Read the book: «Смута»

«Смута»

Роман в стихах

Всеволод Райский

Вступление

Люблю гулять я по столице,

Когда вечернею порой,

Снег над моею головой,

Большими хлопьями кружится,

И тихо на асфальт ложится,

Ковёр широкий пуховой.

Ногами на него ступая,

Я с добрым чувством провожаю,

Весёлых шустрых москвичей,

Домой спешащих поскорей.

Или за девушкой младой,

Украдкой молча, наблюдаю,

И неожиданно вздыхаю,

Её, любуясь красотой.

И так до полночи глубокой,

Один по улицам брожу,

И повернув за дом высокий,

На площадь Пушкина спешу,

И к гению российской лиры,

Сняв шапку молча, подхожу,

И долго на него гляжу,

Любуясь собственным кумиром.

И низко в пояс поклонившись,

До скорой встречи с ним простившись,

Иду к Кремлю по улице Тверской,

Любуясь зимнею Москвой.

И так гуляя ночью по дороге снежной,

Решил я двух героев наших навестить,

А чтобы им внимание уделить,

Пройдя по площади Манежной.

По Красной площади, я к храму Покрова спешу,

Ну и когда волнение в себе одолеваю,

К Пожарскому и Минину я робко подхожу,

И перед ними голову свою склоняю.

Уж двести лет им этот памятник в Москве стоит,

И подвиг их народный прославляет,

Но память им свою Россия благодарная хранит,

Да их победу славную не забывает.

И о героях наших я решил подробно всё узнать,

И разобраться в той войне гражданской пожелал,

Да Смуту дьявольскую на Руси я захотел понять,

И вот что о трагедии народной я узнал.

«Димитрий (гордо).

Тень Грозного меня усыновила,

Димитрием из гроба нарекла,

Вокруг меня народы возмутила,

И в жертву мне Бориса отдала».

Александр Сергеевич Пушкин.

Трагедия Борис Годунов

Глава I «Разгром Романовых»

Стоял тысяча шестисотый год от Рождества Христова.

И третий год правления царя Бориса Годунова

За горизонт уж солнце западало,

Прощаясь, нежно освещало,

Зубцы Московского Кремля,

Когда вечерняя заря,

Златыми искрами играла,

В глазах веселых москвичей,

И постепенно угасала,

В крестах бесчисленных церквей.

В такую милую погоду,

Когда все улицы заполнены народом,

В домишке, маленьком, уютном,

Стоявшем, на окраине Москвы,

Василий Шуйский в настроении угрюмом,

Ждал встречи с Митькой Верховым,

Он на подворье у Черкасского Бориса с малолетства жил

И князь ему во всём, как верному холопу доверял,

Ну и когда он тайно к Шуйскому на встречу приходил,

То всё за денежки Василию подробно сообщал.

И вот в назначенное время,

Послышался условный стук Матвея.

Князь приподнял запор тяжелый,

Матвея в комнату впустил,

И усадив за стол дубовый,

Суровым голосом спросил:

«Ну как сегодня ты дошёл,

Гостей, не званных, не привёл?»,

На что ему Матвей ответил:

«Не ласково меня ты нынче встретил,

Боярских сыщиков ты можешь не бояться.

От них легко в народе затеряться,

Ну а теперь давай о деле,

О том, что я на днях узнал.

К Черкасскому на той неделе,

Романов Федор приезжал,

И хоть закрылись в комнате они,

Я весь их разговор слыхал.

И вот наедине, какую тайну,

Сумел родному зятю Фёдор рассказать:

«Когда царь тяжко занемог,

От слуг своих Романов смог узнать.

Что слухи кто-то распускал,

О том, что жив царевич Дмитрий,

Не он был в Угличе убитый,

В тот день, когда народ восстал,

Что Дмитрий с преданным слугою,

Из города тайком бежал.

Тогда решил я сам узнать,

Кто эти слухи мог распространять.

И ровно через месяц вскоре,

Я с другом детства повстречался,

И он в случайном разговоре,

Мне по секрету проболтался,

Что жив сын Грозного Димитрий,

Не он был в Угличе убитый,

В тот день, когда народ восстал,

Что Дмитрий с преданным слугою,

Из города тайком бежал.

И далее мне начал утверждать,

Что сам «царевича» прекрасно знает,

При этом начал меня страстно убеждать,

Что тайну эту их, он ото всех скрывает.

Здесь я отменно постарался,

Его скорее убедить,

Меня в их тайну посвятить,

И вот когда ему поклялся,

Их тайну вечно сохранять,

При этом стать немым как рыба,

Чтоб не смогла бы даже дыба,

Язык железом развязать,

Он поселил в меня надежду

И познакомить обещал,

И посоветовавшись прежде,

Он обещание сдержал.

Когда я увидал прохвоста,

То сразу же его сумел узнать,

Мне часто приходилось у Романовых бывать,

И с ним всегда общался очень просто.

Отрепьев Юшка его имя.

Он думает, придёт черёд,

Когда наступит его время,

То весь народ за ним пойдёт.

Он парень, в общем, неприглядный,

Две бородавки на лице,

Весь, рыжий и какой – то наглый,

Хотя лет девятнадцать наглецу,

Уж очень хитрый, скрытный и отвратный,

И так уверен он в себе, что говорить с ним даже неприятно.

Вот всё что я хотел тебе сказать».

Василий встал, по комнате прошёлся,

И прежде чем наказ Матвею дать,

Задумался над тем, что надо делать,

И что необходимо предпринять.

Он начал быстро вспоминать,

Какая битва разразилась,

По смерти Фёдора-царя,

Когда над троном засияла единовластная заря.

В бою жестоком, страшном и упорном,

Сошлись все претенденты на престол.

Романов Фёдор с Годуновым,

За трон вели свой страстный спор.

Своей дорогой Бельский шёл,

Не представляя силы, никакой,

Он в бой за трон умело ввёл,

Всю челядь шумную с собой.

Мстиславский, не желая быть избитым,

Покинул с миром поле битвы.

В Боярской думе было не спокойно,

Борьба шла яростно и напряжённо.

Что только мог Романов предпринял,

В убийстве Дмитрия он Годунова обвинял,

А заодно, убийство Фёдора и дочери его,

Ему открыто он же приписал.

И так от ярости однажды распалился,

Что сам с ножом на Годунова устремился.

И хоть Борис сумел царём Московским стать,

Пробив на трон себе дорогу,

Он должен был всегда осознавать,

Что все его соперники желают, трон царский у него отнять,

И это вызывало в нём тревогу.

Царь никому не доверял,

И лишь момента выжидал,

Чтоб претендентов разогнать,

да мирно Русью управлять.

Неплохо Шуйский это знал,

Он тоже о венце мечтал.

Но на пути его стояли,

Два претендента на Московский трон,

С которыми, вести бой должен он,

И всем мечтам его исполниться мешали.

Но в бой, открыто не вступая,

Итог, борьбы тихонько выжидая,

Он ничего из вида не терял,

И в сей, борьбе предполагал,

Что царь Романова с дороги уберёт,

Тогда он с Годуновым осторожно,

За трон Московский бой начнёт.

Затем продумав всё что можно,

К Матвею тихо обратился:

«Ты с Юшкой ближе бы сдружился,

Когда царь на Романовых озлится,

Ты приведёшь Отрепьева сюда,

И разузнаешь у него тогда,

Где думает от смерти он укрыться».

И Верховому серебро вручив,

На дело тайное благословив,

Матвея Шуйский проводил,

И тихо дверь за ним закрыл.

И в тот же год второго ноября,

Из стен Московского кремля,

Стрельцы обычными рядами,

С пищалями и бердышами,

Надевши шапки свои лихо,

Глубокой ночью вышли тихою.

И освещая факелами путь,

Боясь московских жителей спугнуть,

Отправились как осторожный вор,

К боярину Романову на двор.

И только с домом поравнялись,

Как хищник дикий и коварный,

Под крик пальбу и свист кошмарный,

На двор боярина ворвались.

На следующий день после погрома,

Василий Шуйский у окна стоял

И осторожно наблюдал,

За улицей, что проходила возле дома.

Вдруг скрип негромкий в комнате раздался,

Василий взор на звук сей устремил,

В дверях монах уставший показался,

И Шуйскому с ухмылкой проронил:

«Пришёл к тебе раб верный твой,

Матвей по роду Верховой».

Князь живо к гостю подскочил,

И с долгожданным не терпеньем,

С неровным, сильным возбуждением,

Дрожащим голосом спросил:

«Ну что с Отрепьевым он жив ли,

Я думал, вы уже погибли».

Матвей небрежно рясу снял

И отдышавшись, продолжал:

«Вчера, когда ты мне сказал,

Что царь готовит, сей погром,

Отрепьева привёл я в тайный дом,

И там ему об этом рассказал.

Тогда он мне секрет открыл,

Что будто бы уже решил,

В Железноборский монастырь идти,

Под именем Григория в монахи,

И жизнь свою в обители спасти,

От гнева царского и плахи.

Наутро мы одели рясы,

Тихонько за город пробрались.

Я там отдал ему припасы,

И мы до встречи распрощались».

Василий Шуйский с кресла встал.

Яд незаметно с полки взял,

И бросив весь в бокал большой,

Сказал, наливши мёд хмельной:

«Я знаю, ты всю ночь не спал,

И хоть ты как шатун устал,

Под утро должен ты бежать,

На выпей и ложись-ка спать».

И протянув ему бокал,

За дверью в темноте пропал.

Царь был жесток в своей расправе.

Он, несомненно, полагал,

Что Фёдор слухи распускал,

А посему считал не вправе,

Романовых у трона оставлять,

И после низменных доносов,

Кошмарных пыток и допросов,

Их повелел всех разогнать.

Как бунтовщик и возмутитель,

Боярин Фёдор был отправлен,

В Антониево-Сийскую обитель,

И там подстрижен и оставлен,

На попечение царского агента,

Под именем монаха Филарета.

У Александра царь велел,

«Волшебный» корешок найти,

Которым яко бы хотел,

Он царский род весь извести.

Когда же корешок нашли

И Александра допросили,

То в колдовстве злом обвинили,

И к Годунову отвели.

За что брат Филарета вскоре,

В Усолье-Луду был направлен,

И там прожив лишь год в неволе,

В подвале каменном удавлен.

Василий, сосланный в Пелым,

В темнице там наедине,

Прикованный как раб к стене,

Скончался, будучи больным.

Иван в Пелыме тоже оказался,

Но Годуновым был прощён,

Когда тяжёлой смерти дожидался,

И вновь в столицу возвращён.

А Михаил, отправленный в Ныроб,

После страданий мук голодных,

Ночей бессонных и холодных,

Навечно лёг в дубовый гроб,

Романовых царь разорив,

Забрать именья приказал,

И родственников их допросив,

Всех по России разогнал.

Черкасского он не пытал,

Признаний слёз не добивался,

А в Белоозеро сослал,

Где узник через год скончался.

Тень Дмитрия, решив искоренить,

Чтоб слухов не было кошмарных,

Царь приказал, немедля изловить,

Всю дворню у бояр опальных,

И каждого на месте допросив,

Казнить, в столицу сообщив.

Глава II «Побег»

В монашеской забытой мором келье,

Тоскливой жизнь Григория была,

От служб церковных и смиренья,

Унылой монотонностью текла.

Однажды он за книгою сидел,

Когда дверь тихо заскрипела,

В дверях Григорий разглядел,

Монаха с бородою белой.

Монах к Григорию подсел

И тихим голосом сказал:

«Ты научиться бы хотел,

Писать каноны? Я слыхал».

И получив ответ желанный,

Духовный старец продолжал:

«Давно юнец мой долгожданный.

Тебя я по обителям искал.

Ведь грамотных монахов молодых,

Желающих служить душою Богу,

В монастырях сейчас не много,

За то полно убогих, пожилых.

Для этого друг юный мой,

Сегодня мы уйти должны,

В Ефремьев монастырь с тобой,

Где проживёшь ты до весны.

А по весне если захочешь,

Обитель по душе найти,

Уйти в любое время сможешь,

Стоять не буду на пути».

В Ефремове Григорий восхищая,

Учителя умением своим,

И знаниями большими поражая,

Умом всех удивлял живым.

С вечерней шли они однажды.

Григорий старца в келью вёл,

Когда окликнув, кто-то дважды,

К ним торопливо подошёл.

То протопоп Еуфимий был,

Его не плохо старец знал,

Сейчас в столице он служил,

И дальний путь туда держал.

С монахами он поклонился,

Их о здоровье расспросив,

За ними следом устремился,

О новостях заговорив.

Когда же в келью все вошли,

И грудь свою перекрестили,

Монахи гостя усадили,

Да с ним беседу завели.

За разговором гость узнал,

Что, в Чудовом монастыре кремлёвском,

Где он недавно пировал,

На царском празднике московском,

Дед у Григория служил.

А настоятелем там был,

Пафнотий добрый прорицатель,

Его давно Еуфимий знал.

Архимандрита как приятель,

Он очень часто навещал.

Закончив мирную беседу,

Гость у Григория спросил:

«Уйти ты не желаешь к деду,

В столице у него бы жил?»

От радости Григорий встал,

И с возбуждением сказал:

«Мальчонкой я ещё мечтал,

Святому Господу служить,

И вместе с дедом бы желал,

Жизнь церкви нашей посвятить.

Но странная судьбы дорога,

Нас разлучила на года,

И не по доброй воле Бога,

Меня забросила сюда.

Я посему хочу просить,

Помочь мне рядом с дедом быть,

За хлопоты всю жизнь я буду,

Обоих вас благодарить».

Подумав, протопоп не много,

Неторопливо отвечал:

«Ты жил без деда очень долго,

Годами по нему скучал,

И чтоб ты боле не страдал,

Я по прибытии в Москву,

Исполниться твоим мечтам,

Без промедленья помогу».

За тем Еуфимий с лавки встал,

Двумя перстами помолился,

Монахам здравья пожелал,

И на прощанье поклонился.

И дверь рукою приоткрыв,

Ушёл, оставив их одних.

И после разговора в келье,

Григорий через три недели,

Жил в Чудовом монастыре,

Что в Белокаменном Кремле.

Под вечер в комнате своей,

Пафнотий Господу молился,

Когда к нему под треск свечей,

Монах вошедший обратился:

«Василь Иваныч Шуйский к вам,

Прийти изволил по делам».

Архимандрит с коленей встал,

Платком снял пот со лба и шее,

И гостя знатного скорее,

Позвать монаху приказал.

Князь тихо в комнату вошёл,

Святым иконам помолился,

Архимандриту поклонился

И первый разговор завёл:

«Поклон тебе от Иоанна,

Родного брата моего,

Да протопопа Епифана,

Большого друга твоего».

При сих словах князь кубок взял,

И пригубив, чуть продолжал:

«Вчера к тебе я заходил,

И от монаха Никонора,

Узнал, что ты на службе был,

В Великокняжеском соборе.

Тогда я навестить решил,

Забытый холмик Епимаха,

Но встретив грустного монаха,

Бродившего среди могил,

О жизни с ним разговорился,

Он о себе мне рассказал,

Как в детстве грамоте учился,

Да в Чудов монастырь попал,

Что мысль одна его тревожит,

Боится дела не найти,

И если дед помочь не сможет,

То будет вынужден уйти.

Григорием монаха звать,

Ему б задание ты дал,

Чтоб грамотность его узнать,

Да и в письме бы испытал».

И кубок залпом осушив,

Князь захмелев, развеселился,

И новости все обсудив,

До скорой встречи распростился.

В церквях заутреню служили,

Когда со всей Москвы съезжаясь,

В Кремле на думу собираясь,

Бояре с важностью входили,

В палаты царские надменно,

И всем, раскланявшись степенно,

На место величаво шли,

На длинный посох опираясь

И Годунова дожидаясь,

Беседу мирную вели.

Но вот Василий Шуйский появился,

Он всем боярам здравье пожелал,

За тем монахам молча, поклонился,

Когда же в свите патриарха увидал.

Стоявшего с митрополитом,

Пафнотия архимандрита,

К монахам тихо, подошёл,

Почтенно, робко извинился,

Лукавым взором их обвёл,

И к патриарху мило обратился:

«Как здравие твое святейший?»

Подумав, Иов отвечал:

«Да так себе мой друг светлейший.

Почти весь мясоед хворал,

Да, слава Богу, Даниил,

Травой лечебной исцелил»

Князь головою покачал,

Лекарства выпить предложил,

Здоровья старцу пожелал,

И настоятеля спросил:

«Ну, как в обители твоей,

Монах Григорий поживает?

Бывает ли среди друзей,

Иль в кельи как всегда скучает?»

На что ему архимандрит ответил:

«Когда ты от меня ушёл,

Григория я в храме встретил,

И сразу же его к себе привёл,

А на другой день поутру,

Ему задание я дал,

Чтоб похвалу он написал,

Святым Ионе и Петру.

С заданием он справился прекрасно,

Пожалуй, в нем себя он превзошёл,

Написано толково, чётко, ясно,

За это в дьяконы его я произвёл».

В их разговор вмешался патриарх:

«Мне нужен грамотный монах.

Ты нынче же ко мне придёшь

И дьякона с собою приведёшь».

В ответ Пафнотий поклонился,

На патриарха покосился,

За тем на князя посмотрел,

Но князь на месте уж сидел.

С тех пор по воле патриарха,

Григорий у него служил,

Святейший, полюбил монаха,

И высоко так оценил,

Что для пророка Аввакума,

Писать каноны доверял,

И первый раз с собою в думу,

В составе свиты своей взял.

Григорий с робостью смиренной,

В палату царскую вошёл,

И поклонившись всем почтенно,

Спокойным взглядом зал обвёл.

Вдруг сердце бешено забилось,

В ушах раздался странный звон,

По венам жарко кровь разлилась,

Монах увидел царский трон.

Казалось, он оцепенел

Приятным блеском ослеплённый,

И так от счастья захмелел,

Его красой заворожённый,

Что закружилась голова,

Но лишь придя в себя едва,

На трон опять глаза поднял,

И весь от злобы побелел.

На троне царь Борис сидел.

Григорий с силой руки сжал,

И еле слышно прошептал:

«Ну, подожди же царь коварный,

В один из дней твоих кошмарных,

Я «Дмитрием» сюда войду,

И если здесь тебя найду,

То царской волею моей,

Ты гордый государь всесильный,

Под скорбный плачь своих детей,

Накроешься плитой могильной».

Монах был троном так пленён,

И столь Борисом возмущён,

Что в дикой злобе не видал,

Когда царь с рындами своими,

Двумя юнцами удалыми,

Бояр и думу покидал.

С тех пор он потерял покой,

Ночами долгими мечтал,

Сесть на Московский трон златой,

И лишь под утро засыпал.

Когда ж монах его будил,

Вставал с распухшей головой,

И молча, в церковь уходил,

Шатаясь, как старик больной.

Там, как положено, молился,

С попом обычно службу вёл,

Когда ж народ весь расходился,

В палаты патриарха шёл.

Однажды из Боярской думы

Он вышел вместе с патриархом

И увидав вдали угрюмых,

Знакомых чудовских монахов,

Перед святейшим извинился,

К монахам быстро подошёл,

Почтенно всем им поклонился,

И с ними разговор завёл.

Вдруг Павел всех их перебил:

«Отцы Варлам и Мисаил,

Христово Сретение сегодня,

И если б в праздник мы Господний,

Григория не пригласили,

То мы б невежами прослыли.

Я вижу в том наш верный долг,

Чтоб дьякона нам пригласить,

Ведь то вино что дал нам Бог,

Должно вполне на всех хватить».

С ним слуги Бога согласились,

Собору вместе поклонились,

За тем беседу завели,

И в Чудов не спеша, пошли.

Когда же в монастырь пришли,

И гостя в келью привели,

То отыскав кувшин вина,

Усердно стали его пить,

И осушив кувшин до дна,

Стал Павел дьякона хвалить:

«Ведь надо же себе представить,

Всего лишь за год из монаха,

Он стал придворным патриарха.

Ещё бы я хотел добавить,

Не малый надо ум иметь,

Чтоб так на службе преуспеть».

Вдруг Мисаил засуетился,

И робко к гостю обратился:

«Ты мог бы с нами поделиться,

как смог ты славы сей добиться».

Григорий, осушив бокал,

Монахам с гордостью сказал:

«Умом я славы сей добился»

За тем лениво с лавки встал,

И с гордым видом продолжал:

«Когда в монахи я подстригся,

В Ефремьевом монастыре,

Ко мне однажды на заре,

Монах как лунь седой явился.

Со мною разговор завёл,

И так мне сразу полюбился,

Что я с ним в тот же день ушёл.

С тех пор я у монаха жил,

И вот однажды навестил,

Нас в келье протопоп Еуфимий,

С ним вместе служит поп Василий.

Он с нами долго говорил,

Тогда ж его я попросил,

В столице монастырь найти,

В который мог бы я уйти.

Пообещав помочь мне в деле,

Он поспешил в Москву отбыть

И ровно через три недели,

Я прибыл в Чудов монастырь служить.

Вот так я к вам сюда попал.

Однажды в церкви я стоял,

Когда меня Пафнутий там заметив,

Со мною вдруг заговорил,

И грамотность мою приметив,

Мне труд нелёгкий предложил.

Но вскоре дело я смог завершить

И настоятелю отдать,

Он высоко сумел мою работу оценить

И сразу же решил сан дьякона мне дать.

Когда ж он труд мой прочитал,

То был настолько поражён,

И так моим талантом восхищён,

Что вскоре патриарху отослал.

Меня святейший полюбил

И высоко так оценил,

Что стал мне тайны доверять,

И вверх на думу с собой брать.

Ему я часто помогаю,

С ним важные дела решаю,

Умом всех привожу в восторг,

Но знает только один Бог,

Что я сын Грозного – Димитрий,

Не я был в Угличе убитый,

В тот день, когда народ восстал.

Я раньше с преданным слугою,

Из города тайком бежал»

Монахи так и обомлели.

Когда ж немного осмелели,

С улыбкой робкой Мисаил,

Григория переспросил:

«Сказал ты правду без обмана,

Что ты сын Грозного Ивана?»

В ответ Григорий заявил:

«Я Дмитрием с рожденья был»

Монахи снова удивились,

Поверив, Гришке извинились,

И начали его хвалить,

Да Годунова поносить.

Один лишь Павел покосился,

Встал, перед всеми извинился,

Да вышел вроде по делам.

Смекнув. в чём дело Варлаам,

Григория стал умалять:

«Отсюда надо нам бежать.

Нельзя царевич нам здесь быть,

Пошёл ведь Павел доносить.

Я не хочу, чтоб ты Димитрий,

Лежал в снегу плетьми забитый,

Да нас невинных заберут,

Допросят, а потом прибьют».

Монахи сразу отрезвели.

Поняв, что могут их забрать,

Тулупы быстренько одели

И вместе бросились бежать.

И возле Фроловских ворот,

В ужасном страхе увидали,

Что в монастырь стрельцы бежали,

Распугивая весь народ.

Монахи башню проскочили,

Как должно грудь перекрестили,

Дорогу нужную нашли,

И к Сретенским вратам пошли.

Когда ворота миновали,

Почувствовали что устали,

На снег присели отдохнуть,

Обдумывая дальний путь.

Недолго сей вопрос, решали,

Поняв, что некуда идти,

Надумали ночлег найти,

И по дороге зашагали.

До ближнего села добрались,

В домишко чей-то постучались,

Хозяин дверь гостям открыл,

И всех их в дом свой проводил.

Монахи у двери разделись,

За стол на лавочке уселись,

И вместе начали просить,

Гостей не званных накормить.

Хозяин дома удивился,

Главою молча, покачал.

На печь пустую покосился

И глубоко вздохнув, сказал:

«Да что вы гости дорогие,

Глухие вы или слепые.

Не знаете ,что люд страдает,

Бояре досыта лишь жрут,

Жестокий голод Русь терзает,

Как мухи нынче люди мрут.

Я сам двоих похоронил,

Мальца и дочку потерял.

И чем я Бога прогневил?

За что моих детей забрал?»

От этих слов все приуныли,

Хозяин тоже замолчал,

И обратившись к Мисаилу,

Варлам задумавшись, сказал:

«А ведь в монастыре не знают,

Что люд простой наш голодает».

Главою старец покачал,

И грустным голосом сказал:

«Ну что ж голодными видать,

Уляжемся мы нынче спать».

Монахи с лавки тихо встали,

Свои тулупы разослали,

Иконе трижды помолились,

И на полу спать завалились.

До утренней зори проспали.

Когда же домочадцы встали,

Хозяин дома их поднял,

И посмотрев на дверь, сказал:

«Стрельцы монахов трёх схватили,

И всех их в заговоре обвинили».

Монахи так и обомлели.

Когда ж пришли в себя, присели,

И вместе начали решать,

Как быть и что им предпринять.

Все варианты обсудили,

И прежде чем уйти, решили,

Что больше нечего терять,

Осталось лишь в Литву бежать.

Перед уходом извинились,

Со всеми в доме распростились.

Дорогу нужную нашли,

И не спеша, по ней пошли.

И обойдя кругом Москву,

Направились пешком в Литву.

Глава III «Царевич Дмитрий»

Часть I

В подвале каменном, сыром,

Накрытый стареньким тряпьём,

Слуга магната умирал,

Казалось, он едва дышал,

Что смерть его вот-вот настигнет,

И мир земной душа покинет.

Но он за жизнь свою сражался,

И за неё, как мог, цеплялся.

Но вскоре в бред опять впадал,

И что-то тихо бормотал,

Царей московских поминая,

Бояр неистово ругая,

Во всех грехах их обвинял,

И в не сознании умолкал.

И через муки все пройдя,

Болезни тяжкой и суровой,

Однажды он, в себя придя,

Через туман в глазах свинцовый,

Увидел друга своего,

Когда он Господу молился.

Больной, решив прервать его,

К нему негромко обратился:

«Пока я жив мой верный друг,

Хочу тебе всё рассказать,

Что, если я скончаюсь вдруг,

Ты будешь мою тайну знать.

Я сын царя Ивана Дмитрий,

Не я был в Угличе убитый,

В тот день, когда народ восстал,

Я вместе с преданным слугою,

Из города тайком бежал.

Хочу, чтоб миру сообщили,

Что, «цесаревичем» был я,

И что б меня похоронили,

Как сына русского царя».

Приятель так и обомлел,

И так бедняга растерялся,

Что на мгновенье онемел,

Но вскоре с мыслями собрался,

Скорей с Отрепьевым простился,

Да из подвала удалился,

Решив хозяина найти,

И всё немедля донести.

Когда же в парке отыскал,

Он Вишневецкого Адама,

Ему подробно всё сказал,

Назвав слугу паршивым хамом.

Князь, выслушав его спокойно,

Сурово приказал молчать,

Дабы ни кто из слуг невольно,

Не смог чего-нибудь узнать:

«Ну а пока пускай «болеет»,

Но только слишком не наглеет,

А то вниманье привлечёт

И дело разом пропадёт».

Князь ни чему не удивился,

Он об Отрепьеве всё знал,

Когда же новость услыхал,

То в парк подальше удалился,

Чтоб подавить в себе тревогу,

Там несколько минут провёл,

И после, выйдя на дорогу,

В свой особняк к себе пошёл.

Князь никогда не торопился,

И всё до мелочей решал,

Когда же суть всю распознал,

В подвал к Отрепьеву спустился.

И сразу разговор завёл:

«Вот что хочу тебе сказать,

Любитель ты с огнём играть,

Но раз ко мне ты сам пришёл,

То должен ясно понимать,

Что если что-нибудь соврёшь,

Иль чепуху мне понесёшь,

Тебе дружок несдобровать.

Ко мне пришел ты не случайно,

Ведь царь Иван родня моя,

И для тебя не будет тайной,

Что наша царская семья,

Ивана Грозного усердьем,

И силы веры православной,

А также Божьим милосердием,

Царям Европы стала равной.

Я Годунова презираю,

Цареубийцу ненавижу,

Ему напастей всех желаю,

И скорый крах его предвижу.

Я знаю, ты меня искал,

И слава Богу что нашёл,

Я о тебе всё разузнал,

Тебя ко мне сам рок привёл.

Ты у Романовых служил,

Мне всё монахи рассказали,

Те самые, что из Москвы с тобой бежали,

я их недавно допросил.

Когда Борис, Романовых сослал,

Ты чтоб от сыщиков укрыться,

В какой-то монастырь бежал,

Решив. в монахи там постричься.

Но вскоре шум вокруг унялся,

Ты в Чудов как-то перебрался,

Там в свите патриарха был,

И даже в думу с ним ходил.

Однажды сыщики узнали,

Что ты «Димитрием» назвался,

Ты понял, что перестарался,

И вы тогда в Литву бежали.

Когда до Киева добрались,

В Печёрский монастырь пробрались,

Не зря же говорит народ,

Язык то Киева любого приведёт.

Ты там как будто простудился,

Ну и когда совсем свалился,

И все твоей кончины ждали,

То исповедаться решил.

Ну а когда игумена позвали,

И ты ему «секрет» открыл,

Во лжи вас тут же обвинили,

И за ворота проводили.

Тогда совет вам кто-то дал,

К Острожскому с мольбой идти,

А заодно вам подсказал,

Как князя в Киеве найти.

Тогда вы от людей узнали,

Что москвитян князь уважает,

Да православным помогает,

Вот вы к нему и прибежали,

Но позабыли вам сказать,

Что князь стоит глухой стеной,

За мирный договор с Москвой,

Который надо разорвать,

Но вам тогда не сообщили,

Что короля князь презирает,

А Годунова обожает,

Понятно у кого вы были.

И вот к нему вы обратились,

Князь вас любовно обласкал,

И в Дермонт в монастырь послал,

Чтоб вы там Господу молились.

Но вскоре он от слуг узнал,

Что ты «Димитрием» назвался,

С тобой он живо разобрался,

И вас немедленно прогнал.

Но ты с судьбой не примерился,

Ещё сильнее обозлился.

С друзьями живо распрощался,

Монашеское платье снял,

Да с православием порвал,

Ну и когда один остался,

То к арианам обратился,

За ними в Гощу поспешил,

Там пану Хойскому служил,

Да всякой ереси учился.

И к запорожским казакам,

Из Гощи ездил ты не зря,

Ведь принимали тебя там,

Как сына русского царя.

Но вот когда в Москве узнали,

Что ты с сектантами связался,

И веры русской отказался,

Тебя немедленно прокляли.

Тогда скорее поспешил,

Ты с арианами порвать,

И с православием решил,

Опять судьбу свою связать.

Ты знал, что я с царём враждую,

Борис мне силой угрожал,

И нёс с собой беду лихую,

Когда мои дома сжигал.

Однажды ты ко мне явился,

Но о тебе я всё узнал,

Когда ж больным ты притворился,

И «Дмитрием» себя назвал,

Я понял ты ко мне пришёл,

Что бы признания добиться.

На это можешь положиться,

Ведь ты союзника нашёл.

Мне о Борисе говорили,

Что был он в детстве сиротой,

И вместе с младшею сестрой,

Они вдвоём у дядьки жили.

Когда ж задумал царь Иван,

Бояр за их строптивось покарать,

То был приказ суровый дан,

Дворян в опричнину набрать,

Из слуг незнатных худородных,

Чтоб царь им всё мог доверять,

Да всех бояр на думе непокорных,

Заставить царские указы исполнять.

И вот после бесед пытливых,

И всех проверок кропотливых,

Однажды Дмитрий Годунов узнал,

Что он к царю в опричники попал.

Тогда ж в Москву он перебрался,

Ну и с собой племянников-сирот забрал

И даже сам не ожидал,

Как в свите царской оказался.

А далее вдруг умирает,

Глава Постельного приказа,

И эту должность доверяет,

Царь Дмитрию своим указом.

Приказ Постельный был обширный,

Не всякий мог им заправлять,

Чтоб царский стол всегда обильный,

Мог чужеземцев восхищать.

И Дмитрий службою гордился,

Ночную стражу проверял,

Ну и когда обход весь завершал,

То сам покоях царских спать ложился.

Вот так в заботах о царе,

Тревожно его годы шли,

А в государевом дворе,

Его племянники росли.

Едва племянник возмужал,

Как сразу место получил,

Когда же он в опричники попал,

Бори себя во всём раскрыл.

Не раз он «правду» добывал,

С Григорием Лукьянычем на пару,

И раздувал побольше жару,

Когда кого-нибудь пытал.

Но большего достиг признания,

Когда с Малютою сроднился,

Исполнив все его желанья,

На дочери его женился.

А через год его тесть погибает,

В Литве, командуя войсками,

Беднягу пуля настигает,

В войне со злейшими врагами,

Но вот московский царь решает,

Опричнину зачем-то распустить,

И всенародно объявляет,

Её «Дворовый думой» заменить,

Но в и «Дворовой думе» заговор открылся,

Раскрыть его усердно Дмитрий помогал,

Тогда он славно потрудился,

Когда изменников искал.

Из всех советников своих,

Что «Двор на думе» возглавляли,

Царь обвинил всего двоих,

Они тогда на эшафот попали.

И вновь опричнину царь Грозный создаёт,

Монарх её «Уделом» называет,

В ней перебор опричников идёт,

Где молодые стариков пытают.

Но и «Удел» правитель отменяет,

И казни вскоре прекратились,

Все злодеяния завершились,

Но «Двор» Иван не распускает.

Немало царь прохвостов перебил,

А хитрецам не верил никогда,

И старую опричнину добил,

Но Годуновы выжили тогда.

И вот царь Фёдора женить повелевает,

И сам блажейнешему сыну,

Подругу жизни выбирает,

Димитрия племянницу – Ирину.

Вот так вот Годуновы породнились,

С великокняжеской семьёй

И многого тогда они добились,

Проделав к власти путь большой.

Боярином тогда Димитрий стал,

В боярство и Бориса царь возвёл,

Димитрий получил, чего желал,

С ним к власти и Борис упорно шёл.

А вскоре царь в запальчивости страшной,

Сноху жестоко избивает,

Остановить кошмар ужасный,

Супруг ее предпринимает.

Тогда царь в ярости безумной,

Тяжёлый посох свой схватил

И в злобе дикой, безрассудной,

Им цесаревича Ивана поразил,

И как лейб-медик не старался,

Так ничего он не добился,

Иван Иванович скончался,

А у несчастной мёртвый сын родился.

Царь был настолько потрясён,

Что чуть рассудка не лишился.

И так душой был поражён,

Что за опальных жертв молился».

Лжедмитрий всё понять пытался,

Что за нелепость он от князя услыхал,

Когда же с мыслями собрался,

То он Адаму Вишневецкому вопрос задал:

«С чего ж ты это князь решил,

Что царь Иван царевича убил?

Кто в заблуждение тебя ввёл,

И чушь тебе подобную наплёл?»

«Поссевино Атоний нунций папский,

Мне о царевиче Иване рассказал,

А он в Москве от свиты царской,

Сам о трагедии ужаснейшей узнал.

И Годунов всё это подтвердил,

Ведь он пытался их разнять,

Да буйство царское унять,

За что его царь посохом избил».

В ответ Лжедмитрий рассмеялся:

«Ну, Годунов совсем заврался,

Его б царь посохом кинжальным не избил,

а как собаку подлую убил.

Я о Поссевино ещё в Москве узнал.

Он Стефану Баторию мир обещал,

С царём Иваном вёл переговоры,

И с ним устраивал бессмысленные споры.

С Ливонией война в то время шла,

За выход в Балтику Москва её вела,

И чтоб Ливонию России не отдать,

Сто тысячную армию Баторий смог нанять.

Тогда царю войну, он объявил,

И Полоцк с Рузой Старой, захватив,

И многие селения разорив,

Псков армией наёмной осадил.

Царь воеводу в Псков надёжного прислал,

Ему Иван Петрович Шуйский клятву дал,

Что он готов за город жизнь отдать,

Но будет на смерть за него стоять.

Четыре месяца Псков захватить они пытались,

Град постоянно ляхи штурмовали,

Но псковичи отважно защищались,

И как скала незыблемо стояли.

Баторий полагал, Псков быстро захватить,

И сразу же с наёмниками рассчитаться,

Но с мыслями подобными пришлось ему расстаться,

И нечем оказалось шляхте заплатить.

Да псковичи им спуску не давали,

За оккупантами умело наблюдая,

Как только ляхи расслаблялись

И ничего не ожидая,

Передохнуть намеревались,

То сразу же на них, тот час же нападали.

В итоге авантюра глупой оказалась,

И армия Батория ругая,

И всё на белом свете проклиная,

Глубокой ночью тихо разбегалась.

Баторий понял, что не сможет город взять.

И сам решил с царём мир подписать,

Для этого Поссевино в Москву отправил,

А чтобы Сейм его не упрекал,

Из армии тихонько в Краков ускакал,

А за себя командовать Замойского оставил.

Ну а пока захватчики ответа выжидали,

То псковичи их вылазками досаждали,

Немало ляхов перебили,

И многих в плен тогда же захватили.

Но вот Замойский армию свою оповестил,

Что их король с царём мир заключил,

Который в Ям-Запольске подписали,

И ляхи сразу же осаду с Пскова сняли.

Героем града Пскова Шуйский стал,

Умело он людьми руководил,

С их помощью атаки все отбил,

И город от поляков отстоял.

Поссевино умело вёл с царём переговоры,

Удачно разрешал волнующие споры,

Ну а когда их мирный договор свершился,

И подписанием мирным завершился.

Посевино как будто понесло,

И что такое в голову ему взбрело,

Вначале он царю Ивану предложил,

Войну турецкую начать,

А далее царю Ивану заявил,

Что надо унию ему принять,

С католиками Русь объединить,

И православных Ватикану подчинить,

Царь глупостью Поссевино был потрясён,

И предложением его настолько удивлён,

Что начал деликатно иноземцу объяснять,

Вопрос об унии он не желает обсуждать,

И далее ему он пояснил:

«Я светскими делами занимаюсь,

И лезть в духовные дела не собираюсь»,

Ичтоб об унии Поссевино дебаты прекратил.

Ну а затем ему сказал: «я все народы уважаю,

Да их в религии не притесняю,

Вон мусульмане на Руси живут без страха,

Да все, в мечетях молятся Аллаху.

Ну а в вашей, Речи Посполитой невесть чего творится,

Все жители не знают где молиться,

Католики все с протестантами воюют,

Да православных притесняют,

Религиозная война у вас в стране бушует,

А люди мирные от этого страдают.

А псковичам я что про унию скажу,

И как я им всё про это доложу,

Когда католики их захватить пытались,

Они, рискуя жизнью, защищались,

И князю Всеволоду Новгородскому молились,

Который Псковским чудотворцем был,

Чьи мощи в Пскове несколько веков хранились,

Да силу псковичам духовную дарил».

Упорно убедить Поссевино царя старался,

И на рассказы римских пап ссылался,

Но царь Евангелие прекрасно знал,

И сам на всё Апостольским ученьем отвечал.

Поссевино пытался подло навязать,

Царю Ивану унию умело принять,

И до того монарха он донял,

Что царь еретика чуть было, не избил,

И выгнать его к чёрту приказал,

да посохом ему железным пригрозил.

Поссевино был жутко возмущён,

И до того ужасно обозлён,

Что грязью стал царя Ивана обливать,

И на него безбожно и коварно врать.

Тогда – то он и сочинить решил,

Что царь Иван царевича убил,

Когда ж царевича Димитрия убили,

В народе прямо говорили,

Что Годунов сие злодейство совершил,

А раньше был Иван царевич им отравлен,

Ну а затем он и царя Ивана погубил,

Вот так народ российский был ограблен.

Ведь царь Иван был для народа как отец,

Умело власть в своих руках держал,

И как правитель величайший был мудрец,

И никому в Боярской думе спуску не давал.

Ведь царя – Батюшку народу потерять,

Что малому ребёнку сиротою стать.

Тогда враньё Поссевино Борису пригодилось,

И Годуновым всенародно подтвердилось,

Да к этому он сочинение своё добавил,

Что будто бы во время ссоры он там был,

И видел, как царь сына поразил,

А далее ещё прибавил,

Что за царевича он будто заступился,

И жизнью чуть своей не поплатился.

Вот так, сей подлый миф образовался.

Народ преступником Бориса называет,

Цареубийцею его считает.

А царь Иван любимым на Руси остался».

Князь призадумался над сказанным надолго,

И Лжедимитрию сказал нестрого:

«Ну, ты меня своим рассказом удивил,

И так толково и подробно объяснил.

Что прежде чем царевича Димитрия убили,

Его отца и брата отравили,

В итоге Русь с больным царём осталась,

И после его смерти Годунову власть досталась,

Ведь Царь Иван за Русь пережевал,

И сам ещё при жизни завещание составил,

Наследника на трон в нём записал,

И в думе завещание своё оставил.

В котором твёрдо заявил,

Всем о желании своём,

Чтобы на троне Фёдор был,

В Москве единственным царём.

А чтобы Русью смог он управлять,

Иван Четвёртый думе наказал,

Четырёх регентов наследнику избрать,

И царь их всех в завещание своё вписал,

Но Годунова не было средь них.

Борис в тот список царский не попал,

Как обойти сумел он четверых,

И как царём он на Руси Московской стал?»

В ответ Отрепьев ухмыльнулся,

Небрежно с лавки, встал,

Зевнул, лениво потянулся,

И вот что князю рассказал:

«Три дня престольная Москва,

О смерти Грозного не знала,

И вот когда уже молва,

Народу тайну рассказала.

Врата кремлёвские закрыли

И москвичам всем сообщили,

Что умер государь Иван,

И что наказ царём был дан,

На трон лишь Фёдора венчать,

России Всей государём,

И должен весь народ признать,

Его единственным царём.

Народу также объявили,

Что все на думе утвердили,

Наказ Ивана исполнять,

И в помощь Фёдору избрать,

Ивана Шуйского, героя града Пскова,

Мстиславского, он Земством управлял

И дядюшку царя родного,

Романова, он Фёдора как сына опекал.

А так же Бельского Богдана,

Любимца Грозного Ивана,

Он «Двор» опричный возглавляет

И править с его помощью желает.

Но Бельского все в думе не любили,

В итоге регенты решили,

Опричный «Двор» весь разогнать

И у Богдана власть отнять.

Сам Головин для этой цели,

Его на местничество вызвал,

И Бельский через две недели,

На тяжбу с казначеем вышел.

Но Бельского лишь поддержали,

Щелкаловы да Годуновы,

Они за «Двор» стеной стояли,

И были вместе с ним готовы,

Хоть душу дьяволу продать,

Но лишь бы власть не потерять.

Головина же защищали,

Опекуны и часть боярства,

Которым страстно помогало,

Пришедшее на спор дворянство.

Бояре долго пререкались,

И меж собой так разругались,

Что на Богдана наскочили,

И до смерти чуть было не прибили.

Богдан с трудом от них отбился,

И где-то во дворце укрылся.

Когда же страсти улеглись,

И все бояре разошлись,

Богдан момент удобный выждал

И полк стрелецкий в Кремль вызвал.

Закрыть врата все приказал,

Сам к Фёдору же прибежал,

И начал страстно убеждать,

«Двор» царский при себе держать.

А регентов всех распустить,

Да самому дела вершить.

Когда Романов всё узнал,

То всем дворянам и холопам,

Вооружиться приказал,

И к Фроловским идти воротам.

Там он с Мстиславским повстречался,

Князь требовал ему ворота отворить

И убедить стрельцов старался,

Его к царевичу по делу пропустить.

Стрельцы вначале растерялись,

На сходку у ворот собрались,

Затем калитку приоткрыли,

И лишь опекунов впустили,

Но следом дворня устремилась,

У входа битва разразилась.

На шум, возникший у ворот,

Стекаться начинал народ.

