговаривает:
«Эта мне рука ненадобна,
Ласкала она, рука, Змея Горынчища».
Второе ученье – ноги ей отсек:
«А и эти ноги мне не надобны,
Оплетались они со Змеем Горынчищем».
Третье ученье – губы ей обрезал и с носом прочь:
«А и эти-то мне губы не надобны,
Целовали они Змея Горынчища».
Четвертое ученье – голову отсек и с языком прочь:
«А и эта голова не надобна мне,
И этот язык не надобен,
Знал он речи чародейные,
Дела еретические».
Позвал Добрыня девять молодцев,
Девять богатырей могучиих,
Что турами с ним гуляли в чистом поле,
Привел в стольный Киев-град ко князю Владимиру,
Встали они в дружину богатырскую,
Дружину братьев названыих
Под начало большего брата Ильи Муромца,
Встали на защиту земли русской.

Данила Ловчанин

Старина пятнадцатая. Князь Владимир хочет завладеть женой богатыря Данилы Ловчанина, Марьей Микуличной, старшей из трех дочерей Микулы Селяниновича

Во славном во городе во Киеве
У солнышка князя Владимира
Было еще пированьице-почестный пир.
Вполсыты все наедаются,
Вполпьяна все напиваются,
Между собой похваляются:
Сильный хвалится силою,
Богатый хвалится золотой казной,
Кто хвалится товарами заморскими,
Кто поместьями, вотчинами.
Один только не хвалится Данила Денисьевич.
Говорит тут солнышко Владимир-князь:
«Уж ты гой еси, Данилушка Денисьевич!
Что ты у меня ничем не хвалишься?
Или нет у тебя золотой казны,
Или нет у тебя молодой жены,
Или нет у тебя цветного платьица?»
Ответ держит Данила Денисьевич:
«Уж ты батюшка наш, Владимир-князь!
Есть у меня золота казна,
Есть у меня молода жена,
Есть у меня и цветное платьице;
Это я, молодец, призадумался».
Тут пошел Данила с пира княженецкого.
Говорит Владимир-князь таковы слова:
«Уж вы гой еси, мои князья-бояре!
Все вы у меня в Киеве переженены,
Только я один холост хожу,
Холост хожу, неженат гуляю.
Не знает ли кто мне девицу пригожую,
Кабы лицом красна и станом статна,
Станом статна и умом сверстна,
Назвал бы ее княгинею».
Вставал тут из-за левой из-за сторонушки
Мишатка Путятин сын:
«Уж ты батюшка, Владимир-князь стольнокиевский!
Много я езживал по чужим землям,
Много видал я королевичен, девиц пригожиих,
Не нахаживал такой пригожицы
Как у того ли у Данилы Денисьевича
Та ли Марья Микулична:
И лицом красна и умом сверстна,
Ее бы назвать тебе княгинюшкой,
А нам назвать бы ее государыней матушкой».
Не полюбилась та речь князю Владимиру:
«Где это видано, где слыхано:
От жива мужа жену отнять!»
А Мишатка Путятин приметлив был:
«Уж ты батюшка, Владимир-князь стольнокиевский!
Не вели казнить, вели слово молвити;
Наряди Данилушку в службу дальнюю, невозвратную,
Пошли его во те луга Леванидовы,
Ко тому ко ключику ко гремячему,
Ловить ему Скимна, зверя лютого.
Заохотится добрый молодец,
Назад не воротится».
Это слово князю показалося.
Говорил тут Владимиру Илья Муромец:
«Уж ты батюшка, Владимир-князь стольнокиевский!
Изведешь ты ясного сокола —
Не поймать тебе лебедь белую».
То слово князю не показалося,
Посадил Илью Муромца во глубок погреб.
Сам садился на золот стул,
Писал ярлыки скорописные,
Посылал с Мишаткой в Чернигов-град.
Поехал Мишатка в Чернигов-град
Ко двору Данилы, ко терему Данилину.
На двор въезжает неопасливо,
В палаты входит, не кланяясь.
А Данилы дома не оказалося,
Одна молода жена Марья Микулична.
Говорит тут Марья Микулична:
«Что еще за невежа ко мне пришел!»
Ответ держит Мишатка Путятин сын:
«Уж ты гой еси, Марья Микулична!
Прислал меня сам батюшка Владимир-князь
