Read the book: «В поисках Галатеи. В семи книгах»

Никогда не спрашивай: «Почему?».

Ответ прост и он один: «Потому!»

Переплет: Жан Дезире Гюстав Курбе (1819–1877) «Происхождение мира» 1866. (холст, масло)

Корешок: Вильям-Адольф Бужеро (1825–1905) «Девушка с раковиной» 1885. (холст, масло)

Форзац и нахзац: Владимир Шорохов (1964) Компьютерная графика.

Оформление и макет Александр Литвиненко

Семь книжек «зарисовок» из жизни художников, скульпторов, моделей, коллекционеров и просто интересующихся искусством людей, с небольшими историческими и гастрономическими экскурсами, из которых некоторые придуманы, а некоторые просто обработаны Всеволодом Кукушкиным.

Иллюстрации ко всем «книжкам» подобраны художником Александром Литвиненко из открытых источников.

Все персонажи, имена, названия и т. д. являются результатом воображения автора и ни в коем случае не связаны с кем-либо живущим или жившим в разное время. А в силу этого ни автор, ни издатель, ни кто-то иной, ни перед кем, в случае неожиданного совпадения имен или событий, никакой ответственности не несут.

Книга первая
История Пигмалиона и Галатеи. Как это было

После того, как Сережа Меркулов еще в аспирантуре сделал свое выдающееся открытие, за которое ученый совет во главе с академиком Константином Рожковым решил присвоить ему вместо «Кандидата» сразу звание «Доктора», молодой ученый взялся за теорию «всеобщей памяти». Суть ее сводилась к тому, что все на Земле обладает памятью, но только читать эту информацию крайне сложно, требуются различные «читалки» и, соответственно, коды дешифрования.

Следующей работой была теория «глобальной сети идей». Она оправдывала известное выражение: гениальные идеи носятся в воздухе! Важно только правильно подставить голову. Это, как в футболе, когда подают угловой удар. Подставил голову и – мяч в воротах! И вот, благодаря своим особым мозгам Меркулов мог подключаться к мировому банку идей. Теория эта достаточно сложная, чтобы ее даже пытаться здесь изложить.

Затем у нового «светила» были всякие стажировки в Кембридже и Массачусетсе, не говоря уже о японских университетах, где он читал лекции по своему разделу физики твердого тела. И довольно часто Сергей затрагивал тему памяти в разговорах с медиками, занимающимися человеческими и всякими прочими мозгами, иногда с коллегами – физиками, но самое большое удовольствие получал от общения с философами, которые были весьма благодарными слушателями – эти ничего не отвергали. Коллеги физики, правда, интересовались, разработал ли он математический аппарат для этой всеобщей теории поля памяти. Некоторые говорили, что теория весьма сумасшедшая, даже достаточно сумасшедшая, чтобы оказаться гениальной. Вот только требуется, пусть небольшое, пустяковое, но все-таки доказательство. Даже простое подтверждение сгодится.

Из летней поездки на Кипр профессор Меркулов привез два желтых камня – старый песчаник, из которого когда-то строили на этом острове, – примерно по полтора килограмма каждый. Взяты они были в пригороде Пафоса, в том месте, где, по легендам, жил когда-то царь по имени Пигмалион. По выкладкам Меркулова там была мастерская Пигмалиона, где он занимался скульптурой. Сергей обратил внимание, что они были с одной стороны гладкие – отесанные, такие, что было логично предположить, когда-то были в стене. Он подобрал их по виду и цвету. У таких по его теории должны быть общие воспоминания, и вез их в Москву тайком и от греков (киприоты ведь, в сущности, греки), тщательно оберегающих свои черепки, и от супруги – Нины. Она относилась к теориям мужа с уважением и даже пыталась их понять, хотя по образованию была инженером – транспортником. Но зато она слышала, что греки сурово карают похитителей артефактов, а от глупых неприятностей всегда была готова или огородить, или отстоять мужа. Классический вариант, хотя и продвинутой, но все-таки русской жены. Когда они познакомились – ей было двадцать три года, и она была чертовски привлекательной – высокая, статная, с правильными чертами лица, обрамленного русыми волосами. На самом деле Нина в юности занималась академической греблей и при внешней хрупкости обладала большой физической силой. Это «прикрывалось» бездной обаяния, такой тип женщин привлекает мужчин, и они влюблялись в нее «пачками». Она знала, что «примагничивает» мужчин, а еще она знала секрет, как их удерживать. Но в какой-то момент девушка избрала физика, нашедшего свой путь к ее сердцу, и позже никогда об этом не жалела. К тому же Нина оказалась хорошей женой – любящей, терпеливой, заботливой, следившей за тем, чтобы профессор С.Н. Меркулов был ухожен, чтобы у него всегда имелась свежая рубашка, и блестели туфли. Она еще в юности видела своим мужем человека достойного, уважаемого и создавала его таким. Нина взяла на себя весь нелегкий московский быт, чтобы Сергей не отрывался на обыденность. Как во многих московских семьях дом держался на ней.

Московская квартира у них была небольшая, уютная, но они не тяготились ее размерами (дети-то уже жили по своим «углам» в разных концах Москвы, все равно доставляя головную боль своими семейными «сюрпризами») – зато просторная дача в поселке «Электроников» на участке в двенадцать соток – Сережа приобрел два смежных по шесть соток и объединил их – радовала по настоящему вкусными запахами соснового сруба, сушеных травок и прочего загородного быта.

Меркулов много читал о великих физиках прошлого и, на манер великого Петра Капицы, оборудовал небольшую установку для своих экспериментов именно на даче, в пристройке к основному дому. А поскольку однажды он не поскупился и подвел к своей «фазенде» газ, то приезжал «погреться у камина» и поздней осенью, и ранней весной.

Из окна своей дачной «лаборатории» Сергей любил смотреть на то, как меняется в зависимости от освещения цвет коры старой сосны, стоявшей у забора. И хотя профессор был не слишком суеверным человеком, у него имелись свои приметы возможной удачи. Если, пока он смотрел в окно, по верху забора пробежит белка, то все может пройти хорошо. И на этот раз белка пробежала, но не остановилась, не глянула в его сторону, а в какой-то точке прыгнула на сосну, зацепилась коготочками за кору и помчалась вверх, чуть помахивая хвостом.

Белка не подвела, и Меркулов с помощью своей установки начал прокручивать, зажатые в специальных «клещах», кипрские камни, а в память компьютера записывать какие-то необычные сигналы, возникавшие в силовых полях, невидимо соединявших камни.

Камни, неожиданно «встретившиеся» друг с другом, начали «разговаривать», а под влиянием мысли профессора даже «вспоминать» о событиях, интересовавших человека. У компьютера была память в восемь терабайтов, а потому работать можно было долго, не беспокоясь, что какая-то часть информации не поместится в «мозгах» машины. На всякий случай Сережа надел на пальцы электроды, подключенные к серой коробочке с другим его очередным изобретением. В наушниках поначалу слышались обычные эфирные «белые» шумы, которые, наконец, упорядочились и приобрели некоторую, чуть не музыкальную стройность.

В какой-то момент, прикрыв глаза, московский профессор увидел себя в кипрском дворце царя Пигмалиона.

… В доме бушевал скандал…

… Молодой, всего-то разменял тридцатник весной (родился под знаком тельца), светловолосый кипрский царь Пигмалион не был «большим царем» – он ни с кем не хотел воевать и с детства увлекался искусством. И решил сам стать скульптором – не давала ему покоя слава великих греков. Пытаясь образумить Пигмалиона, несколько лет назад родители женили его на Филоксене – весьма вздорной светловолосой афинянке, которую сложно было чем-либо ублажить. Капризная столичная «штучка». В последнее время она вдруг стала его ревновать к недавно появившейся скульптуре, которой царь увлекся, как живой красавицей. Он даже называл ее «моя любимая».

В своей мастерской Пигмалион, стоя на специальном возвышении, работал над завитком волос на голове любимой. Скульптура из слоновой кости, привезенной из Африки, уже давно была готова, но он находил особое успокоение, оставаясь с нею наедине, и постоянно искал возможность прикоснуться к своей любимой женщине. На самом деле материалом для этой работы были несколько слоновых бивней, соединенных им специальным образом воедино, что поначалу напоминало по форме традиционный мраморный брус. Он отполировал статую своими ладонями так, что, казалось, у девушки нежная тонкая кожа, он сделал совершенными все линии, малейшие складочки на теле. Левая рука у нее была поднята, из-за чего поднялась и красивая юная грудь, и вся она была стройная, гладкая.

Пигмалион любовался прической, которую он только что создал для скульптуры. И тут в мастерскую, нарушая все запреты, ворвалась Филоксена. У нее были два повода для этого. Во-первых, она подозревала, что супруг находится там наедине с обнаженной молоденькой моделью и не исключено, что прелюбодействует с ней. Ей говорили, что у художников и скульпторов такое случается. Во-вторых, Пигмалион отправил на какую-то тяжелую работу в горы вглубь острова ее любимого раба, заявив, что в нем достаточно сил, чтобы трудиться, а не ограничиваться только втираниями благовоний в пышное тело Филоксены. Когда он женился на ней, афинянка была стройной, подвижной, но прошло всего три года и она изменилась, весьма добавив в весе и объеме, к тому же стала капризной и крикливой.

В общем, начался банальный, обычный, домашний скандал. Филоксена неожиданно заявила: «Какой ты царь!? Ты не выиграл ни одной войны!» А как он мог выиграть хоть какое-то сражение, если ни с кем не воевал, им и на Кипре вполне счастливо жилось и завоевывать ничего не нужно?!