И вскоре площадь зашумела,

И на вопрос толпы: «В чём дело?»

Дворяне стали объяснять,

Что Бельский хочет власть забрать.

В могилу Фёдора свести,

И вновь опричнину ввести.

От этих слов толпа взревела,

Вся площадь разом закипела.

Гнев дикий градом раскатился,

Послышался бунтарский гул,

Народ к Царь-пушке устремился,

Её на башню развернул,

Желая ворота разбить,

И спор с Богданом разрешить.

Меж тем на башне не дремали,

Стрельцы из бойниц наблюдали,

Что происходит у ворот.

Когда же грозен, стал народ,

Орудия живо зарядили,

И по толпе пальбу открыли.

Гром пушек Фёдор услыхал,

Когда ж он от стрельцов узнал,

Что люд московский взбунтовался,

И Кремль штурмом взять пытался.

И в злобе требует слепой,

Богдана выдать с головой,

А с ним и шурина родного,

Царицы брата Годунова.

Немедленно всех примерил,

И у бояр своих спросил:

«Как бунт в Москве остановить

И беспорядки прекратить».

Тогда Романов предложил,

Богдана в Нижний отослать,

Где б воеводой он служил,

А буйным москвичам сказать,

Что Фёдор Бельского проклял,

Да в Нижний Новгород сослал.

Народу так и объявили.

Когда ж восстание загасили,

Богдан из города бежал,

А следом Фёдор отослал,

В удельный Углич из столицы,

Ногих и Дмитрия с царицей.

Чтоб новый бунт предотвратить,

И все волненья прекратить.

Когда же Дмитрия сослали,

То начали в народе толковать,

Что дьяки в думе предлагали,

Трон у наследника отнять,

Что цесаревич сильно болен,

Как малое дитя безволен,

Не может Русью управлять

И важные дела решать.

Желая толки прекратить,

И Фёдора власть закрепить,

Романов срочно поспешил,

С Борисом дружбу завязать,

И всем боярам предложил,

Его опекуном избрать.

Бояре долго колебались,

Когда ж Борис им клятву дал,

Что с Бельским навсегда порвал,

С ним дружелюбно побратались,

В делах ему успехов пожелали,

И царским регентом избрали.

Тогда Романов в думе предлагает,

Собор всей Земщины собрать,

И на соборе Земщина решает,

На царский трон наследника венчать.

И вскоре под церковный звон,

По всем канонам Византийским,

Царевич Фёдор на Московский трон,

Царём венчался Всероссийским.

И в честь венчания в столице,

Царь Фёдор со своей царицей,

Дворян служилых наградил,

Бояр же златом одарил,

А Годунову передал,

На Волге земли и ему,

Из всех бояр лишь одному,

Чин конюшего знатный дал.

И пожалеть, решив опальных,

Князьям прощенье объявил,

А заключённых и несчастных,

Из казематов отпустил.

И повелел указы дать,

По коим судья не должны,

Без доказательства вины,

Дворян невинных осуждать.

Страной сурово Грозный правил

И умирая, царь больной,

В наследство Фёдору оставил,

Народ, измученный войной,

Опустошённую казну,

Да разорённую страну.

И чтоб дела казны поправить,

И мощь страны восстановить,

Романов должен был заставить,

Бояр тарханы отменить,

Что вызвало в Москве волнение

И в самый кризисный разгар,

Когда по воле всех бояр,

Град был в особом положении,

Романова удар хватил,

Он безнадёжно заболел

И потеряв немало сил,

Был вынужден уйти от дел.

Когда Романов отошёл от власти,

То разом все волнения улеглись,

И загасив остатки страсти,

Все мирно с Богом разошлись.

Вражда в столице прекратилась

И жизнь в Москве восстановилась.

Но в думе не было спокойно,

Все ждали схватки напряжённо,

Между Мстиславским пожилым

И Годуновым молодым.

Столкнувшись с регентом суровым,

Упорным умным Годуновым,

Мстиславский начал замышлять,

Как власть у конюшего вырвать,

И начал казначея убеждать,

На тяжбу местническую Годунова вызвать.

Но Годунов удар сей ждал,

Он, несомненно, понимал,

Что казначею в этой схватке,

На местничестве бы проиграл.

А посему он поспешил,

Удар внезапный нанести,

И думным дьякам предложил,

Казны проверку провести.

Когда же всё пересчитав,

Проверку дьяки завершили

И доказательства собрав,

Царю немедля сообщили,

О крупных денежных хищениях,

То думу в тот же день собрали,

И сразу же под стражу казначея взяли

И суд боярским повелением,

Смертельный вынес приговор,

А чтоб узнал весь люд позор,

Решили палачу отдать,

Чтобы его на Красной площади казнить,

Но Годунов стал хлопотать,

Ему казнь ссылкой заменить.

«За приставы» в Казань сослать,

Куда его и заточили,

И там решив его убрать,

Однажды ночью умертвили.

Убив в Казани казначея,

Борис стал меры принимать,

Дабы Мстиславского скорее,

Из царских регентов изгнать.

И чтобы князя затравить,

Бориса люди поспешили,

Его в злодействе обвинить,

И слух по городу пустили,

Что регент яко бы пытался,

На пир Бориса заманить,

И сам его намеревался,

Смертельным ядом напоить.

И получив удобный повод,

Борис всё это подтвердил

И указав на важный довод,

Тихонько князя убедил,

Оставить Кремль добровольно,

И в Белоозеро отбыть,

Чтоб не пришлось ему невольно,

Туда под стражею прибыть.

И вот когда Борис считал,

Едва расправившись с Мстиславским,

Что высшей властью обладал

И соправителем стал царским,

Как государь внезапно слёг,

Глаза его в глазницы впали,

Когда ж совсем он занемог,

Готовить его к смерти стали.

Ну и встревоженный болезнью царской,

И оппозицией боярской,

Борис посольство собирает,

И срочно в Вену направляет.

Чтоб у Рудольфа разузнать,

Не сможет принца он прислать,

Когда царь с миром распростится,

То, обвенчав его с царицей,

Вдовой Ириной Годуновой,

Царём его Московским объявить,

И властью наделив законной,

Судьбу страны ему вручить.

Но брат царицы просчитался,

Когда царь смерти избежал,

И вскоре на ноги поднялся,

То всё о шурине узнал,

И в думе конюшему предложил,

Во всех в грехах своих сознаться,

И Годунов, как только не хитрил,

Был всё же вынужден, признаться.

Но стоило в Москве узнать,

Что Габсбургам Борис решился,

Трон православный передать,

Как живо слух распространился,

Что ядом он намеревался,

Царя Ивана отравить,

А так же Фёдора пытался,

Неоднократно погубить.

И растревоженный происходящим,

Да наказанием предстоящим,

Борис Горсея в Лондон шлёт,

И указание даёт.

У королевы разузнать.

Захочет ли она его,

Под покровительство своё,

В минуту трудную принять.

А так же заодно спросить,

Не сможет ли она царице,

Прислать весною «дохторицу»,

Чтоб сына ей живым родить.

Болезнь Ирины понимая,

Елизавета посылает,

Ей повитуху с «дохторицей»,

С письмом в престольную столицу.

Свои услуги предлагая,

и цесаревича желая,

Благополучно ей родить,

Да матерью счастливой быть.

Но сына царского рожденье,

Враги Бориса не желали.

Они прекрасно понимали,

Что ищет Годунов решения,

Как у царя прощение получить,

И вновь его доверие заслужить,

А посему они решили.

В Москву британок не пускать,

И с духовенством поспешили,

Их еретичками признать.

И Годунов как не пытался,

Царя в обратном убедить,

Несчастный всё же побоялся,

Врача к Ирине допустить.

И как царица не молилась,

И в помощь Бога не звала,

Когда опять пора пришла,

Вновь неудачно разрешилась.

После того как не смогла,

Ирина Фёдору царевича родить,

Вся дума с трепетом ждала,

Кому же станет Борис мстить.

И вот заметив, что на думе,

Правитель взор свой хитроумный,

С Ивана Шуйского не сводит,

То поняли, что Годунов,

Известному героя Пскова,

Судьбу Мстиславского готовит.

Но Иван Шуйский, Годунова зная,

И всё прекрасно понимая,

За внешним скорбным примирением,

И рабским преданным смирением,

Умело заговор скрывал,

На бунт, в котором призывал,

Гостей и мужиков торговых,

Против засилья Годуновых.

И вот когда он смог настроить,

Против Бориса и дворян,

А так же к бунту подготовить,

Людей посадских и мирян.

Волна народа поднялась,

По всей столице раскатилась,

К воротам живо устремилась,

И в Кремль с ужасным криком ворвалась.

И у палаты Грановитой,

С глазами злобою налитой,

Потребовала от царя сурово,

Народу выдать Годунова.

Дабы его с остервенением,

«Без милости побить каменеем».

Но царь, напуганный размахом,

И ослеплённый диким страхом,

Стал князя слёзно умолять:

«К народу срочно обратиться,

И чтоб бунтовщиков унять,

При всех с Борисом князю помириться».

И хоть не очень – то желал,

Иван Шуйский с Годуновым примирения,

Он всё прекрасно понимал,

Что всенародное волнение,

Страшней правителя любого,

И если им пренебрегать,

То не заставить себя ждать,

И вскоре отомстит сурово.

Поэтому – то он решился,

Народный бунт предотвратить,

И поспешил всем объявить,

Что с Годуновым помирился,

Зла на Бориса не имеет,

И о случившемся жалеет.

В ответ к светлейшему с укором,

Два человека обратились:

«Сегодня снова с Годуновым,

Вы против воли помирились,

А завтра благоверный князь,

Нам от Бориса всем погибнуть,

Да и тебе в темнице сгинуть,

Иль где-нибудь в глуши пропасть».

После чего народ отхлынул,

Когда же Кремль он покинул,

Двор царский стражей окружили,

И все ворота затворили.

Но мир не долгим оказался.

Решив Бориса отстранить,

Князь Шуйский втайне постарался,

Митрополита убедить,

Царю прошение подать,

И всем его сословиям подписать,

Чтоб ради рода продолжения

И сына царского рожденья,

Царицу Фёдор отпустил,

И сам в повторный брак вступил.

Но Шуйский просчитался снова.

Царь лишь Ирине доверял,

И по наказу её брата Годунова,

Понять митрополиту дал.

Что даже царь Иван не смел,

Его в разводе убедить,

А тут монах его посмел,

С женой Ириной разлучить.

И сразу Дионисия за это,

В измене Фёдор обвинив,

И вняв Борисову совету,

Московской кафедры лишив,

Монахом в Новгород сослал,

А кафедру его занял,

Сторонник верный Годунова,

Владыка Иов из Ростова.

Но снова князь не примирился,

И злобу в сердце затаив,

Ещё сильнее обозлился,

И план, с Андреем обсудив.

Решил посад на бунт поднять,

И чтоб разжечь в народе страсть,

Он стал купцов всёх убеждать,

На двор правителя напасть.

Но брат царицы не дремал,

Он от людей своих надёжных,

О плане Шуйских всё узнал,

И слухов не боясь тревожных.

Не стал князей разоблачать,

А двор, свой в крепость превратив,

И дворню всю свою вооружив,

Решил, открытый бой принять.

И вот когда толпа взбешённых,

Торговцев местью ослеплённых,

На Годуновых двор напала.

Вся крепость с яростью суровой,

Как злой дракон многоголовый,

Огнём свинцовым зарыгала.

И нападение отбив,

«Гостей» картечью провожала,

Пока их всех не разогнала,

Народу массу уложив.

И сразу же после событий,

Без шума лишнего правитель,

Сумел опекуна заставить,

Москву престольную оставить.

И чтобы запугать восставших,

Вождей посада допросил,

И шестерых купцов бесстрашных,

На Красной площади казнил.

Но дело волей Годунова,

Доследовать царь приказал,

И розыск начатый им снова,

Подробности такие дал,

Что Шуйский был в Москву доставлен,

И после показаний важных,

В далёкий монастырь отправлен,

Где и удавлен, был однажды.

Покончив, с регентом правитель,

Решил добить врагов своих,

И гнев свой беспощадный мститель,

На головы обрушил их.

И так сумел всех запугать,

Что из врагов его на думе,

Ни кто не смел, даже подумать,

На власть его претендовать.

И вот когда он абсолютной властью обладал,

Послы своим монархам сообщали,

А также всю Европу извещали,

Что Годунов правителем в России стал.

И грамотно страною управляет,

А Фёдор царь на троне, только восседает.

Тогда бояре с грустью понимали,

Что безнадёжно царь больной,

И отведён ему срок жизни небольшой,

И меж собою в думе рассуждали:

«Что если Фёдор неожиданно умрёт,

Царём царевич Дмитрий сможет стать,

За всё, тогда придётся Годуновым отвечать,

И всех их неизбежно плаха ждёт.

Но так как царская жена,

Не может Фёдору наследника родить,

И цесаревича монарху подарить,

То участь Дмитрия была предрешена».

Но прежде чем исполнить приговор,

Борис как настоящий, хитрый вор,

Решил от церкви помощь получить,

А чтоб она ему помощницею стала,

И от врагов Бориса защищала,

Задумал патриаршество в России учредить.

Часть II

Бояре всё прекрасно понимали,

И не пришлось их долго убеждать,

И все его с царём на думе поддержали,

В России патриаршество принять.

И Годунов бояр всех убеждает,

Что первым патриархом Иов должен быть,

Ведь церковь он умело возглавляет,

И все, всегда царю сумеет объяснить.

А вскоре посетить Москву решает Иоаким,

Атиохийской церкви православной патриарх,

Его с большим почтением встречает наш монарх,

И выслушав его с вниманием большим.

Царь в разговоре Иоакиму пояснил,

Что наступило время патриаршество в России учредить,

А чтоб его собор Вселенский утвердил,

Всех патриархов в этом нужно убедить.

Тогда царя владыка уверял,

Что на соборе будут его просьбу обсуждать,

И русскому монарху обещал,

В Москву его решенье прислать.

Тогда в Москве деньгами Иокима одарили,

И в Антиохию с надеждой проводили.

А через два года царь в Москве встречает,

В сопровождении двух иерархов,

Константинопольского патриарха,

и всех троих их в царские хоромы приглашает.

Дабы решение собора у них разузнать,

Но Иеремея патриарх дал сразу, же царю понять,

Что на соборе дело важное решалось,

А патриаршество Московское не обсуждалось.

И Дорофей митрополит всё подтверждает,

Но архиепископ всем Арсений предлагает:

«С вопросом этим важным не спешить,

А здесь в Москве дела все с патриаршеством решить».

Тогда ж бояре от Арсения узнали,

Когда они в Россию через Польшу проезжали,

Что Ян Замойский патриарха заманил,

И гостю тайно предложил.

Иеремии в Киев перебраться,

Чтоб в Речи Посполитой навсегда ему остаться,

При этом патриарх ему всё головой кивал,

И гетману ответ дать вскоре обещал.

Когда бояре это услыхали,

То им с большим трудом, пришлось себя в руках сдержать.

Они коварство польское прекрасно знали,

И меж собою стали рассуждать:

«Похоже, ляхи в Западную Русь решили,

Константинопольского патриарха заманить,

Да под предлогом, якобы его от турок защитить,

В Киев перебраться Иеремии предложили.

А чтобы смог он Русским патриархом стать,

И православие от басурман спасти,

То в Киев из Царьграда, он должен кафедру свою перевести,

И в Речи Посполитой её заново создать.

Ну и как только, в Киеве он пожелает навсегда остаться,

И окончательно с Царьградом распрощаться,

Его заставят ляхи унию принять,

Да «Папу римского своим главой признать».

Тогда Борис с Щелкаловым решили,

Коварство гетмана немедленно разоблачить,

И патриарху сразу же на встрече объяснили.

Зачем хотят его поляки заманить:

«Чтоб в Киеве его заставить унию принять,

И ноги Папе римскому лобзать».

Святейший был настолько возмущён,

И новостью был так ошеломлён,

Что ни чего не смог в ответ сказать,

А призадумался, пытаясь, всё понять.

Тогда ж Борис с Щелкаловым ему всё разъяснили,

Что ляхи православных подчинить себе желают,

И на коварство гетмана ему глаза раскрыли,

Ведь в Риме унию всем православным навязать мечтают.

Они же навязать царю Ивану унию пытались,

Которая, лишь, догмою безбожной оказалась.

Тогда с царём Московским в Риме просчитались,

И Русь в итоге православною осталась.

Тогда Борис стал патриарха убеждать,

Что. Третьим Римом стоило б Москву признать,

Её столицей православной объявить,

И с патриаршеством в Москве вопрос решить.

За тем Иеремии пояснили,

Что может сам он Русским патриархом стать,

И скромно в разговоре, предложили,

Ему престол в России патриарший основать.

Но патриарх боялся ошибиться,

Он был ужасно возбужден,

И разговором был настолько утомлён,

Что предпочёл пока не торопиться.

Но чтобы в этом деле разобраться,

Решил подобно с греками всё обсудить,

И с ними начал срочно совещаться,

Чтоб все проблемы лучше разрешить.

Ведь турки патриарха постоянно притесняли,

И ссылке он четыре года находился,

И дважды незаконно кафедры они его лишали,

Но на престоле он своём восстановился.

Да здесь в дилемме сложной оказался

И всё не знал, на что ему решиться,

Ошибку сделать страшную боялся,

Да в ситуации важнейшей ошибиться,

К тому ж его Арсений страстно убеждает,

В Москве престол свой патриарший основать,

А Дорофей, упорно не желает,

За Русью патриаршество признать.

В Москве гостей великолепно принимали,

В церквях они, как им положено молились,

В хоромах, убранных по царски проживали,

И под охраною надёжной находились.

Еду изысканную из дворца им доставляли,

По десять блюд им ежедневно предлагалось,

На выбор, что они хотели, получали,

А вся еда боярским мёдом запивалось,

И после многих, многомесячных решений,

И долгих мучащих сомнений,

Иеремия греков всех своих собрал,

И о решении своём им рассказал,

Что он в Москве надумал кафедру открыть,

И здесь престол свой патриарший основать,

И от царя благословенье получить,

Ему в столице патриархом Русским стать,

Когда царь новость эту получил,

То приказал боярам всем собраться,

И всем на думе сообщил,

Что патриарх желает на Руси остаться.

Бояре стали сразу эту новость обсуждать;

«Ведь патриарх на думе нам помочь ни чем не сможет,

Он даже речь не может русскую понять,

Ну а царю московскому, чем он поможет?»

Когда бояре эту новость обсудили,

То патриарху в думе предложили,

«Ему российским патриархом стать,

И церковь на Руси возглавить,

Но во Владимире ему престол свой основать,

Да из Владимира делами русской церкви править.

Ну а в Москве владыка Иов остаётся,

Ведь царь без Иова ни как не обойдётся

Митрополит с царём дела все в думе обсуждает,

И помогает Фёдору страною управлять,

Он всё ему умело объясняет,

Лишь только Иову царь может доверять».

Но патриарх с боярами не согласился,

И даже жутко возмутился,

И начал Годунова убеждать:

«Что патриарх с царём обязан находиться,

И помогать, его делам осуществиться,

Да Фёдора везде сопровождать».

На что ему бояре возразили,

И патриарху объяснили,

«Что на престоле царь больной,

И сам не может управлять без помощи страной,

Царю во всём владыка Иов помогает,

Он смог ему помощником надёжным стать,

Когда же царь за Русь переживает,

Его лишь только Иов может утешать.

Ну а когда митрополит заболевал,

То царь за Иова как сын переживал,

Его царь больше всех на думе полюбил,

Ведь он ему во всём, отца родного заменил.

Царь Иова безумно обожает,

Он помогает важные дела ему решать,

Во всём лишь только Иову царь Фёдор доверяет,

Ведь он ему всегда на всё ответ сумеет дать.

Тогда Борис стал патриарху разъяснять:

«Что он по-русски ни чего сказать не может,

И чем боярской думе он царю поможет?

Его не сможет русский царь больной понять.

Ведь в думе страстно все дела решают,

До рукопашных схваток доходило,

Царя же рынды с топорами защищают,

Ну и пока без жертв всё проходило.

Ведь царь с боярами всё должен обсудить,

И нужное решение принять,

А что не сможет государь понять,

Ему сумеет Иов сразу объяснить».

Ну и когда же Иеремии разъяснили,

Что он помочь московскому царю не сможет,

А все бояре подтвердили,

Что только Иов, Фёдору царю всегда поможет,

То Годунов стал грека убеждать,

Что патриарх Московский должен русским быть,

И предложил митрополита Иова избрать,

Он знает, как Московскому царю служить.

В итоге с доводами Иеремия согласился,

Его тогда Арсений постарался поддержать,

Ну, когда святейший в правоте боярской убедился,

То он решил престол в России патриарший основать.

И патриарх, глава Священного Синода,

В столице русской, повелел, собор собрать

И ради счастья православного народа,

Решил сам патриарха на Руси избрать.

И чтобы выборы как надо провести,

Да православные каноны соблюсти,

Епископов российских патриарх собрал,

И на соборе тайно кандидатов трёх избрал.

И первым претендентом Иова назвали,

Митрополита Всей Руси Московской,

А также кандидатами с митрополитом стали,

Архиепископ Александр Новгородский,

И Варлаам архиепископ Суздальско-Ростовский.

Затем собор Священный начал кандидатов обсуждать,

И дважды к патриарху Иеремии обращался.

Он в этом деле быстро разобрался,

И предложил митрополита Иова избрать.

Епископы с ним разом согласились,

И споры на соборе прекратились.

Тогда же патриарх своим решеньем,

И царским Божьим повеленьем,

На патриарший Всей Руси престол,

Митрополита Иова возвёл.

От счастья царь не знал, как поступить,

Усердно Господа Христа за всё молил,

Да Богоматерь Божию от всей души благодарил,

И Иова спешил благословить.

Тогда же грамоту владыки написали,

И с нею патриарха на соборе утвердили,

То сразу же четыре кафедры митрополичьи учредили,

И шесть епископств и архиепископств основали.

Как только царь благую весть народу сообщил,

То весь народ её с восторгом воспринял.

Ну а когда царь Иова святейшим патриархом объявил,

То наш народ всё это дело, даром Божьим посчитал.

Ну и когда в соборах кончили служить,

И службу крестным ходом завершить,

То патриарх сел на осла в Кремле,

И скромно ехал за крестом большим,

Как в своё время на осле,

Христос въезжал в сопровождении двенадцати апостолов Иерусалим.

Владыки крестный ход его с хоругвями сопровождали,

Когда же вышли все из Фроловских ворот,

Они все с патриархом Иовом молебен воспевали,

То встретил их всех со свечами, радостный народ.

В церквях колокола вовсю звонили,

Борис осла под патриархом вёл,

Как только крестный ход вокруг Кремля пошёл,

По Всей Руси церковный праздник православный объявили.

Когда же патриаршество Московское свершилось,

И всё удачно завершилось,

Царь щедростью Российского монарха,

Всех греков из казны обогатил,

А Константинопольского патриарха,

От всей души за всё благодарил.

И чтоб его особые заслуги оценить,

Царь митрой с драгоценными камнями,

Расшитую прекрасно жемчугами,

Смог патриарха Константинопольского восхитить.

Да тысячу рублей ему царь на прощанье дал,

Чтоб храм в Константинополе он смог построить,

В итоге Иеремия получил, чего желал,

И даже резиденцию свою сумел благоустроить.

Особо царь Арсения ценил,

Царю во всём архиепископ помогал,

Когда ж Арсений вновь в Москву прибыл,

То настоятелем в Архангельском соборе стал.

А через год с собор в Константинополе созвали.

На нём собрали всех Вселенских патриархов,

И по решению восточных, иерархов,

Московскую патриархию учреждали.

Как только русскую патриархию утвердили,

То пятым в списке патриархов Иова признали,

И грамоту владыки на соборе подписали,

О чём они Московскую патриархию известили.

Князь Вишневецкий выслушал Лжедмитрия довольно,

Ведь от него он о Борисе, смог много нового узнать,

И оценив всё сказанное им достойно,

Решил ему, что было дальше в Польше рассказать:

«Когда в Константинополь греки уезжали,

То Западную Русь пришлось им в Речи Посполитой проезжать,

Где патриарха Константинопольского русские все обожали,

И стали с восхищением его встречать.

Ведь церковь в Западной Руси Иеремия возглавлял,

Он братствам Вильно, Киева и Львова доверяя,

Им контролировать архиереев разрешал,

И мнение народа уважая,

Сумел всех вызвать на душевный разговор,

Когда же откровенничать с ним прихожане стали,

То в дружеской беседе они ему все рассказали,

Что Киевский митрополит Онисифор,

Женат был на девицах дважды.

И хоть он всё от прихожан скрывал,

Наружу правда выплыла о нём однажды,

За это «Девочкой» его народ прозвал.

Когда рассказ с митрополитом подтвердился,

То сразу патриарх Онисифора кафедры лишил,

И братствам силу большую дать согласился,

Да строже контролировать иерархов предложил.

Тогда Кирилл Терлецкий постарался,

Епископов женатых патриарху сдать.

Тогда владыка Луцкий быстро догадался,

Как нужно патриарху угождать.

Тогда же патриарх с архиереями начал разбираться,

И всех владык женатых на монахов заменил,

А чтоб не смог владыка многожёнцем оказаться,

Порядок в церкви, в Западной Руси восстановил.

Тогда Терлецкий чтоб доверье у Иеремии заслужить,

Стал патриарху всё вниманье уделять,

Ему подарки всевозможные дарить,

И все его желания исполнять.

И вот когда доверия ему от Иеремии удалось добиться,

Ведь патриарх тогда, из всех владык митрополита Киевского выбирал,

То смог Кирилл за Минского архимандрита поручиться,

Так Михаил Рагоза Киевским митрополитом стал.

А через пару дней Иеремия узнаёт,

Что Михаил Рагоза иезуитам доверяет,

Тогда он власть церковную Терлецкому всю отдаёт,

И сам его на Западной Руси, экзархом назначает.

Терлецкий получил, чего желал,

Теперь может иерархов утверждать,

Ведь он наместником от патриарха стал,

И мог за всеми свой надзор осуществлять.

А вскоре патриарх всем объявил,

Что он порядок в Западной Руси навёл,

Да братствам контролировать иерархов разрешил,

Ведь он в их действиях, надёжных, слуг своих обрёл.

И братства Львова, Вильно помощи дождались,

Их патриарх ставропигией защитил,

Теперь они суду лишь патриарха подчинялись,

И суд епископов им больше не грозил.

За тем в Константинополь патриарх собрался,

Подарки денежные на прощанье получил,

Со всеми дружелюбно распрощался,

И с греками в Царьград к себе отбыл.

Владыки патриархом были недовольны,

И братствам выданной ставропигией тяготились,

Теперь от братчин все они зависели невольно,

И под контролем их особым находились.

Тогда епископ Львовский Балабан,

Всем этим жутко возмутился,

Он ненавидел братчину сильнее басурман,

И с братством Львовским во вражде ужасной находился.

Да злобу страшную на патриарха затаив.

Он всем старался с яростью внушить,

Что он не должен церковью на Западной Руси руководить,

И патриарха в своеволье обвинив.

Решает папу Римского признать,

И патриарху более не подчиняться,

И стал Терлецкого активно убеждать,

Что наступило время унией заняться.

Своих соратников среди епископов искал,

Вначале Дионисия владыку Холмского нашёл,

Потом владыку Пинского Леонтия обрёл,

И страстно унию принять их убеждал,

Затем они Рагозе предложили,

Собор свой в Бельзе, тайно, от людей собрать,

Его при этом убедили,

Что народ об их соборе, не должен ни чего узнать.

Митрополит счёл предложение возможным,

Но принимать участье в Бельзе отказался,

Он был в делах подобных осторожным,

И без его участья собор их тайный состоялся.

На нём владыки – заговорщики решили,

С Константинопольской патриархиею порвать,

И «тайну»меж собою заключили.

Главенство папы Римского признать.

Митрополит собор свой в Бресте собирает,

Там заговорщики задумали Рагозу в «тайну» посвятить.

Он им помочь в делах их обещает,

О чём они в письме решили Сигизмунду сообщить.

Но отвечать король не торопился,

И обсуждать письмо с митрополитом не желал,

А за советом к иезуитам обратился,

И новых действий от Рагозы выжидал.

И через год они письмо вновь Сигизмунду посылают,

В нём обещают, верховенство папы Римского признать,

Да подчинить Русь Западную Ватикану предлагают,

И с Константинопольской патриархиею порвать.

А так же Сигизмунда умоляли,

Чтоб он свободу им за это даровал,

И польского монарха увещали,

Чтоб привилегии он им как и католикам, всем дал.

Тогда король решил с письмом их разобраться,

Для этого себе он иезуитов пригласил,

И начал с ними вместе совещаться,

И вот ответ, какой от них он получил.

У Сигизмунда цель одна,

Московию он хочет покорить,

И сделать всё Речь Посполитая должна,

Чтоб власть монарха Польского в Москве установить.

Для Ватикана тоже цель ясна,

Он всех желает Риму починить,

Ведь папе Римскому над всеми Богом власть дана,

Чтоб его именем, на всей земле свои дела вершить.

И если будем мы в своих делах едины,

То цели обязательно добьёмся,

А вместе будем мы непобедимы,

И верховенство папы Римского дождёмся.

Когда поляки Русь Московскую захватят,

То сразу станут унию внедрять,

И патриарха Русского заставят,

У папы Римского подмётки, целовать.

Владыки-оборотни патриархом были не довольны,

И не желали злачные места по воле братств терять,

Ведь обращаться к королю придётся им невольно,

И у него защиты от церковных братств искать.

Король в письме им помощь обещал,

Что он их всех, от братств и патриарха защитит,

Ну и в делах своих удачи им желал,

И за стремленье к унии их всех благодарит.

Король им все условия создаёт,

Да заслужить им привилегии, желает,

И от епископов активных действий ждёт,

Да поимённо, их в письме перечисляет:

«В письме Терлецкого Кирилла первым записал,

И Гедеона Балабана не забыл,

Ну а за ними Дионисия Збируйского вписал,

И всё письмо Леонтием Пельчитским завершил».

Ну и когда епископы ответ от короля дождались,

То по своему решили оборотни его суть разобрать,

Тогда они все дружно размечтались,

И стали меж собою рассуждать:

«Что если сможем мы мечту свою осуществить,

И под началом папы Римского остаться,

То нас от братств монарх наш сможет защитить,

И будем с королём в сенате мы общаться».

Но за оборотнями иезуиты наблюдают,

Решив, что им не стоит случай упускать.,

Они внедрить агента к оборотням предлагают,

Который стал бы всё за них решать.

Тогда иезуит епископ Мациевский,

Для этого Адама Потия нашёл.

И с разрешенья власти королевской,

На встречу к оборотням сам его привёл.

Адам на службе королевской находился,

И перед всеми льстиво пресмыкался,

В итоге до сенатора он дослужился.

И льстить католикам особенно старался.

Помощь иезуитам Потий обещает.

Ведь он вначале православным был,

За тем ученья в сектах протестантских продолжает,

И весь свой опыт иезуитам предложил.

Тогда ему пришлось вновь в православие внедриться.

И чтоб владыкой православным ему стать,

В монахи он сумел под именем Ипатия подстричься,

Дабы за тем ему в епископы претендовать.

Когда Владимирский епископ умирает,

И сразу же избрать Ипатия экзарх всех убедил.

Тогда в епископы его Рагоза посвящает,

Так должность нужную Ипатий получил.

Ну и когда же братства оборотней заговор раскрыли,

То патриарху Иеремии сразу написали.

Когда они ему в письме об этом сообщили,

То ждать реакции от патриарха стали.

Когда о заговоре патриарх Константинопольский узнал,

То сразу вспомнил, как его в Москве предупреждали,

Тогда собор Вселенский он в Царьграде вновь собрал,

И патриарха Всей Руси на нём второй раз все признали.

И список патриарший утвердили,

Вначале патриарха Константинопольского записали,

За тем вписать трёх «древних» патриархов предложили,

И список патриаршеством Московским завершали.

Тогда же патриарх к Острожскому письмо послал,

Чтоб он смог в этом деле разобраться.

Ну и когда князь просьбу патриарха прочитал,

То сам решил немедленно за это дело взяться.

И князь Рагозу срочно расспросил:

«Как он всё это понимает?»

На что ему Рагоза заявил:

«Что он об этом ни чего не знает».

И начал князю страстно клясться:

«Что насмерть он за православие стоит,

Да с верой предков не желает расставаться,

И сразу князю об измене сообщит».

Тогда о заговорщиках митрополита князь спросил:

«Чтооборотни унию задумали принять?

Он подтверждение от братчин получил,

Что папу Римского хотят нам оборотни навязать».

На что митрополит Острожскому фальшиво заявляет,

Что он о заговоре лишь от него узнал.

Хоть сам «покорнейшие письма» с оборотнями сочиняет,

А перед этим он их, к папе Римскому и к королю послал.

Митрополит смог князю откровенно врать,

Хотя сам к унии с Терлецким всё готовил.

И нагло заговор при этом отрицать,

Аперед князем лживую комедию устроил.

Король же оборотней торопил,

И результаты получить от них хотел быстрее,

В победе всех удачной он их убедил,

И пожелал им быть в делах своих смелее.

Тогда в Сокале Балабан всех собирает,

Чтоб срочно делом унии заняться,

Всем заговорщикам Рагоза предлагает,

Во Флорентийской унии вначале разобраться:

«Когда войною турки грекам угрожали,

То чтобы Константинополь отстоять,

Все приближённые монарха убеждали,

С католиками унию церковную принять.

Тогда Палеолог Иоанн Четвёртый согласился,

Константинополь Риму подчинить,

И к папе Римскому Евгению сам обратился,

Чтоб он помог ему от турок, Византию защитить.

Тогда собор Вселенский решено было созвать.

Под верховенством греческих и католических церквей,

И собор решили пригласить и западных государей,

Чтоб все они сумели помощь Византии оказать.

Ну и когда в Феррари первый раз собор собрался,

То на него, Иоанн Палеолог на корабле приплыл,

Но чтобы он в делах духовных лучше разбирался,

С ним вместе патриарх из Константинополя прибыл.

И сразу папа Римский начал патриарха оскорблять,

И даже наглости такой набрался,

Что требовал, от патриарха ему ноги целовать,

Но патриарх Иосиф, сделать это сразу отказался.

Ну а пока иерархи меж собою разбирались,

Чума Феррари вскоре охватила.

И вот, когда о Святом Духе споры между ними разгорались,

То в городе чума людей безжалостно косила.

Тогда всех Римский папа убедил,

Им во Флоренцию собор перевести,

И всем участникам собора предложил,

Там до конца дела все с униатством довести.

Когда же во Флоренции собор собрался,

То спор о нисхождении Святого Духа продолжался,

При этом православные всех убеждали,

Что Дух Святой исходит к Сыну от Творца,

Ну а католики упрямо утверждали,

Что Дух Святой идёт от Сына и Отца.

Но если православные на Писание Священное ссылались,

То католики их слушать не желали,

Да навязать лишь мнение своё старались,

Ну а Священное Писание вольно толковали.

Но спорам этим не было конца.

Ведь все друг другу не желали уступать,

И не нашлось средь них такого мудреца,

Который смог бы правоту им доказать.

Палеолог был неуступчивостью греков не доволен,

И чтоб полемику скорее завершить,

Был основательно, решительно настроен,

В духовном споре латинянам уступить.

Тогда стал император греков убеждать,

С католиками в споре согласиться,

И начал под угрозами их принуждать,

С еретиками против воли примериться.

В итоге, спорить более с католиками греки не пытались,

И даже с ними и в дебаты не вступали,

Лишь под угрозами они смиренно с ними соглашались,

В итоге их ученье Святой Троицы они «признали».

И вскоре патриарх Иосиф умирает,

Тогда Иоанн Четвёртый греков принуждает,

Главенство папы Римского признать,

Да «акт соединения церквей», их подписать.

Когда же в Константинополь все приплыли,

То все епископы, от униатства отказались.

И духовенству греческому объяснили,

Что под угрозой в «акте» подлом, они все расписались.

Как только греки это услыхали,

То все от новости кошмарной содрогнулись.

А прочитав «акт» униатский, ужаснулись,

И папу Римского Евгения прокляли.

Народ же греческий ужасно возмущался,

Он униатов откровенно презирал,

Ну и как только мог еретикам сопротивлялся,

Но веру православную не предавал.

Когда об этом патриархи на востоке все узнали,

То императору протест свой заявили.

В Иерусалиме свой собор собрали,

И униатов всех от церкви православной отлучили.

Ну а в Москве митрополит Российский Исидор,

Стал князю папы Римского послание читать,

Да Флорентийский восхвалять собор,

И папу Римского на службе поминать.

Тогда Василий Тёмный грека низложил,

И срочно на собор епископов в Москве собрал.

Князь на соборе унию безбожную сурово осудил,

Ну и владыку Иона, собор в Москве митрополитом Всей Руси избрал,

С тех пор митрополитов русских только на соборах избирали,

Ну и в Царьграде главу Российской церкви более утверждали.

В самой же Греции борьба религиозная происходила,

Насильно унию Палеолог внедрял.

Но против ереси борьба народ сплотила,

Хоть император униатов главой церкви назначал.

Но греки папу Римского прекрасно знали,

И меж собой о нём так рассуждали.

Что папа ради унии, всё будет обещать,

А Грецию он никогда не станет защищать.

Когда ж в итоге император разобрался,

Что папа подчинить себе лишь православие хотел,

А Византию защищать не собирался,

То к униатству быстро охладел.

Когда же Константин Двенадцатый на трон взошёл,

То на соборе униатов низложили,

И сразу на престол он патриарха православного возвёл,

За это греки Константина правоверным объявили.

А вскоре греков рок ужасный ожидал.

Султан Константинополь осадил.

Но Константин отчаянно столицу защищал,

И жизнь свою в бою за Константинополь положил.

Но враг жестокий не сумел их дух сломать,

А подвиг Константина греческий народ не смог забыть,

Да веру православную сумел в борьбе кошмарной отстоять,

Но ужас дикий вынуждены были греки пережить,

Когда итоги Флорентийской унии в Сокале обсуждали,

То «акт соединения церквей» принять решили,

Но унизительный «акт» патриархи отвергали,

Да ересью его поганой объявили.

Недолго с «актом» оборотни разбирались,

Ну и когда его законность постарались утвердить,

То сразу же они патриарха Константинопольского отказались,

Да папу Римского главою всех христиан они решили объявить.

И начали «артикулы» в Сокале сочинять,

Они в них короля и папу убеждали,

В Русь Западную патриарха не пускать,

А также Сигизмунду предлагали.

Чтоб он с католиками униатов уровнял,

И также им места в сенате доставались,

Да православные приходы им все даровал,

А братства все их архиереям подчинялись,

Тогда ж на «тайном сборище» в Сокале,

Письмо они решили Сигизмунду отослать,

И папе Римскому подробно предлагали,

Всё об «артикулах в Сокале» написать.

И то, что Флорентийский «акт» они все признают,

О чём они в своих «артикулах в Сокале» подтвердили,

И все они свою присягу папе Римскому дают,

И в лоно «веры истинной» принять Русь предложили.

Ну а затем решил собор епархиальный Балабан созвать

Когда во Львов архимандритов пригласил,

То начал «акт соединения церквей» им всем читать,

Да папу Римского главою христианства объявил.

И на соборе Львовском акт все подписали,

Что папе Римскому они все присягают,

И принять унию владыки пожелали,

Да подчинить Русь Западную Риму обещают.

Когда ж народ такую новость получил,

То заговорщиков в измене обвиняя,

Лишить всех оборотней сана предложил,

И отомстить им за предательство, желая,

Именья оборотней начал разорять.

Тогда стал Балабан от униатства отрекаться,

И большинство владык акт пожелавших подписать,

От своей подписи решили тоже отказаться.

Когда же Константин Острожский всё узнал,

То жутко до безумья возмутился,

И сразу же послание к верующим написал,

Да к православному народу обратился.

В нём князь епископов с митрополитом обличает,

«Что, кознями лукавейшего дьявола прельстившись,

И тьмою сластолюбия помрачившись.

Католикам продать Русь православную желают».

Их всех в измене патриарху обвинил,

И что, скрывая под овчиной свою волчью суть,

Они решили к папе Римскому прильнуть,

И далее народу пояснил.

«Что кафедры они обманом получили,

Когда ж места архиерейские им удалось занять,

То властно волею своей за прихожан решили,

От веры истинной нас бессловесных отторгать.

Задумав на погибель нас, всех ввергнуть,

Между собою оборотни обсуждали,

Как веру предков в Западной Руси низвергнуть,

Да папе Римскому – антихристу её отдать мечтали.

При этом, со злорадством, признают,

Как патриарха они ловко обольстили,

Ну и затем его умело обхитрили,

И нынче как Иуда предают».

И короля Острожский начал обвинять,

Что веру православную он притесняет,

И всем, пытаясь, униатство навязать,

Присяге королевской изменяет.

И к протестантам князь задумал обратиться,

И постарался их умело убедить,

В борьбе им против латинян необходимо всем объединиться,

Дабы король не смог бы свою силу применить.

Тогда же Константин Острожский предложил,

Собор на Западной Руси созвать,

Чтоб народ на нём всем миром объявил,

Что папу Римского не будет признавать.

А далее князь предлагает,

Народа силу воинскую показать,

Для этого он тысяч двадцать обещает,

Совместно с протестантами собрать.

Ну и когда король об этом всё узнал,

То обращение всякое он с князем прекратил,

Ну а Сенат за это в бунте князя попрекал

И вскоре князь свою активность усмирил.

И после пятилетней подготовки,

И яростной двухлетней обработки,

Король решает оборотней в Рим послать,

Чтоб православным униатство навязать.

Для этого он Потия с Терлецким в Ватикан отправил,

И с радостью в Сенате заявлял,

Что папе Римскому он русских присягать заставил,

Да манифест «соединения церквей» он им опубликовал.

Народ не мог коварство это пережить

И православный требовал собор созвать,

Чтоб сана заговорщиков лишить,

И всех предателей на православный суд отдать.

Но в Риме оборотней приняли прекрасно,

И курия желания их исполнять старалась,

Их как гостей обслуживала первоклассно,

И в замке жить им рядом с папой полагалось.

Когда понтифику они все полномочия вручили,

И документы униатские они с «артикулами» сдали,

То через месяц в Ватикане их принять решили,

И встречи скорой с папой Потий и Терлецкий ожидали.

Когда же папа дело всесторонне изучил,

И с кардиналами коллегиально разобрался,

То сам об унии настолько размечтался,

Что, в зал Константиновский обоих оборотней пригласил.

Когда на троне их Клемент Восьмой встречал,

То гости разом перед папой пали ниц,

За тем гость каждый туфель папский лобызал,

И не скрывая радостных от счастья лиц.

Совместно с «просьбою смиреной» к папе обратились,

Чтоб их несчастных в лоно церкви католической приняли,

Да под главенством папы Римского они объединились,

И вместе церковью единой христианской стали.

За тем речь папский секретарь держал.

Послов за унию он радостно благодарил,

И папу Римского особенно хвалил,

За то, что в лоно католическое Русь принял.

В ответ послы старались папе в преданности клясться,

А чтобы свою верность доказать,

И в лучшем свете перед папой оказаться,

Решили за владык всех Западной Руси присягу дать.

Потом они все догмы католичества признали,

И на Евангелии всё это подтвердили.

Ну, когда же» символ веры» подписали,

То благословение от папы Римского Клемента получили.

А на прощанье папа оборотням объявил,

Что им собор необходимо в Западной Руси созвать,

И чтоб на нём, народ российский подтвердил,

Что он желает папе Римскому присягу дать.

