Read the book: «Дело о фальшивых ассигнациях»

Глава 1. Невский грабитель

Санкт-Петербург, 1 октября 184… года

Осень вступила в столицу с обычной своей бесцеремонностью – мокрым снегом пополам с дождем и ветром, что продувал камни мостовых до самого нутра. Невский проспект в такую погоду терял свою горделивую осанку, съеживался, прятался под зонтиками и поднятыми воротниками шинелей. Фонарщики уже зажгли масляные лампы, хотя до вечера было еще далеко, – серость дня требовала света.

Алексей Иванович Громов, надзиратель сыскной полиции, стоял у трупа уже битых полчаса. Шинель промокла насквозь, холодные капли стекали за воротник, но он словно не замечал этого, пристально разглядывая то, что еще недавно было человеком.

– Кто нашел? – спросил он, не оборачиваясь.

– Городовой, ваше благородие, – отозвался стоящий за спиной молодой квартальный. – Обход делал, глядь – лежит. Сначала думал, пьяный, ан нет…

Громов наконец обернулся. Квартальный, совсем еще мальчишка с испуганными глазами, тут же вытянулся во фрунт.

– Фамилия?

– Рядовой Пахомов, ваше благородие.

– Молодец, Пахомов. Что по карманам смотрел? – Громов усмехнулся, но глаза остались холодными. – Шучу. Докладывай.

– Так точно. Убитый – Илья Семенович Циперсон, ростовщик. Живет здесь рядом, в доме купца Брусницына. Известен в околотке. Ссудную кассу держит.

Громов кивнул. Ростовщиков он не жаловал, но и не осуждал – всякий кормится как умеет. Этот, судя по одежде, кормился неплохо: добротное драповое пальто, лаковые штиблеты, хоть и забрызганные грязью, золотая цепочка часов через жилет. Часы, кстати, были на месте – тяжелые, золотые, с вензелями. Не грабеж.

– Что с лицом? – Громов кивнул на мертвеца. Тот лежал на спине, но лица, по сути, не было: сплошное месиво из крови и раздробленных костей.

– Каретой переехали, ваше благородие, – с готовностью отрапортовал Пахомов. – Извозчик говорит, лошадь понесла. А он, видать, упал…

– Упал, – повторил Громов задумчиво. Он присел на корточки, не брезгуя грязью, и принялся рассматривать руки убитого. – Смотри, Пахомов. Руки чистые. Ни царапины, ни ссадины. Если человек падает под копыта – он инстинктивно выставляет руки, защищается. А тут… Словно его уже мертвого под колеса бросили.

– Думаете, ваше благородие, это не несчастный случай?

– Я, Пахомов, ничего не думаю. Я смотрю. – Громов поднялся, хрустнув коленями. – А смотреть надо внимательно. Это наша работа.

Он подозвал полицейского фотографа, который маячил поодаль со своим громоздким аппаратом:

– Снимай, Степан Ильич. И крупным планом – руки, лицо, карманы.

Фотограф, пожилой человек в засаленном сюртуке, принялся колдовать со вспышкой. Громов отошел в сторону, достав из кармана портсигар. Руки слегка дрожали от холода – или от чего-то другого. За двадцать лет службы он привык к смерти, но к такой – наглой, средь бела дня на главной улице империи – привыкнуть невозможно.

– Ваше благородие! – окликнул его один из городовых, обыскивавших труп. – Тут кошелек. И в нем… Гляньте-ка.

Громов шагнул к нему, взял в руки кошелек – сафьяновый, истертый, но когда-то дорогой. Внутри звенела мелочь, несколько серебряных рублей и ассигнация – двадцать пять рублей.

Он поднес бумажку к глазам. Обычная государственная ассигнация, какие каждый день переходят из рук в руки. Но что-то кольнуло внутри, какая-то смутная тревога. Громов повертел купюру, посмотрел на свет, провел пальцем по бумаге.

– Господин надзиратель, – подошел квартальный. – В участок везти или в анатомический театр?