Но эти доводы вздорная блондинка не слышала, у нее был приготовлен удар посильнее: «Ты холодный и равнодушный к женщинам мужчина…Какой ты царь…» Неожиданно, парируя этот упрек Филоксены, Пигмалион нанес супруге ответное оскорбление, сказав, что она «сама холодна в постели и не вызывает никакого желания».

– Ты лежишь, как кусок мрамора – холодный и бесчувственный, – упрекнул он ее. При этом сравнение с камнем оказалось просто «профессиональным», привык к работе.

– Это я холодная и бесчувственная!? – она зашлепала губами, даже дыхание сбилось.

Пигмалион смотрел на нее и лихорадочно решал – прийти ли ей на помощь, дать воды или оставаться на месте. Но супруга уже справилась сама, а он, глазами холодного скульптора смотрел на нее и отмечал про себя, что белый хитон уже не скрывает того, как начинают свисать груди и живот, как талия расплылась, да и ноги отяжелели. А что было говорить о втором – третьем подбородках…

– Это я-то холодная, – снова возопила Филоксена, глянула в сторону супруга, потом в другую сторону, увидела небольшую амфору, схватила ее и швырнула, но так, чтобы не попасть в Пигмалиона – все-таки царь. Амфора, конечно вдрызг… Опешивший Пигмалион не мог вымолвить и слова. А Филоксена не унималась:

– Кусок мрамора – это твоя любовница. Вот и клади ее на свое ложе и сразу поймешь, что такое настоящий холод…

И Филоксена демонстративно отправилась в свою часть дома. Но она быстро одумалась, вернулась и в отместку приказала служанке приготовить Пигмалиону на вечер постель в мастерской подле статуи. Это была ее месть – она не хотела, чтобы он отдыхал на привычном и уютном ложе.

Огорченный скандалом, и тем, что вся жизнь, если на нее глянуть объективно, пошла с какого-то момента наперекосяк, Пигмалион приказал старому, все понимающему слуге принести ему амфору вина и фрукты. Сладкое густое вино он смешивал с водой, но это все равно был вкусный и пьянящий напиток. Ни о какой работе над фигурой в этот день уже и не думалось – вышибла Филоксена светлые чувства из сознания художника.

– Я ухожу от тебя, – прошипела с порога, одетая по-дорожному Филоксена, и…поспешила в порт, где всегда можно было найти судно, отправлявшееся в Пирей. Она решила вернуться в дом родителей, прихватив, правда, кое-что из ценностей. За остальными вещами она пообещала прислать слуг.

Убедившись, что Филоксена действительно ушла, Пигмалион приказал доверенному слуге привести к нему пару гетер из тех, которые недавно приплыли на остров на корабле из Афин.

Душа художника искала вдохновенья.

Поутру он обнаружил, что гетер не видать, голова трещит, а сам он лежит на каком-то топчане в мастерской в обнимку с прохладной статуей. От его объятий она даже немного согрелась. Слуга, услышав, что Пигмалион пробудился, принес кувшин свежей воды.

Царь выпил холодной воды и поразился, насколько она вкусна… Затем умылся сам родниковой водой, взял губку и умыл свою любимую, которая заблестела. И, наконец, он понял, что случилось.

– О Боги, я переспал с этой… женщиной! Не с девушкой, не с мальчиком, не с супругой, а со статуей… И мне это понравилось. О, Афродита, даруй мне жену, такую как эта! Я люблю ее и буду любить так, что о моей любви будут складывать песни, поэмы, легенды. – бормотал он, чуть покачиваясь в деревянном резном кресле – троне в зале, куда к нему приходили все, у кого было дело до царя.

Он сидел, приходя в себя и окончательно просыпаясь. В зале было пусто, только в дальнем углу сидел старый слуга в ожидании распоряжений или царя, или скульптора.

Они встретились взглядами, и слуга двинулся к нему.

– Сегодня праздник Афродиты, – сказал слуга, – сходи к ней. Если ты ей понравишься, она тебе поможет.

Конечно, слуга не знал, да и не мог знать, что чувствовал Пигмалион, но добрый человек только и мог помочь простым советом.

Озадаченный своей жизнью, а, вернее, ее поворотами, Пигмалион поплелся по извилистой дороге в святилище Афродиты. Весеннее солнце уже припекало, время приближалось к полудню, тени становились короче. Он шел неторопливо, время от времени глотая воду из козьего меха. Но в храме было прохладно, и Пигмалион скоро пришел в себя.

Сначала он поведал мраморной Афродите свою историю без утайки, а потом обратился к ней со своей просьбой, той самой, с которой проснулся. Говорил он жарко, исступленно. И богиня, слышавшая немало страстных молитв, поверила этому симпатичному киприоту, что его любовь сильна и постоянна. И ведь просил он лишь одно, чтобы новая жена была бы похожа на его творение. Три раза полыхнул на алтаре жертвенный огонь, что означало одно – молитва услышана.

Но что сделает великая Афродита?

Когда Пигмалион, уже в сумерках, чтобы сократить путь направился через оливковую рощу, освещаемую уже поднявшейся холодной луной, примчался домой, то увидел при свете масляного светильника, как его ожившая Любовь в легком, почти прозрачном белом, с золотым рисунком по краям, хитоне готовит им ложе. Линии ее тела были совершенны, а светло коричневые вьющиеся волосы она стянула в пышный пучок на затылке.

– Хвала вам, Боги Олимпа, – произнес Пигмалион и, трепеща всем телом, обнял теплое, ставшее таким желанным грациозное стройное тело любимой. Его пальцы немного вдавились в ее плоть, этого ощущения у него не было ни разу во время работы, но от него у царя зашлось дыхание..

Они едва не задохнулись в жарком поцелуе. Им предстояла первая брачная ночь. И какая ночь!..

Когда они ненадолго раскрывали объятия, Пигмалион снова и снова возносил хвалу Афродите. Словно не веря своему счастью, Пигмалион почти все время гладил ладонями гладкую кожу жены, нежными поцелуями прикасался к полной груди, радовался, когда она сжималась в комочек и потом вытягивалась в струну боевого лука. Любимая лишь тихо постанывала от удовольствия. Откуда она могла знать, что любовь может приносить такую телесную радость.

Пигмалион проснулся первым, увидел, что светильник мигает слабыми вспышками – это значило, что масло в нем заканчивалось. Он прислушался к дыханию любимой и погладил ее руку. Не открывая глаз, девушка забросила на него руку и притянула царя к себе, их губы встретились.

Утром он послал слуг в храм великой богини, чтобы принести ей новую жертву. Лишь ближе к вечеру он почувствовал необходимые силы, чтобы вновь самому прийти в храм и возблагодарить Афродиту, а еще попросить даровать ему вдохновение для новой работы.

Пигмалион пережил счастливое лето, и все его приближенные не скрывали радости, глядя на сияющих царя и царицу Кипра. Но в начале осени, глянув на супругу перед сном, скульптор укорил себя, что ему не очень удалось вылепить ее живот, он не был таким легким и идеальным. Однако вглядевшись внимательнее в некоторые мелкие линии на ее лице, на талии, он понял, что она беременна! И это было прекрасно.

Никогда после этого Пигмалион больше не делал женских статуй, он создал Пана, нескольких атлетов, фигуру быка, которую отправили в подарок на Крит. Соотечественники – киприоты относились к нему с большим уважением, и обнажать меч ему так и не приходилось.

– Я узнал, почему никто не может найти статую Галатеи и как все случилось – пробормотал Сергей, пробудившись от сладкого сна и снимая наушники. Он увидел перед собой Нину, которая была в светло-апельсинового цвета комбинезоне из тонкой шелковистой ткани, руки у нее были сложены на груди, и смотрела она на него по-доброму, словно чему-то сочувствуя. Сергей увидел, что она отмечена «печатью Пигмалиона» – это что-то особое, что спрятано в любимых женах. Она сумела сохранить стройность фигуры (ценой интенсивной утренней зарядки и правильного питания), необыкновенно женственный изгиб поясницы. На ней уже не было макияжа, что подчеркивало ее от природы действительно красивые глаза – большие, темные.

Она в этот вечер смотрела по телевизору хоккей – ее любимый ЦСКА опять выиграл, что еще немного порадовало Нину. Ее дядя некогда был хоккеистом, а потому все родственники симпатизировали его клубу. Супруга уже собиралась спать, убрала волосы, умылась и выглядела свежо и заманчиво.

Но все-таки зашла к мужу, поинтересоваться, как он, нет ли у него какого-нибудь желания.

– Ну и почему же? Камни рассказали? – поинтересовалась жена.

– Точно. Это оказались камни из боковой стены дома Пигмалиона, они лежали близко к фундаменту. Об один из них разбилась амфора, брошенная Филоксеной. А Галатея ожила и стала простой смертной. Естественно, ожив, она перестала быть мраморной статуей, – начал увлекаться Сережа. – Живая Галатея оказалась очень милой барышней, боготворила своего создателя и даже родила ему двоих детей – мальчика и девочку. Нет, сначала девочку, а потом мальчика. Ну, совсем как ты.

– Хочешь узнать, как это было? – поинтересовалась Нина. – Один римлянин дал свою версию. Сейчас принесу книжку.

Через несколько минут она вернулась, успев найти не только книжку, но и набросить цветастый платок на плечи.

– Вот, слушай, – и она начала читать чуть нараспев, как это делают поэты.