Со теми ярлыками скорописными».
Положил ярлычки, вон пошел.
Стала Марья ярлыки просматривать,
Залилась слезами горючими.
Скидывала с себя платье женское,
Надевала платье молодецкое,
Села на добра коня, поехала в чисто поле
Искать мила дружка своего Данилушку.
Нашла она Данилу свет Денисьевича:
«Ты надежинка, надежа, мой сердечный друг,
Молодой Данила Денисьевич!
Ведь последнее ныне нам с тобой свиданьице.
Привезла я тебе колчан стрел каленыих».
Говорит ей Данила свет Денисьевич:
«Для чего же ты, Марьюшка свет Микулична
Привезла мне колчан стрел каленыих?
Есть у меня колчан и стрелочки не потрачены».
Отвечала ему Марьюшка Микулична:
«Ты надежинка, мой сердечный друг,
Молодой Данила Денисьевич!
Пригодятся тебе стрелочки каленые,
Пойдут они не по князя, не по боярина,
А пойдут по своего брата богатыря.
Посылает тебя Владимир в луга Леванидовы,
Ко тому ключику ко гремячему
Ловить Скимна зверя лютого».
Брал Данила колчан стрел каленыих,
Велел Марьюшке вернуться в Чернигов-град.
Сам поехал во те луга Леванидовы,
Ко тому ключику ко гремячему,
Ко тому колодезю ко студеному.
Глядит ко городу Киеву:
Не белые снеги забелелися,
Не черные грязи зачернелися,
Забелела, зачернела сила русская
На того ли на Данилу на Денисьевича.
Тут заплакал Данила слезами горючими:
«Знать, гораздо я Владимиру стал не надобен!»
Берет Данила саблю вострую,
Прирубил Денисьевич силу русскую.
Глядит ко городу Киеву:
Не два сыра дуба в поле шатаются —
Едут на него два богатыря из Киева,
Брат его родной Никита Денисьевич
И названый брат Добрыня Никитич млад.
Тут Данила пуще заплакал слезьми горючими:
«Знать, Господь на меня прогневался,
Где это слыхано, где видано:
Брат на брата с боем идет?»
Берет Данила свое востро копье,
Тупым концом втыкал во сыру землю,
А на острый конец сам упал,
Спорол себе Данила груди белые,
Померкли его очи ясные.
Подъезжали к нему два богатыря киевских,
Закручинились, загорюнились;
Погоревав, воротились ко князю Владимиру:
«Не стало Данилы удалого Денисьевича!»
Тут собрал Владимир-князь поезд свадебный,
Поехали ко городу Чернигову,
Приехали ко двору ко Данилину,
Всходят во высок терем к Марье Микуличне,
Целовал ее Владимир во уста саха́рные.
Возговорит тут Марья Микулична:
«Уж ты батюшка, Владимир-князь стольнокиевский,
Не целуй меня во уста во кровавыя,
Без моего друга Данилы Денисьевича».
Отвечал ей Владимир стольнокиевский:
«Уж ты гой еси, Марья Микулична!
Наряжайся ты в платье невестное,
В платье невестное, подвенечное».
Наряжалась она в платье невестное,
Взяла с собой булатный нож.
Поехали они ко городу ко Киеву,
Поравнялись с лугами Леванидовыми.
Говорит тут Марья Микулична:
«Уж ты батюшка, Владимир-князь стольнокиевский!
Пусти меня проститься с милым дружком,
Со тем ли Данилой Денисьевичем».
Пустил ее князь Владимир проститься с Данилою.
Посылал с ней двух богатырей киевских.
Подходила Марья ко милу дружку,
Поклонилась она Даниле Денисьевичу.
Говорила двум богатырям киевским:
«Уж вы гой еси, мои вы два богатыря киевских!
Вы подите, скажите князю Владимиру,
Чтобы не дал нам валяться по чисту полю,
По чисту полю со милым дружком,
Со тем ли Данилой Денисьевичем».
Брала Марья свой булатный нож,
Спорола себе Марьюшка груди белые.
Приехал Владимир во Киев-град,
Выпускал Илью Муромца из погреба,
Целовал его в головку, во темечко:
«Правду сказал ты, старый казак,
Старый казак Илья Муромец!»
Жаловал его шубой соболиною,
А Мишатке пожаловал смолы котел.