– В участок, – коротко бросил Громов, не отрывая взгляда от ассигнации. – И позовите мне этого извозчика. Того, что с лошадью.

– Так он тут, ваше благородие, трясется весь. Приказано было не отпускать.

Извозчик, мужик лет пятидесяти с испитым лицом и трясущимися руками, подошел, снял картуз и начал креститься:

– Господи Иисусе, да рази ж я хотел? Лошадь, окаянная, понесла, а он, значит, под колеса… Я и дергал, и кричал, а он…

– Стоп, – оборвал его Громов. – Ты его видел до того, как он упал?

– Видал, ваше благородие, как не видать. Шел себе, не спеша. А потом как споткнется – и прямо под копыта. Я и крикнуть не успел.

– Споткнулся, говоришь? – Громов прищурился. – Обо что?

Извозчик замялся:

– Так ведь… темно было, ваше благородие. Не разобрать. Может, о тумбу, может, сам…

– Ладно. Ступай. Но из города не отлучайся, понял?

Извозчик, пятясь и кланяясь, исчез в толпе зевак, которую городовые с трудом сдерживали. Громов еще раз взглянул на убитого, на ассигнацию в руке, на золотую цепочку, тускло поблескивающую в свете фонарей.

– Странно все это, Пахомов. Часы на месте, кошелек полон – не грабеж. В чем же тогда дело?

– Может, личное, ваше благородие? – робко предположил квартальный. – Ростовщиков многие не любят. Должники там…

– Может, и личное, – согласился Громов. – А может, и нет. Ты вот что, Пахомов. Сходи-ка к этому ростовщику домой. Узнай все: кто приходил, с кем ссорился, кому должен, кто ему должен. И опроси соседей. Всех, без разбора. К вечеру жду с докладом.

– Слушаюсь, ваше благородие! – Пахомов козырнул и убежал, радуясь, что может покинуть это место.

Громов остался один – если не считать трупа, который санитары уже укладывали на носилки. Он подошел к тому месту, где лежал убитый, и принялся внимательно осматривать булыжники мостовой. Наконец, нагнулся и поднял с земли что-то маленькое, блестящее.

Пуговица. Медная, форменная. Такие носят чиновники министерства финансов.

Он повертел ее в пальцах, потом спрятал в карман жилета. Подошел к фотографу, который уже складывал штатив:

– Степан Ильич, ассигнацию эту, что в кошельке была, сними особо. Крупно. И с обеих сторон.

– А что с ней не так, Алексей Иваныч?

Громов помолчал, разглядывая купюру на свет еще раз.

– Бумага слишком белая, – сказал он наконец. – На настоящих казенных ассигнациях бумага с легкой желтизной, вексельная. А эта… словно только что с фабрики. И водяные знаки какие-то мутные. Не нравится мне это.

– Думаете, фальшивая?

– Я, Степан Ильич, ничего не думаю. Я смотрю. И вижу, что в кошельке убитого ростовщика, которого явно не карета задавила, лежит подозрительная купюра. А у нас в столице, сами знаете, с фальшивыми деньгами строго. Еще при государе Николае Павловиче за это – каторга.

Он спрятал ассигнацию в бумажник, бережно, словно улику, которой и была эта бумажка.

– Езжайте в участок, Степан Ильич. Проявите снимки к утру. А я еще постою. Подумаю.

Фотограф уехал, уехали и санитары с телом. Толпа рассосалась. Городовые разошлись по постам. На Невском снова стало почти пусто – только извозчики дремали на козлах, только редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в шинели.

Громов стоял посреди мостовой, под мелким холодным дождем, и смотрел на темные лужи, в которых отражались фонари. Пуговица чиновника Минфина в кармане грела бок. Фальшивая ассигнация лежала в бумажнике.

Что-то большое и темное надвигалось на Петербург. Громов чувствовал это кожей, той самой чуйкой, что не раз спасала ему жизнь. Пока это было только предчувствие – смутное, как очертания домов в осеннем тумане. Но предчувствия сыщика редко обманывали.