 
… И создал он образ – подобной
Женщины свет не видел, – и свое полюбил он созданье!
Девушки было лицо у нее; совсем – как живая,
Будто бы с места сойти она хочет, да только страшится.
Вот до чего было скрыто самим же искусством искусство!
Диву дивится творец и пылает к подобию тела.
Часто протягивал он к изваянию руки, пытая
Тело ли это иль кость. Что это не кость, побожился б!
Деву целует и мнит, что это взаимно; к ней речь обращает,
Держит, – и верит, что в плоть при касании пальцы уходят,
Страшно ему, что синяк на тронутом выступит теле.
 

Тут я немного пропущу, но вот слушай дальше, – замедлилась Нина.

 
Праздник Венеры настал, по всему прославляемый Кипру,
Возле святых алтарей, с наведенными златом рогами
Падали туши телиц, в белоснежную закланы шею.
Ладан курился. И вот, на алтарь совершив приношенье,
Робко ваятель сказал: «Коль все вам доступно, о боги,
Дайте, молю, мне жену (не решился ту деву из кости
Упомянуть), чтоб была на мою, что из кости, похожа!»
 

– Ну, тут еще о трех вспышках светильника, это ты и без меня знаешь. А вот и итог:

 
… В дом возвратившись, бежит он к желанному образу девы,
И, над постелью склоняясь, целует, – тепла она будто…
Снова целует ее и руками касается грудей,—
И под рукой умягчается кость; утрачена твердость…
 

– Ну вот, видишь, два свидетельства – доказательство! – довольный заявил Сергей. – Только, почему поэт говорит о празднике Венеры? Ведь богиней была Афродита!

– Стихи писал римлянин – Овидий, которого сослали на берега Черного моря за какие-то шалости, – пояснила, мягко улыбнувшись, Нина. – Вот и назвал он ее на их манер Венерой. Кстати, имя «Галатея» он не упомянул ни разу… Да и Бернард Шоу назвал героев другими именами, но все равно получилось здорово.

– А вот муза Сальвадора Дали… Ее звали Гала! Она была отмечена печатью Пигмалиона, – вдруг вспомнил Сергей. – Гала – это от Галатеи?

– Увы, здесь все гораздо проще, – Нина читала немало и знала о похождениях Елены Дьяконовой. – Дьяконовой не нравилось ее имя, и она сама взяла себе новое – Гала. Она считала, что оно означает «праздник». Надо сказать, что Гала была не только музой Дали, но и вела его дела и во многом это ее заслуга, что Сальвадор Дали стал весьма доходным брендом. Но это уже другая история.

Импульсы

Собственно, в любом творческом процессе важен первый «толчок», первый импульс, с которого начинается движение мысли. И эти самые импульсы порой также интересны, как получившаяся благодаря им история.

Все началось действительно с поездки на Кипр. Разумеется, остров такой великой культуры и легенд произвел впечатление, оставшееся в памяти надолго. Разумеется, было и посещение археологических раскопок. Но стоит чем-то увлечься и начинается «цепная реакция», начинаешь фотографировать, потом что-то выписывать из каталогов, а потом и копаться в книгах.

И вот, что получилось.

На Кипре и сейчас можно посмотреть немало остатков дворцов, созданных еще в античные времена. Где именно находился дворец-мастерская царя Пигмалиона, точно указать никто не может.

В некоторых из руин обнаружены очень интересные мозаики, которыми можно любоваться довольно долго. Была ли там мастерская Пигмалиона – неизвестно, но, скорее всего, предприимчивые лидеры туристического дела ее «случайно найдут» и начнут туда водить экскурсии. Вообще «Пигмалион» мог бы приносить неплохой доход острову, живущему во многом за счет античных легенд и сегодняшнего туризма.

* * *

«Мастерская» Пигмалиона на известных картинах художников Средневековья является продуктом воображения авторов.

В древней Греции цари вели довольно демократичный образ жизни в спокойное время, существовали, как обыкновенные люди, и сограждане не боялись их критиковать. Просто, тогда еще шел только переход к рабовладению. Но неравенство социальное и материальное уже существовало. Правда, порой слуги проявляли самостоятельность и действовали в некоторых ситуациях, как друзья хозяев.

Женщины во все времена, и, естественно, в античной Греции имели особое значение. Так, храбрейший участник похода к Трое, фтийский царь Ахилл поссорился с предводителем войска Агамемноном из-за того, что тот отобрал у него пленницу – Брисеиду. И по этой причине он даже отказался воевать против троянцев.

Василий Поленов. 1844–1923

Древнегреческие мотивы. 1900 (холст, масло)

* * *

По некоторым источникам выходит так, что Пигмалион был женоненавистником, и киприоты даже волновались, что у них не случится следующего царя.

А по другим историческим данным на острове весьма процветала «корыстная любовь за деньги», по-современному – проституция. И, может быть, еще и по этой причине Пигмалион побаивался киприоток.

Однако человек так устроен, что чувство, под названием «любовь» вспыхивает внезапно и безотчетно. А когда оно вспыхивает, происходят всякие чудеса.

Так что история Пигмалиона может служить тому доказательством. Хотя есть и другие теории на этот счет.

Главный мой герой – кипрский царь Пигмалион, сын Бела и Анхинои, по версии английского историка и писателя Роберта Грейвса, влюбился в Афродиту. Но поскольку богиня никогда бы не стала его женой, то он создал ее статую из слоновой кости, положил с собой в постель и стал молить богиню, чтобы та сжалилась над ним. Войдя в статую, Афродита оживила ее. Вот, ожившая, которая стала именоваться жрицей Афродиты, и родила ему двоих детей – Пафоса и Метарму. У Пафоса был сын Кинир, который основал город Пафос, существующий и по сей день на Кипре, и построил в нем храм Афродиты.

Пигмалион, правда, не решился назвать любимую именем богини. Да и вообще неизвестно, каким именем он ее называл на самом деле.

Другая версия Грейвса немного отличается от «основной», так сказать «канонической». Пигмалион женился на жрице Афродиты и, вероятно, держал на своем ложе изваяние Афродиты. Со жрицей все понятно, он с ней жил и все было естественно, а вот изваяние Афродиты Пигмалион оставил у себя, чтобы продолжить царствовать.

Вообще этот английский писатель – исследователь Грейвс был не только знатоком истории древней Греции, но и обладал определенной творческой смелостью. Его перу принадлежит книга «Дочь Гомера», где он представляет, что автор «Одиссеи» был на самом деле молодой женщиной, жившей на Сицилии, а отнюдь не слепым и бородатым, как на мраморных изваяниях. Навсикия, как Грейвс назвал свою героиню, обладает у него сильным характером, решительна и активна. Но это, как говорится, другая история.

* * *

То, что до нас не дошло изображение Галатеи, сделанное Пигмалионом, вполне естественно. Она ведь ожила и стала пусть и необычной, но смертной женщиной (согласно классическому мифу).

А вот первая обнаженная скульптура, которую сейчас относят к числу «эротических», а порой называют кратко «ню», была создана знаменитым греческим скульптором Праксителем из Афин. Это случилось в четвертом веке до нашей эры.

Он был не единственным, кто обратился к теме прекрасной натуры, но в тот период у античных мастеров были свои выставочные правила. Раз в году «соискатели» привозили в уговоренное место свои работы. Они сами весьма строго оценивали труды друг друга, писали записки, указывая лучшую скульптуру, и опускали их в специальный сосуд. Затем уполномоченный ими человек, не исключено, что это был знатный афинянин, объявлял победителя. Таким образом, проводился античный творческий конкурс с самыми строгими судьями. «Победитель» оставался в истории, а «проигравших» попросту разбивали. Но потом эту жестокую практику прекратили и оставляли все работы, наградив, впрочем, лишь скульптора – победителя. Благодаря этому до наших дней дошло некоторое количество произведений античных мастеров и имена некоторых великих нам известны.

Практика, определения достойных, конечно, была суровая, но справедливая. По крайней мере, это не был современный «тендер» или решение «неподкупного», но все-таки «своего» жюри.

* * *

По «классической» греческой мифологии Галатея была Нереидой – одной из пятидесяти дочерей морского царя Нерея и океаниды Дориды, морской нимфой (не путать с русалкой), которая вместе с подругами, впрочем, выходила на сушу и водила хороводы с землянами. Согласно легенде она была очень красивой, доброй и приветливой, по некоторым легендам еще очаровательной и шаловливой. Но жила она не на Кипре, а у берегов Сицилии (Большая Греция в те времена простиралась от Сицилии, захватывая юг Аппенин, через Балканы до Малой Азии). И там у нее случилась несчастная любовь с юношей по имени Ацис.

Антуан-Жан Гро. 1771–1835

Ацис и Галатея. 1833 (холст, масло)

Скорее всего, он был пастухом, так сказать, дитя природы (по некоторым мифам он был сыном лесного бога Пана). Но в Галатею влюбился и ужасный циклоп Полифем. И ведь любил ее Полифем абсолютно искренне, страстно. А страсть ведь и простых смертных толкает в разные бездны. Из ревности Полифем убил возлюбленного Галатеи – подстерег на тропе и обрушил на него скалу. Единственное, что смогла сделать Галатея, она превратила своего любимого в серебристый ручей, который вытекает из под обломка скалы. Ручей впадает в море – родную стихию Нереиды и, таким образом, у берегов Сицилии Галатея и Ацис все-таки соединились.

Но из этой легенды следует, что Галатея никак не могла встретиться с Пигмалионом. Во всех мифах античной истории Пигмалион и Галатея не встречались! А кого могла остановить история, если речь шла о любви?

* * *

Не избежал соблазна изобразить Галатею и великий Рафаэль. Он нарисовал ее на фреске на вилле Фарнезина в Риме в 1515 году, она известна под названием «Триумф Галатеи». Эта фреска является одним из шедевров мастера, который был под впечатлением мифа.