Вот так вот оборотни веру православную предали,

И перед папой жалко лебезить старались.

Как иудеи Господа Христа на суд отдали,

Так и они от веры своих предков отказались.

Когда же папа оборотней в Краков провожал,

То приказал своё письмо им Сигизмунду передать,

В нём он монарха страстно убеждал,

Терлецкому и Потию усердно с униатством помогать.

Принять, что в Риме было сделано послами,

И на соборе нужно русских убедить,

Чтоб папе Римскому они присягу дали,

И унию всем православным объявить.

И сразу окружную грамоту Рагоза издаёт,

Что в Западной Руси собор он открывает,

И приглашает благоверный на него народ,

Ив Брест восьмого октября всех на собор он созывает,

Но униаты дату ложную народу объявили,

Ведь с православными они полемики боялись,

И раньше в церкви Николая они всех, обманув, собор открыли,

И на соборе не восьмого, а шестого октября они собрались.

Чтоб на соборе тайно унию свою провозгласить,

И с православными ни что не обсуждать,

Да за народ российский всё решить,

И фактом унию свершившимся считать.

Для этого в соборе Николая,

Помимо оборотней ренегатов,

Собралась публика, католиков, большая,

И в большинстве своём, от Ватикана делегатов.

А чтоб законность государственная соблюдалась,

Сам канцлер Лев Сапега на собор прибыл,

А с ним литовский гетман Радзивил,

И на соборе всё с их помощью решалось.

Но оборотням прежде патриархи заявили,

Что не имеют право они с унией вопрос решать,

И на собор по просьбе братств они решили,

В Брест представителя из Константинополя послать.

И на собор экзарх Никифор был отправлен,

Но, по указу Сигизмунда, на границе в плен попал.

Он был «турецким ставленником» королём объявлен,

Но из тюрьмы Никифор с помощью мирян бежал.

И сам, скрываясь, от поляков в Брест прибыл,

С ним также тайно на собор пробрался,

Экзарх – Александрийский, праведник Кирилл.

И вместе с ним он под защитою казацкой оставался.

Тогда лавиной в Брест все православные стекались,

И братства Львова, Киева, Владимира и Минска,

А также Луцка, Вильно, Полоцка и Пинска,

Со всеми вместе на собор из Западной Руси съезжались.

Но униаты православных на собор не приглашали,

Тогда к Рагозе делегацию они послали,

Чтоб на собор их представителей впустили,

Но от него ответ они не получили.

Тогда экзархи патриаршие к Рагозе обратились,

Чтоб с проведением собора разобраться,

Но ренегаты отвечать не торопились,

И так же без ответа им пришлось остаться.

А на другой день православные узнали,

Что униаты на соборе заседают,

И что с экзархами они общаться не желают.

А узаконить униатство Риму обещали.

Тогда экзархи предложили,

Собор поместный православный свой созвать,

И на собрании единогласно все решили,

Свою оценку униатству на соборе дать.

Но Потий приказал все церкви православные закрыть,

Тогда им протестанты предложили,

Собор в молебном доме протестантов им открыть,

И сразу об открытии собора православного они всем объявили.

И как положено по каноническому праву,

Все на духовную и светскую часть разделились,

Ну и как только, обе группы по соборному уставу,

В своих решениях полностью определились.

Вердикт свой вынес православнейший собор,

Анафеме церковной униатов всех предать,

А также вынес он всем ренегатам приговор,

На суд народа оборотней за предательство отдать.

Когда же униаты поняли, что просчитались,

Завлечь к себе Острожского с архиереями решили,

И в пользу унии их агитировать пытались,

Ну а собор их, «сходкой несогласных» объявили.

Ну и как только Пётр Скарга не старался,

Архиереев с князем в униатстве убедить,

В итоге с носом собственным иезуит остался

И не сумел желаемое получить.

За тем к себе их Радзивил с Сапегой пригласили,

И узаконить унию им предлагали,

Ну а в конце гостям монаршую волю объявили,

Тогда послов от православного собора королю послали.

Когда ж послов на совещанье пригласили,

То их король со злобой укорял,

За то, что на собор они все под охраною прибыли,

И что, собор, «турецкий ставленник» Никифор возглавлял.

А далее король послов стал убеждать,

Что турки Речи Посполитой угрожают,

А православные их «сходкой несогласных» поощряют,

И предложил им, ради мира унию принять.

Но короля шантаж турецкий провалился,

Обычною дешёвкою оказался,

Так ни чего король в итоге не добился,

И с провокацией своею просчитался.

В итоге навязать король им унию не смог,

И получил решение собора от послов в ответ,

Что, исполняя перед Господом свой православный долг.

На унизительное униатство Ватикана – нет.

Тогда Рогозе указания от короля пошли,

Дела все с унией скорее завершать,

Но чтобы все богослужения «за соединения христиан» прошли,

И папе Римскому все стали присягать,

Когда ж собор свой униаты завершили,

То королю на утверждение, его решение подали,

Но к королю и православные своё решение послали,

Чтоб так же и решение православного собора, утвердили.

И вскоре Сигизмунд всем объявил,

Что он решения соборов разобрал,

И то, что он, своим законом униатство утвердил,

Да под защиту королевской власти ренегатов взял.

Так «уния иезуитская» реальной стала,

И принесла с собой лишь ненависть и страх,

Но в ней, «духовного союза» не хватало,

В итоге недоверие и злобу получил монарх.

Поняв, что унию народ не признаёт,

Коварно отомстить экзарху Сигизмунд желает,

Он пропаганду яростно ведёт,

Что будто к бунту всех Никифор подбивает.

Когда экзарх был Сигизмундом арестован,

То в крепость Мальборк был доставлен,

Там сразу был он в кандалы закован,

И сразу акт ему был обвинительный предъявлен.

Но судьи показательно его судить не стали,

А в чепухе нелепейшей пытались обвинять,

Они его врагом католицизма называли,

И нагло начали экзарху заявлять,

Что не экзарх он патриарший, а «шпион турецкий»,

И тайно сведения в Константинополь посылает,

а по деяниям своим он самозванец светский,

И в Польше к бунту православных призывает.

Но за экзарха Константин Острожский заступился,

Тогда все обвинения фальшивыми признали,

Когда же фарс судебный провалился,

И на суде экзарха оправдали.

Как только судья на суде решение объявили,

То сразу же с Никифором Острожский распрощался,

Ну и когда отъезда князя суд дождался,

То сразу же экзарха в замок Мариенбургский заточили.

В тюрьме над ним жестоко издевались,

И в дикой злобе яростно его пытали,

Безбожно, оборотни над экзархом изощрялись,

Ведь получить его раскаянье они любым путём желали,

Но как жестоко над экзархом оборотни не глумились,

Никифор верным православию остался,

Желаемого от него иезуиты не добились,

В итоге он в тюрьме от голода скончался.

Когда о гибели Никифора на Западной Руси узнали,

То весь народ от новости кошмарной ужаснулся,

В церквях экзарха как героя поминали,

А православный мир от шока содрогнулся.

Ведь он, наказы патриарха выполняя,

На Западной Руси смог православие отстоять,

И волю русского народа исполняя,

За веру предков, жизнь свою решил отдать.

А униаты под защитой королевской всё наглели,

И всё имущество церковное у православных отнимали,

И до того, они во время грабежей зверели,

Что прихожан обычных; дико избивали.

И даже лавру Киевскую униаты попытались,

У православных силой захватить,

Но киевляне дружно постарались,

Их нападение подлое отбить.

И в зобе они даже на магнатов православных нападали,

И их имения пытались разорять.

Деревни подло их все ночью поджигали,

И скот крестьянский нагло угонять.

Но русские не думали сдаваться,

И не желали веру предков предавать.

А вынуждены были мужественно защищаться.

И за родную веру православную страдать.

Конечно, силой что-то униатам удалось добиться,

Но православие на Руси им не дано сломить,

Их авантюра будет ещё долго длиться,

Но веру предков папе не удастся подчинить.

Часть III

На этом князь рассказ свой завершил,

И получить ответ от самозванца пожелал,

Насколько действовать серьёзно он решил,

И дальше с ним беседу продолжал:

«Дела с тобой духовные мы разобрали.

И о Борисе удалось мне много от тебя узнать,

Но чтоб мечты твои о троне царском исполняться стали,

Ты должен полностью осознавать.

Чтоб у тебя задуманное получилось,

В своей удаче ты недолжен сомневаться,

И чтобы всё желаемое до конца осуществилось,

Тебе со всеми надо будет соглашаться».

Тогда Лжедмитрий начал князя убеждать,

Что у него должно всё получиться,

Он ради трона, душу дьяволу готов продать,

И будет рад хоть с чёртом обо всём договориться.

На это князь отреагировал невольно,

Неторопливо с лавки встал,

На самозванца посмотрел довольно,

За тем, подумав несколько минут, сказал:

«Противник у тебя серьёзный,

Но стоило б тебе понять,

Пожалуй, только Иван Грозный,

С Борисом мог бы совладать,

А посему друг верный мой,

Тебе в борьбе сей благородной,

Путь предстоит пройти большой,

Чтобы тебе на царский трон взойти достойно.

Бориса разом не сломать,

Нам нужен мощный покровитель,

Могучий сильный повелитель,

Тебя всегда способный поддержать.

Но прежде надо всё осмыслить,

Во всём подробно разобраться,

Необходимо всё предвидеть,

Нельзя нам в этом деле просчитаться.

Тебя в беде мы не оставим,

На днях с друзьями соберусь,

Послание к королю составим,

И к Сигизмунду с ним я обращусь»

От этих княжеских речей,

Лжедмитрий воодушевился,

А чтобы дело прояснить скорей,

Подумав, к князю обратился:

«Я Сигизмунда уважаю,

Захочет ли он мне помочь,

И не погонит меня прочь,

Ведь я его совсем не знаю».

Князь ухмыльнулся удивлённо,

Он всё прекрасно понимал,

И призадумавшись невольно,

Сам про себя так рассуждал:

«Когда Борис власть получить хотел,

Ни с чем не думал он считаться,

Хотя на царский трон он, права не имел,

Сумел, однако, на него взобраться.

Но главные интриги впереди,

Похоже, их недолго ему ждать,

И как сумеет он их обойти,

И трон Московский силой удержать.

Ведь объявился Гришка не случайно,

Его как надо кое – кто настроил.

В Речь Посполитую направил за тем тайно,

Чтоб он здесь смуту подлую готовил.

Что он и делает, «царевичем» назвавшись,

И всем пытается внушить,

Что он, сын Грозного и наглости набравшись,

Себя наследником желает объявить.

Так что Бориса ждут лихие времена,

И за свои позорные деянья,

От жертв казнённых им, получит всё сполна,

Во сне кошмарном он увидит их стенания.

В Московии к тому же третий год,

Свирепствует жестокий голод страшный,

Смерть беспощадно косит весь народ,

Готовя рок ему ужасный.

Треть государства в муках вымирает

И по дорогам, что к Москве ведут,

Мертвечину собаки не съедают,

И люди заморённые бредут.

В такую тяжкую и страшную годину,

В районах разных и украинах Московских,

Слуга, служивший раньше господину,

Теперь участвует в восстаниях холопских.

И чтоб восстанье силой подавить,

Борис стрельцов надёжных посылает,

А чтобы дух мятежников сломить,

Бунтовщиков голодных всех безжалостно карает.

Похоже, время действовать настало.

Сейчас судьба Борису изменяет,

Да и звезда его на небе затухает,

Бездействовать нам явно не пристало».

При этих мыслях князь взбодрился,

И к самозванцу обратился:

«Тебя волнует, что король нам скажет,

Его не сложно заинтриговать,

Что делать нам , он нам сам укажет,

Его не надо долго убеждать.

Ведь Сигизмунд давно мечтает,

Сурово говорить с Москвой,

Но мирный договор мешает,

Ему вступить в смертельный бой,

Сей договор, коварно навязал,

Коронный гетман Ян Замойский,

Тогда ему усердно помогал,

Бориса прихвостень Острожский.

И чтобы договор порвать,

Король на многое пойдёт,

И станет рьяно помогать,

Когда наш замысел поймёт.

Я думаю, волнения напрасны,

И нам с тобой не стоит сомневаться,

И полагаю, всё пойдёт прекрасно,

Пора нам важным делом заниматься.

А чтоб ни кто не смел подозревать,

Что стал ты «Дмитрием» именоваться,

Кого-нибудь нам надо подыскать,

Дабы «Отрепьевым» он пожелал назваться.

Ну а пока разыгрывать больного продолжай,

Когда же дворня вся сюда придет,

То ловко умирающего разыграй,

Она ж тебя в палаты отнесёт.

А для скорейшего «выздоровления»,

К тебе врача я своего приставлю,

Да дело наше так обставлю,

Чтобы ни что не вызывало подозренья.

Ну а пока врач «Дмитрия лечил»,

И все судачили, как бедный он страдает,

В народе кто-то слух распространил,

Что сына Грозного князь у себя скрывает.

Тогда у князя полный был набор,

Один Лжедмитрий – редкостный мерзавец,

Мечтавший выкрасть власть как подлый вор,

Второй «Отрепьев» – Леонид, лжесамозванец.

И окружённый, княжескою свитой,

Лжедмитрий получал, чего хотел,

А слух о нём по Речи Посполитой,

Быстрее ястреба во все концы летел.

Но вскоре самозванец «излечился»,

Его деянья были не напрасны,

Пока, что он не многого добился,

Но будущее виделось ему прекрасным.

Его теперь прислуга окружает,

Расшаркиваясь перед ним пристойно,

Сам князь его везде сопровождает,

и величает «Дмитрием царевичем» достойно.

Такой момент негоже упускать,

И чтоб желанья своего добиться,

Задумал он собрать большую рать,

И с ней войти в престольную столицу.

И вот тогда Лжедмитрий и решил,

В поход свой казаков из Малороссии завлечь,

И к ним он Лжеотрепьева отправить поспешил,

С посланьем «царским» к запорожцам в сечь.

Когда казаки «царского» посла приняли,

И начали послание его читать,

За тем они казачий круг собрали,

И начли его всем кошем обсуждать.

В послании подробно говорилось,

Что он «Димитрий» сын царя Ивана,

Став жертвой подлого обмана,

Восстановить желает справедливость.

И посему «царевич» предлагает,

С ним вместе на Москву идти,

Да с крымским ханом полагает,

Им всем объединиться по пути.

Казаки разом обомлели:

«Негоже нам такое предлагать»,

За тем все вместе зашумели,

И стали возмущённо рассуждать:

«Когда все православные желают,

Скорее от врагов освободиться,

И все на Западной Руси мечтают,

С единоверцами в Москве объединиться,

Нам чёрте – что «царевич» предлагает,

Не будем мы с Москвою воевать,

Да за кого всех нас он принимает,

и как всё это надо понимать?»

Тогда ж ответ гонец и получил,

В нём говорилось, что их атаман,

Ещё три дня назад тому решил,

Отправиться в поход на басурман.

И что «царевичу» они помочь не смогут,

Ну а его письмо они к донцам доставят,

Донские казаки ему помогут,

Они с Борисом уж давно не ладят.

Ну и когда письмо на Дон попало,

То сразу Тихий Дон весь закипел,

Казацкая душа заполыхала,

И дух мятежный, как набат бунтарский загудел.

Во всех станицах люди собирались,

И «цесаревича» послание обсуждали.

Они понять его старательно пытались,

И меж собою бойко рассуждали:

«Когда Ермак Сибирь завоевал,

То батюшка Иван Васильич Грозный,

Стал относиться к казакам серьёзно,

И волю вечную тогда нам обещал.

Но Годунов донцов не любит,

И казакам не доверяет,

Ей Богу он нас всех погубит,

И постоянно жутко притесняет.

Зачем он крепости в казачьих землях строит?

На Северном Донце и на Осколе,

Какой удар нам Годунов готовит?

Видать конец приходит нашей воле.

Зато «царевич» волю обещает,

В свободе вечной казакам клянётся,

И он получит, всё чего желает,

Костьми всё ляжем, ежели придется».

И вот донцы круг войсковой собрали,

На нём решили «Дмитрия царевича» признать,

И в грамоте ответной обещали,

Ему на помощь казаков прислать.

Тогда ж «царевича» все громко стали славить,

Во всех церквях молебен отслужили,

И чтоб письмо «царевичу» доставить,

Они Карелу с Межаковым отрядили.

Но о письме Острожские узнали,

И казаков перехватив,

Послание к «цесаревичу» отняли,

И сразу их с пристрастием допросив,

Острожский с возмущением узнаёт,

Что к самозванцу собираются прийти,

Две тысячи донцов и всякий сброд,

Объединившись с ними по пути.

Князь сразу обомлел,

От новости такой ужасной

И в сих деяньях усмотрел,

Для королевства путь опасный.

Он королю послание срочно шлёт,

И в нём его предупреждает,

Что самозванство к бунту приведёт,

И всем бедой кошмарной угрожает.

Ведь казаки с Лжедмитрием пойдут,

В Московию чтоб смуту там устроить,

И в Западной Руси затеют бунт,

Тогда нам дорого всё это будет стоить.

Ведь русские народ бунташный,

И доверяя извергам безбожным,

Готов идти за ними бесшабашно,

И усмирить их будет невозможно.

Недавно под Москвой бунт подавили,

Его бунтарь Холопко возглавлял,

У нас бунт Наливайко усмирили,

Два года в страхе королевство он держал.

И хоть Холопко был в Москве казнён,

А Наливайко был казнён в Варшаве,

Бунт должен быть в зачатие устранён,

Дабы не мог он угрожать державе.

А посему тебе я предлагаю,

Немедля авантюру запретить,

И дело с самозванством я считаю,

Обязаны мы все остановить.

Но отвечать король не собирался,

И об Отрепьеве он слышать не желал,

Как только мог, хитрил и извинялся,

И Вишневецкому ни что не запрещал.

Тогда Острожский Годунову сообщает,

Что самозванец воровские планы строит,

Для этого злодеев собирает,

Да на Москву большой поход готовит.

Царь к Вишневецкому послание своё шлёт,

Чтоб срочно пограничные дела уладить,

И князю далее совет даёт,

С ним вместе мирный договор составить.

Но князь обязан делом доказать,

Что он ни что против царя не затевает,

И что за выкуп крупный обещает,

Ему Лжедмитрия немедленно отдать.

Князь от такого предложения,

Вначале даже растерялся,

Ну а затем вовсю расхохотался,

И рассуждать стал с возмущением:

«Сам с Польшей договор о мире подписал,

И сам его же нарушает,

И вот теперь Борис желает,

чтоб я ему «царевича» отдал.

Забыл, как мои вотчины он разорял,

И Снетию с Прилуками спалил.

Тогда о мире он не помышлял,

Ведь многих слуг моих тогда он перебил.

Ну а теперь царь вдруг о мире размечтался,

И «Дмитрия» заполучить себе желает,

Но в данном случае он крепко просчитался,

Не зря мне крупный выкуп предлагает.

Он думает, что он как царь Иван,

Желает делать всё, чего захочет.

Ведёт себя как дикий басурман,

И рассчитаться он теперь со мной не сможет».

Царю, князь резко в просьбе отказал,

О чём ему в посланье сообщил.

«Царевича» же охранять усиленно всем приказал,

И переписку с Годуновым прекратил.

Напрасно Самозванец с князем ждали,

Скорейшего ответа от донцов,

Тогда они ещё не полагали,

Что князь Острожский сумел перехватить гонцов.

К тому же гетман Ян Замойский,

Во всех делах ему мешает,

И против провокации Московской,

С сенаторами вместе возражает.

Решив, что казаки не отвечают,

Князь Вишневецкий стал предполагать,

Что им помочь казаки не желают,

И вскоре пыл в нём начал затухать.

Однажды князь Адам был у кузена,

И Константину Вишневецкому сказал,

Что он не ожидал от казаков такой измены,

И все надежды с ними потерял.

Тогда кузен Адаму предлагает,

Ему Лжедмитрия отдать,

Его тесть Юрий Мнишек знает,

Как авантюрами умело заправлять:

«Не думай что мой тесть такой простак,

Он сто очков любому даст вперёд,

За дело не возьмётся просто так,

И выгоду всегда во всём себе найдёт.

Я про него тебе всё расскажу,

Он весь в покойного отца,

И безо всякого, тебе я докажу,

Что лучше Мнишека ты не найдёшь ни где дельца.

Его отец из Чехии бежал к нам в Польшу,

При Сигизмунде Августе Втором.

В Моравии не мог он оставаться больше,

Он был за что – то изгнан королём.

Но вскоре в Польше выгодно женился,

Чем в высшей свет себе дорогу проложил,

Когда же с Каменецким породнился,

то чин коронного подкормья получил.

За тем у Мнишека детишки народились,

Отец их к жизни славно подготовил,

Когда же к королю они с отцом явились,

То сразу сыновей обоих во дворце пристроил.

Но вот жена у Сигизмунда умирает,

Его прекрасная Варвара Радзивил,

Король в неистовом отчаянье страдает,

Ведь он Варвару до безумия любил.

И вновь вдовец семью создать желает,

И всё казалось, славно удаётся,

Но прежняя любовь всё затмевает,

И он с женой последней расстаётся.

Желая боль хоть как-то подавить,

Король предался всяким суевериям.

Стал зелья всякие и колдовские травы пить,

И Мнишеки желая заглушить его смятение,

Монарха стали лестью ублажать,

К нему пиритов с колдунами приглашали,

Ему усердно начали любовниц поставлять,

И все его капризы исполняли.

Тогда у Мнишеков способности проснулись,

Они момента своего дождались,

И так активно развернулись,

Что вскоре до монарших ценностей добрались.

Тогда в монастыре красавица жила,

Её Варварой, как и королеву, звали,

И на неё похожа она слишком уж была.

Ну и когда об этом Мнишеки узнали,

В монашку Юрий Мнишек нарядился,

И тайно в монастырь пробрался,

С ней о страданьях Сигизмунда поделился,

И во дворец её доставить тайно постарался.

Король был столь красавицей пленён,

Ведь он о ней, как только мог, мечтал,

И до того был лестью Мнишеков польщён,

Что вскоре Юрий королевским кравчим стал,

А заодно и управляющим дворцом,

От Сигизмунда должность получил,

И будучи доверенным лицом,

К монарху сам Варвару приводил.

Тогда он с братом делал что хотел,

Перед монархом льстиво расстилался,

Влиять на многие дела в стране умел,

И королевскою казной распоряжался.

Но вот монарх совсем уже больной,

Решил друзей своих литовских навестить,

И с приближённой свитой небольшой,

Кишинский замок вздумал посетить.

Там он увидеть шляхту пожелал,

Им несколько советов важных дал,

Тогда же в замке с ними распрощался,

Он в тот же дань в беспамятстве скончался.

Ну и как только ночи Мнишеки дождались,

Набили сундуки добром,

Одеждой, златом, серебром,

И той же ночью выкрасть сундуки все постарались.

И до того два братца обнаглели,

Что схоронить одежды Сигизмунда не осталось,

Так, в кое-что покойного одели,

Что Мнишекам не нужным оказалось.

Тогда скандал ужасный разразился,

И в Польше шума столько понаделал,

Что сейм весь против братьев ополчился,

И после споров, вывод общий сделал.

Награбленное всё в казну вернуть,

А Мнишеков за воровство под суд отдать,

Но их зятёк сумел так дело развернуть,

Что в сейме постарались всё замять.

И Мнишеки так ничего и не отдали,

Обворовать покойного сумели,

И хоть их все за это презирали,

Они плевать на это всё хотели.

Ну а когда монархом Польши Генрих Третий стал,

То Юрий Мнишек не удел остался,

Ну и когда во Франции король скончался,

То король Польский Генрих Валуа в Париж сбежал.

И вот когда трон королевский снова опустел,

То сейм не зная, что от иноземцев ждать,

собравшись, в Кракове в итоге повелел,

монарха Польши из славян избрать.

Тогда в Москву они своё посольство отправляют,

Считая, что Московский царь захочет, их корону Польскую заполучить,

Поэтому они Российскому царю Ивану предлагают,

Монархом Польским в Речи Посполитой быть.

Но если королём он стать не сможет,

То может цесаревича прислать,

Царевичу Ивану Сейм всегда поможет,

Правителем прекрасным в Польше стать.

Но царь Иван иначе рассуждал.

Ведь государь Всея Руси прекрасно знал.

Что о царе Московском Западня Русь всегда мечтала.

Ведь вся она от иго польского страдала

И Господа Христа молила,

Да русского царя просила:

«Иван Четвёртый, царь Московский,

Великий князь Всея Руси,

От шляхты польской и литовской,

Нас ради Господа спаси».

Народ российский понимал,

Что царь Иван всегда желал,

Русь Малую и Белую освободить,

Чтоб навсегда её с Великою объединить.

Но в Речи Посполитой сейм страною правит,

Монарх же властью слабой обладал,

И Сейм всегда служить себе царя по коституции заставит,

Но царь самих поляков за надменность презирал.

Поэтому царю пришлось полякам отказать.

Тогда по поручению Ивана,

Сенаторы всех стали убеждать,

На трон избрать Максемильана,

Которому Иван Четвёртый предлагал,

Германию объединить с державой Польской,

А Западную Русь царь русский полагал,

Объединить с державою Московской.

Но план царю осуществить не удалось,

Магнаты против немца возражали,

И сейму уступить тогда пришлось,

В итоге Стефана Батория они избрали.

Ну а Баторий Мнишекам ни в чём не доверял,

Как только Юрий не старался,

Монарх его к себе не допускал,

Но через десять лет король скончался.

И Юрий Мнишек разом ободрился,

К монарху новому сумел ключ подобрать,

Ну и когда от Сигизмунда Третьего доверия добился,

То начал должности большие получать.

Вначале Сандомирским воеводой стал,

Да должность старосты во Львове прихватил,

А Самбором так ловко управлял,

Что вскоре экономию всю разорил.

И не смотря на долг большой,

С роскошной жизнью он не расставался,

И вверенной ему от города казной,

Как собственной всегда распоряжался.

И зная, что король желает,

Войну Москве открыто объявить,

А Польский сейм ему мешает,

Его мечту осуществить.

У Мнишека тогда свой план созрел,

Аферу с «Дмитрием» удачно провернуть,

Ведь он при помощи Лжедмитрия хотел,

В войну Речь Посполитую с Москвой втянуть,

А заодно он про себя решил,

«Царевича» с Мариной обручить,

И дочь свою умело убедил,

Царицей на Москве ей русской быть.

И если план его осуществится,

То разом сможет все свои проблемы разрешить,

Тогда сумеет он от короля добиться,

Ему его долги несметные простить».

И Константин Адама убеждает,

Совместно все дела решать,

Для этого Адаму предлагает,

Он Мнишеку Лжедмитрия отдать.

Адам вначале удивился,

Ему план странным показался,

Зато Лжедмитрий согласился,

И срочно к Константину перебрался.

Но порыв князя самозванец оценил,

Ведь он его прекрасно понимал,

С ним нужные вопросы обсудил,

И тут же в обработку его взял.

А чтоб проблем не возникало,

Его князь в дело быстро ввёл,

И с самозванцем с самого начала,

О Сигизмунде Третьем разговор завёл:

«Когда скончался Генрих Ваза,

То без него трон шведский опустел,

Тогда его сын старший Эрих сразу,

Отцовским троном быстро овладел.

За ним внимательно тогда все наблюдали,

И вот когда он управлять страною стал,

Все шведы в ужасе узнали,

Что их король шизофрениею страдал.

Тогда он брата своего Ивана,

В тюрьму в болезненном угаре посадил,

Да в безрассудном подозрительном дурмане,

В нелепостях абсурдных брата обвинил:

«Что на полячке он женился,

И якобы на трон его претендовал,

Ну и тогда же у Ивана сын в тюрьме родился,

И сына Сигизмундом он назвал».

Тогда нелепых действий Эриха боялись,

Его терпеть на троне не желали,

Все от него избавиться пытались.

И королём Ивана видеть все мечтали.

И вот критический момент настал.

Брат короля восстание возглавил,

Он против Эриха всю Швецию поднял

В итоге Эриха, Иван в тюрьму отправил.

Ну и когда по Божьей воле,

Иван корону шведскую одел.

То был Иваном Третьем венчан на престоле,

Народ его в стране благоговел.

Правителем он был как Густав Ваза.

В своих деяниях очень плодовитый.

Дворянству полюбиться сумел сразу,

И как отец его, такой же даровитый.

Ну и когда Иван попал в тюрьму.

Его жена всегда сопровождала.

Екатерина была предана ему.

И вскоре шведской королевой стала.

При этом католичкою осталась.

Ну и когда воспитывала сына своего,

То Сигизмунда убедить всегда старалась,

Что, будучи католиком, добьётся он всего.

Как только Сигизмунд Третий смог корону в Польше получить,

То сразу он решил с соперником Максимилианом разобраться,

Которого сумел Замойский вскоре разгромить,

И вынудил его от трона отказаться.

Но вскоре Сигизмунд стал не скрывая,

Характер свой, своенравный проявлять,

И мнением других пренебрегая,

Себя непогрешимым стал считать.

И неожиданно для всех,

Король к австрийцам потянулся,

И на себя взял столь ужасный грех,

Что от него Замойский даже отвернулся.

Однажды в Ревеле он встретился с отцом,

И заодно с Эрнестом там встречался,

Беседы вёл с австрийским герцогом тайком,

И даже передать корону ему клялся.

Но только если герцог согласится,

Его условия принять,

С ним будет рад король договориться,

И польский трон готов ему отдать.

Когда об этом в Кракове узнали,

То разом все поляки обомлели,

И все они настолько ошалели,

Что больше королю не доверяли.

И даже стали предлагать,

На сейме Сигизмунда допросить,

И все его деяния разобрать,

И всё народу сообщить.

Но шум замять, однако удалось,

Иезуиты Сигизмунда защитили,

Ну и когда на сейме всё в итоге улеглось,

То власть над королём иезуиты захватили.

Поляки поняли, что с Сигизмундом просчитались,

Ему как сыну польки доверяли,

Когда сенаторы с ним в разобрались,

И все его считать германцем в Польше стали.

Ну а когда король Иван скончался,

И вновь трон шведский опустел,

То Сигизмунд наследником законным оказался,

И вскоре шведскою короной овладел.

Тогда он стал в лице одном,

Единственным, в двух разных странах королём.

Но Сигизмунд в Стокгольме не остался,

Он дядьку Карла регентом избрал,

У шведов Карл своим считался,

А сам обратно в Польшу ускакал.

Тогда в Европе шла религиозная война,

Среди католиков она распространилась,

И вскоре протестантская волна,

До Швеции в итоге докатилась.

Протестантизм всех шведов разом охватил,

Тогда и дядя Карл сам протестантом стал,

Ну и когда же Сигизмунд в Стокгольм прибыл,

То всех сторонников своих, он среди шведов растерял.

И сразу же они его от трона отстранили,

Особо его дядя Карл старался,

Как только королевской власти Сигизмунда Третьего лишили,

То его дядя Карл Девятый сразу же на трон венчался.

И Сигизмунд безумно возмущённый,

И местью жуткой воспалённый,

Решил втянуть свою страну,

со Швецией в проклятую войну.

Но Сигизмунда Юрий Мнишек утешает,

И польскому монарху предлагает,

Москву в войну со Швецией втянуть,

А чтоб ему корону шведскую вернуть.

Он Сигизмунда сумел ловко убедить,

Лжедмитрия «Царевичем» признать,

Ну и затем его на трон Московский посадить.

Но перед этим договор с ним подписать,

Чтоб королю Лжедмитрий обещал,

Когда Московский трон он сможет получить,

Что клятву Сигизмунду на Евангелии он дал,

Войну коварным шведом объявить.

В итоге Мнишек с королём так рассудили,

Ведь авантюра может получиться,

А чтоб она могла осуществиться,

Помочь Лжедмитрию в его делах решили.

Тем более Лжедмитрий обещает,

Русь православную католикам отдать,

И короля иезуиты убеждают,

Лжедмитрия «царевичем» признать.

И самозванца поддержать решил,

Прелат архиепископ Ян Терновский,

Которого умело убедил,

Епископ Плоцкий, Барановский.

Их авантюру одобряет Вишневецкий,

И страстно князя поддержал,

Примас и Польский кардинал,

Архиепископ Мациевский.

И Сигизмунд епископами убеждённый,

И страстным их напором воспалённый,

Решил скорей сенаторов собрать

Чтоб о Лжедмитрии их мнение узнать,

И у сената одобрение получить,

Войну царю Борису объявить.

Но вот когда сенаторы собрались,

И всё на встрече с королём им разъяснили,

Зачем в сенат их срочно пригласили,

Они в ответ лишь дружно рассмеялись.

Авантюристом Мнишека назвали,

И самозванцем Лжедимитрия признали,

Король ни с чем в итоге оказался,

И всё пытался что – то доказать,

Но с мнением сената соглашался,

И авантюрой всё это пришлось признать.

Когда же королю в сенате отказали,

И полным бредом это объявили,

Ну а затею глупой посчитали,

О чём монарху прямо заявили.

То короля интрига захватила,

Она его буквально обуяла,

В нём страсть невольно возбудила,

И главною его мечтою стала.

Тогда монарх решил сторонников искать,

Желая мирный договор с Москвою разорвать,

И всех активно убеждал,

Войну начать с державою Московской,

Но королю упорно возражал,

Коронный гетман Ян Замойский.

И Сигизмунду прямо заявил,

Что авантюрой всё это считает,

И воевать с Москвою не желает,

В чём сенат всех убедил.

Но чтобы всё-таки страну в войну втянуть,

И с самозванцем карту разыграть,

Да всех, желая нагло обмануть,

Князь Вишневецкий стал «свидетелей» искать.

Чтоб все они «царевича узнали»

И в нём «наследника законного признали».

Ну и литовский канцлер Лев Сапега,

Решил стать Вишневецкому в его делах коллегой.

«Свидетеля» Петрушку отыскал,

Который перед всеми начал самозванцу клясться,

Что в детстве довелось им якобы встречаться,

И в самозванце сразу же «царевича признал».

Ну а королю Сапега смог прислать,

Дворян Дубенских-Хрипуновых,

Продаться за полушку сатане готовых,

Он их ещё в Московии сумел завербовать.

Они ему за денежки служили,

И канцлеру, что надо доносили.

Когда же об измене их в Москве узнали,

Все братья впятером в Литву сбежали.

А там, у канцлера остановились,

И вот теперь они ему «свидетелями» пригодились.

И стали нагло Сигизмунду врать,

Что «цесаревича» они все вместе с детства знали,

Да сказки всякие монарху сочинять,

И короля признать авантюриста убеждали.

Когда в Москве сумели новость получить,

Что в Польше самозванец был «царевичем» объявлен,

То чтоб племянника во лжи разоблачить,

Смирнов-Отрепьев в Краков был отправлен.

Он о племяннике своём все должен разузнать,

И самозванца перед всеми обличить,

Да в Кракове Отрепьева публично отчитать,

Чтоб этот беспредел абсурдный прекратить.

Но дядю к самозванцу не пустили,

Его там провокатором назвали,

Во лжи нелепой его вскоре обвинили,

И из страны немедленно изгнали.

Король потребовал Лжедмитрия к нему позвать,

Чтоб самозванца расспросить,

Его желания конкретные узнать,

Да всё что надо с ним подробно обсудить.

Когда же в замок Вавель самозванец был доставлен,

И королю «царевичем» представлен.

То самозванец к Сигизмунду робко подошёл,

Монарху молча, поклонился,

К его руке губами приложился,

Да с королём умело разговор завёл.

И начал Сигизмунда нагло уверять,

Что он «царевичем» себя считает,

И как «наследник царский» утверждает,

Что народ ему поможет трон занять.

Тогда король из зала самозванца выслал,

И чтобы в авантюре этой разобраться,

Стал с папским нунцием Рангони совещаться,

Ну а затем Лжедмитрия обратно к себе вызвал,

И Самозванцу предложил,

С ним договор надёжный подписать,

В котором бы Лжедимтрий подтвердил,

Что должен он союзником монарху Польши стать.

На что ему Лжедмитрий отвечает:

«Когда он трон сумеет получить,

То целью главною своею он считает,

Помочь полякам шведов вероломных разгромить».

А также самозванец обещал,

Монарху земли до Смоленска все отдать,

И земли Северские с городами даровал,

А Папу Римского отцом всех христиан признать,

Его главою русской церкви объявить,

Да Ватикану православие подчинить,

И всё на что король претендовать пытался,

С ним самозванец льстиво соглашался.

Тогда все были сделкою довольны,

Лжедмитрию король всё разрешал,

И Сигизмунд негласно добровольно,

Деяния самозванца поощрял.

И Юрий Мнишек сразу же воодушевился,

Ведь Сигизмунд в свой договор включил,

Чтоб на полячке «русский царь» женился,

И под присягой это подтвердил.

Но чтобы помощь и от Рима получить,

И полное доверие заслужить,

Стал Мнишек самозванцу объяснять,

Что надо так же с Ватиканом всё решать.

Для этой цели он Рангони подключил,

Он самозванца сразу убедил,

Католицизм ему принять,

Да Папе Римскому слугою верным стать.

При этом самозванец понимал,

Что, став католиком, он православие предавал,

И всех своих российских земляков,

А заодно донских и запорожских казаков,

Когда у Мнишека всё получалось,

То в нём безумно алчность разгоралась,

Тогда он с самозванцем договор составил,

И нагло шантажом его заставил,

Ему на верность клятву дать,

И в договоре обещать,

Что на Марине должен он жениться,

А чтоб желаемого от него добиться,

И так же в договоре Мнишек настоял,

Чтоб самозванец нём сам дописал,

Коль не исполню волю я твою,

То на «проклятство я себя даю».

А также Мнишеку ещё он обещал,

Все земли Северские и Смоленские отдать,

И вот когда своими Мнишек их считал,

На эти земли стал король претендовать.

Тогда чтобы им проблему миром разрешить,

И короля не раздражать,

Пришлось монарху уступить,

И половину всех земель ему отдать.

Тут Юрий Мнишек как бы рассердился,

И сразу от Лжедмитрия добился,

Чтоб он ему миллион злотых даровал,

Ну а Марине предлагал.

Великий Новгород и Псков в удел отдать,

Чтоб как княжна могла она уделом этим управлять.

А также Мнишек домогался,

И от Лжедмитрия упорно добивался,

Чтоб через год Русь с православием порвала,

И католичество признала,

Да Папу Римского главою объявила,

И Ватикану патриарха подчинила.

Но если царь Московский нас обманет,

Иль дело будет медленно плестись,

И за два года католическою Русь не станет,

С царём Марина сможет развестись.

Удел при этом за Мариной остаётся,

Его хозяйкой будет лишь она,

Земля ей в вечное владенье достаётся,

Москва уделом править не должна.

Она сама уделом будет править,

Католицизм везде распространять,

Своих людей правителями ставить,

И в страхе жутком весь народ держать.

Марина самолюбием страдая,

Себя безумно обожала,

При этом русское всё презирая,

Московскою царицей стать мечтала.

Желая власть в России захватить,

Да всё своей гордыне подчинить.

Ну а король всегда двуличием страдал

Он с Мнишеком коварно планы строил.

За мир с Москвой открыто выступал,

А сам на деле всё к войне готовил.

Магнаты в Польше всё о Сигизмунде знали,

И на Москву в поход не собирались,

Ну и литовские магнаты отказались,

И авантюру Мнишека к чертям послали,

Король прекрасно понимает,

Что обмануть Сенат не удаётся,

И Мнишеку в итоге заявляет,

Что армию с наёмниками им нанять придётся,

И Мнишек Сигизмунду обещает,

Наёмников Лжедмитрию набрать,

И денежки потратить убеждает,

Те самые, которые сумел он промотать.

Он жизнь себе прекрасную устроил,

И безрассудно постоянно шиковал,

Ну и когда он средства Самбора себе присвоил,

То все их очень быстро промотал.

Но так как денег вечно не хватало,

То Мнишек начал кредиторов уверять,

Что вскоре их победа ожидала,

И стал доход огромный им всем обещать.

И вот в наёмники всех Мнишек приглашает,

И простаков желая заманить,

В победе скорой их всех убеждает,

И крупно обещает заплатить.

И чтоб наёмников Лжедмитрию набрать,

Везде отправил Мнишек зазывал,

Стал лагерь возле Львова создавать,

И в нём он наёмников со всей страны собрал.

Среди желающих идти в поход,

Немало было недовольных москвитян,

Да польских разорившихся дворян,

А также всякий уголовный сброд,

Которым было на Лжедмитрия плевать,

Но кроме мародёров и воров,

Завлечь решили запорожских казаков,

И стали их активно приглашать.

Но запорожцы в самозванце сомневались,

И Мнишеку об этом прямо заявили,

В Москву идти с наёмниками отказались,

И в море Чёрное к турецким берегам уплыли.

Ну а кормить весь этот сброд,

Заставил Мнишек крепостных крестьян,

Да возложил заботы на простой народ,

И проживавших рядом с лагерем мирян.

А денежки что Мнишек в долг набрал,

Напрасно тратить не особенно хотел,

В Москве с наёмниками рассчитываться обещал,

И собираться им в поход велел.

Наёмники оплаты и не ждали,

Они богатых находили горожан,

На них они внезапно нападали,

И львовских грабили мещан.

Когда же дело до убийств дошло,

То население Львова возмутилось,

И в Краков представительство пришло,

Да к Сигизмунду с просьбой обратилось:

«Немедленно наёмников из города изгнать,

Ну а грабителей на королевский суд отдать».

Король, услышав львовских горожан,

Воспринял просьбу их не очень – то желанно,

Молчал и слушал их как неподвижный истукан,

И вёл себя при этом очень странно.

За тем задумался надолго,

И обещал Львов от грабителей избавить,

Ну а преступников накажет очень строго,

А всех наёмников в Московию отправить.

А чтоб побоища во Львове избежать,

Да успокоить перепуганный народ,

И гнев его на своей шкуре испытать,

Пришлось Лжедмитрию отправиться в поход.

Желая, в армии порядок навести,

И руководство высшее избрать,

Всех Юрий Мнишек приказал собрать,

И смотр военный в Глинах провести.

На нём командующим Мнишека избрали,

И руководство ему выбрать предложили,

В итоге Мнишеки родню свою собрали,

И должности все между собою поделили.

И это сборище, шокируя народ,

Отправилось в Московию в поход.

Тогда ж на Дон письмо с мольбой дошло,

Прислать к «царевичу» на помощь казаков,

То самозванцу до безумья повезло,

Когда к нему пришло две тысячи донцов,

В бою «царевича» готовых защищать,

Да за казацкую свободу жизнь отдать.

Ну исобою привезли они Петра Хрущёва,

Его на Дон Борис прислал,

Чтобы его по воле Годунова,

Казацкий круг своим главой признал.

Когда казаки это услыхали,

То все ответ лишь дружно рассмеялись,

Посланца царского связали,

И к «цесаревичу» доставить постарались.

Лжедмитрий яростно Хрущёва допросил,

И от него сумел признание получить,

Что Годунов Хрущёву поручил,

Донцов к войне против «царевича» склонить.

Тогда Лжедмитрий, в трусости Бориса обвинив,

Комедию умело разыграл,

Да все слова Хрущёва извратив,

Ссылаясь на его допрос, всех уверял,

Что Шереметьев стал Хрущёва убеждать.

Когда взойдёт «царевича» заря,

То «против прирождённого государя».

Борису будет «трудно воевать».

А далее Лжедмитрий сочинил,

Что царь Смирнова и Булгакова казнил,

За то, что «Дмитрия» они хвалили,

И в своём доме за его здоровье пили,

Но продолжали дальше дьяками служить,

И даже самозванца пережить.