Дунай и Настасья королевична

Старина шестнадцатая. Богатырь Дунай Иванович служит у ляховинского короля.

Ходил Дунаюшко из орды в орду,
Из орды в орду, из земли в землю́.
Пришел Дунай к королю ляховинскому.
Три года он служил во конюшниках,
Других три служил во ключниках,
Третьих три служил на новых сенях.
Уж он день стоит да на новых сенях,
Ночку спит да в новой спаленке,
Он на той кроваточке на тесовои,
На периночке на пуховои,
Спит со душенькой с Настасьей-королевичной.
У того ли короля у ляховинского
Заводилось пированьице, почестен пир.
Говорит Дунаю Настасья-королевична:
«Не ходи, Дунай, на почестен пир,
Не равно, Дунаюшко, похвастаешь,
Не равно, словечико вымолвишь».
Не слушал Дунай Настасью-королевичну,
Пошел Дунай на почестен пир.
Все-то на пиру напивалися,
Все пьяны-веселы порасхвасталися.
Иной-то хвастает золотой казной,
А иной-то ведь хвастает добрым конем,
А иной-то хвастает вострым копьем,
А умный – тот хвастает отцом-матушкой,
А безумный – тот хвастает молодой женой.
Сидит Дунаюшко, не ест, не пьет,
Ничем он, Дунай, не похвастает.
Проговорил тут ляховинский король:
«Уж ты что же, Дунаюшко, не ешь, не пьешь,
Ты не ешь, не пьешь, ничем не хвастаешь?»
Отвечал Дунай королю ляховинскому:
«Нечем мне, Дунаюшке, похвастаться,
Нету у меня, Дуная, золотой казны,
Нету у меня, Дуная, добра коня,
Нету у меня, Дуная, востра копья,
Нету у меня, Дуная, отца-матушки,
Нету у меня, Дуная, и молодой жены.
Уж я только, Дунаюшко, похвастаю:
Я ходил-гулял из орды в орду,
Из орды в орду, из земли в землю́;
Я пришел, Дунай, к королю в Литву.
Три года я служил во конюшниках,
Других три служил во ключниках,
Третьих три служил на новых сенях.
Уж я день стою да на новых сенях,
Уж я ночку сплю да в новой спаленке,
Я на той на кроваточке на тесовои,
На периночке на той на пуховои,
Сплю со душенькой с Настасьюшкой с королевичной».
Тут не синее море всколыбалося —
Королевское сердце разгорелося,
Вскричал король своим пановьям-улановьям:
«Уж вы гой еси, пановья-улановья,
Вы берите Дуная за белы руки,
Вы ведите Дуная во чисто поле,
Отрубите Дунаю буйну голову».
Тут брали его панове-уланове,
Повели Дуная во чисто поле.
Говорил Дунай пановьям-улановьям:
«Уж вы гой еси, панове-уланове!
Проведите меня по улице,
По улице у терема королевского».
Проводили они Дуная вдоль по улице,
По улице у терема королевского.
Тут вскричал Дунай зычным голосом:
«Ты прости, прости, вольный белый свет,
Прости, душенька Настасья-королевична!
Приупито было, приуедено,
В красни́, в хороши́ приухожено,
На белой груди да приулежено».
Спит, не слышит Настасья-королевична.
Вскричал Дунай во второй раз:
«Ты прости, прости, вольный белый свет,
Прости, душенька Настасья-королевична!
Приупито было, приуедено,
В красни, в хороши приухожено,
На белой груди было улежено».
Опять Настасья-королевична не услышала.
Вскричал тут Дунаюшко в третий раз:
«Ты прости, прости, вольный белый свет,
Прости, душенька Настасья-королевична!
Приупито было, приуедено,
В красни, в хороши приухожено,
На белой груди было улежено».
Пробудилась тут Настасья, услышала,
Бросалась Настасьюшка к окошечку:
«Уж вы гой еси, панове-уланове!
Вы берите казны сколько надобно,
Вы возьмите с конюшна двора конюха,
Вы сведите его да во чисто поле,
Отрубите ему буйну голову,
Отдайте Дуная мне на́ руки».
Брали панове-уланове злато-серебро,
Взяли с конюшна двора конюха,
Свели конюха во чисто поле,
Отрубили ему буйну голову.
Отдавали Дуная Настасье на руки.
Говорила Дунаю Настасья-королевична:
«Ай же ты, Дунай сын Иванович!
Ты скажи, скажи, не утаивай,
Есть ли у тебя на святой Руси,
В городе Киеве отец-матушка,
Есть ли молода жена и малы детушки?»
Отвечал Дунай сын Иванович:
«Нет у меня на Руси отца-матушки,
Нет молодой жены и малых детушек,
А есть на Руси у князя Владимира
Славные богатыри могучие,
Хочу с богатырями силой помериться».
Дала ему Настасья-королевична добра коня,
Дала всю сбрую богатырскую,
Отпустила его на Русь ехать.