Но у Рафаэля славная Нереида стоит на раковине, на которой, как известно, приплыла на Кипр Афродита. К тому же Нереида находится под сильным «обстрелом» амуров, что, по всей мифологии, что греческой, что римской, сулит дополнительные жизненные осложнения.

* * *

Имя Галатея вместе с Пигмалионом на самом деле появилось в 1762 году. Так назвал ожившую статую Жан-Жак Руссо в своем «Пигмалионе». Рузмеется, писатель волен давать своим героям имена по своему усмотрению, даже отклоняясь от исторической точности. После этого Пигмалион и Галатея в живописи и мировой литературе стали неразлучны.

Благодарные потомки претензий к Руссо не предъявляют, а если кто и попытается оспорить правильность сочетания имен Пигмалиона и Галатеи, как единого целого, то его попросту забросают «камнями» презрения за попытку разбить прекрасный миф.

* * *

Известный французский художник Густав Моро, конечно, знал и второй миф о Пигмалионе и Галатее, но решил следовать «хронике» и не стал соединять их на своем полотне.

«Портрет Галатеи» был написан Густавом Моро (Gustave Moreau) в 1880 году и тогда же был выставлен в Париже в Салоне. Картиной восхищались и ее же критиковали за «чувственность» и изысканность – красивая Нереида свободно расположилась на камнях. Ее сравнивали с драгоценной жемчужиной, оказавшейся в морском гроте. Она была окружена фантастическими растениями, водорослями, кораллами разных цветов. На самом деле Моро просто хорошо использовал книги по морской ботанике. Но в том и состояло мастерство художника: у него капли красок казались нарисованными драгоценными камнями. Это был триумф художника, который после этого больше в Салоне не выставлялся.

* * *

До Моро к мифу о Галатее и Ацисе обратился великий художник Николя Пуссен, который создал свою картину «Ацис и Галатея» в 1627–1631 году. У него влюбленная пара запечатлена в момент поцелуя, за несколько мгновений до того, как их укроют своим покрывалом двое амуров. Это большое полотно наполнено роскошью природы, красотой фигур главных героев, которым предстоит постижение тайны любви.

Полифема он разместил на заднем плане, оставив ему долю ревнивца – неудачника.

Кстати, Пуссену принадлежит и еще одна известная картина – «Триумф Галатеи», написанная по мотивам поэм Овидия.

* * *

В Петербурге в Эрмитаже имеется прекрасная картина «Триумф Галатеи» классика рококо великого француза Франсуа Буше (1767 г.). Он был любимцем многих эстетов, поклонников этого стиля. Буше был «первым живописцем короля», и, кстати, почетным членом Петербургской академии художеств. Он женился на 17-летней Мари Бюзо, которая была ему и источником вдохновения, и моделью. А, в результате, его упрекали поклонники стиля рококо в том, что нимфы чересчур слащавы. Но суровые критики при этом отдавали должное его превосходной технике письма. А как еще он мог изобразить 17-летнюю девушку? Не старухой же!

Правда, у него в какой-то момент возник конфликт с парижскими художниками, и он задумался о переезде в Россию, где у него было немало поклонников, и первой среди них – императрица. Приобретение этой картины, по мнению Екатерины, было в тот момент «обязательным». И надо сказать, что момент оживления Галатеи «первый художник короля» изобразил с необыкновенным изяществом.

Но для начала он в 1766 году отправил в дар Петербургской академии художеств большую картину – 236 × 329 см – «Пигмалион и Галатея». Буше предполагал, что его картина будет вмонтирована в стену или размещена на потолке – явно декоративный характер работы. Франсуа взял ту часть мифа, когда Венера вдохнула жизнь в статую, и естественно, что богиня изображена со своей свитой, а художник придал ей неземные черты. К этому надо добавить и наполнение мастерской серебристыми облаками, на которых восседает богиня – а из чего еще мог быть сделан ее трон! Но главное в ином – Галатея на картине начинает оживать, лицо порозовело, в руках видно начинающееся движение.

В тот момент Буше готовил себе переезд в Россию (вполне мог получить место в Академии), а потому и отправил картину в дар русской императрице! «Курьером» был отправлявшийся в Санкт-Петербург Этьен Фальконе, с которым они были близки. Фальконе ехал в Северную столицу делать свою самую знаменитую работу – «Медного всадника».

Еще один прекрасный «Триумф Галатеи» итальянца Джордано Луки (неаполитанская школа) находится в Эрмитаже.

* * *

Став нормальной полноценной женщиной Галатея родила сына Пафоса и дочь Метарму. Метарма стала жрицей Афродиты.

* * *

И вот этот миф – о Пигмалионе и Галетее вызвал прилив энергии и взрыв вооображения у многих живописцев и скульпторов. Жан Рау показал потрясенного Пигмалиона в тот момент, когда на его глазах Венера оживила Галатею, стоящую на «станке» в мастерской скульптора. У голландской художницы Магдалены ван де Пасс в ее гравюре на меди Пигмалион находится в состоянии восторга, видя что от свечи в руках старой женщины оживает его любимая. Здесь нет ни Афродиты, ни ангелов, да и сам Пигмалион – типичный голландец 16–17 века.

Француз Жан Батист Реньо отошел от традиционного изображения этой пары – у него Галетея сидит и смотрит на Пигмалиона чуть сверху. У скульптора в руке, чтобы подтвердить род его занятий, молот.

Жан-Франсуа Лагрене сделал несколько полотен Пигмалиона и Галатеи. Здесь Галатея действительно статуя, которая вот-вот сойдет с пьедестала.

Этьен Морис Фальконе, известный в России главным образом как автор «Медного всадника» – знаменитейшей скульптуры в Санкт-Петербурге, сделал в 1767 году прекрасную Галатею, которая находится в Лувре. Правда, ее иногда называют «нимфа, входящая в воду». Но этой работе предшествовала другая, более сложная.

По заказу мадам де Помпадур в 1763 году Фальконе создал трехфигурную композицию, вызывающую и по сей день восхищение в Лувре – мраморная Галатея, перед которой коленопреклоненный Пигмалион, а ее правую руку целует юный амур.

В нижней части пьедестала лежит молот, подчеркивающий, что стоящий перед красавицей молодой человек действительно каменотес.

Константин Маковский на своем светлом полотне изобразил как раз Пигмалиона и Галатею вместе, в тот момент, когда статуя вот-вот должна была ожить.

Француз Жан-Леон Жером в 1890 году на своей картине «Пигмалион и Галатея» задрапировал девушку чуть не с головы до пят, но дал ей современное лицо, живой взгляд. Его Галатея готова, сойдя с пьедестала, стать одной из «мисс мира». Правда, в том же году он создал «классическое» полотно, запечатлев тот самый поцелуй, который оживляет «спящую красавицу». Но и он не ушел от идеи показать ожившую Галатею. Правда, размер этой работы, находящейся в музее «Метрополитен» в Нью-Йорке, меньше «нашей» – 88 × 68 см.

В Петербурге в Эрмитаже на эту тему стоит прекрасная работа конца 18 века итальянского мастера Пьетро Стаджи. Но, увы, он не столь знаменит, как Фальконе. Может быть, в силу этого паломничества к его Галатее не наблюдается.

На некоторых, прежде всего, живописных работах, Пигмалион выглядит озадаченным: он все еще не уверен, что его скульптура превосходит живую натуру. И только то, что скульптура ожила, убеждает, что он постиг великую тайну природы и сравнялся с нею. Ожившая Галатея освобождает художника от тяжелейшего вызова природе.

* * *

Новый миф оказался настолько сильным, что он не затерялся во времени, тема Пигмалиона и Галатеи популярна на протяжении нескольких веков у художников и скульпторов, не говоря уже о поэтах и писателях.

Вот один из вариантов.

Миф о Пигмалионе и Галатее пришелся настолько по душе великому драматургу Бернарду Шоу, что он написал пьесу «Пигмалион», по мотивам которой был снят фильм «Моя прекрасная леди». Но Шоу назвал своих главных героев Элиза Дулитл (ее в фильме сыграла великолепная Одри Хепбёрн) и Генри Хиггинс (его блистательно исполнил Рекс Харрисон).

Правда, имя «Пигмалион» драматург использовал лишь в названии, а собственно имя «Галатея» даже не вспомнил.

По мотивам пьесы Шоу ленинградский (дело было в семидесятые годы прошлого века) режиссер Александр Белинский написал сценарий балета «Галатея». В 1977 году на студии Ленфильм его поставил балетмейстер Дмитрий Брянцев, пригласивший на главные роли – Элизы Дулитл и профессора Хиггинса – выдающихся звезд – Екатерину Максимову и Мариса Лиепу. Эта блестящая работа всех создателей картины получила мировое признание, призы на различных фестивалях, она и по сей день весьма популярна у телезрителей.

* * *

У знаменитого Пабло Пикассо был роман с юной Марией Терцой Вальтер, и он не смог не воспользоваться этой ситуацией. Он вырезал литографию «Пигмалион и Галатея», которая вошла в цикл «Мастерская скульптора», изобразив свою модель, как источник творчества, как Галатею, на которую смотрит мастер. Справедливости ради, надо отметить, что в «мастере» он не изобразил себя, этот «греческий» бородач с фигурой атлета ничем не напоминал знаменитого Пабло. Также и Марию Вальтер трудно узнать на этой картине.