Тогда Лжедмитрий в раж вошёл,

И вралей всех известных превзошёл,

Он всем открыто объявил,

Что царь Борис свою сестру убил.

За то, что якобы она «царевича» признала,

И брату это прямо заявила,

Да будто бы она за это пострадала,

И жизнью собственной за «правду» заплатила.

За этим сборищем Острожский наблюдал,

Войны с Москвою, не желая,

И всё, с Замойским обсуждая,

Он воинов две тысячи собрал.

И самозванцу прямо заявил,

Его войска, он через Днепр не пропустит,

Да короля предупредил,

Что самозванца он к границе не допустит.

Острожский яростно желал,

Весь этот сброд поганый истребить,

Ну а когда же о прибытии донцов узнал,

То не сумел свой план осуществить.

Но грабежами заниматься не давал,

Под Киевом войска расположил,

На Дон дорогу самозванцу перекрыл

И в страхе всех наёмников держал.

А чтоб желание своё осуществить

И самозванцу переправиться не дать,

Князь приказал паромы на реке угнать,

Не дав его войскам Днепр переплыть.

Но киевляне и простые мужики,

Как и донские казаки,

«Царевича» московского признали

И быстро переправу навели,

В делах удачи им всем пожелали,

и перебраться через Днепр всем помогли.

За тем войска Лжедмитрия да берега Десны добрались,

Десну удачно переплыли,

Когда же в царствии Московском оказались,

То действовать немедленно решили.

Глава IV «Царь Лжедмитрий»

Часть I

И прейдя Московскую границу,

Через леса решил Лжедмитрий пробираться.

Он сразу не повёл войска в престольную столицу,

А здесь на Северской земле решил пока остаться.

Когда Казань Иван Четвёртый покорил,

То примерить, татар умело постарался,

Им исповедовать всем мусульманство разрешил,

И с этих тех пор, край Северский стал, бурно заселялся.

Южней Смоленских, Северские земли находились,

Ещё южней казачество Донское основалось,

Со всех концов сюда все угнетённые стремились,

И голытьба бунтарская стекалась.

Тогда сюда всю чернь опальную ссылали,

С наказом их в казаки записать,

И жизнь свою мятежники Холопка здесь спасали,

Желая после бунта смерти избежать.

Сюда же многие от голода бежали,

Надеясь здесь хоть как то прокормиться,

Свои места насиженные покидали,

Чтоб здесь с семьёй навечно поселиться.

Другие же, от польской и литовской кабалы скрывались,

Здесь было много беженцев из Львова,

Из Белостока, Минска, Могилёва,

Все те, кто тайно переплыть Десну решались.

Тяжёлая судьба их всех сюда манила,

Немало в жизни им пришлосьстрадать,

И так их жизнь невзгодами лихими закалила,

Что в тяжком горе их всех научила выживать.

Нужда ужасная их вместе всех объединяла,

И помогать они друг другу все старались,

И до того судьба их дружбу закаляла,

Что, все они в надёжности своей не сомневались.

Но так как государевых дворян здесь было мало,

Сюда своих лазутчиков Лжедмитрий засылал,

Их агитация за «доброго царя» чернь возбуждала,

Ведь он народу жизнь прекрасную в России обещал.

Тогда поляки самозванца убедили,

«Письмо прелестное» народу написать,

И всем лазутчикам подробно разъяснили,

Как письма с хлебом им через Десну переправлять.

В своих «прелестных письмах» самозванец утверждает,

Что Годунов трон у «царевича Димитрия» украл,

В них он царя, во всех страданиях народа обвиняет,

Ведь захватив трон, он страхе весь народ держал.

И всех кто, хоть немного в этом сомневался,

За это жизнью в страшных муках заплатил,

А чтоб народ простой не возмущался,

Его ужасным голодом трёхлетним заморил.

И самозванец далее предупреждает,

Что Годунов готов всех ради своей власти погубить,

Но трон вернуть наследнику законному не пожелает,

Но не позволим мы царю Борису нас сломить.

Для этого должны мы все под знамёнем «царевича» собраться.

И «доброму царевичу Димитрию» присягу дать,

Что будем за «наследника» царя Ивана мы сражаться,

Пока не сможет он «свой» царский трон занять.

Ну и когда «царевич Дмитрий» на свой трон взойдёт,

То жизнь счастливую создать всем обещает.

И радость ждёт тогда измученный народ.

Ведь нас, «законный царь » от всех злодеев защищает.

Тогда приход «царевича» низы народные нетерпеливо ждали,

И вскоре самозванец от лазутчиков своих узнал,

Что взбунтовать народ, опальные холопы обещали,

Которых как врагов неистовых, Борис сюда ссылал.

На них «царевич» может положиться,

При этом самозванец понимает,

Что только с ними сможет он всего добиться,

И помощь получить от них желает.

Пока Лжедмитрий с армией в лесу скрывался,

То с атаманом Белешко письмо своё в острог отправил,

Ну и когда до Монастырского острога атаман добрался,

То жителям письмо от «Дмитрия царевича» доставил.

И заодно их всех предупредил,

Что «цесаревич» с силами огромными идёт,

Да жителям острога пояснил,

Что должен встретить радостно его народ.

Тогда же в городке восстание подняли,

Да воевод Лодыгина и Толмачёва захватили,

И к казакам их связанных отдали,

А самозванца с Мнишеком в острог впустили.

А вскоре и Чернигов взбунтовался,

И власть «законного государя» стал признавать народ,

Когда же и в среде служилых начался разброд,

То без поддержки воевода, Татев князь остался.

Но князю в замке со стрельцами удалось укрыться,

Помочь бунтовщикам взять замок, казаки решили,

Когда ж, стрельцам картечью удалось от них отбиться,

То весь посад казаки в злобе разгромили.

Но удержать князь замок не сумел,

Среди защитников измена началась,

Мятежный дух «царевича» их одолел,

И крепость неожиданно сдалась.

Бунтовщики служилых воевод схватили,

И самозванцу Татева и Шаховского сдали,

А с ними Воронцова – Вельяминова отдали,

И дать присягу самозванцу предложили.

Но Воронцов не пожелал расстриге присягать,

Тогда Лжедмитрий приказал его убить.

И устрашив дворян, заставил их себе присягу дать,

А остальным, всем приказал «царевичу» служить.

За тем он из Чернигова на Белгород пошёл,

Но на развилке самозванец новости хорошие узнал,

Тогда он, к Новгороду – Северскому армию свою повёл,

И город захватить наёмникам он приказал.

И Новгороду – Северскому он предлагает сдаться,

Но город основательно Басманов укрепил,

Он стал отчаянно от самозванца отбиваться,

Но крепость гарнизон умело защитил.

Тогда наёмники решили город силой взять,

И основательно к его осаде приступили,

Когда же вскоре они стали город штурмовать,

То и генеральный штурм его защитники отбили.

Тогда в уныние неудача самозванца привела,

Он все надежды о мечте своей терял,

Она его чуть было до истерики не довела,

Тогда он всех наёмников за трусость проклинал.

Но и наёмники страх дикий испытали,

И начали между собою обсуждать,

Что ни чего подобного они не ожидали,

И ни чего хорошего не стоит им здесь ждать.

И вот когда все предлагали отступить,

И снять осаду с города решали,

То самозванец приказал решение отменить,

Тогда пришло известье, что мятежники ему Путивль сдали.

Ведь кто, Путивлем с каменною крепостью владел,

Тот под контролем мог все города окрестные держать,

И власть огромную, над всею Северской землёй имел,

Тогда Лжедмитий стал, надёжным тылом обладать.

Когда в Путивле о восстании в Чернигове узнали,

То и в Путивле «цесаревича» народ простой признал,

Ну а когда же и служилые их люди поддержали,

То боярский сын Беззубцев, чернь на бунт поднял.

Да воевод Масальского и Салтыкова захватили,

Ну а когда, Лжедмитрия они Отрепьевым назвали,

То их врагами «цесаревича» обоих объявили.

И самозванцу сразу связанных отдали.

Тогда ж к Лжедмитрию Сутупов дьяк бежал,

Ему в Путивль царь казну доставить поручил,

Чтоб он её всем воеводам северским раздал,

Но он, казну Лжедмитрию под барабанный бой вручил.

Ну а затем и Рыльск с Курском Лжедмитрия признали,

И вскоре вся Комарицкая волость ему стала присягать,

Ну, когда мятежники и в Кромской волости восстали,

То чернь пыталась и в Оле всех взбунтовать.

Но жителей Орла не удалось смутить,

Народ стал в самозванце сомневаться,

Тогда чтоб на Москву дорогу через Тулу захватить,

В Орёл отряд из кромских мужиков решил прорваться.

Но под Орлом Микулин с Михневым отряд их ждали,

Они умело сотнями дворянскими руководили,

Да мужиков мятежных наголову разгромили,

И дальше от Орла их всех прогнали.

Ну а Басманов, Новый город – Северский не сдал,

За что его защитников царь щедро наградил,

Но самозванец город осаждённый обстрелял,

Из пушек тех, что он в Путивле захватил.

В итоге стены города с обвалом земляным сровняли,

Ведь канонада более недели продолжалась,

Но в городе бунт самозванца воеводы подавляли,

И крепость непреступной оставалась.

Через два месяца войска дворянские Борис собрал,

Мстиславского командовать на думе утвердил,

И сразу к Новгороду – Северскому всю армию послал,

Чтоб князь дворянскими войсками самозванца разгромил.

Когда московские войска бой дать Лжедмитрию решили,

То обе армии друг против друга стали,

Но наёмников атаковать московские дворяне не спешили,

А только указаний нерешительного князя ждали.

Тогда Басманов по наёмникам из пушек стал палить,

И вылазками самозванца отвлекать,

Но не сумел Мстиславский обстановку выгодную оценить,

И преимущество своё не смог понять.

Когда поляки в этом разобрались,

Решительно на правый фланг Мстиславского напали,

И так его стремительно атаковали,

Что в ставку главную Мстиславского прорвались.

И даже флаг больший они сумели захватить,

Тогда князь яростно на ляхов обозлился,

И приказав немедленно их разгромить,

Сам в битву на поляков устремился.

Он ставку удержать от неприятеля пытался,

И продолжал с мечём в ужасной схватке биться,

Поднять на бой примером личным всех старался,

И жизнью не боялся поплатиться.

Когда с коня смогли поляки князя сбить,

Он, в битве яростно врагов своих рубил,

Но подоспевшие стрельцы сумели князя защитить,

Ведь князь пятнадцать ран в той схватке получил.

Когда стрельцы гусаров окружили,

То лишь не многие из них сбежали,

А большинство поляков захватили,

И даже капитана Домарацкого в плен взяли.

В итоге бой не состоялся,

Все воеводы в ситуации подобной растерялись,

Мстиславский слабым командиром оказался,

И поле боя воеводы полностью очистить постарались.

Как только самозванец мнимую победу одержал,

Наёмники у самозванца требовать оплату стали,

Ту самую, которую он в Польше обещал,

Но вновь они в ответ лишь обещание услыхали.

Когда наёмники, его в обмане стали обвинять,

То одной он роте тайно заплатить решил,

Но об этом, сразу все наёмники смогли узнать,

Что, самозванец роты остальные обделил.

Тогда мятеж подняв, поляки стали в Польшу собираться,

И слушать больше обещаний самозванца не желали,

И хоть он стоя на коленях умолял их всех остаться,

Они разграбили обоз и лагерь самозванца быстро покидали.

Но, самозванцу до безумия везло,

Когда наёмники, из его лагеря ушли,

К нему четыре тысячи из Сечи казаков пришло,

И даже чернь бунтарскую они с собою привели.

И вот теперь, когда у самозванца армия из черни состояла,

То Мнишек, быть командующим отказался,

Ведь у Лжедмитрия, наёмников осталось слишком мало,

И Юрий Мнишек «по милости царевича» из армии его ретировался.

Тогда Лжедмитрий армию свою на Севск повёл,

За тем осаду с Новгорода – Северского снял,

Да в волости Комарицкой приверженцев своих нашел,

И там вооружённых, чем попало, мужиков набрал.

В итоге армию громадную он смог собрать,

Она вся из простого люда состояла,

И эта вся сермяжная и необученная рать,

Идти на бой за «доброго царя» безудержно желала.

Да воевод захваченных бунтовщики всех к самозванцу отсылали,

И он, под страхом смерти, заставлял их присягать,

Тогда они большие должности у него все получали,

И службу верно все старались ему исполнять.

А тех, кто в нём «царевича» не признавал,

То их любым путём, себе старался самозванец подчинить,

Ну а за тем принять присягу он их сразу заставлял,

Желая так, что он «царевич Дмитрий» их всех убедить.

И это всё Борису доносили,

Поэтому царь высоко за преданность Мстиславского ценил,

Ну и когда Борису о ранении князя сообщили,

Его он о здоровье расспросил,

Да лекаря придворного к нему прислал.

И за победу князя раненного он благодарил,

Тогда командование войском, царь ему лишь доверял,

И на победу скорую Мстиславского благословил.

Тогда приказ Разрядный начал его войско укреплять,

И к нему в помощь князя Шуйского Василия послали,

А с ним московскую, первостатейную всю знать,

Чтобы они все тяготы походной жизни исполняли.

Мстиславский жаждал уничтожить самозванца,

И лагерь свой в Добрыничах разбил,

Чтоб утром у Челмыжского острожка с ним сражаться,

Там где Лжедмитрий свою ставку разместил.

И самозванец свой совет военный созывает,

На нём наёмники переговоры стали предлагать,

Но атаман, атаковать Мстиславского умело убеждает,

И на совете все решили атамана поддержать.

А чтоб дворяне не сумели перед боем отдохнуть,

То в Добрыничах бунтовщики поджечь дома пытались,

Но на подходе стражники их выявить старались,

В итоге им пришлось в свой лагерь повернуть.

И вот войска друг против друга утром встали,

Поляки бой, как и под Новгородом, повторить решили,

И также правый фланг гусары и копейщики атаковали,

И войска Шуйского, не выдержав атаки, отступили.

И сразу конница Дворжецкого к селу азартно устремилась,

Но там стрельцы их залпом пушечным встречали,

В итоге жуткой паникой их авантюра завершилась,

И в истеричном ужасе поляки беспорядочно бежали.

И пехоту собственную без поддержки оставляя,

Но запорожцы с чернью яростно сопротивлялись,

В бою Мстиславскому победу уступая.

Одни они, на поле брани до конца держались.

Ну а Лжедмитрий с ляхами в Чемлыж сбежал,

За тем покинуть лагерь незаметно поспешил,

Он в Рыльск скорее от возмездья ускакал,

Ведь в битве им, проигранной, он запорожцев обвинил,

Но казаки решили самозванца там догнать,

И за товарищей своих в бою убитых отомстить,

Лжедмитрий понял, что ему несдобровать,

И по казакам велел, из всех орудий яростно палить.

Ну а когда московские дворяне победили,

То много мужиков, стрельцов и казаков в плен взяли,

И всех кого они с оружием тогда схватили,

На поле брани вешать сразу стали.

Заняв Комарицкую волость, воеводы,

Узнав, что жители старались самозванцу присягать,

Жестоко расправляться стали над простым народом,

И ненависть Бориса им пришлось всем испытать.

Мучители тогда от злобы озверели,

И над народом жутко издевались,

Ни женщин, ни детей крестьянских не жалели,

И по приказу царскому они все пыткам подвергались.

Тогда не только вся Комарицкая волость ужаснулась,

Ведь злоба царская, такой страх на людей нагнала,

Что вся страна в кошмаре содрогнулась,

И ненависть к царю Борису, жуткой стала.

Но воеводы самозванца не схватили,

И даже лагерь его сжечь не пожелали,

В итоге самозванца после боя упустили.

Ну и преследовать не стали.

За тем Мстиславский к Рыльску подступил,

Но крепость Роща Долгорукий защищал,

Ему тогда Лжедмитрий оборону поручил,

И князь сдаваться, воеводам царским не желал.

Ведь все защитники прекрасно понимали,

Что смерть их за присягу самозванцу ждёт,

И все атаки они мужественно отбивали,

Надеясь, что им всё же, как то повезёт.

И две недели крепость яростно бомбардировали,

Но приступ их защитники смогли отбить,

Тогда осаду воеводы вскоре сняли,

И к Севску сразу же решили отступить.

Когда же главные войска от Рыльска отошли,

То жители арьергард их разгромили,

Удачно вылазку они из крепости произвели,

Да всё имущество оставшееся захватили.

Но царские войска среди враждебной черни оказались,

У них, Чернигов, Кромы и Путивль находились,

И воеводы из опасной зоны вывести свои войска старались,

Да от восставшей черни, армию свою спасти стремились.

Тогда, южнее Северских земель чернь бунт подняла,

И «Дмитрия», Воронеж, Белгород, Оскол, признали,

Но для царя ужасным шоком новость стала,

Когда Царёв – Борисов самозванцу стрельцы сдали.

К тому же неожиданно Борис узнал,

Что воеводы царские, Рыльск отказались штурмовать,

Тогда он дьяка Власьева и Шереметьева послал,

Всем воеводам выговор суровый царский дать.

А чтобы бунт и далее не мог распространиться,

И на две части крепости восставших расчленить,

Да Северским и южным городам не дать объединиться,

Царь Кромы приказал войскам у них отбить.

И Шереметьев для осады пушки получил,

Но стойко крепость атаман Карела защищал,

И многих царских ратников за месяц перебил,

Но Кромы мужественно с казаками отстоял.

Тогда Мстиславский к Шереметьеву спешил,

Он возле Кром решил свой лагерь разместить,

И ночью, крепостные стены города спалил,

Желая, крепость утром штурмом захватить.

Но в цитадель защитники из города ушли,

И все штурмующие под обстрелом оказались,

Все наступающие жуткие потери понесли,

И даже на захваченном валу не удержались.

Тогда боярин Салтыков приказ на отступление всем дал,

Чтоб Кромы артиллерией бомбардировали,

Тогда Мстиславский пушкарям всем приказал,

Чтоб цитадель они с землёю полностью сравняли.

Хотя от города один лишь только ров остался,

Но казаки не думали сдаваться,

Ведь, в подземелье, с ними атаман Карела укрывался,

И все они ему клялись, с ним до конца держаться.

И яростно, казаки против царских войск сражались,

И верили, что вера в «цесаревича» им всем поможет,

Да на смерть обречённые, они отчаянно сопротивлялись,

Ведь за присягу «Дмитрию» их царь всех уничтожит.

Казаки пояс укреплений под землёй прорыли,

Ииз глубоких лазов лабиринты прокопали,

Да рвы под внутренним обвалом углубили,

И под землёй, конца обстрела, царских пушек ждали.

Когда обстрелы из орудий прекращались,

Они места в окопах торопились занимать.

И градом пуль, от царских ратников днём отбивались,

А ночью вылазки в их лагерь, старались совершать.

Но гарнизон в боях тяжёлых казаков теряет,

Корела понял, что сложно будет ему крепость удержать,

И атаман «царевича» предупреждает,

Что будет вынужден, без подкреплений Кромы сдать.

Но крепость отдавать Лжедмитрий не желал,

И в Кромы сотника Беззубцева отправил,

Ему на помощь все остатки армии собрал,

Ну а себе, в Путивле небольшой отряд оставил,

Когда Беззубцев к Кромам подошёл,

То караул Мстиславского умело обманул,

Сказав, что подкрепление к князю из Москвы привёл,

И в Кромы беспрепятственно с обозом проскользнул.

Тогда возобновить штурм воеводы отказались,

Когда же атаман Корела ранен был,

То вылазками, беспокоить воевод казаки не решались,

И действия военные Мстиславский прекратил.

Когда Лжедмитрий под Добрыничами битву проиграл,

То он считал, что больше не откуда ему помощь ждать,

Ведь он в истерике, в Путивль от погони прискакал,

Решив, что в Польшу ему надобно бежать,

Когда же горожане о желании Лжедмитрия узнали,

Его остаться «слёзно» начали просить,

Они, «царевичу» как и «Комаричи» активно помогали,

И не хотели участь их, в ужасных муках разделить.

Но самозванец слушать их не очень – то желал,

И оставаться далее в Московии боялся,

И в просьбе им остаться, отказал.

Ведь он, после Добрыничей без армии остался.

Тогда Лжедмитрию повстанцы пригрозили,

Что не позволят ему в Польшу убежать,

И будут силою удерживать его в Путивле,

Пока он не захочет, их решение принять.

В противном случае, челом Борису станут бить,

А чтобы от него прощения добиться,

Придётся «за вину свою, тобою заплатить»,

Дабы с царём в итоге примериться.

И «доброго царевича» народ стал убеждать,

Что он готов ему с оружием в руках служить,

И вместе с ним борьбу с царём Борисом продолжать,

Пока трон царский, он не сможет получить.

Тогда он после рассуждений сложных,

Остаться в городе решил,

И после вариантов всевозможных,

Продумав всё, как следует, предположил,

Что если всё – таки он в Польшу убежать сумеет,

То станут все над ним там жутко издеваться,

Ну и сенаторы над Сигизмундом будут потешаться,

Тогда его король к себе приблизить не посмеет.

И Мнишек станет всем нападкам подвергаться,

Когда ему все кредиторы счёт предъявят,

Но так как он не сможет с ними рассчитаться,

То он его опять идти в Московию заставит.

И запорожцы встретиться с ним очень уж желают,

Дабы припомнить о делах ему лихих,

Ведь отмстить они ему отчаянно мечтают,

За гибель под Добрыничами казаков своих.

Но роль народного вождя его не привлекала,

Он стал «царём» себя в Путивле называть,

Но чтобы знать его приказы исполняла,

Решил свой «двор» с «Боярской думою» формировать.

Чин ближнего боярина Мосальский получил,

Ну а Сутупов дьяк, хранителем печати «царской» стал,

Князь Долгорукий чин окольничего заслужил,

Тогда Лжедмитрий многим думные чины давал.

Но самозванец с недоверием воспринимал восстания,

Не верил, что народ сумеет Годунова победить,

И к хану Крымскому и в Польшу отправлял послания,

Чтоб войну Борису вместе с ними объявить.

Тогда стал Сигизмунда самозванец досаждать,

Чтоб он под польскую корону земли Северские взял,

А чтоб сумел Лжедмитрий эти земли удержать,

Начать войну с Москвою ему он предлагал.

Для этого король сейм Польский открывает,

Но канцлер Ян Замойский авантюру эту осудил,

Он порвать мир с Москвою, глупостью считает.

И полную поддержку, он канцлера Сапеги получил.

Тогда сейм канцлеров активно поддержал,

И стал затею Мнишека и самозванца осуждать,

В итоге, сейм губительной её для Польши посчитал,

А князь Острожский потребовал виновных наказать.

Когда Лжедмитрию поляки отказали,

То в фазу новую, война гражданская вступила,

Везде от самозванца письма появляться стали,

И агитация, с «царевичем» тогда страну всю охватила.

Гонцы его, где только можно появлялись,

И письма от «царевича» везде распространяли,

Они везде народом страстно обсуждались,

Да население ужасно возмущали.

Но и в Москву старались письма засылать,

Когда гонцов – распространителей ловили,

На «пыточном дворе», у них пытались всё узнать,

Ну а за тем, на площадях безжалостно казнили.

Ведь в письмах Годунова самозванец обвинял,

Что по его вине, трёхлетний голод прокатился,

И уверял, что трон он у «царевича Димитрия» украл,

А «Дмитрий», чудом спасшийся, с возмездием явился.

К тому же в письмах он умел всех обольщать,

Он «Дмитрием царевичем» себя в них называет.

Клянётся веру православную в чести держать,

Да жаловать всех царским милосердьем обещает.

И вот когда Борис стал понимать,

Чем смерть царевича Димитрия ему грозила,

То он себя пытался утешать,

Но мысль кошмарная, из головы его не выходила,

Что трон Лжедмитрий у него отнять старался,

А если имя Дмитрия ему, кто – либо называл,

То царь Борис от ужаса весь содрогался,

И неожиданно в прострацию впадал.

И сразу же прощение у Дмитрия просил,

И за него усердно начинал молиться,

Но Дмитрий кажется, ему за всё жестоко мстил,

А царь Борис не знал, как у него прощения добиться.

Когда в Московии Лжедмитрий появился,

То сразу же его чернь из низов активно поддержала,

Ну и Борис на чернь ужасно обозлился,

И вскоре жертвою она его безумства стала.

Тогда Семён Никитич Годунов,

За дело, будучи главою «Тайного совета» взялся,

И по его указу соглядатаи ловили простаков,

Всех тех, кто рассуждать о Дмитрии пытался.

Их с семьями на месте забирали,

И всех, на «пыточный двор» под охраной отводили,

Там их с детьми и жёнами безжалостно пытали,

Ну а за тем в реке всех подо льдом топили,

В итоге, ненавидеть все царя Бориса стали,

Ведь злобу на невинных людях он свою срывал,

И от его жестокости, все до безумия устали,

В итоге он поддержку большинства народа потерял.

Тогда ж о царствии царя Ивана стали вспоминать,

И утверждали, что он с народом ни кода не воевал,

Но мог страну великую в руках своих держать.

Когда же он, в борьбе с боярами опричнину создал,

То лишь бояр изменников, да их сообщников казнил.

Царь не желал преступниками разбираться,

Ведь царь Иван доверие народа высоко ценил,

Ну с бандами, «разбойному приказу», наказал заняться.

Борис же более всего, простой народ боялся,

И черни никогда не доверял,

Да недовольство подавить жестокостью старался,

И день и ночь «двор пыточный двор», кого не будь пытал.

Ну а Лжедмитрий, как и царь, Иван народ хвалил,

Ведь только на него в борьбе за трон он опирался,

За службу верную его всегда благодарил,

И «добрым Дмитрием», он для народа оставался.

И чернь его за это обожала,

Идти была готова с ним на смертный бой.

Его на троне видеть «Дмитрием – царём» она мечтала,

И не боялась жертвовать собой.

Тогда Борис решил Лжедмитрия разоблачить,

Для этого монахов чудовских в Путивль трёх послал,

Чтоб Гришку удалось им в самозванце обличить,

И в грамоте своей Борис всем жителем Путивля, пояснял,

Что, ежели они вора убьют,

То царь им всё, по милости своей прощает,

Но если с ляхами они его в цепях сдадут,

То наградить их всех по царски пожелает.

Но по прибытии монахов захватили,

И начали из сразу же пытать,

Они тогда о двух изменщиках «боярах» сообщили,

И за измену приказал их самозванец расстрелять.

И чтоб попытки царские с разоблачением прекратить,

Из Польши Леонида Лжеотрепьева прислали,

Тогда его «Отрепьевым» решили объявить,

И сразу все сомнения с «царевичем Димитрием» отпали.

Лжедмитрий всех монахов чудовских в живых оставил,

Они его прекрасно после пыток «понимали»,

Он написать письмо царю и патриарху их заставил,

Что в «Дмитрии», они расстригу Гришку не признали,

Ну и письме они все стали утверждать,

Что «Дмитрий есть наследник настоящий,

И против истины Борис пусть престанет бунтовать,

Иначе ждёт его за воровство суд предстоящий.

Подобной провокации Борис не ожидал,

Царя Лжедмитрий в замешательство привёл,

Тогда он ловко, за умы победу над Борисом одержал,

И умело впечатление на сознание многих произвёл.

Династия царя в истерике его осознавала,

Какая им смертельная опасность всем грозила,

И так, любым путём восстание подавить желала,

Что даже иностранцев удивила.

В то время, царь Борис рассудок свой терял,

И начал за семью болезненно пережевать,

Он от себя, родного сына Фёдора не отпускал,

А бунт его здоровье стал всё забирать.

Царь на юродивых и прорицателей советы полагался,

Когда же над Москвой комета пролетала,

То из Ливонии с астрологом прибывшим он общался,

Тот убедил, что об опасности она его предупреждала.

Ну а своим придворным царь не доверял,

И с «чернокнижниками» всё пытался обсуждать,

Он даже в кознях всех бояр подозревал,

И по советам чародеев стал решенья принимать.

В тот день дела на думе как и обычно проходили,

С утра бояре, как положено, собрались,

Вопросы многие на заседании обсудили,

Когда же с новостями всеми разобрались.

Обедать время вскоре подошло,

Дебаты было решено, на думе все прекратить,

С царём всё окружение трапезничать пошло,

И начали боярский мёд, за здравие царя Бориса пить.

Но дума после трапезы и дальше заседать решила,

Царь из стола поднялся в настроении прекрасном,

Но боль кошмарная Бориса неожиданно скрутила

Он сразу же почувствовал себя ужасно.

К нему бояре тут же подскочили,

Но до постели сам он кое – как добрался,

Они к нему священников и родственников пригласили,

И приняв схиму, Боголеп – монах скончался.

Часть II

Ну и когда покойного в Архангельском соборе схоронили,

То в думе все присягу его сыну Фёдору Борисовичу дали,

И вот когда они царевича государём стать убедили,

То вскоре Фёдора наследника, царём Всея Руси на трон венчали.

За тем бояр, дворян, посадских и служилых горожан,

В церквях владыки начали к присяге приводить,

Да принуждали «чёрный люд» и пашенных крестьян,

Царю присягу в записи отельной подтвердить.

И в города важнейшие наказы о присяге отправляли,

В Великий Новгород, Смоленск, Псков, Муром и Рязань,

А также в Нижний Новгород, Тверь, Астрахань, Казань,

И чтобы они в Москву все книги с записями о присяге присылали.

А в Северской земле, где люд безумно бунтовал,

Народ не мог о новостях, что – либо из Москвы узнать,

Ведь их тогда «царевич Дмитрий» более всего всех волновал,

И вряд ли б новому царю, они все стали присягать.

Ну и трон венчаясь, царь амнистию опальным объявил,

Ведь все противники царя Бориса в ссылке оставались,

Ну и народ большими толпами к дворцу ходил,

И требовал, чтобы бояре знатные все в думу возвращались.

А также Дмитрия царевича, мать в схиме Марфу, возвратили,

И предлагали посадить её у городских ворот,

Чтобы о Дмитрии её желающие все спросили,

И мог узнать у ней самой, «жив сын её иль нет», народ.

Но мать царя Мария Годунова,

При мысли о Нагой Марии, в панику впадала,

Она её страшилась, как врага безумного, шального,

И в возвращении в Москву ей резко отказала.

А в остальном народу Годуновы уступили,

Они Богдану Бельскому вернуться разрешают,

Да Воротынского из дальнего изгнания возвратили,

И всем опальным жить в Москве не запрещают.

Меж тем лазутчики в столицу пробирались,

И «письма» их народ активно обсуждал,

Но Годуновы успокоить население не собирались,

И царь из армии Мстиславского и братьев Шуйских вскоре отозвал.

Ну и когда народ перед дворцом в Кремле собрался,

То на крыльце Красном, всем Василий Шуйский объявил:

«Что в смерти Дмитрия, он в Угличе, сам разбирался,

И лично сам покойного царевича в гроб положил.

Ну а Отрепьев, «вор путивльский», самозванец,

Монах бежавший, посланный нам в наказание,

Расстрига подлый и опаснейший мерзавец,

И он заплатит жизнью, за преступные деяния».

И речи Шуйского в умы внесли успокоение,

После чего волнения в столице прекратились,

В народе стало утихать брожение,

И многие в «прелестных письмах» самозванца усомнились.

Тогда командующих армией под Кромами решили заменить,

Но так как не решались Годуновы армию возглавить,

То князю Катырёв – Ростовскому пришлось командование поручить,

Ну и помощники ему, Петра Басманова отправить,

Басманову особая роль отводилась,

Когда он в Новгороде – Северском мятеж раскрыл,

То авантюра заговорщиков вся разом провалилась,

Ведь он тогда мятеж рукой железною своею, сразу подавил.

Но соглядатаи из армии дурные вести доносили,

И всех бояр тогда донос о «шалостях» в волнение привёл,

Тогда Басманова бояре в думе убедили,

Чтоб он порядок в армии как следует, навёл.

Ну акогда командующие в армию прибыли,

То Катырёв с Басмановым полки к присяге стали приводить,

Но ратники не все, на крестоцелование приходили,

Ведь не могли они за всеми в сутолоке отследить.

За тем Басманов начал обстановку изучать,

Он разобраться в суете немыслимой желал,

Да всё происходящее пытался у Голицыных узнать,

И вот что он от братьев своих сводных услыхал.

Как только царь Борис скончался,

И главные его советники в Москву вернулись,

То Фёдор царь, без помощи надёжной оказался,

Тогда его сторонники от Годуновых отвернулись.

Но ведь и мы с тобой в немилости у Годуновых были,

И вот теперь царь Фёдор, заманить себе помощников желает,

Но родственники царские всю Думу наводнили,

И Годунов Семён надёжно ведомство сыскное возглавляет.

Вот и тебя, они высокой должностью решили заманить,

Ну а когда победу сможешь ты над самозванцем одержать,

Тебя тогда они сумеют ловко отстранить,

И всю твою победу Годуновым приписать.

А вскоре в армию Семён Никитич Годунов прибыл,

И чтобы власть свою над всеми обозначить,

Он главным воеводою в сторожевом полку решил,

Родного зятя, князя Телятевского назначить.

Тогда Басманов стал в истерике рыдать,

И утверждал, что он не хочет больше жить,

И уверял, что он готов скорее смерть принять,

Чем от царя позор подобный получить.

И сразу в правоте родни своей Басманов убедился,

Теперь он всё коварство Годуновых сознаёт,

Тогда, на Фёдора он жутко обозлился,

За то что, Телятевскому его, Семён в холопы отдаёт.

Конечно, всю истерику тогда Басманов разыграл,

Он жертвою себя представить постарался,

Ну и когда о заговоре, он от родни своей Голицыных узнал,

То сразу вместе с ними, основательно за это дело взялся.

Ведь, с царствием Бориса знать родовая не смерилась,

Она себя униженной считала,

Ну когда всю думу Годуновы наводнить роднёй своею умудрилась,

То знать, им отомстить за это всё любым путём желала.

И вот теперь такой момент удобный наступает.

Когда Лжедмитрий «цесаревичем» себя назвал,

Он возвратить себе трон, как «наследник истинный», желает,

Который у него Борис, как будто бы украл.

Когда же через Лыкова Голицын с «цесаревичем» связался,

То сразу между князем и Лжедмитрием переговоры тайные пошли,

Но переговоры между ними так велись, что никто о них догадался,

И вот к какому соглашению переговоры князя с самозванцем привели.

Что нерушимой вера православная должна остаться,

Царь будет властью как Иван Четвёртый обладать,

Ну и боярами не могут иностранцы назначаться,

Но царь на службу сможет иностранцев приглашать.

А вскоре казаки Корелы самозванцу новость передали,

Что царь Борис в Москве скончался,

И Катырёв с Басмановым, в полках всем воеводам сообщали,

Что Фёдор сын его, царём Всея Руси венчался.

И сразу в войске царском жуткое смятение началось,

Дворяне северней Москвы решили царя Фёдора признать,

Ну а южное дворянство, настроить против Годуновых удалось,

И все они желали, сторону Лжедмитрия принять.

И сразу начали, приказы царские все осуждать,

Зачем, под Кромы царь пятидесяти тысячную армию послал,

Достаточно здесь было небольшой отряд держать,

Ведь царь из армии на отдых никого не отпускал.

Тогда же многие дворяне сами лагерь покидали,

И вскоре ополчение дворянское, как снег весенний таять стало,

И сразу ратники в сермягах царский лагерь заполняли,

Им роль особую сыграть всем вскоре надлежало.

Когда всю ситуацию сложившуюся заговорщики понять смогли,

То начали Голицыны и Ляпунов с Басмановым мятеж готовить,

На бунт дворян Алексина, Каширы, Тулы и Рязани привлекли,

А также ратников сумели против Фёдора – царя настроить.

Тогда Корела самозванцу сообщил,

Что в стане царском заговор бунтовщики готовят,

На что приказ о выступлении атаман Корела получил,

Когда его об этом заговорщики попросят.

И хоть всё это авантюрой жуткой отдавало,

Лжедмитрий приказал своим войскам бунт поддержать,

И чтобы в мятеже восставшим его войско помощь оказало,

Он для мятежников решил остатки армии собрать.

У самозванца ратников не более двух тысяч наберётся,

Ну и наёмных ляхов менее трёхсот,

И казаков донских порядка восемьсот,

Да мужиков не больше тысячи из черни соберётся.

Тогда Запорский самозванцу предлагает,

Письмо с фальшивкой в Кромы отослать,

И самозванец трёх лазутчиков к Кореле отправляет,

Как будто, для него, письмо с фальшивкой передать.

С расчётом явным, чтоб их письмо перехватили,

И к руководству в царском лагере оно попало,

Ну и когда б, они фальшивку эту получили,

То всё командование его бы перечитало.

Ну а в письме Лжедмитрий атаману «сообщает»,

Что он под Кромы сорок тысяч войск ведёт,

Да триста пушек армию его сопровождает,

И он с такими силами, в пух сразу царские войска все разобьёт.

И заговорщики решительно все разом возбудились,

Они, наказом к действию, всё это восприняли,

И тайно, о восстании с Корелою договорились,

А утром казаки сигнал им к мятежу из Кром подали.

И чтобы суматоху в стане жуткую создать,

Заранее мятежники постройки подожгли,

А чтобы больше паники в полках нагнать,

Шум сразу несусветный в армии произвели.

Никто тогда не мог ничто уразуметь,

Одни в толпе, за «Фёдора царя» кричали,

Другие же за «Дмитрия царевича» желали умереть,

А многие на лошадях, из лагеря подальше ускакали.

Все ратники не понимали, что случилось,

И суматохе жуткой разобраться многие пытались,

Никто не знал, как это получилось,

И все подобно пыли, ветром вздыбленным, метались.

Ведь Ляпунов мост через речку захватить умело постарался,

Чтоб с войском, вышедшим из Кром соединиться,

Ну и когда отряд казачий через речку Кромы перебрался,

И с заговорщиками они смели все объединиться.

То в лагерь царских войск Корела смог ворваться,

И начал царские войска из лагеря плетьми все прогонять,

А вот когда из лагеря все стали разбегаться,

То атаман казакам приказал, оружие не применять.

Ну и когда деморализованные ратники свой лагерь покидали,

То им казаки всем кричали: «Не смейте против нас на бой ходить,

Иначе мы не будем вас щадить»,

И всех плетьми секли, но никого не убивали.

Напрасно Телятевский ратников воодушевить против мятежников старался,

Ни кто бунтовщикам оказать сопротивление не стремился,

Князь до последнего момента возле пушек оставался,

Но в бой ввести орудия, не решился.

Одни наёмники немецкие порядок сохраняли,

Тогда Басманов капитану Розену шишак послал,

Предупредив, чтобы наёмники его указы исполняли,

И требовал, его чтоб полк, «царевичу» присягу дал.

И хоть восставших в шесть раз меньше было,

Сопротивление не смог им Телятевский оказать,

А вот когда казачество атакою своею всех ошеломило,

Командующие не сумели лагерь удержать.

В итоге обе стороны оружия не применили,

Переворот бескровным оказался,

Когда же заговорщики казну и пушки захватили,

То Фёдор царь, без армии остался.

Но князь Голицын кланяться Лжедмитрию не торопился,

Теперь он армией из нескольких полков располагал,

Но самозванец к «тому войску» с недоверием относился,

И лагерь свой не ближе мили от их армии держал.

Тогда стал в армии Голицына о «Дмитрии», слух кто-то распускать,

Что это «вор, умело разум нам затмивший»

И ратники Голицыну открыто стали заявлять,

Что он «не истинный, а злой дух, землю всю смутивший».

Тогда в нелепую историю Басманов и Голицыны попали,

И убеждали до конца их подождать,

Да разобраться в этом деле вскоре обещали,

Ну а пока всем предлагали помолчать.

Тогда при помощи Василия Голицына проблему разрешили,

Он стольников, дворян и чинов всяких собирает,

Им ситуацию подробно разъяснили,

И всех с Голицыным Иваном к самозванцу отправляет.

И стал Иван Голицын самозванцу объяснять,

Что если царь Борис «царевича» Отрепьевым назвал,

То почему, тогда не стал в присяге Фёдор, Гришку называть?

Всё потому, что ты «царевич истинный», отлично это Фёдор знал.

А так как Фёдор, Гришкою «царевича» не называет,

Выходит, что ты сын царя Ивана «настоящий»,

Поэтому тебе, всё руководствов лагере желает,

Вернуть Московский трон, тебе принадлежащий.

И в лагерь князя Лыкова Лжедмитрий приказал послать,

Чтоб он к присяге все войска его привёл,

А половину ратников отправил отдыхать,

Ну а с остальными князь Голицын в сторону Москвы пошел.

Когда, Орёл и Тулу самозванец взял,

То воеводы многие ему на верность присягали,

И стал судить тех воевод, кто в нём «царевича» не признавал,

Их по темницам разослали.

В Орле, сумел Лжедмитрий москвичей принять,

Все делегаты самозванцу заявили,

Что «прирождённого царевича» готова вся Москва признать,

И своего посланца, к москвичам направить предложили.

Тогда решил Лжедмитрий двух гонцов в Москву отправить,

На это дворянин Гаврила Пушкин согласился,

А чтоб сумел он грамоту для москвичей доставить,

Наум Плещеев вместе с ним отправиться решился.

И в грамоте своей Лжедмитрий написал,

Что города низовые в провинции сопротивление прекратили,

Да москвичей к покорности всех призывал,

И убеждал, чтобы они ему челом на верность били,

И самозванец приказал своим войскам в Москву войти,

Но царские стрельцы все переправы на Оке заняли,

И не позволили войска Лжедмитрию через Оку перевести,

Да бой под Серпуховом им жестокий дали.

Но атаман Корела со своими казаками,

Всю ситуацию мгновенно оценил,

И не желая встречи с царскими войсками,

Оку подальше, незаметно переплыл.

И в селе Красном, к северо-востоку от Москвы, остановился,

Да смог дорогу Ярославскую в столицу захватить,

И чтоб народ голодный против власти царской возмутился,

Решил в Москву доставку хлеба и продуктов перекрыть.

Тогда же к красносельцам Пушкин и Плещеев обратились,

И всем послание самозванца прочитали,

Чтоб красносельцы все к нему «с повинною» явились,

За то что, всех они гонцов «царевича» пытали.

Но если «Дмитрию» начнёте вы сопротивляться,

То он не будет вас щадить,

А станет беспощадно с вами разбираться,

И угрожал их всех с детьми, включая в чреве матери немедля истребить.

Но если вы помочь «царевичу» решите,

То он сумеет вам свою оценку дать,

И свою верность, вы ему делами подтвердите,

То всех простит и будет рад, на службу к себе взять.

Так что желательно вам очень постараться,

И славно «Дмитрию» всем красносельцам послужить,

Чтоб «государь» мог вами восхищаться,

И вы смогли бы все его доверье заслужить.

Тогда в Москве о бунте в селе Красном неожиданно узнали,

И срочно ратников туда отправить постарались,

Когда же ратники Корелу с казаками увидали,

То сразу же от них скорей Москву ретировались.

И сразу в панике бояре стали город укреплять,

Весь день по городу орудия возили,

А чтоб не смог Корела, Китай – город штурмом взять,

На башнях много пушек разместили.

Но штурмовать столицу атаман не собирался,

Ведь красносельцы провели Плещеева и Пушкина в столицу,

Да с казаками в город атаман Корела в толчее пробрался,

И все они в толпе сумели раствориться.

Наутро, москвичи на Красной площади собрались,

Желая, новости последние о «Дмитрии» узнать,

Тогда на место Лобное, Плещеев с Пушкиным поднялись,

И стали москвичам послание Лжедмитрия читать.