Он вздохнул, поправил съехавшую набок фуражку и медленно пошел в сторону Адмиралтейства. Дело начиналось. И начиналось оно с этой минуты – здесь, на мокром Невском, у лужи, в которой отражался труп ростовщика, задавленного "случайной" лошадью.

Глава 2. Тихая паника

Санкт-Петербург, 2 октября 184… года

Сенная площадь просыпалась раньше всего Петербурга. Еще затемно сюда стягивались обозы с провизией, тащились крестьянские телеги, громыхали ломовые дроги. К восьми утра площадь уже гудела, как растревоженный улей – крики торговок, мычание коров, визг свиней, матерщина извозчиков и над всем этим – густой, въедливый запах навоза, кислой капусты и дешевого табака.

Громов любил Сенную. Здесь, в этом кишащем человеческом муравейнике, правда всегда лежала на поверхности – стоило лишь уметь ее разглядеть. Полицейские чины брезговали сюда соваться, предпочитая чисто выметенные тротуары Невского и тишину аристократических особняков. А зря. Именно на Сенной, в толчее и гвалте, рождались слухи, которые потом переползали в гостиные и кабинеты.

Надзиратель остановился у мясных рядов, наблюдая, как коренастый торговец в заляпанном кровью фартуке ловко рубит топором баранью тушу. Покупательница, купчиха в цветастом платке, протянула ему ассигнацию. Торговец повертел бумажку, поднес к глазам, понюхал и вдруг отшвырнул обратно:

– Не возьму. Давай серебром.

– Это почему же? – вспыхнула женщина. – Ассигнация казенная, государственная!

– Говорю, не возьму, и баста. Хочешь мяса – плати медяками.

Громов шагнул ближе, но вмешиваться не стал. Только запомнил лицо торговца и продолжил наблюдать. У соседнего лотка с рыбой разгорался похожий скандал. У хлебных рядов какая-то старуха в отчаянии прижимала к груди каравай и умоляла взять у нее десять рублей – последние.

– Батюшки, да что ж это делается? – причитала она. – В лавке не берут, на рынке не берут! Чем же мне детей кормить?

Громов поймал ее за рукав, мягко, но настойчиво:

– Позвольте взглянуть, сударыня.

Старуха испуганно обернулась, увидела форменную шинель и вовсе перепугалась:

– Ваше благородие, я ничего такого… Это деньги, самые настоящие! Мне сын из полка прислал, он там служит, он не мог…

– Я не затем, голубушка. Покажите-ка.

Он взял ассигнацию, повертел, посмотрел на свет. Та же история – слишком белая бумага, расплывчатые водяные знаки. Только теперь он заметил еще кое-что: цифры в углах пропечатаны чуть жирнее, чем надо, и с легким сдвигом.

– Где взяли, говорите?

– Сын прислал, ваше благородие, с оказией. Из Пскова, кажись. Третьего дня получила. Думала, к празднику приодеться, а тут вон оно что…

– Сын в каких войсках служит?

– В пехотном, батюшка, в пехотном. Я точнее не скажу, он пишет редко.

Громов вернул купюру, достал из кошелька три серебряных рубля:

– Возьмите, сударыня. Купите что хотели. А ассигнацию эту мне оставьте. Почем зря не тревожьтесь – разберемся.

Старуха всплеснула руками, закрестилась, попыталась отказаться, но Громов уже шел дальше, пряча фальшивку в бумажник – вторую за два дня.

У питейного заведения «Венеция», что на углу Сенной и Садовой, толпился народ. Громов зашел внутрь, заказал у стойки чайник чаю и прислушался. В трактирах всегда говорили громче, чем следовало.

– …а мой свояк, он в лавке сидельцем, сказывал – вчера купец Прянишников пять тысяч фальшивых сдал в банк, так те всю ночь проверяли, чуть ли не под арест его не взяли…

– Это что! В Гостином дворе, слышь, третьего дня англичанина какого-то скрутили. Тоже с бумажками. А он кричит – дипломат, говорит, неприкосновенность…

– Англичане, они ить могут. Им лишь бы Россию ослабить. После Крымской-то кампании они на нас зуб точат.