* * *

Наш современник – художник Сергей Колесников, работающий в жанре «русского рока», делит свое время между Москвой и Франкфуртом. Он создал полотно «Пигмалион и Галатея» совсем недавно, но представил свое неожиданное видение – на картине центром является торс Галатеи, от которой исходит теплое сияние, достигающее нескольких, вполне классических античных фигур из мрамора, расположенных поодаль. А у Пигмалиона видны только трудовые руки скульптора, который пытается подняться к Галатее, выросшей из камня.

* * *

После того, как римляне пришли на Балканы и на Ближний Восток, они начали присваивать себе многое из того, чем обладали греки. Для начала они присвоили себе некоторых богов и дали им свои имена. Главной своей богиней они сделали Афродиту, которая в древнеримской империи получила имя Венеры. На протяжении многих веков художники, скульпторы, музыканты и литераторы поклонялись ей. Так что сейчас, встречаясь в каком-либо музее с Венерой или Афродитой, нужно помнить, что на самом деле это одна и та же женщина. Так сложилось, что к имени скульптуры Венеры, выставленной в Лувре, добавлено название места, где она была обнаружена. Так и получилась Венера Милосская.

* * *

Да и сейчас многие деятели искусств обращаются к этой теме – теме вечной женской красоты. Правда, сейчас ваятели называют свои произведения просто – «торс». Но те, кто знает толк в скульптуре, называют их всех одним именем – «Венерки».

Иметь у себя дома мраморный «торс», высотой примерно сантиметров в сорок, не считают для себя зазорным люди, разбирающиеся в искусстве. Зачастую это неплохие копии с известных работ.

И у меня есть «Венерка», подаренная мне Петром Манизером.

Венера Милосская. (Афродита с острова Милос) – древнегреческая скульптура между 130 и 100 гг. до н. э.

* * *

Взялся я за эту тему после посещения музеев в разных странах. При этом сам фотографировал гипсовую модель «Пигмалион и Галатея» в музее Огюста Родена в Париже, а также сделал копии с известных картин различных художников.

* * *

Со студенческих лет у меня есть два товарища – Сергей Рожков и Константин Меркулов, в начале шестидесятых мы все вместе занимались в любительской киностудии МЭИ – фильм. Рожков и по сей день связан с кинематографом и несколько лет назад получил в Голливуде «технического Оскара» за работы по стереокино. Меркулов работал на одном из закрытых «почтовых ящиков» в Москве и многие годы из соображений секретности не имел права выезжать за границу. С обоими я регулярно общаюсь. Испытывая к товарищам теплые чувства, решил дать «объединное» имя главному герою этой истории.

* * *

Тема Пигмалиона и Галатеи популярна на протяжении нескольких веков у художников и скульпторов, не говоря уже о поэтах и писателях. О них писали Лукиан, Филострат Тианский, Плиний, Клавдий Элиан.

При этом многие художники черпали вдохновение в «Метамарфозах» Публия Овидия Назона. Их в свое время прекрасно иллюстрировал Матисс. Брались за них и другие выдающиеся мастера.

Здесь приведен отрывок из знаменитых «Метаморфоз» в переводе С. Шервинского. Он считается «каноническим», хотя есть и другие версии этого текста.

* * *

Разглядывая картины, на которых была изображена Галатея в виде нимфы, что соответствует первой легенде о Нереиде, я вспомнил известную фразу из «Войны и мира» Льва Толстого. Там «герой» был одет в панталоны цвета cuisse de nymphe emue – цвета «бедра взволнованной нимфы». На самом деле цвет бледно – розовый называется цветом «бедра нимфы», имеющего оттенки – «бедро испуганной нимфы» и «бедро взволнованной нимфы». Первоначально это был цвет сорта роз, имевших лепестки особого оттенка бежевого цвета.

Художники прошлого использовали цвет «бедро испуганной нимфы», когда по сюжету картины героиня убегала от сатира и ее кожа розовела.

Иногда, оказываясь в обществе симпатичных девушек, знатоки пользуются этим термином, и дальше льется «песня» о цветовых гаммах и т. д.

Правда, порой такое знание приводит к неожиданному результату – рассматривая в ином музее картины старых мастеров, я «замкнулся» и начал пытаться оценить, насколько хорош цвет бедра. Пожалуй, самым совершенным был цвет на картинах Ренуара – не только бледно-розовый, но еще и с перламутровым свечением.

Сальвадор Дали. 1904–1989

Дали и Гала. (холст, масло)

* * *

А это уже из астрономии, так сказать, чтобы исчерпать тему до конца. Галатея – четвертый из шести спутников планеты Нептун: Наяда, Таласа, Деспина, Галатея, Лариса, Протей. Радиус Галатеи – 75 км, это ледяное тело неправильной формы, сложенное незначительным количеством твердых каменных пород.

Грунты Галатеи сформированы кларатными соединениями азота. Это тело ледяного карлика, притянутое Нептуном и перешедшее на орбиту постоянного спутника. К счастью, планете Земля не угрожает столкновение с Галатеей.

* * *

На самом деле жена Сальвадора Дали, которую он звал Гала, никакого отношения к Галатее не имела. Елена Дьякова – женщина исключительная по многим своим качествам, начиная с обаяния и завершая практичностью, сама выбрала себе это имя, имея в виду его толкование, как «праздник». В Париже она вела бурную жизнь, пережила несколько романов и остановилась на своеобразном испанце. Она вдохнула в него вдохновение, благодаря которому он с легкостью писал свои картины, ставшие довольно скоро мировыми шедеврами. При этом позировала ему очень часто именно Гала. В какой-то степени это был эффект Пигмалиона и Галатеи, но «наоборот» – не художник дал жизнь скульптуре, а модель дала вдохновение художнику. Многие люди мира искусства хотели бы оказаться на месте или Пигмалиона, или Галатеи, или Сальвадора, или Галы…

Какой была их жизнь на самом деле, описано многими из тех, кто имел к ним доступ. Отношения Галы и Дали всегда носили элемент эпатажа. Но вот факт, заставляющий взглянуть на этих «Пигмалиона и Галатею» с иных позиций: Дали, после ухода Галы из жизни, не создал ничего!

Никола Пуссен. 1594–1665

Ацис и Галатея (холст, масло)

Густав Моро.1826–1898

Галатея. 1896 (холст, масло)

Франсуа Буше. 1703–1770

Пигмалион и Галатея. 1767 (холст, масло)

Рафаэль Санти. 1483–1520

Триумф Галатеи. Рим, Вилла Фарнезина (фреска)

Берндт Абрахам Годенхъелм. 1799–1881

Триумф Галатеи. 1840 (холст, масло)

Шарль-Альфонс Дюфренуа. 1611–1668

Триумф Галатеи. (холст, масло)

Шарль-Альфонс Дюфренуа. 1611–1668

Триумф Галатеи. (холст, масло)

Луи Гоффье. 1761–1801

Венера оживляет Галатею. 1797 (холст, масло)

Лоран Пешё. 1729-1821

Пигмалион и Галатея. 1781 (холст, масло)

Якопо Амигони. 1675-1752

Пигмалион и Галатея. 1720 (холст, масло)

Анн-Луи Жироде-Триозон. 1767-1824

Пигмалион и Галатея. 1819 (холст, масло)

Жан-Батист Реньо. 1754–1829

Пигмалион и Галатея. (холст, масло)

Луи-Жан-Франсуа Лагрене. 1725–1805

Пигмалион и Галатея. (холст, масло)

Джузеппе Чезаре. 1568–1640

Триумф Галатеи. (холст, масло)

Луи-Жан-Франсуа Лагрене. 1725–1805

Пигмалион и Галатея. (холст, масло)

Жозеф Дени Одевер. 1775–1830

Пигмалион и Галатея. 1828 (холст, масло)

Магдалена ван де Пасс. 1600–1638

Пигмалион и Галатея. (резцовая гравюра)

Антуан Франсуа Дэннель. 1815—?

Пигмалион и Галатея. 1778 (резцовая гравюра)

Этьен Морис Фальконе. 1716-1791

Галатея. 1763. Копия Пьетро Стаджи. 1797 (мрамор)

Огюст Роден. 1840–1917

Пигмалион и Галатея. 1889 (мрамор)

Виктор-Луи Юго. 1827-1879

Галатея и Пигмалион. 1857 (холст, масло)

Александр Шарль Гильемо. 1785–1831

Ацис и Галатея. 1827 (холст, масло)

Константин Маковский. 1839–1915

Пигмалион и Галатея. (холст, масло)

Эрнест Норман. 1857-1923

Пигмалион и Галатея. 1886 (холст, масло)

Жан-Леон Жером. 1824–1904

Пигмалион и Галатея. 1890 (холст, масло)

Эдвард Бёрн-Джонс. 1833–1898

Пигмалион и Галатея. 1879 (холст, масло)

Пабло Пикассо. 1881–1973

Скульптор и его скульптура. 1933 (гуашь, тушь, перо)

Сальвадор Дали. 1904–1989

Атомная Леда. 1949 (холст, масло)

Сергей Колесников. 1967

Пигмалион. 2016 (холст, масло)

Книга вторая
Синяя романтика

– Откуда у меня взялась эта милая статуэтка? – переспросил Андрюша – Симпатичная история. Имя ее автора выгравировано внизу видишь, «Павел III». Я сразу в мастерской обратил на нее внимание и спросил, как он ее назвал – оказалось «Романтика». Несколько банальное название, но история ее появления, вернее даже создания, несколько неожиданная. Поначалу, правда, романтики там не было… Хотя… все-таки родилась она в романтичной ситуации. Я ее даже записал для себя, ну, добавил некоторые мелочи, что-то и присочинил. Не без того. Вот, если есть желание, посмотри, что получилось.