В послании он к Мстиславскому и Шуйским обратился,

И всем боярам, дьякам и дворянам письменно адресовался,

Гостям же и купцам, особое внимание уделить стремился,

И даже «всякий чёрный люд» упомянуть в послании своём старался.

Ну а Бориса с сыном Федькою и Маринкою изменою клеймил,

И заявлял, что никого, на земле нашей Годуновы не жалели,

И так в своём послании он это всё народу объяснил,

Всё потому что, не своим, а всем чужим они владели.

А как Борис бояр, дворян и дьяков притеснял,

И как они смогли все муки жуткие и ссылку пережить,

Да все обиды Годуновым причинённые в его послании перечислял,

И заставлял всех не за совесть, а за страх ему служить.

Ну а купцы, каким поборам жутким подвергались,

Когда купец не мог «треть животов» за пошлину отдать,

Его товары полностью в казну все забирались,

Ион не мог в ответ, что – либо доказать.

А далее всем самозванец обещает,

Боярам вотчины за ними сохранить,

Дворян за«царской милостью» к себе на службу приглашает,

Ну и торговым людям, подати в поборах облегчить.

А непокорным карой Божьей самозванец пригрозил,

Но не дано «от руки царской, нашей им нигде спастись»,

А все, кто у него доверие заслужил,

Сумеют вотчиной своей по «царской милости» обзавестись.

Ну а бояр громивших Северщину, «царевич» сразу оправдал,

Сославшись, на приказы данные им Годуновым,

И обвинять бояр в разгроме, армии его в Добрыничах не стал,

Ведь царь Борис их казнью принуждал, всех к действиям невольным.

Ну а конце послания Лжедмитрий заявляет,

Что он «кровопролития» не хотел,

А только трон наследный получить желает,

И о войне жестокой и ужасной сожалел,

А далее, все из послания его узнали,

Чтобы войну братоубийственную прекратить,

Стал требовать, чтобы его царём признали,

И станет, весь народ его за всё благодарить.

Ну и как только вести о гонце по городу распространились,

То прибывать на площадь Красную толпа активно стала,

Ну а когда на думу все бояре к царю Фёдору явились,

То сразу же бояр царица мать, к толпе послала,

И чтобы агитацию посланцев, самозванца прекратить,

Бояре Пушкина с Плещеевым в Кремль пригласить решили,

Но Бельский с Шуйским и Мстиславским не смогли их заманить,

Ведь москвичи от царских ратников, посланцев защитили.

Тогда бояре начали собравшихся всех убеждать,

Чтоб по домам они все с миром разошлись,

И Афанасий Власьев дьяк им начал всем мораль читать,

Пытаясь, как – нибудь, волнения народа прекратить.

Но красноречием большим бояре не страдали,

И разом языки свои в испуге проглотили,

Ведь чего ждать от разбушевавшейся толпы они не знали,

И с площади уйти скорее поспешили.

Ну и когда на Лобном месте Пушкин речь свою читал,

Корела со своими казаками,

Совместно с взбунтовавшимися москвичами,

Из тюрем заключённых всех освобождал.

И «воровских» гонцов от кандалов освобождённых,

На площадь Красную казаки привели,

И увидав от пыток их до крайности изнеможённых,

Они ужасный шок на всех собравшихся произвели.

И сразу начали они всех Годуновых в тирании обличать,

Ну и во всех грехах, их всевозможных обвиняли,

Да как исчадье ада, с ужасом их стали проклинать,

И жертвы разные в их царствии все сразу вспоминали.

И площадь Красная вдруг неожиданно вскипела,

Да весь народ как порох от искры подброшенной взорвался,

Толпа с ужасным рёвом сразу загудела,

И «миром всем» бунт на царя Фёдора лавиною сорвался.

Толпа на обе части разделилась,

Одни отправились у Годуновых яростно дворы громить,

Другие в Кремль с ужасным криком жутким устремились,

Желая Годуновым в дикой злобе отомстить

Тогда все стражники в испуге разбежались,

И весь дворец безлюдным оказался,

Напрасно во дворце мятежники кого – небудь, найти пытались,

Ведь даже трон, к их удивлению пустым остался.

И царю Фёдору пришлось немедленно из думы удалиться,

Но мать царя Мария, с Ксенией царицей спрятаться сумели,

Да где то во дворце в убежище им удалось укрыться,

Ну а мятежники, их не найдя, в растерянности ошалели.

Когда ж мятежники дворец разграбили и разгромили,

То до винных царских погребов добрались,

И сразу же о Годуновых напрочь позабыли,

Когда до бочек с зельем с радостью дорвались.

То начали за «Дмитрия царевича» с усердием пить,

И до того за здравие его повеселились,

Что не смогли себя остановить,

В итоге больше полусотни до смерти, упились.

Тогда ж дворы бояр, дворян и дьяков грабить стали,

Боярам Годуновым более всего от них досталось,

И на дома дворян Сабуровых и Вельяминовых напали,

Ну и дворы богатые в безумстве разорить старалась.

И стали на зажиточных прохожих нападать,

Да своего злорадства не скрывали,

Когда они одежду верхнюю с них начали срывать,

И тут же всё награбленное пропивали.

Правительство же бунт не подавляло,

И постепенно всё к полудню утряслось,

Тогда вся голь и нищета торжествовала,

И к вечеру восстание в столице улеглось.

В итоге царя Фёдора Борисовича низложили,

Переворот, как и мятеж под Кромами, бескровным оказался,

Ведь некого во время бунта не убили,

А трон Московский, без царя остался.

Но на поклон бояре старшие к «царевичу» не торопились,

Тогда своё им требование самозванец передал,

Чтобы с Мстиславским в Тулу, все они к нему явились,

И он у них, у всех присягу сразу же принял.

И чтоб бояр заставить «Дмитрия» признать,

Умело обрабатывать всех Бельский взялся,

Для этого, он постарался членов думы запугать,

Что «Дмитрий», с армией громадной на Москву идти собрался.

Но армия «вора» угрозы, никакой не представляла,

И Бельский лучше всех всё это знал,

А дума даже и не полагала,

Что войском небольшим Лжедмитрий обладал.

Когда Лжедмитрий поражение под Серпуховом получил,

То понял, воевать за «Дмитрия» войска не собирались,

Тогда же, армию свою всю самозванец распустил,

И лишь немногие из ратников у Бельского остались.

Ну а стрельцы, бой, выиграв у самозванца на Оке,

Когда о низложении царя в Москве узнали,

Оставили все переправы на реке,

И молча Серпухов, с тоскою покидали.

Но дума в Тулу Воротынского послать постановила,

И вместе с ним был Власьев думный дьяк отправлен,

Да Трубецкого, Телятевского и Шереметева послать решила,

А также с ними штат чиновников был в Тулу из Москвы доставлен.

Но самозванец был настолько этим возмущён,

Что подчиняться ему главные бояре не желали,

И до того неисполнением приказа был взбешён,

За то, что лиц второстепеннейших они к нему послали.

Что начал всех посланцев из Боярской думы унижать,

Ну и к руке своей Чертинского донского атамана прежде допустил,

И стал последними словами Воротынского с боярами ругать,

Да в злобе жуткой «яко же прямой сын царский» всех бранил.

А князя Телятевского казакам с головой отдал,

Когда его казаки увели,

То атаман ужасным смертным боем князя избивал,

Ну и затем его в тюрьму едва живого отвезли.

Тогда же в Туле самозванец начал утверждать,

Что в нём бояре с патриархом прирождённого государя признали,

Да в города он начал окружную грамоту с присягой посылать,

Которую ему, с ним вместе дьяки сочиняли.

Вначале он, как и положено, Нагой Марии дать присягу предложил,

За тем присягу дать «царевичу», «всем миром», обязал,

Себя именовать в присяге «Дмитрием Ивановичем» решил,

Ну а вдову царя Ивана «матерью своей» назвал.

И чтоб в присяге его подданные обещали,

С роднёй изменника Бориса Годунова не общаться,

Да чтоб «подыскивать» на царство сына его «Федьку» не желали,

И тайно письмами с Марией Годуновой не ссылаться.

И понимая, что встречаться с мнимой матерью ему придётся,

Семёна Шапкина из «племени Нагих», роднёй своею называл,

И в благодарность, что служить он Лжедмитрию остаётся,

Ему придворный чин постельничего он дал.

И вот когда из Тулы в Серпухов Лжедмитрий перебрался,

То к нему князья Мстиславский с Шуйским Дмитрием явились,

И глава думы услужить «вору» во всём, старался,

А все дворяне с дьяками, с ним лестно обходились,

И царские шатры с собою не забыли привезти,

Да поваров с припасами и всей прислугою прислали,

И постарались впечатление они на всех произвести,

Когда пир грандиозный самозванцу в Серпухове дали.

Теперь Басманов преданно «вору», как верный пёс, служил,

И яростно изменников у «Дмитрия» искал,

Ну и когда сторонников царя Бориса находил,

То всех их беспощадно и безжалостно карал.

Когда же в Серпухов Сабуровы и Вельяминовы явились,

Басманов нагло, донага их всех ограбил,

Они тогда за дальнее родство своё с царём Борисом поплатились,

И сразу же он их в тюрьму отправил.

Хоть многие смогли расстригу в самозванце опознать,

Но их всех замолчать Басманов смог заставить,

Им всем пришлось рот на замке свой придержать,

Ведь даже детский друг Лжедмитрия был вынужден лукавить.

Ещё в Путивле в плен к Лжедмитрию дворяне попадали,

И сразу Безобразов в самозванце друга детства своего узнал,

Ведь семьи их, в столице рядом проживали,

И по соседству, в юности Отрепьев с Безобразовым играл.

Но если в Серпухове всё Басманов возглавляет,

И вместе с самозванцем он идти в Москву собрался,

То Бельский ловко всем в столице заправляет,

И подготовить всё, для торжества Лжедмитрия старался.

И хоть во время бунта семье царской удалось укрыться,

То на подворье Годуновых, их убежище раскрыли,

А чтоб низложенное царское семейство не сумело скрыться,

Их сразу по приказу думы под арест домашний заключили.

Ведь знатные бояре худородного Бориса презирали,

И чтоб его, посмертных царских почестей лишить,

Убрать его труп из собора Михаила приказали,

Надеясь этим, милость самозванца заслужить.

Тогда Лжедмитрий в Серпухове начал утверждать,

Что «прежде чем не будут уничтожены те, кто его предал»,

И вместе с Фёдькою не уберут с дороги и его царицу мать,

То лишь тогда, царём быть милостивым, всем обещал.

За тем «царевич» двух князей в столицу отправляет,

Чтоб думе Дмитрий Шуйский и Мстиславский объявили,

Что, важных мест он всех врагов своих лишает,

И Годуновых – кровопийц в тюрьму под стражу заточили.

И для убийства Фёдора и матери его, комиссию Лжедмитрий создает,

Да повелел её Василию Голицыну возглавить,

Ну и в наставники ему, Масальского – Рубец со Ступовым даёт,

И срочно приказал в столицу всех с Басмановым отправить.

Когда же все они в Москву прибыли,

То сразу же опричника Шерефединова с Молчановым нашли,

Им всё подробно, что им надо сделать объяснили,

И на подворье Годуновых со стрельцами сразу все пошли.

Молчанов развести по комнатам всех Годуновых постарался,

Мария в страхе палачам сопротивления не оказала,

А Фёдор долго и отчаянно сопротивлялся,

Но, удавка жуткая у молодого Фёдора жизнь отняла.

Когда же утром на подворье москвичи явились,

То всем с крыльца Голицын начал излагать,

Что Фёдор с матерью со страху, зельем жутким отравились,

И начал их в самоубийстве обвинять.

Ну а когда покойников на обозрение выставляли,

То много москвичей пришло их проводить,

Тогда следы на шеях их, все от удушающих верёвок увидали,

Но приказали их как самоубийц без отпевания зарыть.

Но убийцы дочь Бориса, Ксению Годунову не убили,

Она красавицей не писанной была,

Они её оставить для Лжедмитрия они решили,

И её участь, стать наложницей «вора» ждала.

За тем Лжедмитрий слухи распускает,

Что Иов смог в нём «прирождённого государя» признать,

И вскоре его время наступает,

Когда святейший Иов будет «Дмитрия» на царский трон венчать.

Но этой «новостью» своей, он патриарха возмутил,

И что «царевичем» себя он нагло называет,

Ведь прежде этот самозванец у него дьячком служил,

Ну и теперь его судьбу и всей страны авантюрист по воле дьяволарешает.

Но мужественно Иов патриарх держался,

И верность до последнего момента Годуновым сохранял,

Ну и угроз сторонников Лжедмитрия не испугался,

И все условия их резко отвергал.

Тогда Лжедмитрий приказал боярам патриарха низложить,

Но вот когда Басманов Иова в собор Успенский проводил,

То стал святейшего в предательстве «государя» винить,

Да перед всем народом, проклиная Иова, с Иудою сравнил.

За тем святительское платье с патриарха стражники содрали,

И престарелый Иов от обиды как малыш рыдал,

Ну а потом ему они монашеское платье дали,

И уезжая в Старицу, он только Годуновых поминал.

Часть III

Когда Лжедмитрию о смерти Годуновых рассказали,

Он сразу же отправиться в столицу согласился,

Тогда же в Серпухов бояре царский экипаж за ним послали,

Но под Москвою он в Коломенском селе остановился.

Его там главные бояре и чиновники встречали,

И поднесли хлеб – соль и много кубков золотых,

Да царские регалии ему необходимые все передали,

И привезли одежду, сшитую в кремлёвских мастерских.

И самозванца страстно убеждают,

«Иди и твоих предков достоянием владей»,

Тебя Москве Иоанновы чертоги ожидают»,

Ведь поглощён землёй, коварный твой злодей.

Тогда с боярами он начал соглашение обсуждать,

Когда он с ними о составе думы разобрался,

То, обещал, забыв вину, всем ласковым отцом России стать,

Да «отчинами прежними» их жаловать всех в думе обязался.

Через три дня Лжедмитрий с важностью в Москву въезжал,

Его с окольничими, знатные бояре и князья сопровождали,

А так как он охране царской и стрельцам не доверял,

То всю его процессию поляки с казаками охраняли.

Ведь более всего, он покушения боялся,

Не знал, как будут москвичи его встречать,

И на коне гарцуя, он важным быть особенно старался,

Пытаясь, этим подозрения свои от всех скрывать.

Колонну польские дружины с всадниками возглавляли,

А стража всех осматривать внимательно старалась,

Гонцы кортеж «царя» всё время обгоняли,

И всё увиденное ими, его страже сразу сообщалось.

Все улицы заполнены бесчисленным народом были,

Ведь все процессию с «царевичем» увидеть собирались,

Во всех церквях колокола московские звонили,

И многие, на крышу дома и заборы забирались.

Народ весь в экзальтации ужасной находился,

И страстно появление самозванца ожидал,

Ну а когда Лжедмитрий с высшей знатью появился,

То весь народ ему в экстазе закричал:

«Дай Господи тебе здоровья государь»,

Ведь ты кошмар сумел безбожный пережить,

Рискуя жизнь свою, принёс ты на отеческий алтарь,

Красуйся и сияй, чтоб солнцем ясным, на Руси светить».

Ну и когда процессия в ворота Москворецкие въезжала,

Над площадью, вихрь жуткий неожиданно поднялся,

И пыль ужасная всех страшно ослепляла,

Народ всё это, гневом Божьим, объяснить старался.

Но самозванца это всё не напугало,

Когда же он на площадь Красную въезжал,

То его у места Лобного всё духовенство ожидало,

Он слез с коня и подобающе общаться с ними стал.

Архиереи сразу же молебен отслужили,

Лжедмитрий, с ними вместе, помолился,

Ну а когда они его благословили,

То он перекрестившись сразу же к иконе приложился.

Ну и когда псалмы священники запели,

То поляки сразу в трубы и литавры заиграли,

И так ужасно зашумели,

Что москвичи невольно возмущаться стали.

Но самозванец, ни на что внимания не обращал,

Он в Кремль к главному собору с иерархами пошёл,

Но гром литавр всех так ужасно оглушал,

Что в замешательство обычных москвичей привёл.

Ну а Лжедмитрий и в Успенском храме всех остерегался,

И во время службы, рядом с ляхами вооружёнными стоял,

Он постоянно их держать возле себя старался,

Прекрасно зная, что святыни, он всем этим осквернял.

За тем с поляками в собор Архангельский пошел,

И над могилою царя Ивана благоговейно он слёзы лил,

Что «своего отца» гонимый, он в гробу нашёл,

Да «брата» Фёдора за царствие его в Москве благодарил.

Тогда Лжедмитрий во дворец идти всем повелел,

Ну и когда торжественно все в тронный зал вошли,

То на престол государей московских он важно сел,

И все бояре, кравчие с владыками в восторг пришли.

Ну а пока дела торжественные проходили,

То роты польские все под окнами дворца стояли,

Ну и свои парадные знамёна распустили,

Они ведь самозванца от народа охраняли.

Но с Красной площади народ не думал расходиться,

Тогда Лжедмитрий волноваться стал,

И чтоб от москвичей спокойствия добиться,

На площадь Бельского с боярами послал.

Тогда на Лобном месте Бельский стал народу заявлять,

Что царь Иван его «опекуном своих детей» назначил,

И начал москвичам всем утверждать,

Что сам он с детства, «Дмитрия царевича» растил и нянчил.

И москвичей активно призывал,

Всех «прирожденному государю» служить,

Народ наивно его с криком одобрения воспринял,

И с Красной площади стал мирно уходить.

Но самозванец более всего за жизнь свою боялся,

И приказал охрану царскую всю из Кремля убрать,

Да заменить её поляками и казаками постарался,

И только им, себя дозволил охранять.

Тогда охранники с особой дерзостью себя вели,

Они лишь самозванцу доверяли,

В готовность все орудия срочно привели,

И сазу Кремль, и все другие пункты под контроль свой взяли.

Не доверял Лжедмитрий и московским иерархам,

И сразу же задумал вместо Иова, Игнатия избрать,

Решив, что будет грек ему надёжным патриархом,

И станет все его желания покорно исполнять.

Но чтоб собор Игнатия на патриаршество избрал,

И грек смог церковь Русскую возглавить,

Лжедмитрий основательно осознавал,

Избрать Игнатия, ему придётся силою владык заставить.

Игнатий с Кипра к нам на Русь прибыл,

И волею Бориса смог архиепископом в Рязани стать,

Когда же Ляпунов «царевичем» Рязань всю возмутил,

Тогда и он решил с резанцами Лжедмитрия признать.

И вот теперь, когда Лжедмитрий до Москвы добрался,

То сразу же созвать cобор Священный приказал,

И наказать иерархам постарался,

Чтобы собор Игнатия на патриаршество избрал.

И вот когда собор в Успенском храме иерархи открывают,

То патриарха Иова его ученики оставить предложили,

Но их все предложения Лжедмитрий в злобе отвергает,

В итоге иерархи, самозванцу уступили.

Решив слепого Иова от патриаршей должности освободить,

Ведь, по болезни больше он не может паствой править,

И чтоб Игнатия российским патриархом объявить,

Лжедмитрий и брать грека, смог владык заставить.

Ну и когда собор Игнатия на патриаршество избрал,

То самозванец всем чины стал в думе раздавать,

Чин конюшего, он «родне своей», Нагому Михаилу дал,

И с ним, и три его племянника, боярами сумели стать,

Да князей Кашина с Куракиным и Татевым не позабыл,

В бояре сразу всех князей Голицыных вместе с Долгоруковым возвёл,

Ну а когда, Романова Ивана, жертвой Годунова объявил,

То с ним и братьев Шереметьевых в бояре произвёл,

Тогда Романов Филарет в Ростове смог митрополитом стать,

Да встречи с инокиней Марфой смог добиться,

Тогда же смог, он и родного сына Михаила увидать,

Так через много лет его семья смогла объединиться.

Желая свой престиж среди соратников поднять,

Сподвижников своих Лжедмитрий восхвалял,

Бояр как в Польше стал «сенаторами» называть.

Ну и подручным всем своим, места «великие» раздал.

Дворецким «величайшим» князь Голицын стал,

А Бельский звание «великого» оружничего получил,

Да Скопин – Шуйского«великим» мечником назвал,

А Пушкина сокольничим «великим» объявил.

Но мысль одна Лжедмитрию покоя не давала:

«Когда, однажды он к Черкасскому пошёл,

То группа из стрельцов тогда на дом Романовых напала,

Но Митька Верховой, его тогда заранее увёл.

За тем, они в какой – то дом пришли,

Там Верховой ему монашеское платье дал,

И в тот же день они, переодевшись, из Москвы ушли,

Но от кого, узнал Матвей о нападении на дом Романовых стрельцов, он не сказал.

Лжедмитрий Верхового отыскать всегда старался,

Чтобы узнать, кто жизнь ему тогда решил спасать,

Все эти годы он понять пытался,

Откуда смог Матвей заранее о нападении узнать.

Ведь в Думе нападения ни кто не ожидал,

Иначе бы Романовых предупредили,

Борис стрельцам приказ сам тайно отдавал,

Но захватив Романовых, они его, Отрепьева в итоге упустили.

Так кто ж, тогда ему помог уйти?

И почему они Романовых предупреждать не стали?

Зачем сумели жизнь они Отрепьеву спасти,

Ну а Романовых царю Борису с головою сдали?

Во всём Лжедмитрий Шуйского Василия подозревал,

Поляки его рыцарем кинжала и плаща считают,

Ведь он всегда умело так интриги создавал,

Что всех они своим коварством потрясают.

Но почему, же и сейчас Василий Шуйский всё молчит,

Пытаясь будто бы в происходящем разобраться,

При этом ничего не говорит,

И как бы незамеченным старается остаться.

Вон Бельский всем безбожно и прекрасно врёт,

Какие небылицы москвичам он сочинял,

Когда на Лобном месте успокаивал народ,

И всех своими сказками умело убеждал.

Неужто князь Василий Шуйский что – то замышляет,

Узнать хотелось бы его коварные желания,

А может быть он против «Дмитрия» мятеж поднять решает?

Поэтому он, требует к себе особого внимания».

Но с братьями Василий Шуйский, ни чего не затевал,

Ведь на вершине своего успеха самозванец был,

В таких условиях переворот безумием князь считал,

Ведь как политик осторожный, он разум трезвый сохранил.

Тогда за думу самозванец взялся,

Ведь прежде Шуйские и Годуновы Думу возглавляли,

Но с Годуновыми он быстро разобрался,

А их, места сторонники Лжедмитрия заняли.

Вот их, бояре Шуйские более всего остерегались,

Они сторонников Лжедмитрия старались избегать,

И с самозванцем спорить в думе не пытались,

Не зная, что от него в любой момент возможно ожидать.

Ведь Шуйские свой род от Ярослава Мудрого вели

И как династия Калиты, от Рюрика Великого происходили,

Но вот когда они в Москву к Ивану Третьему пришли,

То верноподданно ему и всем его государям служили.

Они всегда большим влиянием на думе обладали

И к ним за помощью государи все обращались,

Да все дела особой важности им доверяли,

И Шуйские всегда, умело с поручениями справлялись.

Да и в столице все они авторитет большой имели,

И с лёгкостью могли на москвичей влиять,

Но рисковать они напрасно не хотели,

Решив пока, за всем происходящим молча наблюдать.

Ведь братья Шуйские между собою полагают,

Что самозванец долго всех обманывать не сможет,

Ну а когда в народе правду о Лжедмитрии узнают,

То сразу москвичи, обманутые им, его низложат.

Но и Лжедмитрий всё от братьев Шуйских ожидал,

Ведь князь Василий в думе личность особой был,

И до того он хитростью своею самозванца раздражал,

Что Шуйских всех изгнать он из Москвы решил.

Ну а когда Лжедмитрий стал осознавать,

Что Шуйские выслуживаться перед ним не пожелали,

То в «заговоре» начал их троих подозревать,

И братьев Шуйских по его указу сразу же арестовали.

И рьяно Салтыков с Басмановым за дело взялись,

И многие аресты в городе они произвели,

Да раскрыть «заговор» на пыточном дворе старались,

В итоге, «доказательства необходимые» нашли.

Тогда Петра Тургенева и Фёдора Калачника они арестовали,

За то, что всем они пытались рассказать,

Что, увидав царя, они в нём Юрия Отрепьева узнали,

И клеветой своей всех стали возмущать.

Но прежде чем судом соборным Шуйских осудить,

Тургенева с Калачником врагами объявили,

Их в «заговоре» против «Дмитрия» сумели обвинить,

И за день до суда, для устрашения, казнить решили.

За тем бояр, владык и люд простой на суд созвали,

И сам Лжедмитрий, Шуйских в «заговоре» обвинял,

Что будто бы они, мятеж в Москве поднять желали,

Ведь Салтыков на них все «доказательства» собрал.

Тогда, трёх братьев Шуйских «заговоре» обвинили,

Ведь Салтыков с Басмановым «смогли всё доказать»

И к смертной казни Шуйского Василия приговорили,

А братьев Шуйских из Москвы немедленно сослать.

Но князь Василий Шуйский всё осознавал,

И на судилище себя оправдывать особо не старался,

Ведь он не раз он в подобной ситуации бывал,

И видя, что творится на суде, в «грехах» не совершённых им «признался»:

«Во всём я виноват перед тобою «царь»,

Но смилуйся над неразумной глупостью моей,

Прости меня за всё «наш добрый государь»,

Ведь жизнь моя зависит вся, от доброты твоей».

За тем князь к патриарху и боярам обратился,

Дабы они, «его вину» ему, как страднику простили,

И чтобы сжалиться над ним, они «государя» просили,

Простить его за то, что он в «деяниях своих преступных» повинился.

Но выступить в защиту Шуйских все боялись,

И даже, перепуганные, их сторонники молчали,

Ведь истерично все на них, кричать старались,

И казнь на следующий же день готовить стали.

И сразу положение осадное в Москве ввели,

Казаки и поляки, пункты ключевые все заняли,

Стрельцы на площадь Красную пришли,

И все волнений, всевозможных ожидали.

Когда Басманов прочитал о вине Шуйских приговор,

Палач одежду с князя Шуйского Василия сорвал,

Ну а, когда на плахе князь увидел, воткнутый топор,

То от обиды громко зарыдал.

И начал перед плахой причитать,

И всех старался голосом несчастным убедить,

Что он, против «царя» не думал бунтовать,

Ведь москвичи, всем миром, это смогут подтвердить.

И громко «прирождённого царя» молил,

Что он по глупости своей, «наследнику» не доверял,

Но казнь, которую он этим «заслужил»,

Просил «царя», чтоб он её по царской милости не совершал.

Палач спокойно продолжал за этим наблюдать,

Хотя Басманов нервно торопить его стремился,

Палач молчал и не желал ему что – либо отвечать,

Но князю голову рубить не торопился.

За этим всем Лжедмитрий с башни созерцал,

И вот когда ему смотреть всё это надоело,

Он к палачу указ с охранником своим послал,

Чтоб прекращал он это, им задуманное, дело.

Когда указ Басманов стал читать,

Что «государь» изволил Шуйского Василия простить,

И москвичам в указе начал пояснять,

Что он решил, ему казнь ссылкой заменить.

То все на площади от радости перекрестились

И стали доброго, «царя родного» восхвалять,

И тут же, сообща, о здравии его молились,

И за деяния великие его все начали благословлять.

Ну а когда помилование князь Василий Шуйский получил,

То сразу все имения у Шуйских отобрали,

За тем их самозванец должностей лишил,

И всех троих подальше от Москвы сослали.

Теперь Лжедмитрий делал что хотел,

Он властью абсолютной обладал,

Ему, теперь указывать ни кто, несмел,

В итоге получил, он всё, о чём всегда мечтал.

Теперь осталось ему всё с Нагой Марией утрясти,

И чтоб опровергать, она Лжедмитрия не стала,

Беседу с ней особую необходимо было провести,

Чтоб сыном своим Дмитрием, она Лжедмитрия «признала».

И самозванец к ней решил Семёна Шапкина послать,

Чтоб он сумел вдову царя Ивана убедить,

Что если не захочет она «сыном своим» самозванца называть,

То стоит ей тогда, случайной смертью пригрозить.

Тогда в селе Тайнинском, Скопин – Шуйский приказал шатёр установить,

И мать – царицу, приказал в шатёр охране привести,

Чтоб там её сумел Лжедмитрий навестить,

И с ней в шатре наедине беседу провести.

Ну и когда в село Тайнинское Лжедмитрий прискакал,

То сразу к ней один в шатёр пошел,

Там донимать царицу он беседою о смерти её сына стал,

Ну а когда расспросами своими, он её до слёз довёл.

То сразу из шатра к народу выйти с нею постарался,

И стал её при всех, как «мать родную», нежно обнимать,

Тогда народ, всей этой милой сценой слёзной умилялся,

Решив, что горько плакала от радости, царица – мать.

И чтоб народ собравшийся в трагикомедии не разобрался,

Лжедмитрий «мать свою» в карету поскорей завёл,

Ичтоб довольным до конца народ остался,

Сам за каретой с непокрытой головой прошёл.

Но в сумерках, процессия вся в пригороде заночевала,

Ну икогда, на следующий день, в Москву царица прибыла,

Под колокольный звон, её столица вся встречала,

Ипосле службы в храме, мать – царица во дворец ушла.

Теперь, когда Лжедмитрий понимал,

Что шантажом он вынудил царицу подчиняться,

То в тот же день, распоряжение боярам в думе дал,

Решение своё, через три дня, на трон царём венчаться.

Короновать себя Лжедмитрий дважды повелел,

Вначале все его в собор Успенский проводили,

Там на него венец царя Ивана патриарх одел,

Ну а бояре царские регалии ему вручили.

Ну а затем в Архангельский собор пошёл короноваться,

Там он надгробия князей великих все целовать решил,

Ну и когда с надгробием царя Ивана он кончил лобызаться,

То на него Арсений шапку Мономаха снова возложил.

Меж тем поляки нагло, вызывающе себя вели

И начали хозяевами положения себя считать,

Решив, что раз они с «царём» в Москву пришли,

То их обязаны преторианцами признать.

Но москвичи надменных ляхов презирали,

И мс всё это прямо говорили,

Когда же нарушителя закона пана Липского арестовали,

И шляхтича к торговой казни на суде приговорили.

То сразу же преступника на площадь привели,

И стал палач его кнутом усердно бить,

Тогда к нему наёмники на выручку пришли,

Решивших шляхтича у приставах отбить.

Но в помощь к приставам толпа вся устремилась,

В итоге всё в побоище переросло,

Толпа под натиском поляков потеснилась,

Когда же дело до убийства москвичей дошло.

Весть о побоище сумела на ноги Москву поднять,

И более десятка тысяч москвичей толпа собрала,

Да к Польскому двору отправились все ляхам, угрожать,

Ведь за убитых москвичей толпа полякам отомстить желала.

Когда Лжедмитрий о побоище узнал,

То сразу понял, если с ним подобное случится,

И он узнает, что народ в столице бунт поднял,

То не сможет на поляков положиться.

И лишь теперь Лжедмитрий стал осознавать,

Москва не оккупированный Польшей Львов,

И москвичи сумеют за себя всегда стоять,

И не дадут в обиду чужеземцам земляков.

Лжедмитрий москвичей прекрасно понимает,

И что народ до крайности поляками был возмущён,

Но успокоить гнев народа «добрый царь» решает,

И по Москве указ был царский оглашён:

«Что царь за избиение народа шляхтичей накажет,

И к Польскому двору он пушки привезёт,

А ежели наёмники сопротивление окажут,

То двор их полностью до основания сметёт».

И москвичи дальнейших действий царских ожидали,

Тогда поляков, ради их спасения, самозванец убедил,

Чтобы троих виновников побоища они ему отдали,

Но он их, втайне от народа, через день освободил.

Тогда с наёмниками самозванец рассчитался,

Когда в Речь Посполитою наёмники ушли,

Пришлось и с казаками самозванцу распрощаться,

Хотя они с ним до Москвы весь путь прошли.

И царь отправить их решил на Дон, на южную границу,

Но, несмотря на то, что он их щедро награждал,

Казаки недовольные и с ропотом покинули столицу,

Но царь с Корелой расставаться не желал.

И хоть Корела от царя чины большие получил,

В Москве он среди знати не прижился,

Он в кабаках с друзьями время проводил,

И вскоре окончательно и безнадёжно спился.

За тем у самозванца кредиторы объявились,

И начали ему расписки, все его к оплате предъявлять,

В Москву они с Адамом Вишневецким все явились,

Но их претензии бояре отказались выполнять.

Ведь став царём Лжедмитрий понимал,

Что суждено ему с Боярской думой вместе править,

И хоть в её состав, он «думу воровскую» водворял,

На службе вынужден был, бояр прежних всех оставить.

Желая дружбу первого боярина снискать,

Он пост главы «сената» за Мстиславским сохранил,

И двор ему Бориса Годунова пожелал в Кремле отдать

Да под Добрыничами поражение своё, ему простил.

За тем, Мстиславского на царской мнимой тётушке Нагих женили,

И вотчину огромную ему царь в Веневе дать приказал,

Да князю Воротынскому имения возвратили,

За то, что он со всеми самозванцу в Туле присягал.

Из «воровских бояр» Масальского – Рубец внедрил,

Он стал приказ Дворцовый самозванца возглавлять,

Басманова главой Стрелецкого приказа утвердил,

Теперь он стал столичным гарнизоном управлять.

А Бельский думал, что царю он всех нужней,

И стать надёжным соправителем ему желал,

И как любимец Грозного и «опекун его детей»,

Вернуть царя опричнину усердно убеждал.

Но Бельский с самозванцем явно просчитался,

Лжедмитрий знал, что тиранией трон ему не удержать,

И самозванец от него избавиться скорее постарался,

И дальше из Москвы решил опричника царя Ивана, отослать.

Тогда же самозванец секретарям двум польским заявлял,

Что у него два способа на троне удержаться,

Один, чтоб он тиранством «грозным» всех карал,

Второй, всех жаловать и добрым оставаться.

В итоге, он решил всех жаловать, а не тиранить,

И чтобы окончательно со знатью примериться,

Трёх братьев Шуйских приказал в Москву назад доставить,

И с ними к общему согласию стремиться.

Когда им всё имущество и все имения отдали,

То в думе, снова положение высокое они смогли занять,

Тогда же и сторонники Бориса под амнистию попали,

И начал им «грехи» Лжедмитрий всем прощать.

Вначале Годуновым царь прощение объявил,

И воеводами в Устюг, Свияжск, Тюмень отправил,

Когда же князя Телятевского освободил,

То сразу воеводою в Чернигов из тюрьмы доставил.

Ну а за тем Сабуровых и Вельяминовых прощает,

И милостиво их на службу свою взял,

Да Катырёва в Новгород Великий воеводой отправляет,

А воеводою вторым, к нему Богдана Бельского послал.

Когда на думе приходилось самозванцу заседать,

То он всегда экспромтами всех думал восхитить,

И обо всёх делах с боярами пытался рассуждать,

Желая их умом и знаниями своими покорить.

При этом иноземцев образованных хвалил,

Ведь многие своей безграмотностью всех в думе удивляли,

Тогда Лжедмитрий всем невежам и несведущим предложил,

Чтобы они своё образованье в чужих землях получали.

Да ляхов исключительно ласкал,

И хоть пришлось ему охрану иноземцев распустить,

Он в тайные секретари себе поляков двух Бучинских взял,

Да разрешил обедню им латинскую в Кремле служить.

И не велел себя благословлять перед едой,

Да службы избегать церковные старался,

А также запрещал себя кропить Святой водой,

И лицедействуя над набожностью россиян, смеялся.

И он, желая закрепить свой собственный успех,

Российским императором себя решил назвать,

Но у послов его надменность вызывала только смех,

Когда Лжедмитрий стал себя «непобедимым и великим» величать.

При этом самозванец постоянно и безбожно врал,

Но, обличив его во лжи, ему сановник как, то пояснил:

«Ты вновь Великий князь и царь Всея Руси солгал»,

Но обращаться так к нему, Лжедмитрий воспретил.

Тогда ему сановник объяснить пытался:

«Ну как не говорить тебе наш государь, когда ты лжёшь»

Но обещав ему не лгать, Лжедмитрий как всегда заврался,

Ведь для него, его второй натурой, оставалась только его ложь.

Он вскоре роскошью себя несметной окружил,

Да иноземцев с лёгкостью одаривал деньгами,

И так за всё великолепие безумное платил,

Что за три месяца казну обременил долгами.

И собственный дворец в Кремле построить приказал,

Чтобы над стенами кремлёвскими он возвышался,

Так самозванец всю столицу из окон своих обозревал,

И под контролем всё происходящее держать старался.

Все стены были бархатом в его дворце оббиты,

И всё внутри от золочения светилось,

А печи были изразцами все покрыты,

И за дверями множество проходов находилось.

А во дворце Басманов с самозванцем бурно развлекались,

И по ночам девиц, замужних женщин и монашек приводили,

Они разврату там безудержному подвергались,

Ну а непокорным всем насилием и угрозами грозили.

Желая образ строгого и «доброго царя» сформировать,

Он у народа снискать славы стал пытаться,

И на крыльце Красном обещал всех по субботам и по средам принимать,

Чтоб справедливости могли обиженные добиваться.

И чтоб в стране правопорядок водворить,

Изобличать приказчиков в злоупотреблениях старался,

И повелел их палками на площади за взятки бить,

Чтоб жульничать ни кто из них в дальнейшем не решался.

Но более всего любил Лжедмитрий перед всеми рисоваться,

Медведя палкой при народе избивал,

Иль в свалке крепость земляную захватить пытаться,

Да ухаря задорного на публике изображал.

Но то, что управлять страной Лжедмитрий не умел,

Все в думе в каждый раз и постоянно в этом убеждались,

Ну а кода бояре в этом деле разобрались,

То поняли что царским троном, хитрый самозванец овладел.

Лишь для забавы, царская корона проходимца привлекала,

Он знал, что должность царская ответственной была,

При этом власть ему в стране корона царская над всеми абсолютную давала,

Так дьявольщина подло и коварно трон царский самозванцу отдала.

Когда бояре слабости и страсти у Лжедмитрия узнали,

То, волю навязать ему свою пытались,

А вскоре церемониться с ним перестали,

И в думе делать всё по – своему старались.

И вскоре неуверенность бояр рассеиваться стала,

Когда Отрепьева Варвара начала народу заявлять,

Что в царе «Дмитрии», она родного сына Юрия признала,

А так же брат его и дядя, начали публично это подтверждать.

Тогда в тюрьму родную мать свою Лжедмитрий заключил,

За тем её и всю родню отправить в Галич приказал,

Да всех их с дядюшкой Отрепьевым – Смирным лжецами объявил,

И дядю своего «за клевету» в Сибирь сослал.

А между тем, могила Дмитрия покоя самозванцу не давала,

Со Всей Руси паломники ходить толпой к ней в Углич стали,

И всех она задуматься невольно заставляла,

Кого же всё таки они в Москве на троне увидали?

Тогда Лжедмитрий с ляхами советоваться стал,

Как лучше в ситуации ему подобной быть,

И самозванцу личный секретарь Бучинский предлагал,

Могилу Дмитрия царевича в соборе разорить.

И всем сказать, что не царевич в той могиле,

А сына местного попа захоронить смогли,

Его за место Дмитрия в гроб тайно подложили,

Так слуги от убийц Бориса, «цесаревича» спасли.

Когда же Марфа о желании Лжедмитрия узнала,

То новость жуткая, до глубины души царицу оскорбила,

И всем боярам она сразу наказала,

Чтоб срочно дума эту всю затею грязную остановила.

И вот теперь бояре стали понимать,

Какою глупостью Лжедмитрий может возмутить народ,

Что, более нельзя на троне самозванца оставлять,

Ведь чёрте что, ему, в его дурную голову взбредёт.

Тогда Голицыны и братья Шуйские царицу убедили,

Чтоб Сигизмунду Третьему она свою весть отослала,

Ну а свидетели монарху в Польше подтвердили,

Что самозванца, своим сыном Марфа не признала.

Для этого Петра Петрея, тайно Марфа в Краков отправляет,

И Сигизмунду весть о царском самозванстве от неё передаёт,

К тому же и посол Гонсевский это подтверждает,

Что царь «не тот, за коего себя Лжедмитрий выдаёт».

А вскоре в Краков царь Ивана Безобразова прислал,

Чтоб Сигизмунду грамоты московского царя вручить,

И также просьбу к королю от императора России передал,

Чтобы для въезда, грамоту «опасную», «послам великим» получить.

Когда же грамоту московскому посланцу прочитали,

То по инструкции царя, её гонец не смог принять,

В ней «Дмитрия» господарём, а не царём назвали,

Да императором король Лжедмитрия, не пожелал признать.

Момент улучшив, московит монарху заявляет,

Что поручение секретное, он от бояр к нему имеет,

Тогда король Гонсевскому всё это дело поручает,

Он разобраться, будучи послом в Москве, во всём сумеет.

Устами Безобразова бояре Сигизмунда увещали,

Что трон они желают у обманщика забрать,

И польскому монарху предлагали,

Трон сыну Сигизмунда, Владиславу королевичу занять.

При этом Безобразов возмущённо заявляет,

Что низкого и недостойного царя король нам дал,

И что, московский трон обманщик незаконно занимает,

Всё это, он распутством и жестокостью своею доказал.

Но нечто схожее и в Речи Посполитой происходит,

Магнаты Сигизмунда Третьего желают низложить,

И тайный заговор против монарха оппозиция готовит,

Рассчитывая помощь из Москвы от самозванца получить.

Для этого они Лжедмитрию трон польский обещают,

Чтоб, он решился помогать им Сигизмунда свергнуть,

Ну и московские бояре королю все тайны сообщают,

Рассчитывая, что поможет самозванца он низвергнуть.

Ведь Сигизмунд сдержать страну от разложения старался,

И все чины и должности монарху подчинить желал,

Но закреплять абсолютизм монарха сейм не соглашался,

И Зебржидовский против Сигизмунда шляхту возбуждал.

И пояснял, когда сенаторы власть абсолютную монарха утвердят,

То Сигизмунд верховной властью полной овладеет,

Тогда на сейме всем подробно объяснят,

Как ограничить он сенаторов во всех правах сумеет.

Ну а затем, он опричнину как царь Иван создать захочет,

И всех сенаторов служить себе заставит,

Ну а когда в руках своих всю власть сосредоточит,

То быстро на колени шляхтичей поставит.

Не зря же от царя Ивана Курбский убежал,

Ведь он ему как верный раб служил,

Когда же царь преследовать бояр за непокорность стал,

То в Польшу Курбский князь, от Грозного царя, сбежать решил.

Тогда ж магнаты заговор готовить тайно стали,

Желая Сигизмунда Третьего от власти отстранить,

И польскую корону самозванцу предлагали,

Когда поможет он, переворот им в Польше совершить.

Ведь он не сможет власть монарха в Польше укреплять,

А станет делать всё, что ему сейм прикажет,

И все наказы заговорщиков покорно будет исполнять,

Да в благодарность всем услуги королевские окажет.

Тем более Лжедмитрия в Москве не обожают,

И он готов в Речь Посполитую, как Курбский убежать,

Ведь многие из москвичей, его как самозванца знают,

А он высокомерно продолжает их невежами считать.

Но вот король «Кондициями» начал самозванца беспокоить,

Желая земли Севрские и Смоленск заполучить,

Да договор потребовал написанный им в Вавеле исполнить,

Ведь по нему, войну царь обязался шведам объявить.

Лжедмитрий и не думал договор свой выполнять,

При этом он посланцу Ватикана заявлял,

Что требует от короля свой титул императорский признать,

А воевать со шведами и земли королю не обещал.