Бой Добрыни с Дунаем

Старина семнадцатая. Дунай-богатырь приезжает на Русь. Встреча с Добрыней.

Ездил Добрыня по всем земля́м,
Ездил он по всем страна́м,
Искал себе Добрынюшка супротивника.
Не мог найти себе супротивничка, наездничка.
Поехал он далече во чисто поле,
Завидел, во́ поле шатер стоит,
А шатер-то стоит рытого бархата,
Рытого бархата да черного,
На шатре надпись написана со угрозою:
«Кто к шатру приедет – убитому быть».
А стояла в шатре бочка зелена вина,
А на бочке чарочка серебряная,
Серебряная чарочка, позолоченная,
Не мала, не велика – в полтора ведра.
Да стоит в шатре кроваточка тесовая,
На кроваточке перинушка пуховая.
Слезал Добрынюшка со добра коня,
Наливал он чару зелена вина,
Первую выпил чару для здравьица,
Вторую выпил для весельица,
А третью выпил чару для безумьица.
Помутились у Добрынюшки очи ясные,
Расходились у Добрынюшки могучи плечи,
Разорвал он шатер рытого бархату,
Раскидал по полю чистому,
По тому ли по раздольицу широкому;
Расшиб он бочку зелена вина,
Растоптал чарочку серебряную,
Спать лег на кроваточку тесовую,
Спит Добрынюшка трое суточек.
Едет тут к шатру Дунай сын Иванович:
«Кажись, не было ни бури, ни вихря буйного,
А все мое шатрышко развоевано,
Расшиблена бочка зелена вина,
Растоптана чарочка серебряная,
На кроваточке спит удалой добрый молодец».
Помутились у Дунаюшки очи ясные,
Разгорелось у Дуная ретиво́ сердце,
Закипела у Дуная кровь горячая,
Расходились его могучи плечи,
Берет он свою сабельку вострую,
Замахнулся на удала молодца,
А сам призадумался:
«Сонного убить – не будет мне честь богатырская,
Не будет мне хвала молодецкая».
Закричал Дунаюшко громким голосом.
Ото сна Добрынюшка пробуждается,
Со великого похмельица просыпается.
Говорит тут Дунаюшко сын Иванович:
«Уж ты гой еси, удаленький добрый молодец!
Ты зачем разорвал шатер рыта бархата,
Расшиб мою боченьку зелена вина,
Растоптал чарочку мою серебряную,
Подарена была чарочка королем ляховинскиим?»
Говорит тут Добрынюшка Никитич сын:
«Уж ты гой еси, Дунаюшко сын Иванович!
А зачем ты пишешь со угрозами,
Со угрозами пишешь со великими?
Нам бояться угроз богатырскиих —
Нечего ездить во поле богатырствовать».
Еще тут молодцы прираздорили,
Съезжаются они на добрых конях,
Бьются палицами булатными,
Рукояточки у палиц сломалися.
Съезжаются молодцы во второй-то раз,
Секлись они сабельками вострыми,
Вострые сабельки у них исщербалися.
Съезжаются молодцы во третий-то раз,
Кололись они копьями долгомерными,
Копьица по насадочкам свернулися.
Соскочили молодцы со добрых коней,
Схватились биться врукопашную,
Борются молодцы трое суточек,
По колено они в мать сыру землю втопталися,
Не который не переборет, верх возьмет.
Там ездил по чисту полю
Могуч богатырь Илья Муромец,