И он предложил мне синюю папку на резинках. Дома я ее раскрыл – текст распечатан, страницы пронумерованы, видно была у него задумка эту историю как-нибудь напечатать в журнале или в каком-нибудь сборнике.

… Павел пребывал в прекрасном расположении духа: он сидел на зеленой скамейке на Гоголевском бульваре, чуть выше, за оградой катил транспорт, не особенно досаждая ему своими шумами. Листья деревьев были насыщенного зеленого цвета – все-таки, июнь и бледная майская светленькая свежесть уже сошла. Дорожка бульвара была красноватого цвета от крошеного кирпича и еще какой-то крошки. Молодой человек в серых штанах и клетчатой рубашке с короткими рукавами получал удовольствие от простого созерцания окружающего мира.

Павел не поднимал головы, лишь поворачивал ее направо или налево, чтобы увидеть тех, кто идет по бульвару со стороны или памятника Гоголю или от арки метро «Кропоткинская». Удобная у него была точка. На самом деле он никого не ждал, занимался, как он говорил, созерцательством. Может быть, он отвлекся, задержав взгляд на правой стороне, но, когда повернул голову, то увидел перед собой темно – синюю юбочку мини-мини, из-под которой спускались тоненькие ножки в красных колготках – «вот и фламинго прилетела» – хмыкнул он про себя.

«Фламинго» была в бежевых туфельках на высоких каблуках.

– Можно я на вашу скамейку присяду, – голосок был тоненький, соответствуя действительно тонкой фигурке девушки, – по этому гравию тяжело на каблуках ходить.

– Конечно можно, присаживайтесь. Посмотрите по сторонам, видите, как здесь симпатично, – не задумываясь, к каким последствиям это может привести, гостеприимно пробормотал Павел. Со стороны девушки слегка тянул ветерок и в нем чувствовались нотки аромата каких-то цветов, видно она недавно нанесла на себя несколько капель туалетной воды.

– А вы ценитель городского пейзажа? – завязывалась легкая пустяшная беседа, – Вы художник, да?

– В какой-то степени да, но не пейзажист. А вы как определили?

– А здесь наверху, кажется, Союз художников размещается. А вы так вокруг посмотрели – так только художники смотрят.

Она взглянула на собеседника пристальнее и вдруг произнесла:

– А меня Даша зовут.

«Быстрое начало» – подумал Павел, но вслух сказал:

– А меня – Паша. Вон как у нас получилось – Даша и Паша.

– Так вы не сказали, вы художник? Я права?

– Да, художник, но больше скульптор. Хотите, могу вас нарисовать, а могу и вылепить.

Он и сам не ожидал от себя такой прыти – наобещаешь, а потом расхлебывай. Впрочем, о потенциальных последствиях он не задумывался.

«Если бывает телосложение, то бывает и теловычитание, – подумал Павел разглядывая потенциальную модель. – Не стопроцентная блондинка, конечно, но вполне симпатичная».

– Ой, было бы здорово. А я должна буду вам позировать? – наивно спросила Даша.

– А как же иначе, по фотоснимку я не люблю работать. Сначала вживую, а потом, конечно, чтобы не слишком занимать ваше время, буду дорабатывать по фотографии.

– А вам сколько лет? – неожиданно спросила Даша.

– Тридцать два, а что?

– Здорово, а мне двадцать три кончается скоро. Можно я вас на ты буду называть, у нас не такая большая разница в возрасте, – предложила девушка.

– Давай на ты. Только, думаю, на брудершафт мы с тобой выпивать не будем.

– Это, когда выпивают, а потом целуются в губы? Нет, так, по пьянке я целоваться не хочу, – рассудительно произнесла девушка, но при этом оценивающе рассматривала Пашино лицо, стоит ли с такой «рожей» целоваться, хотя что-то в нем есть, улыбка мягкая.

– Дашенька, а ты ведь не москвичка, – предположил Паша.

– Да, я родом из Витебска. После школы приехала сюда учиться, поступила в институт и осталась здесь. Мне в Москве больше нравится. Хотя у нас тоже здорово. Я на радуницу домой езжу, а еще на «Славянский базар» – там здорово. И красиво, и весело, и люди такие радостные.

– А в Москве что делаешь?

– Работаю в школе, преподаю английский язык. В общем, как дети дразнят – тыча. Но сейчас поступила учиться дальше, на психфак, на заочное отделение.

– Ну, ты молодец. Знаешь, чего хочешь. Но позировать мне понадобится несколько сеансов. Найдешь время?

– Для этого дела найду. Все-таки останусь в вечности. Да и до школы еще есть время.

«Хорошая натура, может, и останешься в вечности», – подумал Паша, прикинув, как он сможет ее изобразить, но вслух спросил:

– Когда можешь ко мне в мастерскую приехать?

– А когда надо? Могу сегодня, могу завтра.

– Тогда поехали, чего тянуть, – при этих словах Павел поднялся со скамьи.

Паша сказал, куда им предстоит ехать – в район Ленинградского проспекта, позади красивого здания академии Жуковского-Гагарина. Мелькнула было в голове у Даши мыслишка, «а не маньяк ли он?», но быстро улетела. Маньяки за людьми гоняются, а тут она сама подошла, да и поведение у него вполне нормальное. Другое дело, что не каждый «нормальный» человек – скульптор, но тут ничего не поделаешь – талант он не каждому достается.

По московским понятиям девушка из Витебска – провинциалка. Но у Даши на этот счет были свои соображения. Она была, скорее, девушкой авантюрного плана, хотя и простодушной. Именно простодушие – хочу замуж, и остаться в Москве – становилось препятствием для некоторых из ее сверстников, которые смотрели на нее с интересом, а она не скрывала своей главной «тайны». Но и Даша была придирчива, просто так не знакомилась, телефон не давала кому не попадя, хотя компаний не чуралась. Она была не «акулой», а скорее «окуньком» в реках житейских.

А вот у Паши давно созрел замысел сделать свой вариант на роденовскую тему – туалет Венеры. Но ему для этой работы требовалась натура, которая не так часто встречается. Он не видел свою Венеру пышнотелой или «плотной», ему хотелось показать ее стройной, может быть даже еще не целованной. Конечно, это могло стать вызовом канонам, но сейчас время такое, все что-то хотят опровергнуть, что на сцене, что на бумаге, что на полотне. К тому же мало будет найти натуру, если не профессиональная модель, то придется с ней договариваться о позировании «ню». И вот подвернулась Даша – надо пробовать, но не зарываться…

В мастерской он открыл небольшой альбом о Родене и показал фотографии коленопреклоненной вакханки и «Размышление» – весьма известные скульптуры.

– Так она голая, – серые глаза Даши округлились, но девушка продолжала рассматривать иллюстрации. Потом она дошла до фотографии терракотовой очаровательной «девушки с шляпкой с цветами». – Ой, какая красивая, – радостно воскликнула Даша. – а я такой могу получиться?

– Года два-три назад, пожалуй, что-то могло бы получиться, тут очарование юности важно. Роден его поймал, а другие не могут. Кстати, довольно скоро эта белошвейка состарилась, и такой он ее больше не лепил.

– Жалко, – вздохнула Даша, – значит, я тоже уже состарилась? Теперь гожусь позировать телом?

– Ладно, переживать-то, – Паша нарочно сказал это чуть грубовато. – Стань на пьедестал, – он указал на дощатый помост, на который был наброшен старый ковер, – я пару набросков сделаю.

Сам он расположился в складном легком деревянном кресле, в котором сиденье и спинку заменяли полотна грубой ткани. На спинке сзади было написано «DIRECTOR». Кресло ему подарил кто-то из киношных друзей семьи, привезено оно из Голливуда, там в таких режиссеры на съемках сидят.

Как именно она должна стоять, он пока ей не говорил – стой, как удобно.

Рисовал он быстро и скоро подозвал девушку к себе.

– Ого, красиво, – искренне оценила она свое изображение на бумаге. – Так лучше, чем на фотографии или на телефоне.

– Даш, пройдись по студии, свободно, смотри что хочешь, а я попробую что-нибудь поймать.

В мастерской было множество деталей, по большей части гипсовых этюдов. Но и они были интересны по-своему.

Через полчаса Паша спросил у девушки, не голодна ли она, предложил по чашке чая, и они переместились на крохотную кухоньку. Он поинтересовался, что из увиденного ей понравилось?

– Там такая гипсовая фигурка девушки в легкой тунике, ветерок ей чуть попку приоткрывает.

– Это я хотел сделать Фемиду. Она, конечно, всем известна – богиня правосудия, но ее изображали суровой, с закрытыми глазами, сидящей на этаком троне, с весами в левой руке и мечом в правой. А ведь она, как я ее видел, была простая, веселая, полная юмора. Я, правда, повязку на глазах и весы ей оставил. А ты обратила внимание, что у нее возле правой ноги стоит корзинка с фруктами?

– А зачем корзинка?

– По легендам у нее в правой руке был рог изобилия. Если она выносила оправдательный приговор, то бывшего подсудимого награждали из рога изобилия.

Даша выбрала себе большую белую фарфоровую чашку и сначала налила заварку, потом добавила кипятка.

– Так что, по моему замыслу, она молодая, задорная, но без меча – так сказать, мораторий на смертные приговоры. В общем, чтобы обвиняемому было не так обидно слушать приговор от молодой девушки, как от злобной старухи, – пояснял ваятель свой давний замысел.

– Ага, глядя на такую Фемиду, у приговоренного могло появиться последнее желание – переспать с ней последнюю ночь.

– Ну, ты и извращенка, – искренне удивился Паша.