И хоть Лжедмитрий в ситуации абсурдной оказался,

Но всё удачно с низложением Сигизмунда разрешалось,

Поэтому мятежников он поддержать старался,

И самозванцем с польскими магнатами всё тайно обсуждалось.

Ну и как только польские магнаты выступить решатся,

К ним в помощь армию направить с Шуйским самозванец обещал,

И денежными средствами их поддержать стараться,

Ведь польский трон, от них он получить мечтал.

К тому ж на Сигизмунда Третьего, Лжедмитрий злобу затаил,

За то, что не признал его, он императором московским,

Но самозваной «вашей царской милости» тогда Бучинский заявил,

Я знаю, «Будешь королём ты польским».

И вскоре в Краков царь Бучинского послал,

Но Сигизмунд со злобою его встречает,

И он взбешённую, и полную угроз от короля речь сразу услыхал,

Что, он о связи заговорщиков и самозванца всё прекрасно знает.

И обещал, что правду говорить он о Лжедмитрии начнёт,

Ну а когда его спесь наглую разоблачат,

То с трона царского народ его сметёт,

И многие с ним быстро разобраться захотят.

Когда в Москве всю правду о Лжедмитрии узнают,

То самозванца жуткое возмездье ждёт,

Ведь москвичи его на части растерзают,

Когда поймут, как ловко за царя, себя Отрепьев выдаёт.

И оппозицию открыто власти польские на сейме обвиняют,

Что, силой иноземцев думают они у Сигизмунда трон отнять,

И польскую корону предлагают,

Царю московскому Лжедмитрию отдать.

В итоге заговор магнатов против Сигизмунда провалился,

Король при помощи бояр сумел их разоблачить,

Так тайный план у заговорщиков – бояр осуществился,

И короля они смогли, в коварстве самозванца убедить.

Часть IV

И сразу заговор готовить против самозванца Шуйские с Голицыными стали,

Но князь Василий Шуйский всё умело и старательно скрывал,

Ведь к ним примкнуть бояре многие желали,

И даже Безобразов, детский друг Отрепьева их в этом поддержал.

Ну а душою заговора братья Шуйские с Голицыными были,

Им тайно Скопин Шуйский, Татев и Татищев помогали,

А также в заговор Крюк Колычёв, Валуев с Войковым входили,

Да купцы Мельниковы их заговор со всеми поддержали.

При этом внешне, все они старались верноподданно царю служить,

Да самозванцу льстиво потакать,

Ведь если б смог бы заговор Басманов их раскрыть,

То смерти братьям Шуйским и всем его соратникам не избежать.

Когда однажды чудовский монах народу заявлял:

«Что царский трон Григорий беглый инок занимает,

И что, он грамоте его в монастыре сам обучал,

Ну а теперь себя он сыном царским называет».

Монаха сразу же схватили,

А чтобы он не мог народ мутить,

Его в Москве – реке после допроса утопили,

Чтоб более ни кто, ни смел, Лжедмитрия в обмане уличить.

Ну а когда митрополит Пафнутий самозванца увидал,

То сразу в нём смог дьякона Григория узнать,

А чтоб на эту тему более никто не рассуждал,

Пришлось монахов всех, из Чудова монастыря подальше из Москвы сослать.

А вскоре москвичи о покушении на жизнь царя узнали,

Что, к спальне царской трое заговорщиков пробрались,

Но той же, ночью, их стрельцы с царём поймали,

А так как все они, ни в чём не признавались,

То царь казнить их всех после допроса приказал,

Тогда Лжедмитрий стал Шерефединова подозревать,

Его с особою жестокостью Басманов сам пытал,

Но ничего он от него так и не смог узнать.

Когда в Боярской думе все на суд собрались,

И Шерефединова расспрашивать они подробно стали,

Но доводы Басманова надуманными оказались,

В итоге дьяка все на думе оправдали.

С тех пор охранникам Лжедмитрий не решался доверять

И хоть три тысячи стрельцов Кремль постоянно охраняло,

Он смог наёмников три сотни в Иноземной слободе набрать,

И его личная охрана из наёмников вся состояла.

Теперь он только иноземным ротам доверял

И повелел возле Кремля охрану личную свою всю поселить,

Им охранять дворец свой царский приказал,

Надеясь, что они его всегда сумеют защитить.

Но армию большую из наёмников ему не удалось собрать,

В столице иностранцев не так уж много проживало,

Но Ян Бучинский начал самозванца убеждать,

Что в Польше этого добра наёмного всегда хватало.

Тогда Лжедмитрий о Марине Мнишек вспоминает,

И срочно обвенчаться с нареченною невестою решил,

И в Самбор царь Бучинского с посольством направляет,

Чтоб Мнишеку на свадьбу двести тысяч злотых он вручил.

При этом Юрий Мнишек должен и наёмников ему набрать

И войско крупное в Москву для самозванца привести,

Чтоб царь сумел бы с помощью их трон свой удержать,

И дело с Мнишеком им начатое, до конца всё довести.

Тогда же сватом дьяка Власьева от имени царя послали,

Когда послы смогли невесте царские подарки поднести,

То у поляков изумление они такое вызывали,

Что сразу же смогли на шляхтичей восторг произвести.

Тут был корабль жемчужный и плывущий на серебряных волнах,

Шкатулка полная алмазов золотая,

Да слон с часами музыкальными с фигурками весь в жемчугах,

А также и порча прекрасная, и всякая одежа до безумья дорогая.

Решив помолвку в Кракове Марины и царя отметить,

В свой королевский замок Сигизмунд всю знать свою собрал,

А чтоб её в Москве как царскую невесту пожелали встретить,

То роль царя, дьяк Афанасий Власьев на помолвке исполнял.

Марина всех короною в каменьях и одеждой восхищала,

Отец, перекрестив её на брак с царём, благословил:

«Да чтобы Польшу, родину свою она не забывала,

Но как царице русской ей народ покорнейше служил».

За тем Сапега как царице будущей ей счастья пожелал,

Да восхваляя Мнишеков их род весь, до небес вознёс,

Потом епископ Краковский Марину восхвалял,

Когда же Афанасьев речь свою приветственную произнёс,

То кардинал решил спросить его в экстазе:

«А другой женщине жениться царь не обещал?»

«А мне того как знать? О том у меня нет в наказе».

На что ему дьяк Власьев сходу отвечал.

Поляки меж собою тихо посмеялись,

Но вид сделали, что будто ничего не услыхали,

Ведь речи с похвалами дальше продолжались,

И все Марине Мнишек стать царицею Российскою желали.

Когда ж о связи Мнишек, Ксении Годуновой и царя узнал,

То сразу же потребовал её у самозванца удалить,

Тогда её подстричь в монахини царь Лжедмитрий приказал,

И выслав в Белоозеро, решил от всех её в монастыре укрыть.

И начал сразу будущего зятя Мнишек на счёт денег докучать,

Ведь люди Мнишека наёмников повсюду вербовали,

А чтоб они смогли в большом количестве вооружения скупать,

Им в Самбор двести тысяч злотых от царя послали.

Но Мнишек с оппозицией связь тайную держать старался,

И вместе с ними заговор готовил, против короля,

И хоть от Сигизмунда Мнишек всё скрывать пытался,

Он знал, что помощь ждут мятежники он русского царя.

Поэтому от Мнишека избавиться все поскорей желали,

Король ему отсрочку об уплате его долга объявил,

А чтоб мятежники участье против короля не принимали,

Он Мнишеку набрать в наёмники их предложил.

Когда в Москву со шляхтою невеста прибыла,

То свадебной процессии все удивились,

Как будто армия готовая к боям, в столицу русскую вошла,

И сразу во дворах им приготовленных, они расположилась.

Тогда же москвичи все сбиты с толку были,

Когда охапками оружья стали гости разгружать,

Зачем они в Москву с таким количеством оружия прибыли?

И что от них на свадьбе царской стоит ожидать.

Но прежде чем готовить самозванца к свадьбе стали,

Лжедмитрий разобраться с церковью решил,

А чтоб бояре ему в этом не мешали,

Он обсуждать дела церковные им в думе запретил.

Но церковь православная о католичке слышать не желала,

А Гермоген митрополит её крестить повторно предлагал,

Потребовав, чтоб православною она себя признала,

Иначе их женитьбу беззаконием считал.

Но патриарх Игнатий поддерживать Лжедмитрия старался,

И предлагал миропомазаньем крещение заменить,

А всех строптивых кто с Игнатием не соглашался,

Пришлось от коронации и свадьбы самозванцу удалить.

Тогда Бучинскому Лжедмитрий рассказал:

«Что, кто не дал благословления на брак теперь молчат,

Я с Гермогеном их в Казань в различные монастыри сослал,

И молвить более, не смея, мою волю всю во всём творят».

За тем Лжедмитрий папу Римского пытался убеждать,

Чтоб он принять миропомазание Марине разрешил,

Ведь ей царицей без обрядов православных невозможно стать,

Но Ватикан в ответ царю решительным отказом заявил.

Тогда юродивая старица Елена предсказала,

Что смерть царя во время свадебного пира ждёт,

И эту новость тотчас личная охрана самозванцу передала,

Он, рассмеявшись, заявил: «Да всё она о смерти моей врёт».

Но вот восьмого мая день венчания наступает,

И молодые утром во дворце в столовую избу вошли,

Там Фёдор протопоп торжественно их обручает,

Ну а за тем они в палату Грановитую пошли.

Там два престола самозванец подготовить приказал,

Когда невеста свой престол смогла занять,

То, шапку Мономаха над Мариной, Михаил Нагой держал,

Ну а «царевну» князь Василий Шуйский начал поздравлять.

За тем с невестой и царём в собор Успенский знать пошла,

Их всех со скипетром Голицын и державою Басманов возглавлял,

Мстиславская княгиня по ковру невесту на венчание вела,

А жениха сам Юрий Мнишек гордо провожал.

Когда в собор Успенский жениха с невестой проводили,

Марина патриархом на престол царицею короновалась,

Ну, когда обряд миропомазания над нею совершили,

В угоду ляхам взять причастие царица отказалась.

Отказ принять причастие православных возмутило,

За то послы и ляхи счастливы за выходку Марины были,

А чтобы ничего подобного она не совершила,

То после коронации всех иноземцев из собора сразу удалили.

Как только за гостями нежелательными дверь закрылась,

То Фёдор протопоп Марину и монарха сразу обвенчал,

При этом, как положено, она по православному молилась,

А патриарх её вином и хлебом причащал.

Когда царица православье принимала,

То все, с какой – то радостью смогли всё воспринять,

Её вероотступничество никак не волновало,

Ведь все запреты Ватикана не сумели на неё влиять.

Когда царь с польскими гусарами на свадьбе пировал,

То москвичи с приветствием к царице обратиться пожелали,

Но через слуг, народу самозванец приказал,

Чтобы они орать, под окнами царицы срочно прекращали.

Пока на свадьбе гости продолжали развлекаться,

То выпившие ляхи уличные драки стали затевать,

И начали в дома вооружённые врываться,

Да против москвичей оружие применять.

Поляки церемониться ни с кем не собирались,

Они на покровительство царя нанявшего их уповали,

себя патрициями показать в Москве пытались,

А москвичей в чужой стране плебеями ничтожными считали.

Когда у дома Вишневецкого поляки москвича избили,

То у его ворот не менее четырёх тысяч горожан собралось,

И разнести его хоромы ночью в щепы пригрозили,

Но ляхи, молча, отсидеться за воротами старались.

А вечером боярыню пришлось народу защищать,

Её поляки вытащить из брички силою желали,

И москвичам пришлось у ляхов барыню с оружием отбивать,

Но, виноватых лиц в её бесчестии не наказали.

И жёны с дочерьми боялись выходить,

Но, а мужья и матери защиты у судов просили,

Они семью свою, желая от бесчестья сохранить,

И чтоб суды всех немощных от пьяных иноземцев защитили.

Но одного поляка за убийство к смерти суд приговорил,

Когда же к казни уголовника готовить стали,

То у охраны, польский гарнизон его отбил,

Да в дикой злобе исполнителя закона ляхи растерзали.

Тогда к купцу домой толпа поляков пьяная вломилась,

Ну а когда его жену красавицу незваный гость схватил,

То жуткой бойней это всё в итоге завершилось,

Вдь защищая дом свой, пана знатного купец убил.

После убийства знатнейшего пана,

Лжедмитрий вздумал заглянуть, наутро к палачу Ивану,

Он дверь со скрипом приоткрыл,

И в тишине проговорил:

«Ты спишь ещё мой верный раб»,

В ответ из комнаты соседней,

Ему раздался пьяный храп.

Лжедмитрий в горницу вошёл,

Вокруг спокойно обернулся,

И под столом в углу нашёл,

топор тяжёлый, он нагнулся,

За ручку липкую от крови, топор поднял и пошатнулся,

На лезвии в запёкшейся крови,

Прилипший клок волос болтался,

Лжецарь припомнил, как вдали,

Купца на плаху под руки вели,

Он был избитый весь в крови,

Но гордо независимо держался.

Купец на эшафот поднялся,

Пред смертью Богу помолился,

И сам над плахою склонился,

Палач поднял топор тяжёлый,

И с силой опустив его,

Главу поймал рукою голой,

Высоко приподнял её.

Но что – то странное в народе,

Происходило в тот момент,

Народ стоял угрюмый вроде,

И как бы спрашивал в ответ,

На казнь московского купца:

«Для этого тебя мы подлеца,

На трон московский посадили,

И Русью управлять благословили?».

Как улей площадь Красная гудела,

И полный гнева до предела,

Народ между собою рассуждал:

«Сначала жизнь благую нам разрисовал,

И промотав казну златую,

Забыл про то, что нам наобещал,

Да шляхту наглую, шальную,

Россией управлять призвал».

Лжедмитрий неожиданно припомнил,

Что он здесь у Ивана палача

И сам себя сейчас же успокоил:

«Что это с пьяна, с горяча,

Ему всё это в голову пришло,

И что такое вдруг ему взбрело,

О собственном народе плохо думать,

Служить царю, он верно будет,

Его народ всё также любит,

И никогда его, он не осудит».

И с успокоенной душой,

Считая это всё абсурдной ерундой,

В свои покои медленно пошёл,

Швырнув топор с презрением на пол.

Тогда народ на площадях открыто начал говорить:

«Что некрещеный, иноземный царь поганый,

И что, поляков пригласил, чтоб нашу веру Ватикану подчинить,

Ну а с тех пор как он обманом захватил Российский трон самодержавный,

Ни разу в бане, он как русский царь не мылся,

Ну и когда с поляками он церкви грязный посещал,

То над святынями московскими, как еретик глумился,

Да яствами нечистыми стол православный осквернял».

И заговорщики восстания стихийного в Москве боялись,

Ведь самозванец весь народ против поляков возбудил,

И Шуйские сдержать бунт преждевременный пытались,

Чтобы Басманов заговор их раньше не раскрыл.

Князь помнил, как стрельцов Лжедмитрий наказал,

За то, что многие царя, не настоящим «Дмитрием» считали,

Ну и кода Лжедмитрий всё о «шаткости» среди стрельцов узнал,

То чтобы более они его не обсуждали,

По – своему задумал с ними разобраться,

Тогда он суд над ними показательный устроил,

И приказал стрельцам в Кремле всем без оружия собраться,

За тем их речью о спасении своём чудесном удостоил.

А после этого он неожиданно стрельцов спросил:

«А есть ли доказательства у них, что он не царь?»

И недоверие ему, им высказать всем предложил,

Но все ответили, что «Дмитрий» истинный наш государь.

Тогда Микулин вывести виновных на расправу приказал,

Их в заговоре против «Дмитрия» – царя всех обвинили,

Ну, когда он верным слугам знак подал,

То семерых смутьянов сразу до смерти забили.

За тем, для устрашения по городу их трупы провезли,

Чтоб все противники Лжедмитрия в столице замолчали,

Тогда они на москвичей страх жуткий навели,

Но заговорщики момент удобный для переворота ждали.

Ну, а когда Лжедмитрий армию поляков пригласил,

Которые как оккупанты начали столицу возмущать,

То обстановку князь Василий Шуйский живо оценил,

Поняв, что наступило время, у самозванца трон забрать.

Тогда же заговорщики на тайный свой совет собрались,

И как им действовать подробно меж собою обсуждали,

Да тайно в заговор привлечь дворян надёжных постарались,

И фактами им всю фальшивую ложь самозванца доказали.

Вся конспирация бояр при этом строго соблюдалась,

Ну а народ простой о заговоре ничего не знал,

Хоть население коварством наглых ляхов возмущалось,

Но недовольство самозванец сам у москвичей не вызывал.

А между тем народ активно начал самозванца обсуждать,

Тогда на улице смутьяна одного схватили,

Его Лжедмитрий приказал Басманову пытать,

На что бояре самозванцу заявили.

Что был допрошен ими на суде болван,

И всё, что было с ним на площади, не помнит,

Что скудоумен он и был тогда мертвецки пьян,

А трезвый он о здравии царя со всеми Бога молит.

Тогда кто оскорблял царя, на улицах хватали,

И сразу же дела на них старались возбуждать,

А всем кто от бесчинства ляхов пострадали,

За челобитную на шляхту угрожали наказать.

Но заговорщики поднять народ на бунт остерегались,

И чтобы бы соглядатаи на них не донесли,

Лжедмитрию как будто бы во всём они потворствовать старались,

Чтоб незаметно дело тайное своё они свершить смогли.

Ну и когда Азов у турок самозванец захватить собрался,

То он на южную границу воеводу Шереметьева послал,

И для похода армию ему надёжную набрать старался,

А под Москвой приказ полк из дворян новгородских ожидал.

Они тогда в версте от города располагались,

В Москву Лжедмитрий не решался новгородцев допускать,

Ведь в мятеже под Кромами они принять участье отказались,

И не желали самозванца «цесаревичем» признать.

Василий Шуйский это всё прекрасно знал,

Его новгородцы, как и москвичи особо уважали,

И хоть от москвичей Василий Шуйский заговор скрывал,

То новгородцам заговорщики всё сами рассказали.

И начали просить помочь им самозванца устранить,

Да боевыми действиями восстание поддержать,

B чтобы иноземную охрану самозванца истребить,

Свой план о действиях совместных стали срочно создавать.

Но личная охрана самозванца о восстании предупреждала,

Что сведения они от доброхотов получили,

И даже дату о восстании Лжедмитрию назвала,

Что выступить семнадцатого мая заговорщики решили.

А вскоре во дворец Стадницкие явились,

И заявляли, москвичи собрались на поляков и царя напасть,

Но, заявление их не приняв, секретари отговорились:

«Народ в царе уверен и надёжна у монарха его власть».

Ну и затем и Юрий Мнишек к зятю обращался,

И стал ему доносов кипу о восстании давать,

Но самозванец лишь над этим посмеялся,

И тестя начал в малодушии упрекать.

Лжедмитрий был уверен, что ему ни что не угрожает,

И тестю заявил, что если кто – то и посмеет выступить против него,

То разом всех мятежников он жизни в один день лишает,

И сможет уничтожить всех врагов его до одного.

И сразу же приказ Басманову Лжедмитрий отдаёт,

Стрельцам места все важные на случай нападения занять,

А если в Кремль кто – то подозрительный придёт,

То приказал охране всех на месте убивать.

Ну и когда Лжедмитрий сведения о заговоре получил,

То ночью шестерых «шпионов» стражники сумели захватить,

И хоть Басманов их на пыточном дворе до смерти сам забил,

Но никого из заговорщиков ему не удалось разоблачить.

Ну а к семнадцатому мая воины бояр в Москву пробрались,

Всех ночью в город Шуйские новгородцев тайно запустили,

И вот когда они ворота городские захватить умело постарались,

То план свой заговорщики осуществить решили.

И на рассвете заговорщиков всех Шуйские собрали,

И разом все они на площадь Красную к Кремлю пошли,

Ну и когда на площади все горожане собираться утром стали,

То сразу все через ворота Фроловские в Кремль с боярами вошли.

Ну а за Шуйскими, Голицыны с толпой свирепою ворвались,

Охрана нападения от них никак не ожидала,

Стрельцы, увидев новгородцев вооруженных, сразу разбежались,

И стража им сопротивления не оказала.

В тот день Лжедмитрий на заре, как и обычно, этим утром встал,

И что спокойно ночь прошла Басманов сразу же царя заверил,

Лишь Власьев дьяк на крыльце Красном самозванца ожидал,

Но подозрительного в этом ничего Лжедмитрий не заметил.

Когда восставшие Никольские ворота захватили,

То князь Василий Шуйский приказал народ на бунт поднять,

И сразу же колокола все на Ильинской церкви зазвонили,

Да весь народ на площадь Красную стал колокол набатный созывать.

Тогда Лжедмитрий приказал Басманова спросить,

С чего бы это вдруг в столице шум поднялся,

Но Дмитрий Шуйский так всё это пытался разъяснить,

Что будто бы пожар в Москве начался.

Повсюду слышался крик: «Кремль горит»,

И все на площадь Красную с оружием спешили,

Но увидав, что рота боевая иноземцев у Кремля стоит,

Бояре обратиться с речью к москвичам решили.

И призывали горожан: «За веру православную стоять,

Ведь ляхи батюшку царя и всех бояр желают истребить,

И в Кремль их нельзя ни в коем случае впускать,

А «латинян» поганых надобно немедля перебить».

Призывы их на почву, подготовленную пали,

Толпа набросилась на «латинян» и начала их сразу избивать,

Тогда наёмники ретироваться срочно стали,

И площадь Красную поспешно покидать.

Наёмники Лжедмитрию в итоге не могли помочь,

Стихийная толпа в казармы их загнала,

Да из Москвы они бежать, готовы были, как из ада прочь,

Но чернь свирепая уйти из города им не давала.

Тогда дьяк Осипов в хоромы царские сумел пробраться,

Решив заранее Лжедмитрия убить,

Ну и когда до спальни царской удалось ему добраться,

То у дверей его Басманов смог остановить.

И саблей в ярости жестокой дьяка зарубил,

Да выбросить в окно труп Осипова Тимофея приказал,

Чем всю толпу, собравшуюся у дворца, мгновенно возмутил,

И за убийство дьяка крик неистовый народ поднял.

Лжедмитрий приказал Басманову узнать, что происходит?

И почему перед дворцом на площади ужасный шум идёт,

Узнав, что выйти на крыльцо царя толпа, озлобленная просит,

Басманов сообщил ему, что требует царя к себе народ.

Лжедмитрий в диком ужасе бердыш схватил,

И угрожая, всей толпе в окно им начал потрясать,

Да истерично в панике, «Я не Борис вам» завопил,

Но из толпы в ответ он только выстрелы смог услыхать.

Тогда Басманов положение от имени царя решил спасти,

И выйдя на крыльцо всех разойтись, пытался убедить,

Но свой удар смертельный смог Басманову Татищев нанести,

И заговорщики тогда дворец решили захватить.

Толпа, ворвавшаяся, сразу же копейщиков разоружила,

И во дворце все начали Лжедмитрия искать,

Да иностранцам всем возмездием пригрозила,

Что если станут самозванца они, от них, где- либо укрывать.

Лжедмитрий волосы от ужаса на себе все рвал,

И вспомнил, что ему предсказывала старица Елена,

Ну а когда, он мимо комнаты Марины пробегал,

То крикнул только: «Сердце, мне измена!».

Ну а Марина ростом небольшой была,

И сразу прятаться под юбкой у прислуги стала,

Ну иогда же в её комнату толпа вошла,

То не найдя её, искать Лжедмитрия в покои побежала.

Тогда пустился самозванец наутёк,

И сразу из покоев царских, куда – нибудь, сбежать старался,

Вначале спрятаться он от толпы умело в баньке смог,

И дальше тайными ходами, из дворца в зал Каменный пробрался.

Но скрыться от толпы ему не удалось,

Cтрах жуткий на безумие толкал,

И с высоты большой выпрыгивать Лжедмитрию в окно пришлось,

Но приземлившись, ногу вывихнув, сознание от боли потерял.

Но рядом стражу верные Лжедмитрию стрельцы несли,

Тогда он начал их просить, его от злобных Шуйских защитить,

Они его в хоромы сразу же ближние внесли,

И отбиваясь, двух дворян они сумели застрелить.

Но заговорщики стрельцов не испугались,

И в дом, ворвавшись, самозванца захватили,

Ну а когда вокруг Лжедмитрия все заговорщики собрались,

То сразу всех стрельцов от самозванца оттеснили.

Но самозванец продолжал за жизнь свою цепляться,

Да лёжа на полу, униженно толпу молил,

И на «родную мать» царицу продолжал ссылаться,

Да с Марфою Ногою, мнимой матерью, свидание просил.

Тогда Голицын у Лжедмитрия последнюю надежду отобрал,

Он у царицы Марфы правду предложил узнать,

К ней в келью он дворян немедленно послал,

Чтоб правду всю свою она смогла им рассказать.

И там она торжественно дворянам заявила,

Что в Угличе царевич Дмитрий на руках её скончался,

Да всем собравшимся открыто объявила,

Что, нагло подлый самозванец её сыном назывался.

И что, под действием угроз, она его за сына признавала,

Да поневоле самозванца, в грех бессовестный вовлечена была,

И хоть она, запуганная им, всегда молчала,

Но этот свой момент, с его разоблачением ожидала.

Ну а когда же и пришедшие Нагие,

Слова все сказанные Марфой подтвердили,

То заговорщики Лжедмитрию припомнили, его дала лихие,

И самозванцем наглым Гришку объявили.

Тогда среди народа кто – то заявил,

Что «сукин сын» трон царский занимает,

На что в ответ ему Татищев обронил:

«Да на конюшне дома у меня таких царей хватает».

И самозванца начали ногами все пинать,

Тогда изменником Голицын самозванца объявил,

Ну а когда чернь начал и Василий Шуйский возмущать,

То купец Мельник первым выстрелить в Лжедмитрия решил.

Когда в агонии стал самозванец биться,

То тело его начали все саблями рубить,

И продолжали все над ним с ужасной яростью глумиться,

Пока не убедись, что они смогли его убить.

Труп самозванца к терему царицы Марфы потащили,

И сразу же её толпа на опознание позвала,

Когда её о самозванце расспросили,

То при всех она его «еретиком – вором» назвала.

Затем у места Лобного на стол решили самозванца положить,

И дудку с маской – «харей» на покойника одели,

Ну и Басманов под его столом изволил своё место получить,

И самозванца все желающие разглядеть сумели.

Ну а затем дворяне труп Лжедмитрия плетьми хлестали,

При этом утверждали, что Отрепьев Гришка грязный вор,

Да все его еретика, как самозванца проклинали,

И говорили: «ждёт его за всё в аду ужаснейший костёр».

Марину же спасти боярам удалось,

Её толпа переодетую в служанку не узнала,

И страже охранять её от москвичей пришлось,

Чтобы «царицу» бывшую, чернь буйная не растерзала.

И сразу злобу изливать в Кремле на ляхов стали,

И в ярости всех музыкантов перебив,

Духовника Марины жутко растерзали,

Да полностью дом иезуитов, весь опустошив.

Все в Китай- городе к домам польским устремились,

И «смерть полякам» начали священники в толпе кричать,

Припомнив им, как все они, над Верой Православною глумились,

И с криком «бей поганых» чернь монашки стали возмущать.

Когда озлобленные москвичи на польские дома напали,

То ни дворянство, ни стрельцы участвовать в погроме не желало,

Тогда от черни злой поляки с Мнишеком к посольству побежали,

Но ведомство посла Гонсевского им всем в приёме отказало.

Ведь среди них немало фрондеров из Польши находилось,

Которые трон отобрать у Сигизмунда Третьего мечтали,

Они все подорвать власть королевскую стремилось,

Да польскую корону самозванцу тайно предлагали.

Король сумел в итоге с фрондерами разобраться,

Да власть монарха в Польше укрепить,

А заодно и с самозванцем рассчитаться,

Мечтавшего его трон, как и московский, захватить.

Тогда стрельцов к посольству Шуйский срочно отправляет,

Чтобы посла Гонсевского и его свиту защищать,

И прекратить побоище поляков призывает,

Дав указание стрельцам толпу взбесившуюся разогнать.

Но к домам Мнишеков и Вишневецкого чернь устремилась,

А чтоб дворы их разгромить готовить пушки стала,

Но неожиданно стрелецкая охрана появилась,

И разогнав толпу, поляков под охрану свою взяла.

В итоге Мнишеков смогли бояре защитить,

Но постарались их до нитки обобрать,

Тогда Марина начала в истерике вопить,

Что у неё решили арапчонка отобрать.

О муже она даже и не вспоминала,

Зато отец её о смерти «Дмитрия» отчаянно переживал,

Ведь дочь его теперь Московскую корону потеряла,

А Юрий Мнишек на неё особые надежды возлагал.

Когда бояре с помощью стрельцов чернь разогнали,

И полностью погром сумели прекратить,

А ляхов охранять как пленников военных стали,

И окончательно смогли побоище остановить.

То чернь в столице продолжала ликовать,

При этом показать себя героями побоища стремилась,

Да с избиением поляков, себя чернь стала поздравлять,

И доблестью своей до вечера хвалилась.

Когда ж наутро москвичи проснулись,

И начали покойников считать,

То сами от количества убитых ужаснулись,

Когда пришлось на улицах им трупы убирать.

В итоге бойня жуткой и ужасной оказалась,

Четыре сотни слуг и челядинцев, польских в ней погибло,

И двадцать шляхтичей истерзанных в толпе, скончалось,

А также триста москвичей за эту бойню жизнью заплатило.

Но шляхте основной бояре жизнь сумели сохранить,

А Мнишеков и ляхов знатных всех арестовали,

B пленниками их решили объявить,

Ну а наёмников обезоружив, из Москвы изгнали.

А самозванца с площади через три дня убрать решили,

Ну а Басманова, смогла его родня Голицыны забрать,

Они его у родственников схоронили,

А самозванца приказали за городом в яме у дороги закопать.

Но на его могилу ходить много любопытных стало,

Когда же голубой огонь увидели поднявшийся из земли,

Ну и в Москве тогда вдруг неожиданно похолодало,

То по столице слухи о «знамениях зловещих» поползли.

Тогда монахи выкопать из ямы самозванца настояли,

И труп его в село Котлы доставить,

Да по Москве в телеге провести расстригу приказали,

И в Польшу прах его из пушки выстрелом отправить.

Его в селе Котлы при всём народе сжечь постановили,

Ну и когда труп самозванца на костре сожгли,

То его пепел в пушку зарядили,

И выстрел в сторону, откуда он пришёл, произвели.

Глава V «Царь Василий Шуйский»

А ранее когда Лжедмитрий с казаками рассчитался,

То из Москвы он их по настоянию бояр на Дон послал,

При этом самозванец на бояр тогда ссылался,

Что по их воле, он к себе службу казаков не взял.

Когда терскому атаману Фёдору Бодырину всё рассказали,

То он на Тереке решил казачий круг собрать,

И сразу убеждать казаки атамана стали,

Из казаков своих «царевича» избрать.

Ведь самозванец, сын боярский,

И душу их казачью не хочет понимать,

Чернец расстрига и прислужник царский,

Ему с боярами на казаков всех плевать.

И тут же мысль им в голову пришла,

Что будто – бы Ирина Годунова,

От Фёдора царя, «царевича Петра» однажды родила,

И вся страна его наследником признать готова.

Когда казаки Астрахань для самозванца осаждали,

То к ним из кабалы Илейка Муромский сбежал,

Его тогда казаки у себя приняли,

И сразу же«царевичем Петром» Илейку Муромского круг назвал.

И вскоре с Терека на Волгу атаман Бодырин казаков повёл,

Затем они к Царицыну с «цесаревичем» пошли,

И сразу же к «царевичу Петру» народ простой пошёл,

Ну а когда они три волжских города занять смогли,

То найденные пушки там забрали,

Ну и когда по Волге сборище повстанцев продвигалось,

То грабить караваны на пути купеческие стали,

Ну и под знамёнем «Петра» различной нечисти четыре тысячи собралось.

При этом меж собой, казаки Волжские, Терские и Донские толковали,

Что самозванца казаки на трон Московский посадили,

Тогда их всех по настоянию «лихих» бояр на Дон послали,

В итоге службу с жалованием царским казаки не получили.

Поэтому они желают до Москвы добраться,

И своего «царевича Петра» на трон Московский посадить,

Чтоб окончательно с боярами «лихими» разобраться,

Да своему «царю» казацкому «Петру» служить.

Тогда в столицу к «Дмитрию» письмо «царевич Пётр» посылает,

Ему ответное письмо от самозванца Юрлов передал,

В письме племянником своим «царевича Петра» Лжедмитрий называет,

И пригласив в Москву, ему владение обещал.

Когда же атаман Бодырин о восстании, в столице узнаёт,

И то, что москвичи Лжедмитрия смогли убить,

То он приказ всем неожиданный даёт,

Немедленно назад на Терек уходить.

Пока бояре не успели стрельцов своих послать,

И чернь, собравшуюся с ними, велел всю по домам своим отправить,

Да приказал немедленно с «царевичем Петром» на Терек казакам бежать,

Но всё награбленное у купцов и пушки у себя решил оставить.

Ну а в Москве бояре знатные за трон бороться стали,

И Шуйские с Голицыными сразу же в борьбу вступили,

Но и Романовы с Мстиславским царский трон занять желали,

И вскоре нового царя в Москве народу объявили.

Когда бояре заговор осуществили,

То срочно приказали Кремль закрыть,

И разом все на думе предложили,

Игнатия немедля низложить.

И сразу же письмо дворяне в думе прочитали,

Его в Москву из Львова к патриарху мещанин послал,

В нём православные епископы из Западной Руси Игнатия предупреждали,

Что самозванец в Польше тайно католичество принял.

Когда же, сана патриаршего Игнатия лишили,

То был он от церковной службы за «бесчинство» сразу отстранён,

Тогда же с патриаршего двора его с позором проводили,

И в одинокой келье в Чудовом монастыре был под охраной заточён.

А через день, Татищев смог в хоромах Шуйского его соратников собрать,

И все собравшиеся на его подворье обсуждали,

Как князя Шуйского Василия на царём избрать,

И тут же в записях крестоцеловальных записали,

Что, Шуйские от Рюрика Великого и брата Александра Невского ведут свой род,

Ведь испокон веков их прародители государям в Москве служили,

И дальнее родство с царём Иваном право князю Шуйскому даёт,

Чтобы его в Москве, царём в Российском государстве объявили.

И сразу князя Шуйского Василия на площадь Красную решили проводить,

Когда же москвичей у места Лобного собрали,

То грамоту крестоцеловальную народу прочитали,

За тем решили у собравшейся толпы спросить:

«Достоин ли Василий Шуйский царский трон занять»,

Когда толпа вся криком выразила князю одобрение,

То князь Василий принял важное решение,

Ему немедленно на царство наречение своё принять.

И сразу же в собор Успенский все отправиться решили,

Там смог наречь митрополит Пафнутий, князя Шуйского Василия на царство,

За тем молебен благодатный сразу отслужили,

Дабы в чести держалось наше государство.

Потом свою речь князь Василий произнёс ,

Он править милостиво Русью обещает,

За тем присягу всей земле своей принёс,

И мстить за грубость при Борисе ни кому не станет.

И дать стране суд справедливый обещал,

Но всех доносчиков и лжесвидетелей накажет строго,

Ведь, клевету он слушать больше не желал,

И управлять страной не будет он жестоко.

Да в грамоту крестоцеловальную решил вписать,

Что, без суда боярского царь никого казнить не станет,

И вотчины в казну не будет у опальных забирать,

А у виновного пожитки все семье его оставит.

Но прежде чем на царский трон Василию венчаться,

Бояре в думе патриарха Всей Руси избрать решили,

Ну и когда собор Священный начал с думой совещаться,

То все, Романова – митрополита Филарета предложили.

Но против князя Шуйского его, враги народ готовить к бунту стали,

И письма в городе подметные от ‘’Дмитрия’’ распространялись,

К домам боярским ночью их к воротам прибивали,

И днём в толпе на они улицах столицы появлялись.

В них москвичей пытался ‘’Дмитрий’’ убеждать,

Что от изменников его Всевышний сохранил,

И удалось ему от заговорщиков бежать,

Тогда, в тот день князь Шуйский двойника его убил.

Ну а за тем противники Василия на Красной площади народ созвали,

Желая с ним, в толпе, жестоко разобраться,

Но люди верные ему о заговоре рассказали,

И убедить смели Шуйского в Кремле остаться.

Тогда Василий Шуйский всех бояр собрал,

Да вожаков устроивших собрание, стал требовать к нему доставить,

И со слезами на глазах, бояр всех в думе упрекал,

И отречением на трон им угрожая, просил претензии свои к нему оставить.

И, бросив посох на пол, шапку снял,

Тогда в ответ к нему бояре проявили осторожность,

Ну а когда он царский посох свой опять поднял,

То дума выразила князю Шуйскому Василию свою покорность.

Тогда он начал требовать, чтобы мятеж расследовать бояре стали,

И сразу чина конюшего был Михаил Нагой лишён,

Ведь заговорщики Мстиславскому корону передать желали,

И в заговоре был свидетелями Шереметьев обличён.

Нотак как в Угличе он в это время находился,

Заочно на суде его дознание бояре провели,

Когда же факт с его участием подтвердился,

То сразу в Псков его из Углича на воеводство отвезли.

Тогда всем москвичам суд приговор свой объявил,

Что князь Мстиславский к мятежу был не причастен,

И дьяк на Лобном месте горожанам пояснил,

Что шум, раздутый против князя был напрасен.

Но Шереметьевым и пятерых злодеев в бунте обвинили,

И вожаков решил к торговой казни суд приговорить,

Да на базарной площади, плетьми всех пятерых зачинщиков избили,

Чтоб более никто не смел из них, народ мутить.

Ну а затем и Филарет Романов был изобличён,

Его в подметных письмах стали обвинять,

В них сообщалось, что «царевич Дмитрий» был спасён,

Тогда решили Филарету в сане патриарха отказать.

Решив во время бунта жизнь свою спасти,

Тайник Лжедмитрия Бучинский с записями указал,

А чтобы не смогли они всех в шок с разоблачением самозванца привести,

Дьяк, прочитав все записи, боярам в думе рассказал.

Что, католичество Лжедмитрий навязать в России захотел,

И чтобы смог он свой коварный план осуществить,

Все пушки вывести для этого из города велел,

Чтоб всех бояр, дворян, гостей и люд посадский истребить.

И вот на Красной площади народ собрали,

Ну и на место Лобное бояре все явились,

Там дьяки разъяснение в убийстве самозванца зачитали,

И почему они царём Василия избрать решились.

Но князь Василий Шуйский был настолько потрясён,

Что патриаршего избрания не стал он дожидаться,

И происшедшим до того был возбуждён,

Что срочно стал спешить на царский трон венчаться.

Тогда короновать себя митрополиту Исидору князь Шуйский доверяет,

Ему священнодействовать Пафнутий помогал,

Он на царя священный крест Петра в соборе надевает,

И бармами царя Василия усердно украшал.

За тем митрополиты скипетр и державу царю в руки дали,

Когда же шапку Мономаха на монарха возложили,

То на престол Василия царём Всея Руси венчали,

И стали осыпать на выходе деньгами золотыми.

А так как вызвать знать, из городов власть не смогла,

То коронация прошла в присутствии гостей неблагородных,

И впечатление на всех она угрюмое произвела,

Ведь всё прошло без пышности в гуляниях народных.

Но ранее в Москву доставить прах царевича решили,

И Филарету наказали, всё это дело в Угличе возглавить,

Чтобы они могилу мученика Дмитрия осторожно вскрыли,

И постарались прах царевича в Москву доставить.

Через три дня после венчания, царь мощи Дмитрия отправился встречать,

Царя тогда всё духовенство с думой и толпа с иконами сопровождала,

Когда в последний раз Нагой Марии, удалось останки сына собственного увидать,

Она в истерике ужасной жутко зарыдала.

Тогда Василий всем присутствующим объявил,

Что мощи истинного Дмитрия в столицу привезли,

За тем царь крышку гроба сам накрыл,

И все на площадь Красную останки понесли.

После чего прах Дмитрия на место Лобное установили,

Ну а потом царевича в Архангельский собор все понесли,

Вначале лишь к его мощам бояр и духовенство допустили,

Ну и когда в порядок надлежащий мощи мученика привели.

То прах царевича выставить на обозрение всеобщее решили,

Чтоб все желающие поклониться Дмитрию царевичу смогли,

Ну а монахи в гроб орешки окровавленные положили,

Те самые, что в Угличе возле царевича нашли.

Тогда по городу восторженный слух распространялся,

Что стали чудеса благочестивые возле Дмитрия происходить,

Ну и когда у его гроба, какой ни будь калека «исцелялся»,

То сразу начинали все колокола в Москве звонить.

Как полноводная река народ к царевичу стекался,

И на собор смертельно раненного в драке иноземца притащили,

Ну и когда же он в соборе возле праха цесаревича скончался,

То посещать святого Дмитрия, одним паломникам лишь разрешили.

Уж слишком показной затея с Дмитрием в Москве была,

Но слух о «спасшемся царевиче» не прекращался,

В итоге акция против расстриги результата не дала,

И вновь в Москве простой люд заволновался.

И даже нападение однажды на царя произошло,

Когда в Василия смутьяны начали бросать камнями,

Тогда царю ужасно повезло,

Его смогли отважно защитить дворяне.

Ну и решив у церкви покровительства добиться,

Василий стал владыку верного на должность патриарха подбирать,

Чтоб на него всегда уверенно царь смог бы положиться,

И все дела с ним важные в стране решать.

Он помнил, как в беспамятстве царь Фёдор неожиданно скончался,

А после его смерти царский трон без наследника свободным стал,

Он знал, как страстно Годунов Борис короны царской домогался,

И как ему Московский патриарх усердно в этом помогал.

Вначале патриарх приказ владыкам начал рассылать,

Чтоб прихожане крест вдове Ирине целовали,

Но наибольшее недоумение его приказ у всех стал вызывать,

Чтоб все царице. патриарху Иову и всей семье Бориса присягали.

Бориса Годунова в думе не любили,

Ведь за худородство его все знатные бояре презирали,

Да все старания патриарха за «бесстыдство» заклеймили,

Ведь все Бориса, шурина царя, временщиком считали.

Тогда Ирина всей толпе на крыльце Красном сообщила,

Она намерена в монахини подстричься,

И москвичам желающим услышать от неё решение, объявила,

Что, в Новодевичьем монастыре она задумала уединиться.

И речь свою она закончила словами:

«У вас свои князья, бояре есть,

И пусть они начальствуют и правят вами,

Я представляю им такую честь».

В боярской думе было не спокойно,

Борьба за власть между боярами велась ожесточённо,

На трон два брата двоюродных Фёдора претендовали,

По матери Романовы царю роднёй ближней были,

И претендентами они себя законными на трон считали,

Поэтому с особой яростью Бориса невзлюбили.

Тогда в народе стали слухи распускать,

Что Годунов царя благочестивого убил,

Ведь он всегда хотел царём Московским стать,

Да захватить обманом царский трон давно решил.

И до того раздор с боярами на думе обострился,

Что Годунов в Кремле бывать остерегаться,

Тогда он в Новодевичьем монастыре за стенами укрылся,

А в думе патриарху предложил его доверенным лицом остаться.

Как только время траура по Фёдору прошло,

То к выборам царя немедленно все сразу приступили,

И на подворье к патриарху множество бояр и москвичей пришло,

То сразу все они царём избрать Бориса Годунова предложили.

Тогда принять присягу патриарх их всех в собор Успенский приглашает,

Чтоб вся Москва, крест Годунову целовала,

И утверял, что весь народ Борису присягает,

И вся страна его царём Российским признавала.