– Не, мужики, тут не англичане. Тут свои шалят. Я слышал, в Департаменте, где деньги печатают, чуть ли не половина чиновников под подозрением…

Громов сделал глоток чая – дешевого, с дымком, но горячего. Трактирный половой, шустрый парень с засаленной салфеткой через плечо, крутился рядом, явно примечая необычного посетителя.

– Эй, любезный, – окликнул его Громов. – Подь-ка сюда.

Половой подлетел мгновенно:

– Чего изволите, ваше благородие?

– Чай хорош. Скажи-ка, давно у вас такие разговоры ходят? Про деньги фальшивые?

Половой замялся, оглянулся на хозяина, но Громов положил на стол серебряный пятак – и парень заговорил охотнее:

– Да уж с седмицу, ваше благородие, а то и поболи. Сперва только шептались, а теперь уж и вслух. Вчерась вон купец Апраксинского двора, известный человек, при всем честном народе кричал, что лучше товар в долг отдаст, чем бумажки принимать. Лавки закрывать начали, которые победнее. Боятся разориться.

– А ты сам сталкивался?

– Грешен, ваше благородие. – Половой понизил голос. – Третьего дня взял у гостя десять рублей сдачу дать. А гость тот, видать, и не знал. Мне потом хозяин указал – гляди, говорит, дурак, это ж липа. Я и отдал потом свои кровные, чтобы не уволили.

– Гостя того запомнил?

– Да где там. Народу – тьма. Одет прилично, в сюртуке, с усиками. Может, офицер в отставке, а может, и приказный какой. Не разобрал.

Громов допил чай, поднялся. У двери задержался, бросил взгляд на трактирную стойку, над которой висел портрет государя в дешевой рамке. Интересно, знают ли там, в Зимнем, что творится на Сенной?

Следующие три часа он провел, переходя от лотка к лотку, от лавки к лавке. С полсотни опрошенных торговцев, с десяток извозчиков, несколько приказчиков из Гостиного двора. Картина вырисовывалась тревожная.

Фальшивые деньги всплывали по всему городу. Не пачками – поодиночке, по две-три купюры. Двадцать пять рублей, пятьдесят, реже – сто. Крупные суммы никто не решался сбывать за раз – слишком рискованно. Но эти капли, падающие в воду каждый день, уже начинали расходиться кругами.

– Я тебе так скажу, начальник, – грузный мясник вытер окровавленные руки о фартук и оперся о колоду. – Мне эти бумажки и даром не нужны. Я товар даю – я мясо режу, кровь проливаю. А мне за это – крашеную бумажку? Нет уж. Либо серебро, либо расчет по знакомству.

– А если покупатель с полицией придет? – поинтересовался Громов.

Мясник усмехнулся в прокуренные усы:

– А пусть приходит. Я закон не преступаю. Я отказываюсь от подозрительной купюры – мое право. А ежели купюра настоящая, так пусть в банке обменяет на серебро, тогда и приходить.

Логика в этом была. Банки, к слову, тоже захлебывались от наплыва желающих обменять бумажные деньги на монету. Очереди выстраивались с раннего утра, курсисты и биржевые маклеры только разводили руками – курс ассигнаций пополз вниз, хотя официально он оставался неизменным.

К вечеру Громов добрался до чайной на углу Гороховой, где у него была назначена встреча с агентом из числа мелких торговцев. Митрофан, старый знакомый, торговавший вразнос пряниками и баранками, уже ждал его в углу, прихлебывая жидкий чай из блюдца.

– Здорово, Митрофан, – Громов сел напротив, взял предложенный калач. – Что слыхать?

– Плохое слыхать, Алексей Иваныч, плохое. – Митрофан, сморщенный мужичонка с хитрыми глазами, понизил голос до шепота. – Фальшивки эти не просто так по городу плывут. Их много. Очень много. И не сбоку они приходят, а сверху.

– Это как понимать?