– А женщина должна быть такой, чтобы ее хотелось, чтобы была самая желанная, – у Даши на этот счет была вполне сформировавшаяся точка зрения.

– Еще постоишь? – спросил он после паузы.

– Запросто, ты только скажи, как. Я могу с полчаса не двигаться.

– А до пояса разденешься?

К этому вопросу Даша была уже готова, а потому ответила сразу.

– Могу, только у меня грудь небольшая, – при этих словах она смотрела на Пашу прямо, не мигая, пусть он смущается.

Грудь у нее оказалась очень даже милая – действительно небольшая, округлая, но торчком, да и соски еще сохранили почти первозданную форму «клювиков» и розовый цвет. И гладкая кожа, тронутая легким загаром – чуть-чуть смуглая, с виду даже бархатистая.

– Я устала так стоять, рука затекла, – сказала Даша.

– Хорошо, сядь на тумбу на помосте, попробую сделать тебя сидящей, – согласился Павел. – Хочешь, набрось кофточку – не хватало еще, чтобы тебя просквозило.

– Нет, не простужусь, сегодня хороший день – и не жарко, и не холодно, самый раз, – согласилась Даша, но кофточку все-таки набросила.

На следующий день Даша пришла, предварительно позвонив. Ей стало интересно, как она получится теперь, к тому же все равно делать было нечего, а у Паши в мастерской – интересно.

Пару минут она сидела спокойно, хотя он пока ее не просил позировать, а потом что-то вспомнила и обратилась к Павлу, который уже мастерил из толстой проволоки конструкцию на станке:

– Я тут новые босоножки купила, можно померяю?

– Конечно, можно, – согласился Павел и вновь полюбовался стройностью девушки, которая чуть не на цыпочках быстро прошла в прихожую, где оставила коробку.

Когда он уже уложил основную массу пластилина на проволочный каркас, Даша сидела на тумбе, выдвинув правую ногу подальше вперед, и рассматривала, как выглядит туфелька на ноге.

– Какая прелесть, – восхитился вслух скульптор, – вот так и сделаю: девушка, сидящая на камне, на берегу моря.

«Правда, каркас для Венеры останется неиспользованным, – подумал Паша. – Ладно, постоит до следующего раза».

– Давай-ка я сделаю набросок на бумаге, чего тебя долго мучить, – предложил Паша.

– Давай, – согласилась Даша – А как тебе эти туфельки? Правда, красиво?

– Они как раз для твоей изящной ножки – подыграл Павел. – А теперь чуть-чуть откинься назад, голову приподними, словно хочешь посмотреть на горизонт. Смотри вдаль!

Он быстро сделал набросок на одной странице, потом на второй.

«Кажется, поймал, – с некоторой опаской подумал он, – вот так может получиться действительно романтичная фигурка».

Через полчаса он понял, что будет делать девушку именно так, но нужна пауза, нужно самому разобраться с этим вариантом и назначил следующий сеанс через два дня.

На самом деле импульс ему дала память – в гостинице «Украина», которая теперь зовется «Радиссон Роял», на четырнадцатом этаже в лифтовом холле, когда шел к бывшему однокашнику в номер 1440, он видел этюд «Пушкин на скамейке» работы Казачека. Небольшая работа из бронзы, времен крепкого соцреализма, но запомнилась. Вот эта идея «сидящей» девушки в романтическом настроении и вернулась к Павлу, когда он вгляделся в Дашу, рассматривающую туфельку.

Даше эта идея – сидящая на камне – понравилась, и она позировала весьма охотно. Ну, то, что приходилось сидеть голой до пояса, ее не смущало, только попросила Пашу, чтобы он ей польстил и сделал бы грудь не «первый номер», а хотя бы «половину второго».

– А у тебя есть здесь какая-нибудь музыка? – спросила Даша. – Я так думаю, что для «Романтики» хорошо бы сладенького Фрэнка Синатру. Мы когда-то под него томные танцы на дискотеке исполняли. Сначала все громко, грохот, рок, а потом – медляк, strangers in the night. Так классно было постоять в обнимку, щека к щеке, чуть покачиваться.

– А потом с мальчишками целовалась?

– А как же без этого. Но они были в этом плане не очень – пятнадцать лет всего. Правда, кое у кого штаны уже топорщились.

– А ты знаешь, специалисты обнаружили, что соприкосновение тел пробуждает в них новую силу.

Павел работал в любимой холщевой белой рабочей блузе. Когда он брал в руки шпатель и начинал поглаживать глину, казалось, что он поглаживает живую кожу. Он знал, каким должно быть произведение и шел к этому. Павел сформулировал для себя принцип работы, чтобы она была особенной. «Когда видишь скульптуру женщины, то должно чувствоваться – художник любил ее. Вот это и есть «Знак Пигмалиона», которым бывают порой отмечены работы»

На четвертом сеансе Паша попросил ее раздеться, нужно проработать торс.

– А я сначала думала, что ты мне сразу предложишь позировать голой, потом в голову полезли всякие мысли о моих недостатках, – простодушно сказала Даша. – Но теперь, вижу, что ты настоящий скульптор и тебе надо проникнуться натурой. Так что все нормально, пойду приготовлюсь.

– Чтобы стать скульптором, надо анатомию человека изучить досконально, – пустился в рассуждения Павел. – Конечно, сначала по учебнику, потом по иллюстрациям. Знаешь, как по-научному называется пупок? Умбиликус.

Удивленный самим собой – надо же такое запомнить! – мастер на минуту смолк. Даша смотрела на него также удивленно. Но Павел уже был запрограммирован и скоро продолжил.

– Да, а потом на модели, грубо говоря, пальчиками пройтись.

Но и на эти слова Даша никак не отреагировала.

На этот раз Даша села чуть-чуть иначе, чем до того. Паша сравнил ее позу с предыдущим этюдом и подошел, чтобы поправить, взял за руку

– А из тебя какой-то магнетизм идет, – вдруг сделала открытие девушка и посмотрела мастеру в глаза. – Хочешь?

– Хочу. Потом доработаем.

– Интересно получается: на брудершафт не пили, а угнездились так, словно вместе уже не один год, – рассуждала Даша, нежно проводя подушечкой указательного пальца по груди Паши. – Мы с тобой любовники? Да?

– Можно и так сказать… А ты молодец, я чувствовал, что могу, но боялся тебя обидеть. А теперь вот…

На самом деле они подтвердили правоту некоторых давних викторианских моралистов, которые утверждали, что писание обнаженной натуры обычно заканчивается прелюбодеянием. Художник, который рассматривает обнаженную девушку, неизбежно испытывает одну из человеческих эмоций, составляющих произведение искусства.

Даше было до дрожи приятно, когда пальцы скульптора прикасались к ее коже, гладили ее. Они оказались очень нежными, хотя и сильными, иногда вминались в каком-то месте, словно он делал точечный массаж. Это было классно и очень возбуждало. И сам он был мускулистым, ей также было приятно гладить плечи и прижимать его тело к себе, чуть-чуть постанывая при этом от удовольствия. Весь ее прошлый, пусть и не слишком богатый опыт быстро забылся. Она чувствовала, что «летает», другого слова на ум не приходило.

«Вот уж и вправду, если повезет, весь день летать будешь. Не врут бабы, – однажды подумала Даша. – Подольше бы так».

– Слушай, Павлик, все понятно, ты в мастерской ваяешь, но ведь порой на меня даже не смотришь. Что я тут торчу, как репка в грядке? – Даша освоилась в полной мере в жизни художника и осмелела настолько, что стала даже выдвигать свои упреки.

– Так, начинается… Что ты хочешь сказать?

– Все хорошо, все отлично, мне нравится, как я получаюсь, но я так думаю, что нам нужно куда-то выйти вместе. Просто уйти из мастерской, побыть на людях, чтобы ты посмотрел на меня другими глазами.

«А почему бы и нет, – подумал Павел, – я действительно заработался, даже глаз замылился».

– Хорошо, в пятницу, кажется, будет вернисаж на Крымском валу. Пойдем вместе.

– Это будет такой вернисаж, когда мужчины в смокингах, а женщины в платьях в пол?

– Ну, девочка, у тебя и запросы! – восхитился Павел. – Платье в пол, это, когда на премьеру в Большой театр и места в партере, тогда и спутник должен быть одет соответствующе. А у меня смокинга нет.

На самом деле в Даше проснулось то самое авантюрное начало, эта великая движущая сила. Наступила стабильность, какой-то застой в отношениях, он делает свою работу, она позирует, ну еще занимаются любовью к общему удовольствию. Но этого ей показалось мало. Попытаться повести дело к походу под венец? Но Даша мечтала о большем, он должен стать звездой, а она – его музой. Так сказать – звездная пара. Но эта перспектива пока не виднелась.

Даша приехала к нему в джинсах и какой-то курточке, но с большой зеленой, плотной ткани сумкой с кожаными ручками. Сумка была явно «фирменная», если бы не зеленый цвет, то точно можно было бы сказать – брезентовая. Но что делать – Луи Вуиттон, фирма…

– Я, пожалуй, тоже оденусь по-спортивному, – предложил Павел и хотел направиться к шкафу. На самом деле, на нем уже был красивый темно-синий вельветовый пиджак и серые брюки, белая рубашка с расстегнутым воротом, в таком виде он ездил в какие-нибудь официальные организации, справедливо полагая, что даже художника встречают по одежке.

– Не надо переодеваться, – решительно заявила Даша, – это я сейчас правильно оденусь, чтобы тебе соответствовать.