Но на соборе Земском лишь сторонники Бориса находились,

И вместе с патриархом всё они подробно обсуждали,

В итоге все они с решением патриарха согласились,

Ведь на собор противников Бориса приглашать не стали.

И предложили шествие к Борису в монастырь отправить,

Апоутру на следующий день в собор Успенский все явились,

Ведь шествие народное сам патриарх решил возглавить,

И в Новодевичьем монастыре с мольбой к Борису обратились,

И стала вся толпа безудержно рыдать,

Да начали они Бориса все просить на царство,

Он знает, как Россией нужно управлять,

И убеждали, что ему дано возглавить государство.

Борис, всё выслушав, отказом благосклонно отвечал,

И со слезами на глазах народу страстно клялся,

Что даже в мыслях он на «высочайший царский чин» не посягал,

Тогда в толпе слух кто – то распускает, что будто в монастырь Борис собрался.

Решив на следующий день на шествие всех москвичей собрать,

Все церкви ночью патриарх служить заставил,

А поутру велел иконы, почитаемые из церквей с собою взять,

И патриарх вновь крестный ход в обитель Новодевичью возглавил.

Тогда Борис народу объявляет,

Рассчитывая на наивных простаков:

«Что он царём быть не желает,

И даже удавиться на платке в знак доказательства готов».

В ответ бояре ближние Борису стали угрожать,

Что, называться более боярами они не станут,

Ну а владыки храмы пригрозили закрывать,

И службу исполнять в церквях они все перестанут.

И сразу возбуждённая толпа, взялась неистово в безумии кричать,

Да требовать, чтобы Борис возглавил государство,

И вот теперь, когда смог наконец, Борис плоды свои пожать,

В соборе патриарх Бориса, не теряя времени, нарёк на царство.

Через пять дней Борис в Москву вернуться пожелал,

И сразу патриарх его в собор Успенский проводил,

А чтобы сразу же народ его претензии на трон признал,

Его второй раз патриарх на царствие благословил.

Но в тот, же день бояре во дворце собрались,

И сразу совещаться в думе стали,

И дважды дьяки на крыльце Красном к людям обращались,

И всю толпу собравшуюся убеждали.

Когда в монашестве царица Александрой стала,

То силу всякую присяга данная Ирине потеряла,

И дьяки начали народу предлагать,

Боярам крест на верность целовать.

Бояре признавать права на трон Бориса не желали,

Но и боярам присягать, ни кто не собирался,

В итоге все на площадях избрание царя в столице обсуждали,

А ход борьбы за власть не разрешённым оставался.

Но без согласия бояр Борис не мог на трон короноваться,

И без решения думы он венец не сможет получить,

Тогда он начал с патриархом совещаться,

Как нужно им проблему эту разрешить.

Вся церемония в итоге своей цели не достигла,

Тогда Борис в обитель Новодевичью надумал возвратиться,

И заявил, что хворь ужасная царицу неожиданно настигла,

Чтоб там посту предаться и там о здравии сестры своей молиться.

Тогда вновь патриарх всех членов Земского собора вызывает,

И убеждает их присягу верности Борису провести,

Да в города различные к епископам послание отправляет,

Чтоб дело им всё до конца задуманное патриархом довести.

Ну а Борис решил по разным городам своих людей послать,

В Великий Новгород, Ростов, Смоленск, Рязань,

Псков, Нижний Новгород, Владимир и Казань,

И поручил им всем вдове – царице и Борису в городах присягу взять.

Решив обратно через месяц в Кремль Бориса возвратить,

Вновь патриарх людей на крестный ход в обитель Новодевичью собрал,

И стал его народ с боярами вернуться в царствующий град просить,

Когда же снова им Борис, в их просьбе отказал.

Тогда к царице – инокине патриарх с нказом обратился,

Что бы она Борису «повелела», ему в Кремле без промедления короноваться,

И несмотря на то, что договор с боярами не получился,

«Тебе в порфиру царскую приспело время обрекаться».

Ну и когда Борис торжественно в Москву въезжал,

То за Неглинкой шумно москвичи его встречали,

И хлебом с солью каждый угостить его желал,

Ну, а бояре и купцы подарки дорогие предлагали.

В Кремле в собор Успенский с патриархом он вошёл,

Там, как и положено всю службу отстоял,

Затем в палаты царские с ближайшими боярами прошёл,

Ну а когда он место царское занял.

То грамоту Священному собору, Иов приказал дьячку читать,

В ней убедительно собравшимися всеми утверждалось,

Что по законному избранию Борис трон царский должен занимать,

И это всё благословенно патриархом подтверждалось.

Но в думе подтверждать претензии на трон Бориса не желали,

Тогда царём избрать Семёна Бекбулатовича предложили,

Его охотно в большинстве своём бояре в думе поддержали,

И сразу всем об этом объявили.

Однажды царь Иван на трон татарина Семёна посадил,

И наказал ему законного царя изображать,

А чтобы он как будто бы страною сам руководил,

Решил ему Торжок и Тверь в удел отдать.

При этом сам Иван боярином Московским назывался,

Да на санях в оглоблях как положено боярину катался.

Тогда Борис решил по – своему вопрос с боярами решить,

Он ложный слух о вражеском вторжении распространяет,

Что будто Крымский хан готовиться Русь захватить,

И в этом думу всю умело убеждает.

А вскоре и приказ Разрядный объявил,

Что нужно срочно ополчение собрать,

Тогда приказ бояр командовать полками утвердил,

Но ополчение дворянское доверили Борису возглавлять.

Бояре были вынуждены Годунову подчиниться,

Они все от командования не смели отказаться,

В итоге смог Борис желаемого от бояр добиться,

И в подчинении его, им всем пришлось невольно оказаться.

Ну за тем вся армия к Оке под Серпухов идет,

Борис всем здравие дворянам и стрельцам желает,

Он целый город из невиданных шатров там создаёт,

Да заключить мир хана Крымского умело убеждает.

Когда Казы – Гирей в Бахчисарае от шпионов из Москвы узнал,

Что Годунов смог армию большую на Оке собрать,

При этом подписать ему Борис мир в Серпухове предлагал,

То начал хан поход свой семилетней давности на Русь припоминать.

Тогда собрав сто тысячную армию, хан под Москву явился,

И поначалу лагерь свой установить в селе Котлы решил,

А царский гарнизон в Даниловом монастыре и «гуляй городе» расположился,

И в первый день атаки все ожесточённые отбил.

Тогда войска захватчиков к селу Коломенскому отступили,

И лагерь свой хан приказал по обе стороны Москвы – реки расположить,

А ночью к пушкарям от воевод приказы в «гуляй город» поступили,

Чтобы они из всех орудий начали по лагерю Татарско -крымскому палить.

Да пушки дальнобойные из крепостных стен залп их поддержали,

Их ядра раскалённые над «гуляй городом» в стан хана полетели,

И так ужасным грохотом всю землю ночью сотрясали,

Что грозной канонадой ослепить войска своих врагов сумели.

Тогда бой на Пахре двадцатилетней давности Казы – Грей стал вспоминать,

Когда Давлет – Гирей на Русь сто двадцать тысяч ратников повёл,

Ну а назад в Бахчисарай, всего семь тысяч изувеченных калек с собой привёл,

Тогда Казы – Гирей в истерике с проклятием бросился скорее от Москвы бежать,

Поняв в чём дело, воеводы сразу же за ними конницу дворянскую послали,

Когда дворяне арьергарды хана разгромили,

То в ярости ужасной до Оки их беспощадно истребляли,

Да множество татар тогда в реке во время переправы утопили.

Тогда в жестоких схватках с жуткими потерями им приходилось отбиваться,

Как от шайтана злобного татары из России вынуждены были в панике бежать,

Но прежде чем смог с раненной рукой, да Бахчисарая хан добраться,

Ему пришлось две трети армии своей в побоищах кошмарных потерять.

И вот теперь, когда Борис мир подписать Казы – Гирею предлагает,

Послов своих немедленно решил хан в Серпухов послать,

Посол от его имени с избранием царя Бориса поздравляет,

Так с Крымским ханством мирный договор Борис смог подписать.

Тогда в честь этого Борис громадный пир устроил,

Ведь он войны умело избежал,

Да похвалы такой себя он удостоил,

Как будто он победу славную над Крымским ханом только одержал.

И чтобы у дворян признания сникать,

Борис за царский стол их пригласил,

Всем денежное жалование повелел раздать,

Да все долги в казну от податей простил.

И приказал в Москву чины столичные отправить,

Чтоб на соборе Земском все смогли ему присягу дать,

Ведь Иов должен к возвращению Бориса грамоту составить,

Для этого необходимо подписи у всех чиновников собрать.

Тогда всех москвичей в собор Успенский приглашают,

Чтобы они Борису крест во время службы целовали,

И дружбу заводить и мыслить о Семёне не желают,

Да выдать заговорщиков его Борису обещали.

Ну и когда в обитель Новодевичью Борис обратно возвратился,

То патриарх в четвёртый раз на крестный ход людей сумел собрать,

Когда же с просьбой стать царем к Борису патриарх вновь обратился,

То после долгих уговоров, своё согласие Борис изволил дать.

Когда через три дня в Кремле Бориса патриарх на царский трон короновал,

Тогда боярами Романовы и Бельский стали,

И многим знатным лицам думные чины царь раздавал,

Ну а дворян деньгами щедро награждали.

Но к коронации текст, ранее написанный, для Земского собора устарел,

Тогда же заменить его Борис постановил,

То дьякам грамоту другую написать велел,

Ну и когда же с новым текстом грамоту царь утвердил.

То заново решили у членов Земского собора все подписи собрать,

Ну а когда они в столицу прибывали,

То начали им грамоту, Борисом утверждённую, читать,

И подписав её, все думали, что будто бы они царя избрали.

Так Годунов сумел сопротивление бояр сломить,

В борьбе за трон его лишь патриарх решительно смог поддержать,

Тогда на сторону Бориса смог патриарх всё население склонить,

Ведь только с его помощью, Борис сумел царём Московским стать.

Конечно, царь Василий всё прекрасно понимал,

И знал, что паствой нужно твёрдою рукой руководить,

Поэтому он праведника сильного на должность патриарха подбирал,

Чтоб смог бы он монарху и Отечеству опорою надёжной быть.

Тогда один лишь Гермоген сумел у всех авторитет завоевать,

Ведь раньше на Дону он атаманом Ермолаем был,

Там приходилось ему Родину от иноземцев с саблей защищать,

Ну а с пятидесяти лет, свою жизнь Богу посвятить решил.

Он много в своей жизни испытал,

Но, никогда, ни перед кем не преклонялся,

Всегда за свою веру православную стоял,

Да независимым и гордым на всегда остался.

Так Ермолай казак, монахом Гермогеном решил стать,

И на монашеский клобук, смог свою саблю заменить,

И в тот же год когда решили на Руси патриархию учреждать,

То сан Казанского митрополита синод постановил за Гермогеном утвердить.

В Казанском крае он веру православную усердно укреплял,

И Богу требовал всех ревностно служить,

Все местные народы грамоте и вере православной обучал,

Да возле храмов приказал новокрещенцев поселить.

Он в православной вере слишком строгим был,

И подчинённые его за это, не всегда любили,

Он преданно и свято убеждениям своим служил,

Но бескорыстие и честность его все всегда ценили.

В итоге Гермогена патриархом Всей Руси избрали,

Он был правдив, хитроречив и своим нравом груб,

В его речах ни разу сладкогласия не слыхали,

Ну а в воззрениях своих он был всегда со всеми крут.

Он в своей жизни четырёх царей смог пережить,

Борис общаться с ним не очень – то желал,

А чтобы Гермоген ему в борьбе за трон не смог народ мутить,

То после смерти Фёдора, Борис его держать в Казани приказал.

Когда жениться на Марине самозванец собирался,

То Гермоген потребовал, чтобы Марина прежде православной стала,

И признавать их брак законным отказался,

За это ссылка в край Казанский Гермогена ожидала.

Но вскоре царь Василий с патриархом не поладил,

Ведь Гермоген неплохо в людях разбирался,

Конечно, патриарх общение своё с царём наладил,

Но преклоняться перед ним не собирался.

При этом он всегда царя Василия старался защищать,

Для Гермогена царь был Богом избранным лицом,

И свою руку всем его врагам отказывался подавать,

Ведь венчан был на трон Василий царственным венцом.

Затем Василий начал думу от любимцев самозванца зачищать,

Дворецкого Массальского в Корелу крепость пограничную сослал,

А Бельского решил в Казань из Новгорода срочно отослать,

Да дьяка Власьева в Уфу немедленно отправить приказал.

Через неделю Мнишеков в дом дьяка Власьева переселили,

Но с новым положением они считаться не желали,

Да правилам придворного церемониала следовать решили,

И почести Марине как особе царствующей уделяли.

Но Мнишек вместе с дочерью надежду не терял,

Он думал, что бояре данную присягу будут исполнять,

Да убедить себя в несбыточной надежде благостной желал,

Что, дочь его вдову, правительницей царственною станут признавать.

Ну а когда Василий Шуйский на Московский трон венчался,

То Мнишек начал не женатому царю, свою дочь в жёны предлагать,

Но план его фантастикой безумной оказался,

Ну а когда свои претензии на думе начал Мнишек излагать,

Бояре сразу все его претензии нелепые отвергли,

И откровенно издеваться над отцом «царицы» стали,

Ну а затем допросу унизительному Мнишека подвергли,

Да в Ярославль изгнать вдову Лжедмитрия с её роднёю приказали.

Но слухи о спасении чудесном «Дмитрия» распространялись,

В народе страстно верили в миф «доброго и справедливого царя»,

Всё это мнение народа Мнишеки использовать старались,

И в ссылке не желали время своё тратить зря.

Тогда интригу Мнишек в Ярославле сочинил,

И в Самбортайное письмо своей жене прислал,

Что Шуйский, будто не царя, а двойника его Барковского убил,

А своим зятем, ей признавать Молчанова Михалко приказал.

Когда Молчанова восставшие в Москве арестовали,

То фаворита самозванца стали в чернокнижие обвинять,

За что его кнутом на пыточном дворе жестоко наказали,

Но после пыток он сумел из заключения cбежать.

А вскоре дума воеводою в Путивль Шаховского назначает,

Когда Молчанов это от него узнал,

То в заговор коварный против Шуйского он воеводу вовлекает,

Ну а затем обманом из конюшен лучших царских лошадей украл.

Когда же до Путивля заговорщики добрались,

То Молчанов в Самбор к жене Мнишека отправиться решил,

Ну и когда они до скорой встречи с князем дружелюбно распрощались,

То с собой печать украденную царскую, Молчанов прихватил.

Ну и как только Шаховской в Путивле главным воеводой стал,

То с яростью особенной он начал убеждать народ,

Что «Дмитрий жив» и в Польшу из Москвы бежал,

И что он в Самборе у жены Мнишека сейчас живёт.

И грамоту «царя» князь воевода Шаховской всем предъявляет,

А подтверждает её царская, от «Дмитрия Ивановича печать,

В ней «Добрый царь» в отечестве своём всех призывает,

Что, лишь его народ «царём законным» должен признавать.

Ведь все в Путивле помнят, им «Дмитрием» дарованную милость,

За то, что удалось нам победить, его врагов шальных,

Ну и теперь мы восстановим попранную справедливость,

И покарать отнявших трон у «доброго царя», бояр «неверных псов», лихих.

Но вскоре спасшийся «царь Дмитрий» к жене Мнишека явился,

И зятем ей своим пришлось Молчанова признать,

Да уверять, что во дворце время бунта он укрылся,

Ну а за тем, сумел он тайно в Самбор из Москвы бежать.

Да слух, что «Дмитрий царь» живой, она среди сторонников его распространяла,

И заявляла, что он в Самборе в монастыре у бернардинцев проживает,

Да сразу вербовать для «Дмитрия» наёмников поспешно стала,

Их беглый дворянин московский Заболоцкий возглавляет.

Когда в Москве о «царе Дмитрии» живом узнали,

То стали требовать его, послу России в Польше показать,

Когда ж поляки его внешность описали,

То сразу в нём они смели Молчанова узнать.

«Признать его особого туда нам не составит,

Он был в Москве кнутом за чернокнижье бит,

А кнут тяжёлый на спине всегда свой след оставит,

И сразу этот след Молчанова разоблачит».

Поляки сразу же от беглого «царя» отмежеваться поспешили,

И заявили, что тот кто «Дмитрием» назвался, у жены Мнишка не проживает,

И сразу же в посольство сообщили,

Что о нём, никто, ничто не знает.

А в Польше в это время «рокош» против Сигизмунда продолжался,

И шляхта помощь «царём Дмитрием» обещанную ожидала,

Ведь самозванец тайно заговорщикам помочь всегда старался,

И оппозиция увидеть царя «Дмитрия» у жены Мнишека желала.

Тогда решил Сапега в Самбор слугу Гридича послать,

Чтоб разглядев его, ответил бы, тот «Дмитрий», иль не тот,

Но, не найдя «царя», он у жены Мнишека сумел узнать,

Что «царь» сейчас в монастыре у Бернардинцев в Самборе живёт.

Тогда, чтоб получить желаемый ответ,

Проверить в монастырь духовника Лжедмитрия послали,

Он всё, проверив, убедился «Дмитрия» в обители их нет,

И что они его,когда уехал он в Россию, больше не видали.

За то Молчанов самозванцем восхищался,

Он авантюры все его прекрасно знал,

При этом быть похожим на него старался,

И тайно за Лжедмитрия себя охотно выдавал.

Но в Польше внешность Первого Лжедмитрия прекрасно знали,

И польские магнаты сразу бы Молчанова разоблачили,

Тогда его у жены Мнишека усердно прятать стали,

Чтоб на него коварные бояре покушение не совершили.

Ну а когда Молчанов из наёмников отряд сумел собрать,

А воеводой главным Заболоцкий стал,

То к князю Шаховскому он решил в Путивль свой отряд послать,

Но задержать их канцлер Лев Сапега приказал.

Король Молчанову после Лжедмитрия не доверял,

Боясь что, против короля отряд использовать его противники решатся,

Но Льву Сапеге беспокойство в Самборе его отряд внушал,

То он решил на всякий случай, дальше от Молчанова держаться.

Ну а когда же Заболоцкого поляки задержали,

Он стал Молчанова усердно убеждать,

Чтоб казака Ивана они в Путивль с «царской грамотой» послали,

Ведь казак Иван Исаевич сумеет весь народ на бунт поднять.

Тогда, он Молчанову он про Ивана казака всё рассказал,

Вначале он холопом в свите князя Телятевского служил,

Но после пьяной драки к казакам на Волгу убежал,

Там быстро за разбой авторитет себе известный заслужил.

Но а когда же на Дону он оказался,

То на купцов в Крыму решил напасть,

Там, на засаду неожиданно нарвался,

В итоге схвачен был и умудрился в рабство там попасть.

Татарам турки за раба неплохо заплатили,

Два года он гребцом, прикованным, у турок на галерах был,

Ну а когда в морском бою венецианцы турок разгромили,

То он, в Венеции, свободу получил.

Ну а когда он смог через Германию в Речь Посполитую прибыть,

То слухи о спасённом «Дмитрии» его невольно в Самбор привели,

Тогда он всё, пытался о России расспросить,

И новости узать хотел все, которые на родине в его отсутствие, произошли.

Молчанов приказал к нему Иван Исаевича срочно привести,

Когда ж Молчанов казака Ивана увидал,

То на него он смог такое впечатление произвести,

Что сразу в нём разбойника матёрого признал.

И стал рассказывать ему, что за три года на Руси произошло,

Как самозванец стал страною умело править,

И как ему с царём ужасно повезло,

И стал ему правление Лжедмитрия безумно славить.

И вспомнил, как они совместно с самозванцем развлекались,

Как ночью онк нему девиц, монашек да и жён замужних водил,

И как они в угаре пьяном вместе с ним насилием занимались,

Так до утра Молчановс самозванцем лихо время проводил.

Тогда Молчанов с Заболоцким сразу же решили,

В Путивль Ивана воеводою послать,

Чтоб с князем Шаховским они там деятельность свою объединили,

И сразу начали против царя Василия народ на бунт в Путивле поднимать.

Но царский воевода должен дворянином быть,

Да чтобы в Боярской думе его род все прекрасно знали,

Тогда Молчанову надумал Заболоцкий предложить,

Чтоб в грамоте они Иван Исаевича Болотниковым записали.

Прекрасно Заболоцкий всех дворян Болотниковых знал,

Не раз на площади Болотной он с Фёдором в корчме встречался,

И с ним он всегда его родню Матвея вспоминал,

Ведь он слугою преданным царю Ивану да конца остался.

Он в молодости у царя Ивана рындой был,

И мы его вдвоём частенько поминали,

Он о царе рассказывать всегда любил,

И с ним дела царя охотно обсуждали.

Ну а народ всегда увидеть «доброго и справедливого царя» желает,

Поэтому обязаны ему мы про него, всегда усердно лгать,

Что, в Самборе у Мнишеков «царь Дмитрий» проживает,

И слух что «царь» живой, приходится нам всем распространять.

Молчанов был всегда большим авантюристом,

Он сразу же решил «царём спасённым Дмитрием» назваться,

Но и казак Иван Исаевич решил стать тоже, же аферистом,

И согласился в царской грамоте Болотниковым величаться.

И тут же грамоту от имени «царя» разбойнику Молчанов сочинил,

Да сургучом с печатью государственной её он закрепляет,

Ну а за тем Болотникову саблю с шубой с плеча царского, вручил,

И к Шаховскому с царской грамотой его в Путивль отправляет.

Когда князь Шаховской Болотникова увидал,

То, его важным видом был вначале озадачен,

Когда ж он грамоту с печатью царской прочитал,

Что, «главным воеводою» был «царём» Иван Исаевич Болотников назначен.

Что, «государь» ему командовать войсками поручил,

И дал наказ им с Шаховским народ против бояр на бунт поднять,

При этом «главный воевода» князю заявил,

Что «царь» ему велел, через него своё послание народу передать:

«Что «Дмитрий царь» себе законный трон вернуть желает,

Он сам на верность «царю Дмитрию» присягу в Самборе давал,

И до конца исполнить волю царскую народу обещает,

Ведь «царь» ему освободить Москву от «псов – бояр неверных» приказал.

И вновь восстали все, кто раньше по наивности своей Лжедмитрию поверил,

С их помощью Лжедмитрий трон в столице захватил,

И охранять себя он только им и казакам в Кремле доверил,

Ну а затем по настоянию бояр отправить их домой решил.

Ну и сейчас против царя Василия на земле Северской они все взбунтовалось,

И вновь восстание Курск, Кромы, Рыльск, Чернигов, охватило,

Вся чернь бунтарская в Путивле за царя «Дмитрия» в Москву идти собралась,

Но и казачество донское подержать мятеж решило.

А так как прежних всех своих вождей повстанцы растеряли,

Корела, став придворным самозванца вскоре спился,

Вождь казаков донских Лунёв в монашескую келью удалился,

Тогда командование на себя Пашков Истома и Болотников приняли.

Царь под Елец отправить Воротынского с большими силами решил,

Ну а под Кромы он отправить Трубецкого и Нагого приказал,

Тогда мятежников Князь Воротынский под Ельцом разбил,

Ну а Нагой под Кромами победу над Болотниковым одержал.

Но сами крепости им захватить не удалось,

Упорно и отчаянно защитники Ельца и Кром сопротивлялись,

Когда войскам царя Василия их осаждать пришлось,

То осаждённые упорно защищаясь, не сдавались.

Но царское командование не сумело обеспечить вовремя воскам снабжение,

В обозах хлеба и продуктов не хватало,

И вскоре среди ратников голодных стало возникать брожение,

И быстро армия дворянская как снег весенний таять стала.

Ну а к мятежникам активно начали отряды пребывать,

С детьми боярскими и холопы боевые у Пашкова оставались,

Ну а Болотников, стал весь разбойный сброд в свои отряды набирать,

В итоге армии у каждого, как реки в полноводье разрастались.

Тогда Болотникова неожиданно Беззубцев поддержал,

Он смог с отрядом из Путивля в Кромы мимо царских войск прорваться,

Да помощь всю необходимую защитникам прислал,

И воеводы от осады крепостей Ельца и Кром решили отказаться.

За тем, стал Кашин в крепость Новосиль с войсками отступать,

Но открывать ворота в Новосиль ему бунтовщики не пожелали,

Да и в Орёл мятежники не стали Трубецкого после Кром впускать,

Ведь «главным воеводою» мятежники Болотникова признавали.

А вскоре в Туле Воротынский с Кашиным объединились,

Но в армии их рать каширская, рязанская и тульская осталась,

Когда же и они, покинуть воевод своих решились,

То окончательно вся армия дворянская распалась.

На сторону мятежников все города заокские переходили,

И даже Тулу было не кем защищать,

Ну и когда остатки армии к столице воеводы отвести решили,

И приходилось им мятежникам без боя города и крепости сдавать.

И сразу в сентябре мятежники двумя отрядами к Москве пошли,

Болотников со стороны Калуги пробирался,

Когда ж его мятежники до переправы на Угре дошли,

И через речку переправиться Болотников пытался.

Но царские войска их там разбили,

Ну а в в тылу у царских воевод Калуга неожиданно восстала,

Тогда немедленно уйти к реке Пахра войска царя решили,

Ведь армия Пашкова им под Серпуховом угрожала.

Лишь небольшой отряд царя решил Пашкова на реке Лопасне удержать,

Но армией превосходящей, да Пахры отброшен был,

Там Скопин – Шуйский смог победу над мятежниками одержать,

Но далее преследовать его не стал, из-за недостатка у него в отряде сил.

Когда мятежников Болотникова и Пашкова царские войска остановили,

То бунтовщики задумали Коломну захватить,

Тогда свои войска Пашков Истома и Прокопий Ляпунов объединили,

И с лёгкостью им удалось свой план осуществить.

В Москве падение Коломны вызвало волнение,

Царь приказал все силы ратные собрать,

И сразу принял очень срочное решение,

В Коломну всех «больших» дворян немедленно послать.

Для этого остатки армии собрать в Москве царь приказал,

Но ополчение дворянское по разным городам всё разбежалось,

Тогда царь в армию из всех приказов разных служащих собрал,

Хотя они военной службой никогда не занимались.

Тогда командование Дмитрий Шуйский и Мстиславский возглавляли,

Им будут воеводы Воротынский и Туренин – Оболенский помогать,

А также армией руководить Голицыны, Нагие с Долгоруким желали,

И прочие дела необходимые должны Шеин, Морозов и Головины решать.

Когда же в Домодедово войска Мстиславского и Скопин – Шуйского объединились,

И к селу Троицкому войско царское пошло,

Там армия мятежная громадная расположилась,

И там ужасное сражение с ней произошло.

Сражение под Троицком, происходящее под Кромами собой напоминало,

В бою особенно рязанские дворяне отличились,

Они с войсками царскими умело бились,

Но вскоре армия царя оказывать сопротивление организованное перестала.

Ведь умерать в бою служилые чиновники желания не проявляли,

В итоге царских воевод дворяне Ляпунова разгромили,

Ну а за тем всю армию Мстиславского плетьми казаки разогнали,

А после битвы по домам Пашков и Ляпунов всех пленных распустили.

Когда мятежники к Москве пришли,

То сразу же невдалеке от Серпуховских ворот в Зарядье укрепились,

Но главные войска к селу Котлы южней Коломенского подошли,

И с ними там пришедшие войска Болотникова объединились.

Ну и как только в царской вотчине в селе Коломенском Пашков расположился,

После того, как он сумел победу полную над царскими войсками одержать,

К нему Болотников с письмом от «Дмитрия спасённого» явился,

И начал требовать его главнокомандующим всей армии признать.

Пашков не пожелал Болотникову подчиняться,

Он по приказу князя Шаховского «главным воеводою признал,

И сразу же в письме, предъявленном Болотниковым,он начал сомневаться,

Ведь он живого «Дмитрия» в Путивле не видал.

Пашков был первым, кто сумел против царя Василия народ на бунт поднять,

И царские войска под Троицком умело разгромил,

И вот теперь, когда они решали, столицу с Ляпуновым вместе взять,

Болотников себя главнокомандующим нагло объявил.

Вокруг Москвы дела серьёзные происходили,

После падения Коломны, Серпухова и Волоколамска,

Мятежников признали жители Калуги и Можайска,

И главные дороги в сторону столицы перекрыли.

В Москву доставка хлеба резко сокращалась,

Все закрома как снег весенний таять стали,

И сразу все продукты в городе подорожали,

И даже кавалерия дворянская без корма вся осталась.

Желая москвичей на бунт против царя Василия поднять,

Мятежники в Москву лазутчиков с листами заслали,

Они пытались жителей столицы убеждать,

Чтоб «царя Дмитрия» все москвичи немедленно признали.

Но царь Василий Шуйский понимает,

Что у него надежа только на людей посадских оставалось,

Тогда он на соборе протопопа Благовещенского выслушать всем предлагает,

Ведь церковь тоже убедить народ столицу защищать пыталась.

И вот, что протопоп Терентий всем повествовал:

«Его во сне Святая Богородица с Христом однажды посетила,

И москвичей Христос за «окаянные и студные дела» всех обличал,

А Богородица Христа помиловать людей за все дела неверные просила».

Тогда пять дней в Москве в колокола звонили,

И в храмах службы ежедневные не прекращались,

По всем церквям царь с патриархом «с плачем и рыданием» ходили,

И в храмах обличить убитого Лжедмитрия старались.

Активно Гермоген святейший патриарх расстригу проклинал,

Да начал всех мятежников анафеме безбожной предавать,

И грамоты свои по городам различным рассылал,

А духовенство чудеса у гроба Дмитрия старалось прославлять.

Тогда организовывать семьи Бориса похороны стали,

Когда их трупы вырыли из ямы и в порядок привели,

То впечатление они на горожан большое оказали,

Когда в гробах останки их по улицам бояре и монахи понесли.

Царевна Ксения, робко следуя за ними, причитает,

«Злодей, назвавшись Дмитрием, отца, родную мать и брата погубил,

Он сам в могиле, но и мёртвый, царство Русское, несчастное терзает,

Молю, чтоб Бог его, за все его злодейства осудил».

Тогда людей посадских начал Гермоген всех убеждать,

Что, ежели Москву бунтовщики сумеют захватить,

То от мятежников никто из них, не сможет наказания избежать,

Ведь разбойники клялись в столице всё живое истребить.

Они всех жителей Москвы убийцами Лжедмитрия считают,

Но москвичи не думают разбойникам сдаваться,

И все царю Василию на верность присягают,

Желая за царя, детей и жён своих отчаянно сражаться.

И начал патриарх всем жителям столицы объяснять,

Что обещал холоп боярский воеводами в полках разбойников своих поставить,

Да должности боярские с приказами мятежникам раздать,

Всех жён и дочерей посадских, на потеху, извергам своим решил оставить.

Царь приказал немедленно посад вооружить,

И все свои места, они во время нападения должны занять,

Чтоб все атаки от мятежников они смогли отбить,

Когда решит «рать сатанинская» Москву атаковать.

Но с письмами «прелестными» лазутчики столицу проникали,

В них против «узурпатора» Василия, посад «царь Дмитрий» к бунту призывал,

И убеждал, чтоб у господ они имения и добро всё отнимали,

За это жизнь прекрасную мятежникам «царь Дмитрий» обещал.

Но в москвичах мятежникам пришлось разочароваться,

Бунтовщики в своих расчётах явно просчитались,

Ведь бунтовать посад в Москве против царя Василия не собирался,

В итоге в глупом положении мятежники остались.

Ведь москвичи три дня у места Лобного Лжедмитрия убитого видали,

Ну а затем и Марфа мощи сыны Дмитрия убитого признала,

Поэтому все москвичи упорно верить в «Дмитрия живого» не желали,

Тем более что сама Марфа самозванца подлого прокляла.

В Москве нехватка хлеба начала всех доставать,

И москвичи мятежникам войну желали объявить,

Но царь Василий стал народу предлагать,

С мятежниками постараться все проблемы обсудить.

Тогда Московский «мир» к Болотникову делегацию решил отправить,

Ее купец Истома Мыльников решился возглавлять,

Ну а когда Болотников стал перед делегатами лукавить,

И начал, с честным видом Мыльникову заявлять:

«Что в Польше сам он «царя Дмитрия» видал»,

На что ему посланцы резко возразили:

«Что ему за «Дмитрия» себя Молчанов Мишка выдавал,

Ведь сами мы того Лжедмитрия убили».

Тогда же москвичам контакты с Ляпуновым и Пашковым удалось наладить,

Когда Пашков и Ляпунов от Мыльникова правду всю узнали,

Ни задумались, как им теперь свой грех, перед царём Василием загладить,

Ведь вместе все они, против царя Василия с разбойником Болотниковым воевали.

Когда Болотников после бесед с посланниками убедился,

Что москвичи не собираются Москву ему сдавать,

Тогда он захватить все укрепления возле ворот Серпуховских решился,

И дикой злобе начали его мятежники Замоскворечье штурмовать.

И вскоре оборону Скопин – Шуйского они прорвали,

Но Ляпунов тогда на сторону царя Василия со всем своим отрядом перешёл,

И вместе с царскими войсками, его войска мятежников атаковали,

В итоге в лагерь свой Болотников расстроенный ушёл.

А вскоре из Твери царю Василию архиепископ сообщил,

Что люди верные дорогу до Москвы освободили,

Тогда в свою обитель казаков мятежных старец Дионисий заманил,

Да всех их, напоив, в обители Иосифо – Волоколамской перебили.

За тем сумел Крюк Колычёв Волоколамск освободить,

Ну а в Смоленске Полтев рать собрал и Вязьму у мятежников отбил,

Когда же под Можайском воевода Колычёв сумел войска объединить,

То город сдать на милость атаман казачий им решил.

Тогда в Заборье царские войска разбойный лагерь окружили,

И попытались табор укреплённый штурмом взять,

Два дня усиленно их лагерь братья Шуйские бомбили,

Ну и на третий день они мятежникам сражение решили дать.

Когда же воевода Скопин со смоленской ратью смог объединиться,

То сразу он к селу Коломенскому рать свою повёл,

Тогда Болотников за помощью к Пашкову обратился,

Ну и Пашков на сторону царя Василия сам перед этим перешёл.

Тогда же воеводы пленных двадцать тысяч взяли,

Болотников же из села Коломенского в панике бежал,

Его отряд тогда преследовать не стали,

Ведь осаждать Заборье Скопин Шуйский дальше продолжал.

Когда же казаки узнали, что и Пашков, как Ляпунов царю Василию присягу дал,

То сдаться их сторонники решили, и крест царю Василию все стали целовать,

Тогда они от воевод узнали, что царь после раскаяния обманутых прощал,

То сразу начали упрашивать бояр, к царю Василию на службу всех их взять.

Но все оставшиеся в таборе сдаваться не желали,

И даже вырваться из окружения пытались,

Но царские войска сбежать из лагеря им не давали,

И вскоре все мятежники, оружие сложив, сдавались.

Но воеводы сдавшихся разбойников решили наказать,

Их беспощадно всех плетьми тяжёлыми избили,

И приказали в города различные по тюрьмам разослать,

Чтобы народ они своею ложью больше не мутили.

Ну а пока в Заборе казаки сопротивлялись,

Болотников сумел ядро мятежников от царских войск спасти,

Тогда они в ужасной панике к Калуге прорывались,

И там сумел себе Болотников пристанище надёжное приобрести.

А вскоре начали в Калугу вновь разбойники стекаться,

Тогда к Болотникову много люда с ружьями пришло,

И вновь за «доброго царя» собралась чернь мятежная сражаться,

И вскоре силу новую восстание приобрело.

Ну а в Москве, когда Пашкова Мыльников встречал,

Его купец с сарказмом расспросил:

« А сам то – он когда «живого Дмитрия» видал?»

Тогда ответ Пашкова, Мыльникова поразил.

«Ни кто не смог «живого Дмитрия» в Путивле увидать,

И сам Пашков жив самозванец или нет, не знает,

Что «Дмитрий жив», всем начал Шаховской во время бунта утверждать,

Возможно, Польша нового Лжедмитрия по просьбе Шаховского выдвигает».

Тогда Балотников стал окончательно осознавать,

Что, «царя Дмитрия» ему в его делах коварных не хватало,

Тогда он начал с этим делом Шаховского донимать,

Но в Самборе интрига с самозванцем вскоре глохнуть стала.

Молчанов более всего разоблачения боялся,

Напрасно в Польше он желающих назваться «царём Дмитрием» искал,

При этом он всегда ничтожным интриганом оставался,

Ведь «царём Дмитрием» из окружения его, никто назваться не желал.

Тогда «царевича Петра» князь Шаховской в Путивль пригласил,

Там начал атаман Болыгин свой порядок наводить,

Он князя Шаховского сразу же от дел всех отстранил,

И резиденцией «царевича Петра» решил Путивль объявить.

Дворяне пленные «мужицкого царевича» за грубый маскарад приняли,

Ну а когда потребовал «царевич Пётр» целуя крест ему на верность присягать,

То в этом все они ему открыто отказали,

Тогда он в дикой злобе приказал дворян всех пленённых избивать.

Вначале он князей Черкасского и Коркодинова казнил,

За тем велел Измайлова, Юшкова и Плещеева убить,

Потом двоих Бутурлиных и Войковых на колья посадил,

А Пушкину с Бартеневым велел на плахе головы рубить.

Когда к нему дворян и воевод казаки приводили,

То, после жутких пыток, с башен сбросив, убивали,

Да многих в ярости, с особою жестокостью на площади казнили,

И жизни каждый день, по семьдесят дворян, по указанию «Петра» лишали.

Ну а когда игумен Дионисий из Москвы с иконой чудотворной возвратился,

И сразу обличать «царевича Петра» как самозванца стал,

В ответ с особой яростью, на старца Дионисия разбойник обозлился,

И в дикой злобе сбросить старца с башни приказал.

И как «царевич Пётр» не старался,

Что он «царевич истинный» народу доказать,

И казнями безумными пытался,

Заставить всех себя «наследником царя» признать.

В итоге все его за зверства презирали,

Народ о «добром царе Дмитрии» всегда мечтал,

Тогда к царю Василию в Москву дворяне Северские от него бежали,

Ну а народ «царевича Петра» свирепым самозванцем называл.

При этом чернь к царю Василию идти на службу не желала,

И уверяла, что с боярами «лихими» будет воевать,

И отомстить за «Дмитрия царя» врагам всем обещала,

А у царя Василия сумеет трон она отнять.

Ведь и Болотников дворян, к нему в бою попавших не щадил,

Но до убийства массового не опускался,

При этом с ними он всегда надменным и жестоким был,

Но более лояльным, чем «царевич Пётр» оставался.

Поэтому к нему все безбоязненно толпою приходили,

Но сотнями командовать он только атаманам доверял.

За это все его разбойники как своего ценили,

Хотя дела он с Шаховским и Телятевским все решал.

.

А вскоре царская рать под Калугой объявились,

Её боярин Иван Шуйский возглавлял,

Там воеводы Скопин – Шуйский и Мстиславский с ним объединились,

Тогда сжечь деревянный кремль Мстиславский приказал.

Для этого дров кучу к стенам деревянным привезли,

Но, а мятежники подкоп проделав, кучу всю из дров взорвали,

Да вылазку успешную свою произвели,

Такого поворота царские войска от них не ожидали,

Тем временем «царевич Пётр» ставку в Тулу перенёс,

И сразу же к Болотникову с воеводою Массальским казаков послал,

Но поражение ужасное ему отряд из царских войск нанёс,

И вновь «царевич Пётр» для Болотникова войско новое собрал.

Теперь к Болотникову он князя Телятевского решил послать,

Князь Телятевский верно своему холопу бывшему служил,

Его пыталсяТатев ратью царской задержать,

Когда же Татева умело Телятевский разгромил,

То в царском лагере осадном паника всех обуяла,

И сразу их мятежники вылазками яростно атаковали,

В итоге армия царя от стен Калуги в панике бежала,

При этом все они свои орудья и пушки побросали.

Тогда Василий Шуйский стал осознавать,

Чтобы мятеж Болотникова разгромить,

Ему необходимо армию дворянскую собрать,

А чтоб броженье всякое у боевых холопов устранить.

Василий Шуйский именной закон издал,

Всех боевых хлопов кто царю служить хотел,

И верность ему службою своею за полгода доказал,

В неволю отдавать своим указом царским, не велел.

Тогда приказ Поместный, выработать уложение о крестьянах получил,

И вот что из докладов приказных бояре в думе услыхали,

Что, при царе Иване от помещика к помещику крестьянин по желанию переходил,

При этом договор с помещиком крестьяне на год заключали.

А если он решил уйти к помещику другому,

То мог с ним в Юрьев день, свой договор порвать,

И заплатив помещику рубль пожилого,

Уйти и всю скотину нажитую им, с собой забрать.

Уж много лет Иван Васильевич войну с врагами вёл,

И многие победы одержал,

Да так до разорения страну свою налогами довёл,

Что, весь его народ ужасно обнищал.

Тогда без выкупа крестьяне стали разбегаться

И многие к хозяевам другим и в казаки бежали,

Ну а помещики в судах пытались добиваться,

Чтоб, к ним назад крестьян сбежавших возвращали.

Ну и когда суды от заявлений переполнены все были,

То думный дьяк Щелкалов стал с Борисом это обсуждать,

Тогда судам указ Поместный объявили,

Крестьян назад сбежавших от помещика, в течении пяти лет возвращать.

При этом Годунов прекрасно знал,

Что Юрьев день в Судебнике своём Иван Четвёртый утвердил,

И что его закон, в Судебнике, указ Помесный о выходе крестьянском нарушал,

Так крепостное право, Борис с Щелкаловым своим указом закрепить решил.

Через три года Годунов Щелкалова от власти отстраняет,

Его Борис решил за «самовольство» удалить,

Но пятилетний поиск он крестьян сбежавших утверждает,

Чтоб через суд помещик мог крестьянина обратно возвратить.

Он знал, что выход вольный никогда вражду в стране не создавал,

И переходы к ябедам, крамолам и «насилиям от сильных» не вели,

Ведь Юрьев день свободу выбора крестьянину всегда по осени давал,

И вот как это судьи из Поместного приказа, объяснить царю Василию смогли.

Ведь при царе Фёдоре Борис безумной властью обладал,

И упиваясь ей, он за неё любым путём держался,

А после смерти Фёдора, царём Московским стать он пожелал,

Для этого в своей борьбе за трон, он опереться на дворян пытался.

Ведь Годунов прекрасно понимает,

Что если Фёдор неожиданно умрёт,

То власть свою он сразу потеряет,

И сразу же его за все возмездье ждёт.

В борьбе за трон рассчитывать он на бояр не может,

Они его за худородство презирают,

Конечно, патриарх ему в его делах поможет,

Ну и дворяне выскочкой его считают.

Тогда решив дворян на свою сторону склонить,

Борис с Щелкаловым указ Поместный стали рассылать,

В нём обязалось местным судьям объявить,

Им всех крестьян сбежавших от помещика в течении пяти лет возвращать.

Царю тогда бояре вместе с Шуйским объясняли,

Что Юрьев день они своим указом нарушают,

И царя Фёдора тогда все в думе убеждали,

Что их указ безумный и право крепостное утверждает.

Ведь царь Иван в делах страны прекрасно разбирался

И понимал, к каким последствиям всё это приведёт,

Поэтому он узаконить Юрьев день в Судебнике старался,

И знал, что только так возможно удержать от мятежа народ.