– А так. Есть у меня знакомец один, при Дворе служит, мелкой сошкой, но уши везде держит. Сказывает – в высоких кругах переполох. Кто-то из своих, из банковских, замешан. Или даже из министерства. Без своих не обошлось, потому как бумага точь-в-точь казенная. Откуда она?

Громов вспомнил пуговицу, найденную на месте убийства ростовщика. Форменная пуговица министерства финансов.

– А народ что? Паникует?

– Паникует, Алексей Иваныч, и сильно. Купцы, которые на ярмарки собирались, товар придерживают. Боятся, что расплатиться не смогут. Извозчики уже говорят – лучше медяками берите, а бумажки побоку. В банках – столпотворение. Казначейство не успевает менять.

– А ты сам видел фальшивки? Можешь показать?

Митрофан оглянулся, полез за пазуху, достал засаленный кошель и вытряхнул на стол две ассигнации:

– Эти вот у меня третьего дня оказались. Еле сбыл потом одному простаку, себе в убыток. Смотри, начальник, на водяные знаки. Видишь, портрет государя какой-то мутный? А здесь, в уголке, цифра "50" чуть съехала. У настоящих она ровно по центру.

Громов внимательно рассмотрел, сравнил с настоящей ассигнацией из собственного кошелька. Митрофан был прав – разница была, но заметить ее мог только опытный глаз.

– Кто печатает, есть версии?

Митрофан развел руками:

– Тут, начальник, темный лес. Кто говорит – поляки шалят, после восстания зуб точат. Кто на англичан кивает – они, мол, всегда рады России напакостить. А кто и на своих – дескать, не без участия высоких чинов. Вон в Сенате, говорят, такое ворочается…

Он не договорил, махнул рукой и допил чай.

Громов сидел молча, перебирая в голове увиденное и услышанное. Тихая паника – именно так это называлось. Пока еще не кризис, пока еще не бунт, но зерна уже брошены в землю. Если пустить дело на самотек, через месяц-другой доверие к бумажным деньгам рухнет окончательно. А за доверием к деньгам рухнет и доверие к государству.

– Спасибо, Митрофан. – Он оставил на столе серебряный рубль. – Если что еще услышишь – сразу ко мне. Днем и ночью.

– Будет сделано, начальник. – Митрофан спрятал монету и засобирался. – Ты уж того… поаккуратнее там. Дело это, чую, большими головами попахивает. Могут и прищемить ненароком.

– Не впервой, – усмехнулся Громов.

Он вышел на Гороховую, когда уже стемнело. Фонарщики зажгли огни, но свет их тонул в густом, липком тумане, поднявшемся от каналов. Город казался призрачным, ненастоящим – декорацией к дурному сну.

Громов шел пешком, не желая брать извозчика. Ему нужно было подумать. Ростовщик Циперсон. Фальшивые ассигнации на Сенной. Пуговица министерства финансов. Слухи о причастности высоких чинов. Слишком много нитей для одного дела. И все они вели в темноту – такую же густую, как этот октябрьский туман.

На углу Невского и Садовой его окликнули:

– Господин надзиратель! Алексей Иваныч!

Городовой Пахомов, запыхавшийся, с красным от быстрого бега лицом, подлетел к нему:

– Ваше благородие, я к вам. Там… там еще одного нашли.

– Где? Кого?

– В канаве у Литовского замка. Мужик какой-то, зарезанный. А в кармане – пачка ассигнаций. Тех самых, подозрительных. Много, ваше благородие, очень много. Рублей на тысячу, не меньше.

Громов остановился. Туман клубился у ног, лизал фонарные столбы. Где-то вдали звякнул колокольчик конки, залаяли собаки.

– Веди, Пахомов. – Голос его звучал ровно, хотя внутри все сжалось. – И никому ни слова. Понял?

– Так точно, ваше благородие. Молчок.

Они быстро зашагали в сторону Лиговки. А за спиной оставалась Сенная – с ее слухами, паникой и сотнями фальшивых рублей, расползающихся по городу, как зараза.