Через три минуты она была в бежевом платье с впечатляющим декольте, за счет правильно подобранного бюстгальтера ее грудь стояла торчком. Картину дополняла длинная юбка с разрезом, начинавшимся в верхней части бедра. Естественно, что любой, глянувший ей вслед отмечал весьма оголенную загорелую спину. На самом деле она накануне чуть осветлила волосы, взяв на «вооружение» известное: «мужики на блондинок лучше клюют», но на декольте надежнее.

– Ты представляешь, что там будет? – изумился Павел. – Ты все одеяло на себя натянешь, никто на картины и смотреть не будет. У меня столько недругов появится… Хотя, ладно, скажу мужикам, что ты моя муза, пусть обзавидуются. Но ничего, переживут…

«Во дела, из какого-то Витебска девочка, а готова хоть на королевский прием идти», – оценил он спутницу, но вслух ничего не сказал. А то еще возгордится. Правда, у Паши вдруг проснулась потенциальная ревность неизвестно к кому – «Это моя модель, это я ее делаю».

Девушка посмотрелась в зеркало, достала из маленькой белой сумочки – клача малюсенький флакончик туалетной воды и «фукнула» на себя по принципу: для мужа, для любовника и для прочих нахалов.

Даша заказала по мобильнику такси и через десять минут они уже сидели на заднем сиденье желтого «Солариса» – Даша все-таки попросила машину эконом-класса… Когда она выходила из машины, Паша обратил внимание, что на щиколотке у девушки надета тоненькая золотая цепочка.

Они прошли в зал на третьем этаже, собирая на себе взгляды мужчин, встречавшихся по пути на лестнице. Иные только языком не цокали, разглядывая Дашу почти со всех трехсот шестидесяти градусов.

В главном зале, где собственно должна была открыться выставка, уже толпились десятка четыре людей, в большинстве своем знавших друг друга. Так что Паша быстро начал раскланиваться и ручкаться, замечая при этом, как его знакомые смотрят на Дашу. К нему обращались по разному – кто называл его «Дон Пабло», кто «Павлушей», а кто и «Павло». И хотя он раскланивался со всеми любезно, но в нем начиналось какое-то внутреннее кипение, ему хотелось отомстить всем неизвестно за что. «Домой приедем, я тебя так оттрахаю, что обо всех новых знакомых позабудешь», сказал он про себя, не понимая, к кому именно ревнует спутницу. Даша держалась скромно, вежливо улыбалась, что-то отвечала и все время подчеркивала, что она здесь с Пашей, к которому недавно приехала, и вот он ее «вывел в свет».

– О, а вот и Дон Пабло со своей сеньоритой, – раскинув руки, двинулся к ним Мишель Бородянский, заговоривший довольно громко. – Где же ты такую Дульсинею скрывал?

– Это моя муза, – отрепетировано сообщил Паша.

– Молодец, с такой Музой сделаешь что-то значительное. Одобряю,

Мишель Бородянский был на десять лет старше Паши, выставлялся многократно, удачно продал несколько работ заезжим американцам, а потому держался уверенно, но не свысока.

Выставка была симпатичная, два десятка картин маслом в необычной технике, чтобы почувствовать рельеф стволов деревьев, особенно в зимнем пейзаже стволы берез, смотреть картины нужно было метров с двух – трех. Видно было, что автор охотно работает мастихином, сейчас это модно, и производит на зрителей хорошее впечатление.

В углу зала стоял стол под скатертью с бутылками белого и красного вина, которое два официанта наливали в пластиковые стаканчики – приличия соблюдены, но без шика, хрусталь отменяется.

Когда они вернулись в мастерскую, Даша достала из своей маленькой сумочки несколько визитных карточек, которые ей сунули незаметно от Паши его коллеги.

– Господи, и он туда же! – воскликнул Павел, увидев выведенные витиеватым шрифтом с завитушками имя и фамилию – Дмитрий Ижорский.

– Ты его хорошо знаешь?

– У него в юности среди наших ребят прозвище было «лобковед», – припомнил Паша..

– А что это значит? – Даша была даже озадачена.

– В классе, когда рисовали обнаженную натуру, он тщательнее всех нас у натурщиц лобки выписывал. Каждый рыжий волосок, каждый завиток, каждую складочку.

– Вы же еще мальчишками были…

– Ага. И он очень обижался, когда подходил преподаватель и просто мягким карандашом заштриховывал эту часть. Остальное у него было написано средненько. И вот, сразу на тебя запал… Козел похотливый. Ладно, встретимся, я ему дам разок в торец.

– Не надо, он мне ничего не предлагал. Так, только какой-то комплимент отвесил.

– Вот и я ему отвешу… комплимент.

Паша почувствовал, что раздражение, появившееся у него в зале, оказалось не безосновательным. Хорошо, что на вернисаже этому «хмырю ижорскому» не врезал. К Даше он уже относился, как к своей собственности. Вот так и не заметил, когда родилось чувство собственности, а ведь она не машина или еще что-то. И предложения замужества он ей не делал.

Из Интернета Паша выбрал несколько купальников, не бикини, а целиковых. Разглядел их как следует, спросил Дашу, какой ей нравится больше.

– С чего это ты купальниками заинтересовался, хочешь взять меня с собой на какой-нибудь юг? – полюбопытствовала она с тайной надеждой, что Паша кивнет головой,

– Хорошо бы, – вздохнул он. – Пока до этого мы с тобой не доехали – денег нет. Сейчас только нужно тебя одеть в купальник. Не роденовские времена на дворе.

Даша полистала интернетовские странички и выбрала, какой бы ей хотелось.

Скульптор поступил просто – взял палочку из самшита и провел по пластилиновой модели, обозначая линии купальника, потом большим пальцем сгладил лобок, спрятав «кустик» под воображаемой тканью. Получилась девушка в купальнике, сидящая на камне где-то на берегу моря или озера, или реки. Но видно было, что она находится в романтическом, мечтательном настроении.

Он уже начал искать, к какой выставке ее можно приготовить, чтобы красиво представить свое новое «слово». Но двадцатисантиметровую модель выставлять не имело смысла, и Павел решил сделать гипсовую отливку высотой около полутора метров. Формовщику отдал, правда, вариант обнаженной «романтики» – решил попробовать потом покрасить ее в купальник – сделать свой вариант «боди арта». Живая девушка вряд ли согласится, да и к чему?

– Длинноногая, – заметил формовщик, оглядывая «фронт работ» и прикидывая, на сколько частей нужно ее поделить.

– У женщин ноги чересчур длинными не бывают, – глубокомысленно заметил Павел. – Я ей, конечно, ноги чуть – чуть удлинил. Мне кажется, это добавляет романтики.

– Ну, это публика оценит. – хмыкнул формовщик. – Мне тут на недельку работы. Сделаю сборно-разборную, будешь, как Роден, руки-ноги пристраивать.

Когда композицию привезли в мастерскую, он немного ее пошкурил, выравнивая швы на стыках соединенных деталей. А потом сделал несколько фотографий и решил попробовать их раскрасить, прикинуть, как может получиться. Ему в голову пришел, наконец, сумасшедший вариант. Из подсознания вдруг всплыл ультрамарин. Сказать, почему именно ультрамарин, он не мог. Но просто память выкинула ему воспоминание о работах Пикассо, который в какой-то момент увлекался именно этим цветом. И Паша покрасил фигуру в ярко-синий цвет, волосы сделал золотыми, не рыжими, а именно золотыми, губы – алыми и глаза изумрудными. Эффект даже для него оказался невероятным. Осталось только проверить на зрителях. Ну, для начала, хотя бы на одной зрительнице, и он позвонил Даше.

– Ты что со мной сделал?! – простонала Даша, когда он снял покрывало со скульптуры. – Где ты видел синих женщин?

– Ну, вот так мне привиделось, – промямлил Паша, не зная, как словами объяснить свое решение.

– Ты… ты с такой лег бы в постель? – не унималась Даша.

– Не знаю… Но эта выглядит весьма эротично.

Даша немного утихла и начала ходить вокруг скульптуры, ей стало интересно, такого она еще никогда не видела.

– Слушай, ты меня раздел, ты снял купальник, она – голая, и голову ей чуть-чуть приподнял, и еще чуть повернул вправо, – поделилась новым открытием девушка.

– Ну да, она теперь смотрит как бы ввысь в далекие облака. Я хотел, чтобы виден был душевный покой, мечтательные раздумья… – пояснил Паша свой замысел, а потом добавил, опуская разговор на землю. – Понимаешь, я подумал, что ее бронзовую начнут гладить и скоро заблестит местами. Я ведь хочу, чтобы она стояла в каком-нибудь приморском парке, – разъяснил свой замысел Павел. – Существует такое понятие – парковая скульптура.

– Если ее сначала выставишь на приличном, большом вернисаже, столпотворение будет. Сразу в гору пойдешь, а завистников сотня появится, – прикинула Даша. – Вот только меня никто не узнает. Попка, правда, хорошо получилась, сама я себя сзади не вижу, а, если это моя – вполне симпатичная… даже аппетитная. Ее за глаза будут называть «синяя». А, вообще, почему ты сделал мне зеленые глаза?

На самом деле у нее были глаза серо-зеленые с коричневыми искорками.

– Была бы ты мальчиком, сделал бы голубыми, но тогда цвет тела нужен другой. А так, вполне хорошее сочетание – золотые волосы, изумрудные

глаза – мечта поэта.

На самом деле он где-то вычитал, что если у девушки яркие глаза и пухлые губы, к тому же имеются какие-то способности, то за ее будущее в Голливуде можно не беспокоиться. Вот он и сделал изумрудные глаза, алые губы, а «способности» заменил синим цветом.