Да были с ним Самсон Колыбанов и Гаврила долги полы́.
Говорит тут могуч богатырь Илья Муромец:
«Мать сыра земля сотрясается,
Где-то борются удалы добры молодцы.
Два русских борются – помирить надобно,
Русский с неверным – нашему надо на выручку.
Послать Самсона Колыбанова, —
Да тот ведь роду-то сонливого;
А Гаврилу послать – заплетется в полах.
Ехать мне самому, казаку старому».
Подъезжает к ним Илья Муромец:
«Уж вы гой еси, удаленькие добрые молодцы!
Вы об чем же бьетесь, об чем боретесь?
Разве на земле-то стало узко вам,
Разве небо-то стало низко вам?
Укротите вы сердце богатырское,
А лучше вы крестами побратайтеся,
Назовитесь вы братьями крестовыми».
Говорил тут Дунаюшко сын Иванович:
«Уж ты гой еси, могуч богатырь Илья Муромец!
Стоял у меня в поле шатер рытого бархату,
Стояла в шатре бочка зелена вина,
А на бочке чарочка серебряная,
Серебряная чарочка, позолоченная,
Подареньице короля ляховинского.
Разорвал он шатер мой рытого бархату,
Раскидал по полю чистому,
Расшиб бочку зелена вина,
Растоптал чарочку серебряную,
Серебряную чарочку позолоченную».
Говорит тут могуч богатырь Илья Муромец:
«Ты за это, Добрынюшка, не прав будешь».
Говорил тут Добрынюшка Никитич сын:
«Уж ты гой еси, могуч богатырь Илья Муромец!
Стоял у него в поле шатер рытого бархату,
А на шатре надпись была написана со угрозою:
«Кто к шатру приедет – убитому быть».
Нам бояться угроз богатырскиих —
Нечего ездить в поле богатырствовать».
Говорил на те слова Илья Муромец:
«Ты за это, Дунаюшко, не прав будешь;
Зачем же ты пишешь со угрозами?
А поедем мы теперь в красен Киев-град
Ко князю Владимиру на великий суд».
Приезжают молодцы в красен Киев-град,
Приходят ко князю Владимиру.
Говорил тут Дунаюшко сын Иванович:
«Уж ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
Стоял у меня в поле шатер рытого бархату,
Во шатре была боченька зелена вина,
На бочке была чарочка серебряная,
Серебряная чарочка, позолоченная,
Подаренье короля ляховинского;
Разорвал он шатер мой рытого бархату,
Расшиб боченьку зелена вина,
Растоптал чарочку серебряную,
Серебряную чарочку, позолоченную».
Говорил тут Владимир стольнокиевский:
«И за это, Добрынюшка, ты не прав будешь».
Говорил тут Добрынюшка таковы слова:
«Уж ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
Стоял у него в поле черен шатер,
А на шатре надпись написана со угрозою:
“Кто к шатру приедет – убитому быть”.
А нам бояться угроз богатырскиих —
Нечего ездить во поле богатырствовать».
Говорил тут Владимир-князь стольнокиевский:
«И за это, Дунаюшко, ты не прав будешь;
Зачем же ты пишешь со угрозами
У нас на Руси богатырям моим святорусскиим?»
И посадили Дуная во темный погреб
За те же за двери за железные,
За те же замочки за крепкие.