Ведь царь Иван лишь для врагов и заговорщиков бояр был Грозный,

Но никогда с простым народом и крестьянами не враждовал,

Да к делу своему он подходил особенно серьёзно,

И с царского стола убогих милосердно угощал.

При этом он удерживать страну в узде умел,

И в страхе мог бояр при помощи опричнины держать,

При этом, ни какой вражды внутри страны он не терпел,

За это батюшку- царя народ особенно старался уважать.

Но, а разбойников царь люто не любил,

Ну и когда с опричниками в город он въезжал,

То прежде чем над заговорщиками он суд вершил,

Вначале всех разбойников сидевших в тюрьмах убивал.

Он с ними быстро разбирался

И многих за разбой их обезглавил,

Но если бы ему Иван Исаевич попался,

То заживо бы на костре за все его деяния зажарил.

Но о последствиях своих задуматься Борис не собирался,

Он только власть свою боялся потерять,

Для этого заискивать перед дворянами старался,

И предлагал крестьян к помещичьей земле навечно привязать.

А чтобы всё от имени царя происходило,

Борис больному Фёдору навязчиво внушал,

Что упорядочить в стране финансы им необходимо

И убеждал царя, чтоб он закон, закрепощающий, крестьян издал.

И хоть бояре Фёдру пытались доказать,

Что Юрьев день законодательно в своём Судебнике Иван Четвёртый закрепил,

Но царь больной и по наговору Годунова доводы бояр не смог воспринимать,

И пред смертью, акт с закрепощением крестьянским утвердил.

Теперь, когда помещик потерять крестьянина боялся,

Насильно всю его семью в подвале запирал

И даже в кандалы заковывать его пытался.

Чтоб от помещика крестьянин не сбежал.

В итоге Годунов своею глупостью в борьбе за власть такое натворил,

Что от помещика крестьяне стали в южные районы массой разбегаться,

И недовольство жуткое в стране такое возбудил,

Что вся Московская украина была готова взбунтоваться.

Ну а когда Борис царём Московским стал,

То он на время голода решил крестьянский выход возродить,

Тогда дворяне думали, что Юрьев день он заново восстановить желал,

И сразу стали утверждать, что царский трон он смог обманом получить.

Ну и когда во время голода Лжедмитрий появился,

Народ крестьянский начал сразу бунтовать,

Тогда удар в стране такой апокалипсический случился,

Который только Годунов сумел своей борьбой за царский трон создать.

Ведь вскоре и среди дворян разброд начался,

Дворяне доверять царю Борису перестали,

Все думали, что Юрьев день Борис восстанавливать собрался,

И воевать за Годуновых больше не желали.

В итоге армия дворянская распалась,

И Фёдор Годунов власть царскую не удержал,

Ведь царская семья тогда без армии надёжной оказалась

И с лёгкостью Лжедмитрий царский трон его занял.

И вот теперь, что если царь Василий всем объявит,

Что Юрьев день решится он обратно возродить,

То сразу всем тогда Болотников заявит,

Что это он царя заставил, вновь Юрьев день в стране восстановить.

Тогда и от Василия дворянство сразу отвернётся,

И сразу как царя, его воспринимать не станет,

В итоге он без армии дворянкой остаётся,

Ну и Болотников об этом только лишь мечтает.

И сразу же к Болотникову вся чернь со всей страны придёт,

Тогда он быстро и легко Москву захватит,

Да самозванца нового народ бунтующий найдёт,

И снова страшный ужас всю страну несчастную охватит.

Конечно, царь Василий и не думает Болотникову новый шанс давать,

Он вновь решил ошибку Годунова повторить,

И повелел в течение пятнадцати лет, судам крестьян к помещикам всех возвращать

Желая у дворян таким путём к себе доверье заслужить.

А между тем «царевич Пётр» понимает,

Что вся страна над ним как над шутом уродливым смеется,

Ведь чернь бунтарская увидеть «царя Дмитрия» желает,

И верит, что она лишь только с ним, победы над царём Василием добьётся.

Но называться «царём Дмитрием» в Московии, ни кто не соглашался,

Тогда в Речь Посполитую «царевич Пётр» сам отправиться решил,

Но в Краков к Сигизмунду Третьему он ехать не решался,

Лишь старосту Зенкевича а районе Могилёва в Орше навестил.

Да в Самборе Молчанова он посещать не торопился,

Его трусливым провокатором считал,

Поэтому отправиться он в Белоруссию стремился,

Он шляхте белорусской больше доверял.

Когда его Зенович и Сенкевич с Меховецким радостно приняли,

То им «царевич Пётр» всё подробно рассказал,

Ну и когда, зачем он в Польшу к ним прибыл, они узнали,

То «царя Дмитрия» найти ему пан Меховецкий вскоре обещал.

Тогда с панами в Белоруссии «царевич Пётр» распростился,

И по делам своим Московию обратно возвратился.

Однажды Меховецкий возле церкви православной нищего еврея увидал,

И сразу о его судьбе несчастной с ним разговорился,

И вот чего он пану слёзно рассказал,

Как только выкрестом он стал, то сразу же поддержки у своей родни лишился,

Вначале он примкнуть к католикам старался,

И начал их латынь и польскую культуру изучать,

Но он с поляками жестоко просчитался,

Они ему несчастному жиду не стали доверять.

Тогда решил он к православным обратиться,

А чтобы у них доверье получить,

Вначале в Шклове стал простым учителем трудиться,

И начал православному попу, за еду и за жильё, как верный пёс служить.

Дела различные по дому исполнял,

Усердно грамоте его детей учил,

Дрова колол и всем на кухни помогал,

И вот когда он полное доверье заслужил.

Его в постели поп с кухаркой застаёт,

Тогда он в ярости его хватает,

Да на конюшне палкою жестоко бьёт,

И со двора немедля прогоняет.

Тогда ему стал Меховецкий предлагать,

Чтоб он решился «царём Дмитрием» назваться,

На что ему бедняга начал утверждать,

Что должен он от предложения такого отказаться.

И «тот час» из Могилёва убегает,

Ну и когда в Пропойск беглец прибыл,

То на базаре его стража сразу же хватает,

И там, в тюрьму его судья по ложному доносу посадил.

Ну а в тюрьме беглец был перед выбором поставлен,

Что – либо «царём Дмитрием» он должен называться.

Или в тюрьме он будет навсегда оставлен,

И сможет в муках через год от голода скончаться.

Тогда он начал вспоминать,

Когда ему отец родной однажды в детстве рассказал,

Когда сумел Иван Четвёртый Полоцк взять,

То всех поляков сразу же из города изгнал.

Ну а литовцев пленных всех в Московию отправил,

Своим татарам приказал всем бернардинцам головы рубить,

Ну из евреев никого в живых тогда царь не оставил,

И приказал их семьями в реке всех разом утопить.

И вот теперь они его еврея заставляют,

Себя за «Дмитрия» наследника царя Ивана выдавать,

При этом ему смертью лютой угрожают,

Что если он не станет их желание исполнять.

Ну и когда он понял, что не сможет открутиться,

То спорить с Меховецким больше не решался,

Теперь он с прозвищем Лжедмитрия Второго должен был смириться,

И «царём Дмитрием» всегда именоваться.

Тогда они Лжедмитрия в дорогу быстренько собрали,

И вместе с ним Григорий Кашинец и Алексей Рукин пошли,

Они в Московию через границу самозванца провожали,

И вскоре в город Стародуб втроём пришли.

Но в Стародубе атаман Заруцкий самозванца поджидал,

Но поначалу спутники вору «Нагим Андреем» предложили называться,

И чтоб на новом месте он к новой обстановке привыкал,

То должен там в течении двенадцати недель «Нагим Андреем» оставаться.

Но вот «Нагой» однажды в Стародубе объявил,

Что родственник его «царь Дмитрий» скоро пребывает,

Тогда народ его приспешника в Путивле Лёшку Рукина схватил,

И срочно в Стародуб под стражею отправляет.

И начал требовать его под страхом пытки указать,

Где «царя Дмитрия» он в тайне укрывает,

Тогда решился он народу «правду» рассказать,

И «Дмитрием царём» его родню «Нагого» называет.

Ну а когда перед собой Заруцкого Ивана самозванец увидал,

То весь от страха перепуганный затрясся,

Ну а когда вора Заруцкий за грудки поднял,

То сразу, что он «Дмитрий царь» ему признался.

Тогда Верёвкин «царя Дмитрия» на площади всем представляет,

Ну а Заруцкий грамоту «царевича Петра» ему торжественно вручил,

Народ всё это с радостью особою воспринимает,

И «царя Дмитрия» за возвращение благодарил.

Теперь он мог как «царь» претендовать на власть,

Его Верёвкин и Заруцкий в этом страстно уверяли,

Ему осталось только царский трон украсть,

Поэтому его в народе самозванцем и вором считали.

Теперь разбойниками вор руководил,

При этом их желаниям был вынужден невольно подчиняться,

Ну и когда его «царём» Заруцкий объявил,

Ему пришлось для черни «Дмитрием царём» назваться.

Ну а когда с наёмниками в Стародубе Меховецкий появился,

То сразу всякие сомнения отпали,

Тогда народ к «царю» толпой под ноги повалился,

И сразу все колокола звонить по всей округе стали.

Когда на землях северских в Путивле и Чернигове «царя» все стали признавать,

То сразу же у населения энтузиазм поднялся,

Тогда всех начали Заруцкий и Верёвкин убеждать,

Чтоб весь народ в поход за «доброго царя», в Москву на битву собирался.

Тогда они отряд пришедший, с Меховецким увидали,

Который выглядел как дикий сброд вооружённый,

Ну и когда общаться они с ними стали,

То приняли что это люд гулящей, своевольный.

Такие воины одних хлопот лишь только всем доставят,

Они лишь грабежами могут заниматься,

И сразу же при первом выстреле свои позиции оставят,

Да в дикой панике начнут все разбегаться.

Ведь в армии Болотникова холопы боевые воевали,

Дворяне от разбойников к царю Василию ушли,

Ну а крестьяне к «царю Дмитрию» идти на службу не желали,

И вот какой совет Заруцкий и Верёвкин дать Лжедмитрию смогли.

Кто пожелает «царю Дмитрию» служить,

То им за службу землю у дворян отобранную раздавать,

А если пожелает дворянскую дочь он в жёны получить,

То сможет замуж без согласия её забрать.

Желая проявить свою безумную и дьявольскую власть,

Разбойники, насилуя дворянских жён и дочерей, безумно ликовали,

Да изощрённо издеваясь, выражали мерзостную свою страсть,

И замуж дочерей дворянских за разбойников насильно выдавали.

Когда же ополчение дворянское в Москве собралось,

То царь Василий в Серпухов отправить срочно армию свою решает,

Его там рать с Иваном Шуйским и Мстиславским дожидалась,

И сразу им занять Брянск и Каширу царь повелевает.

Ну и мятежники тогда между собой решили,

Рать царскую в Кашире разгромить,

Для этого Болотников и Телятевский предложили,

Отряд в овраге, переправив через реку Восму, им укрыть.

Но царские войска их выбить из оврага постарались,

Но градом пуль мятежники их оттеснили,

Тогда дворяне Ляпунова яростно за дело взялись,

И сходу всех бунтовщиков умело разгромили.

Но перед тем, когда они преследовать мятежников бегущих стали,

На сторону царя четыре тысячи детей боярских перешли,

Ну а когда они царю Василию присягу дали,

То сразу в бой против мятежников пошли.

Когда разбойников преследуемых перебили,

То Телятевский и Болотников к вору «Петрушке» в Тулу убежали,

Тогда войска царя Василия острожек Восму осадили,

И сохранить ворам жизнь в случаи их сдачи Восмы обещали.

Ну, а разбойники упорно защищались,

И не за что, сдаваться не желали,

И биться до последнего пытались,

Пока весь порох окончательно не расстреляли.

На третий день бояре приказали Восму штурмом взять,

Когда же в битве этой, многих пленных захватили,

То начали среди мятежников отчаянных разбойников искать,

И сразу их повесить всех решили.

Тогда царь приказал на Тулу князьям Голицыну и Скопин – Шуйскому идти,

Но на реке Вороньей их Болотников решил остановить,

Но он едва успел, свои скорее ноги унести,

Когда его рать Скопин – Шуйского сумела сходу разгромить.

Ведь в Туле каменный кремль мощный находился,

И пояса острога из дубовых брёвен кремль окружали,

Там дожидаться «Дмитрия царя» Болотников решился,

А князья Масальский, Шаховской и Телятевский ему в этом помогали.

При этом если дворянин отказывался «царя Дмитрия» признать,

Его разбойники на площади плетьми вначале избивали,

За тем в загон к нему, медведя дикого старались загнать,

А если он умело от медведя отбивался, то сбросив его с башни, убивали.

Но город, в низменных местах располагался,

И чтоб больших потерь во время штурма избежать,

бояре паводка осеннего решили дожидаться,

Да на реке Упа плотину начали вдоль берегов сооружать.

Царь знал, что если Тулу паводком удастся затопить,

Мятежники не смогут в городе надолго оставаться,

Придётся им тогда пощады у царя просить,

И будут вынуждены поневоле вскоре сдаться.

Для этого громадное количество работников собрали,

Но вылазками их мятежники пытались разогнать,

И каждый день они на них по три, четыре раза нападали,

Да боем огненным их всех старались отбивать.

Пока к себе все силы царской армии осада Тулы приковала,

То у мятежников опорным пунктом в это время Астрахань была,

Но в городе власть казакам из Дона, Волги, Терека и Яика принадлежала,

И город защитить она от рати воеводы Шереметьева смогла.

Ну и как только в Астрахани народ бунт поднял,

То воевода Хворостин решает их мятеж возглавлять,

Он сразу же «царевичем Ивана – Августа» признал,

Его за «сына царского Ивана» казаки с Волги стали выдавать.

После того как в Стародубе самозванец «Дмитрий» появился,

То сразу же «Ивана- Августа царевича» на Волге «отыскали»,

Он в Астрахани не случайно объявился,

Тогда себя «роднёй царя» различные Ерошки и Гаврилки называли.

Как саранча плодиться «царская родня» в казачьих поселеньях стала,

И с этой самозваной мерзостью дворянам приходилось воевать,

Толпа в безумстве диком ни чего не понимала,

И начали разбойники дворян за нежелание признать их самозванцев убивать.

Когда мятеж в Царицыне бунтовщики подняли,

То сразу же они Чудинова – Акинфова схватили,

И в Астрахань его немедля отослали,

Там по приказу «Августа», Акинфова и Ромодановского на части разрубили.

Ну а за тем мятежники к Болотникву задумали пробиться,

Но их Сабуров сразу, же перед Саратовом остановил,

Поняв, что не дано их замыслам, осуществиться,

Обратно самозванец «Август» в Астрахань уйти решил.

Но вскоре Шереметьев приступом Царицын взял,

И разом от мятежников весь Астраханский край отрезан был,

Тогда казачий круг под Нижний Новгород войска свои послал,

Но город перед ними все свои ворота затворил.

Ну а в Рязани полностью контроль Прокопий Ляпунов держал,

Когда резанцы южные, царю Василию челобитные с повинною прислали,

То царь под Тулу всех рязанских ратников отправить приказал,

И сразу подати платить в казну мятежные крестьяне перестали.

Тогда в тяжёлом положении рать царская под Тулой оказалась,

Все крепости окрестные на стороне повстанцев были,

И под контролем их подходы к Туле оставались,

Тогда приказ царя князья Ушатый и Урусов получили.

Крапивны и Одоев им немедленно занять,

Чтоб не смогли разбойники через Одоев к лагерю осадному зайти,

Но князь Урусов с мурзами решил, к отцу в Ногайскую орду сбежать,

Ну а в последствии Лжедмитрию Второму удосужился прийти.

Тогда к оставшимся войскам царь Мезецкого отправил,

Он смог Крапивну и Одоев сразу же занять,

За тем царь присягать себе Козельск заставил,

А воевода Кашин крепость Брянскую отправился сжигать.

Три месяца Лжедмитрий в Стародубе оставался,

Там армию для «Дмитрия» Заруцкий и Верёвкин начали формировать,

Ну и когда из Белоруссии отряд хорунжего Будилы он дождался,

То сразу же поход на Тулу, решил Лжедмитрий свой начать.

Когда же на Калугу через Брянск, Козельск его войска пошли,

То через пять дней Лжедмитрий в Почеп с армией своей прибыл,

А возле Брянска доложить ему гонцы смогли,

Что воевода Кашин крепость брянскую спалил.

Тогда в Козельск Лжедмитрий своё войско посылает,

И ночью на охранников Масальского напасть он приказал,

И хоть его отряд наёмный в панике охрану разгоняет,

Но слишком поздно наступление на Тулу самозванец предпринял.

Ведь в Туле в это время что – то жуткое происходило,

Происходящее ужасный ад напоминало,

Тогда река Упа весь город затопила,

И голодать ужасно население всё стало.

Когда весь город под водою оказался,

То все продукты начали в подвалах намокать.

В итоге город осаждённый без еды остался,

И горожане сотнями свой город стали покидать.

Все кошками, собаками и падалью питались,

Тогда все осаждённые расспрашивать Болоникова и Шаховскова стали,

И правду получить от них отчаянно старались,

Да всякие претензии им страстно предъявляли.

То Шаховской им правду побоялся рассказать,

Тогда Болотников с достоинством им вот чего ответил:

«Когда ему пришлось у жены Мнишека однажды побывать,

То молодого парня у неё, лет двадцати пяти однажды встретил.

Да сразу «царём Дмитрием» он мне назвался,

И уверял, что он во время мятежа сумел уйти,

Ну а убитым в мятеже, какой-то немец в царском платье оказался,

Тогда он на меня сумел большое впечатление произвести.

И сразу же присягу он с меня сумел тогда же взять,

Что буду я ему надёжно, преданно служить,

И я всегда старался его волю исполнять,

Ведь я «царю законному» всегда старался верным быть.

А истинный он или нет, я не могу сказать,

Ведь я в плену у турок в это время был,

Поэтому на царском троне я его не мог видать,

Но верою и правдой я «царю» всегда служил».

Ну и когда зачинщики мятежников с прямым неповиновением столкнулись,

То поняли, что могут их царю Василию казаки сдать,

И сразу все они от мысли этой дикой ужаснулись,

Тогда решил Болотников своё письмо к царю Василию послать.

В своём письме Болотников царю Василию условие поставил,

Что все защитники кремля на милость царскую готовы сдаться,

Но чтобы он в живых всех сдавшихся мятежников оставил,

В противном случае все осаждённые до смерти будут драться.

Но и войсках царя Василия не всё так просто было,

Под Тулой царь надолго оставаться побоялся,

Ведь дело к осени холодной подходило,

К тому же царь смятения в своих войсках остерегался.

В войсках царя немало боевых холопов находилось,

И оклик «доброго царя» до «черни» быстро доходил,

Угроза самозваная страну упорно захватить стремилась,

И бунт взорваться, словно бочка с порохом во всю грозил.

И царь Василий все условия Болотникова принимает,

И на кресте клянётся договор с ним соблюдать,

Тогда Болотников «царевичу Петру» и Шаховскому предлагает,

Из Тулы обманув царя Василия сбежать.

Но обо всём боярский сын Беззубцев узнаёт,

И договор с царём Василием сам тайно заключает,

За тем под стражу Телятевского, Болотникова, Шаховского и «Петра» берёт,

Да на воров озлобленный народ, в кремль Крюк – Колычёва воеводу запускает.

И сразу все сидельцы тульские сдаваться воеводе стали,

Тогда по доброте своей их царь Василий всех простил,

Ну а когда они присягу царскую приняли,

То царь амнистию, обещанную, им тогда всем объявил.

И сразу главарей разбойников народ стал Колычёву выдавать,

Их царь немедленно в Москву отправить приказал,

За тем решил по разным городам всех разослать,

Но как зверей свирепых в их всех тюрьмах он держал.

Князь Шаховской был царской волей в монастырь отправлен,

Болотников по царскому приказу был в Каргополь сопровождён,

В тюрьму, в приморский город атаман Нагиба был доставлен,

А Телятевский знатный князь, за преступление, в имение своё препровожден.

Когда к войскам Лжедмитрия о сдаче Тулы весть дошла,

То в сторону границы отступать они в Карачев стали,

И до того их эта новость всех до паники ужасной довела,

Что, сразу все наёмники от самозванца в Польшу убежали.

Тогда Лжедмитрий стал убежище себе надёжное искать,

Когда через Сомовскую волость он в Комаринскую смог прибыть,

То начали с особой радостью его как «доброго царя» встречать,

Там смог себе убежище надёжное Лжедмитрий получить.

Ну а когда в Орле Лжедмитрий снова появился,

То вновь мятежная угроза над Москвою возросла,

Тогда с разбойниками царь покончить навсегда решился,

И вскоре смерть суровая мятежников и атаманов их нашла.

А ранее постановление «совета всей земли» народу объявили,

Вора «Петра» на площади ударом по башке бревном убить,

Ну а Болотникова перед смертью ослепить решили,

И лишь потом его в реке с разбойниками вместе утопить.

Часть 2

Когда все северские города Лжедмитрия Второго признавали,

То стали и магнаты в Польше, интерес к интриге проявлять,

И вскоре покровители Отрепьева интересоваться самозванцем стали,

И сразу для него отряд гусар Роман Ружинский начал нанимать.

Но в авантюре этой Сигизмунд участвовать не собирался,

Когда мятеж он против королевской власти в Польше подавил,

То весь мятежный сброд идти тогда в Московию собрался,

Чтоб за труды их ратные им всем «царёк Московский» щедро платил.

Когда возле Орла Ружинский с армией своею стал,

То самозванец с Меховецким неприятности большие испытали,

Ведь главным признавать Ружинского Лжедмитрий не желал,

Но на собрании войсковом поляки гетманом своим Ружинского избрали.

Ну а когда «царёк» перечить им пытался,

То на него наёмники так жутко закричали,

И сразу шум вокруг него такой поднялся,

Что даже предать смерти ляхи самозванца предлагали.

Но примерить вора с Ружинским Вишневецкий поспешил,

Когда на «коло» польское Лжедмитрий поутру явился,

То у Ружинского и всех поляков он прощение вначале попросил,

И сразу признать гетманом Ружинского Романа согласился.

И сразу в лагере болотниковцы начали влияние своё терять,

И все свои позиции полякам уступали,

А вскоре ляхи начали делами всеми ловко заправлять,

Ну а Лжедмитрия «царьком» ничтожным меж собою называли.

Ну и за польской шляхтой, русские дворяне стали к самозванцу приходить,

Их с радостью Лжедмитрий принимал,

И каждый мог из них большую должность получить,

За службу их «царёк» всех щедро награждал.

А вскоре самозванец через Болхов на Москву идти решил,

Но царь против «вора» задумал армию тридцатитысячную с братом Дмитрием послать,

Ну а когда Лжедмитрий Болхов захватил,

То Дмитрий Шуйский приказал своим войскам бой самозванцу дать.

Но царские войска приказ нелепый от командующего получили,

Он приказал во время битвы пушки в тыл, все отвести,

И сразу под напором шляхты царские войска без пушечной поддержки отступили,

В итоге войску царскому смог самозванец поражение нанести.

Тогда Лжедмитрий много пушек царских захватил,

Ну а наёмники обоз огромный с провиантом взяли,

И сразу договор с поляками Лжедмитрий заключил,

Боясь, чтоб от него поляки не сбежали.

И обязался, что все сокровища, которые он сможет захватить,

После того, кода он сможет царский трон занять,

С наёмниками вместе поровну всё разделить,

Ну а народ о договоре ни чего не должен знать.

Тогда царь Скопин – Шуйского командовать войсками назначает,

И дал ему приказ войска на подступах к Москве остановить,

Но заговор в своих войсках он в пользу самозванца открывает,

И Скопин – Шуйский вынужден назад к столице отступить.

И сразу Катырёва, Троекурова и Трубецкого он арестовал,

За то, что сдать полки свои Лжедмитрию они пытались,

Тогда их царь подальше от Москвы по разным городам сослал,

И за предательство они под наблюдением особым в тюрьмах оставались.

Когда свой лагерь под Москвой Лжедмитрий в Тушине разбил,

То на Ходынке, Скопин с армией своею напротив Тушина располагался,

Ну а Пресне царь с двором своим занять позиции решил,

Ведь лагерь польский у Лжедмитрия, царём с тревогою особою воспринимался.

Решив с поляками конфликт предотвратить,

Царь начал срочно мирные переговоры с польскими послами разрешать,

И предложил на родину всех Мнишеков с послами отпустить,

С условием, чтобы немедленно послы решили, свои войска все в Польшу отозвать.

Тогда на радостях о близком мире, гетману Ружинскому царь сообщил,

И обещал наёмникам за службу у «вора», когда они покинут его лагерь, заплатить,

Но гетман сразу, же использовать настрой на мир беспечных воевод решил,

И поутру хотел рать Скопина внезапно разгромить.

Когда же в беспорядке царские полки от неожиданности отступили,

То тушинцы, на плечах ляхов думали в Москву прорваться,

Но все, они отброшены стрельцами сразу были,

Тогда решил Ружинский от атаки оказаться.

Но воеводы их преследовать не стали,

Тогда войска Лисовского в Москву ворваться с южной стороны грозили,

Но воеводы сразу рать дворянскую против него послали,

И за три дня они отряд поляков наголову разгромили.

Напрасно заключить «союзный» договор Лжедмитрий с королём пытался,

Он больше с самозванцем не решался рисковать,

Он помнил, как его врагам Отрепьев помогать старался,

Рассчитывая королевский трон его, любым путём его занять.

Но легкие победы самозванца, рассудка короля тогда лишили,

И Новый город – Северский с Черниговом король ввелел войскам своим занять,

Хоть, польские магнаты подготовку армии к войне не утвердили,

Но Ян Сапега, волею монарха, армию наёмную сумел в Московию послать.

Так мирный договор с поляками, простым клочком бумаги оказался,

Его своим вторжением в Россию, Ян Сапега развалил,

Но царь победой мнимою, дипломатическою упивался,

И он согласно договору, семейство Мнишеков освободить решил,

Тогда царю Василию в столице старый Мнишек клятву дал,

Что нового Лжедмитрия он своим зятем не признает,

И прекратить войну ему немедленно он обещал,

Ну а царю, он беззастенчиво солгал, что самозванца он ужасно презирает.

Тогда же, начинает Мнишек Сигизмунда в своих письмах тайно убеждать,

Что, «истинный царь Дмитрий»,чудом спасся,

И просит помощь самозванцу войском оказать,

Ведь с помощью Лжедмитрия король Россию захватить всегда старался,

Но люди знавшие Отрепьева, Марину о Лжедмитрии Втором предупреждали,

Что он, на её мужа настоящего нисколько не похож,

Но также многие её при встрече уверяли,

Что никогда не видели они таких уродливых и безобразных рож.

Ну а Марине было на предупреждения плевать,

Она «вора» через своих людей уведомляла,

Что мужем собственным она готова «Дмитрия» признать,

И вскоре в Тушино к нему приехать обещала.

Царь Мнишекам конвой в сопровождение до границы дал,

Ну а пока они мимо селений до границы добирались,

Отряд Лжедмитрия за ними тайно наблюдал,

Ну и когда им до границы версты три остались.

То по сигналу Мнишек с дочерью, конвой покинуть смог,

И сразу на конвой отряд из тушенцев напал,

Затем отряд добраться Мнишекам до Тушина помог,

Там их с тревогой самозванец ожидал.

Но а вначале он больным сказался,

Тогда отправился Ружинский их встречать,

Он сразу начал с Мнишеками совещаться,

А на каких условиях они Лжедмитрия Второго станут зятем признавать.

Ну и когда Лжедмитрия Второго Юрий Мнишек увидал,

То даже глазом е не моргнув, решил зятька в нём сразу своего признать,

Ведь он стать гетманом у нового «царька» мечтал,

И став распорядителем его, мечтал доходами его умело заправлять.

Через три дня Лжедмитрий с Мнишеком смогли вопрос их разрешить,

В итоге Мнишек свою дочь отдать «вору» за миллион злотых согласился,

Но лишь после того, когда он царский трон в Москве сумеет захватить,

И окончательно при помощи поляков сможет утвердиться.

И на другой день самозванец и Марина тайно встретиться договорились,

Хоть внешность у вора отвратною была,

Она его принять, ради короны царской, сразу согласилась,

И с ним она всю ночь в шатре своём прекрасно провела.

Через неделю роль жены она блестяще разыграла,

Да со слезами, чудом спасшегося мужа, она вновь снова обрела,

И с восхищением, и с нежностью она у ног его отчаянно рыдала,

Как будто счастлива она всю жизнь с ним до безумия была.

Теперь Марина ни отца, ни братьев не воспринимала,

Хоть Юрий Мнишек настаивать на соглашении желал,

Она к негодованию отца сожительствовать с самозванцем сразу стала,

В итоге Мнишек в ожиданиях своих обманутый, из лагеря сбежал.

Когда брат Мнишек стал сестру в распутстве попрекать,

«Царица» глазом не моргнув, родному брату заявила:

«Что их однажды смог один из ксёндзов обвенчать,

Но это у неё с «царём» всё тайне будто бы происходило».

Но если не могла комедия, дворян с наёмниками, в заблуждение ввести,

Ведь многие из них Отрепьева прекрасно знали,

То на простой народ, она сумела впечатление огромнейшее произвести,

И вести об их встрече по стране, разноситься быстро стали.

И с новой силой вспыхнуло восстание в стране,

А вскоре тушинцы Ростов, Владимир, Суздаль, Муром, Арзамас, заняли,

Да в Переславль – Залесском, Ярославле, Костроме и Балахне,

Мятежники Лжедмитрия «царём» признали.

Тогда же многие народности Поволжья взяться за оружие решили,

И сразу все успехи самозванца Астрахань мятежная признала,

Со всей страны отряды в Тушино спешили,

И даже в Пскове чернь восстание подняла.

Но в Тушине войска наёмные свои законы диктовали,

Ружинский с помощью наёмников, смог окончательно власть захватить,

Тогда авантюристы из Литвы московского «царя» стан быстро пополняли,

Ну а когда с отборным войском и Сапега смог к Лжедмитрию прибыть,

То сразу же они между собою сделку полюбовно заключить решили,

Ружинский самозванца в Тушине с наёмниками станет охранять,

Ну а пока войска Лжедмитрия Москву не захватили,

То обитель Троицкую станет Ян Сапега осаждать.

Ну а вначале покориться всем защитникам обители Сапега предлагает,

И сохранив им жизнь, всем должности большие обещал,

Да смертью лютой их за непокорность всех пугает,

И заявлял, что «Дмитрий царь с царицею», грехи им всем по доброте своей прощал.

Когда в обители архимандрит и воеводы грамоту Сапеги прочитали,

То заявили им, что со святыми Сергием и Пименом врагов своих мы не страшимся,

А им а в ответе, бранном, к чёрту отправляться пожелали:

«Ведь за стенами святыми мы оккупантов самозванца не боимся».

Тогда Сапега из шестидесяти трёх орудий приказал по стенам их обители палить,

От их ударов стены с башнями ужасно сотрясались,

Но только дыры в стенах удалось им кое, где пробить,

А их заделать сразу же, внутри, защитники старались.

При этом дух у осаждённых ратников лишь только укреплялся,

И в этом многие защитники тогда, святую милость Божью увидали,

И каждый с Божьей помощью, помочь другим старался,

А многие защитники тогда монашество приняли.

За тем готовить ляхов к штурму их обители Сапега стал,

С утра до вечера поляки в стане своём пили и стреляли,

А к вечеру перекрыть дроги все к обители Сапега приказал,

И ночью ляхи к стенам с лестницами и щитами побежали.

Но к стенам залпом пушек и пищалей их не допустили,

И бросив лестницы, щиты они в испуге убежали,

Тогда защитники, поляков и мятежников, российских многих перебили,

И утром, славя Бога, осаждённые трофеи брошенные ими подобрали.

Однажды по верёвкам со стены казаки и стрельцы спустились,

И многих в поле ляхов перебили,

Ну а когда во время вылазки, разрушить укрепления у них решили,

То в сече жуткой многих своих добрых воинов они лишились.

А ночью ляхи, перебравшись через ров, поджечь острог смогли,

Но озарённых пламенем огнём их всех как днём видали,

И огненной пальбой из пушек и пищалей их защитники смели,

А после этого поджечь острог поляки больше не желали.

Но вскоре гибель их обители Сапега и Лисовский начали готовить,

И приказали к стенам их монастыря проходы тайные копать,

Да чтоб победу грандиозную себе устроить,

Решили они башню каменную вместе со стеной взорвать.

Тогда велели Долгорукий с Голохвостовым им языка немедленно добыть,

Ну и когда ж во время вылазки к ним ротмистр Брушевский в плен попал,

То смог предположение о подкопе подтвердить,

А где идёт подкоп об этом он не знал.

Тогда специалиста в горном деле у себя монахи отыскали,

Он знал, где нужно слух под башнями прорыть,

И сразу воеводы сделать слухи приказали,

Чтоб сразу же они смогли подкоп под стенами и башнями определить.

А вскоре им казак плененный, место их подкопа перед смертью рассказал,

И сразу воеводы нападение на мельницу готовить стали,

Тогда отряд где был подкоп, на мельницу со всех сторон напал,

Ну а когда они подкоп умело, отыскали, то сразу же его, два смелых ратника взорвали,

Тогда во время взрыва оба смельчака погибли,

И как героев Шилова и Слота в обители защитники все вместе отпевали,

Они заполнить вещество горючее спешили,

Ну а когда они смесь эту подожгли, то с нею и себя они взорвали,

Но после взрыва жуткое сражение продолжалось,

Не слушая начальников, все иноки и воины толпой на битву прибежали,

И отомстить за них в отчаянии в безумии все ратники старались,

Да с яростью особенной в бою за ратников своих, врагов уничтожали.

Сто семьдесят четыре ратника, в этот день в бою погибло,

Но ляхов и изменников полторы тысячи смогли защитники и ратники убить,

Сражение на Красной высоте ужасным и жестоким было,

Но ратники все вражьи укрепления, сумели сжечь и разгромить.

Ну а когда зима настала, то ляхи, в ближнем стане укрываться стали,

То поутру из укреплений воеводы Троицкие их изгнать решили,

Ну и до пруда лес Благовещенский с оврагом и горою Красною заняли,

Но поначалу своей цели, они изгнать поляков из укрытий не достигли.

Но подкрепив свои дружины, их начали монахи и защитники атаковать,

Когда Тененев смог стрелой в висок Лисовского с коня свалить,

И многие тогда без лат и шлемов польских воинов в доспехах стали побеждать,

Ну а воин Павлов князя Горского смог зарубить.

А воин Суета своею доблестью в обители всех поразил,

Он за собою смело ратников на сопку увлекал,

Да бердышом своим врагам отчаянно всем головы рубил,

И среди ратников он уважение к себе особое снискал.

В тот день рать из обители над ляхами победу одержала,

Тогда Сапега ввязываться в битву не решился,

И выиграв сражение, обитель радостно тогда торжествовала,

А Ян Сапега в лагерь свой в запальчивости удалился.

Зимой морозы жуткие в стране происходили,

И в кельях женщины и дети стали замерзать,

Когда защитники в лес за дровами уходили,

То их в лесу поляки начали жестоко убивать.

Ну а когда к Сапеге два предателя из монастыря сбежали,

То ляхи без воды оставить всех защитников пытались,

Тогда сбежавшие подонки ляхам рассказали,

Что вся вода, из озера наружного, по трубам под землёй в обитель поставлялись.

А если воду в озере прикажет Ян Сапега всю спустить,

То монастырские пруды все пересохнут,

И долго продержаться без воды, защитники не смогут,

И вынуждены будут ляхов всех в обитель запустить.

Когда от пленника защитники об этом всё узнали,

То всех работников копавшихся у озера они прогнать решили,

И отворив все трубы, пруд свой срочно заполнять водою стали,

И сразу же коварную диверсию тогда предотвратили.

А вскоре страшная трагедия у них в обители произошла,

Ужасная цинга на всех защитников напала,

Она с плохой водой, зимой холодною, к ним неожиданно пришла,

И каждый день к себе смерть до пятидесяти заражённых забирала.

В обители больные пухли, и всех невольно, заражали,

Тогда все в храмах, в кельях от зловонья задыхались,

И каждый день с утра до вечера усопших отпевали,

И все как тени от изнеможения шатались.

Поляки каждый день могли рыдания из обители слыхать,

И были счастливы, когда в обители они могилы новые и кучи тел видали,

Для этого они все на деревья стали выше залезать,

И видя это, воинов и иноков на битву звали.

Поляки думали, что и без боя, они монастырем сумеют овладеть,

И приступом они атаковать обитель не решались,

Ведь от цинги должны были в обители все вскоре умереть,

Но, а обитель им сдавать защитники не собирались.

И вынуждены были помощь у царя в Москве просить,

Тогда, монах Авраамий Палицын царя Василия активно убеждал,

С падением обители враги сумеют путь на север и в глубину страны себе открыть,

И царь в обитель небольшой отряд из казаков и несколько нарядов воинских послал.

Ну и когда казаки в монастырь с боями пробивались,

То в битве удалось полякам четырёх казаков захватить,

Ну а остальные в монастырь при помощи защитников прорвались,

Тогда Лисовский, в злобе, казаков захваченных, напротив их обители велел казнить.

В ответ казаки сразу же решили,

За смерть казацкую полякам злобным отомстить,

И сразу же на стены лавры сорок два захваченных поляка затащили,

И начали им беспощадно головы рубить.

Тогда поляки на Лисовского так обозлились,

Что, сами душегуба в дикой ярости убить хотели,

И с криком на него толпой свирепой устремились,

Но ратники Сапеги защитить Лисовского сумели.

Затем Сапега в их обитель шпика своего коварного решил заслать,

Он возле стен обители беседы разные с защитниками вёл,

Ну а когда позволил он себя однажды в плен забрать,

То дружбу с князем Долгоруким сразу же умелую завёл.

Искусной лестью пленный Мартиас доверие заслужить пытался,

И князя о намерениях Сапеги тайных, он всегда удачно извещал,

При этом мужественно с ляхами за стенами обители сражался,

Да пушкарей стрелять из пушек постоянно обучал.

В итоге князь его настолько полюбил,

Что важные дела с ним начал обсуждать,

И даже в комнате одной с ним рядом жил,

А на ночь начал ему стражу доверять.

Ну и когда Сапегу он как дьявола, ругал,

То он себя перед боярами представить, как изменника Литвы старался,

Но к счастью, в лавру к нам, литовец Немко от поляков прибежал,

Да выгнать Мартиаса он из обители попытался.

Но Немко от природы бессловесным был,

Но веру православную и Сергия святого обожал,

И Немко, в злобе Мартиаса так разоблачить решил,

Что на него с особой яростью зубами скрежетал.

Он с видом ужаса веем воеводам начал объяснять,

Что должен он в обители чего – то страшное свершить,

Для этого его решил Сапега в монастырь послать,

Чтоб он помог полякам их обитель захватить.

Ну и когда язык палач у Мартиаса развязал,

То сведали, что он лазутчиком Сапеги был,

Он письма в стрелах тайные к Сапеге посылал,

И чтобы перед штурмом по условному сигналу, у пушек все отверстия забил.

Но вскоре потепление болезнь смертельную остановило,

Все воины и иноки молебен благодарный отслужили,

Ведь за полгода в их монастыре почти три тысяч защитников погибло,

Но остальные зиму страшную, по воле Бога пережили.

Сапега это всё прекрасно знал,

Он понимал, что мало ратников и монастырских слуг живых осталось,

Тогда он ляхами срочно приказал,

Чтоб в третий раз поляки штурмовать обитель непокорную собиралась

А вскоре неприятельский стан жутко зашумел,

И ляхи начали с утра играть на трубах, и пьяные все веселиться,

И каждый перед всеми разъезжая лихо, свою удаль проявить хотел,

И показательно старался, перед осажёнными, своею силою кичиться.

Тогда Сапега неожиданно решил всю свою армию защитникам для устрашения показать,

Да в поле со знамёнами, напротив их обители, пехоту всю и кавалерию построил,

Он думал так, у всех защитников их дух к сопротивлению сломать,

Ну а на самом деле он, заранее к ночной атаке осаждённых подготовил.

На стенах сразу ратники и вооруженные монахи все свои места заняли,

Да женщины на помощь к ним с огнём, смолой и известью явились,

Все ночью нападения на обитель ляхов ожидали,

И в полном облачении архимандрит со старыми монахами Всевышнему молились.

Ночь тёмная во мраке неприятеля скрывала,

Но осаждённые слыхали, как во рву поляки, словно змеи с лестницами подползали,

Ну и как только с горы Красной неприятельская пушка, в обитель стрелять стала,

То штурм под удары бубнов ляхи яростный свой предприняли.

Ну. а защитники не думали врагов своих страшиться,

И каждый без смятения и ужаса дела свои умело исполнял,

Они ведь смерти не боясь и с врагом отчаянно старались биться,

А воин с яростью захватчика колол, да серой, варом и смолой зажженной обливал.

Ну и когда им удавалось нападение отбить,

То вновь поляки штурм обители возобновляли,

Но осаждённых волю им не удалось сломить,

В итоге ляхам захватить обитель Троицкую их защитники не дали.

Ну а когда наутро лучи солнца стены осветили,

То стали поспешно оккупанты отступать,

Тогда во время вылазки защитники тридцать поляков и злодеев захватили,

И славить сразу Бога стали, за то, что он помог обитель Троцкую отстоять.

Москва тогда собой столицу с двоевластьем представляла,

В Кремле царь Шуйский с патриархом Гермогеном находился,

А табор в Тушино собою зрелище нелепое являло,

Там самозванец с ляхами и «патриархом» Филаретом заселился.

Когда митрополит Ростовский Филарет, к «царьку» пленённый был доставлен,

То с радостью Лжедмитрий «родственника своего» признал,

И сразу «патриархом» Филарет был «их величеством» объявлен,

Там он грехи авантюристам и мятежникам прощал.

Столица «воровская», между речкой Сходней и Москвой – рекой расположилась,

Её вершина возле сруба «царского» усеяна шатрами для поляков и дворян была,

А чернь в набитых будках у подножия холма теснилась,

Да вонь ужасная от тесноты и жуткой грязи шла.

Спокойствие и тишину в стране Второй Лжедмитрий как и Первый обещал,

Напрасно благоденствия и «царствия счастливого» низы от самозванца ждали,

Ведь он об этом никогда и думать не желал,

Зато, его сторонники о «добром Дмитрии царе» упорно слухи распускали.

И продолжали по наивности своей, низы отряды к самозванцу снаряжать,

И многие с «царевичами» в Тушино являлись,

Вначале их с почётом начал самозванец всех воспринимать,

Ведь в приведённых ими ратниках мятежники всегда нуждались.

Но если «брата Дмитрия» Романов Филарет невольно признавал,

То признавать «родню царя» и мужиков сермяжных он не собирался,

И на дороге в Тушино «царевичей» Ивана-Августа с Лаврентием повесить приказал,

Тогда за это дело атаман Заруцкий рьяно взялся.

А вскоре многие дворяне в Тушино к вору идти решили,

Как только в казне царской они жалование за службу получали,

То сразу же порвать с царём Василием спешили,

Да к самозванцу в Тушино на милость убегали.

Тогда в боярских семьях начали решать,

Кому в Москве, ну а кому им в Тушине остаться,

Кто должен службу у царя Василия, а кто у самозванца её должен исполнять,

Чтобы он всегда смогли у трона царского остаться.

Ведь «воровскую Думу» Трубецкой, Романовы и Салтыковы возглавляли,

Поэтому дворяне бегать к самозванцу не боялись,

Так «перелёты» несколько раз в Тушено сбегали,

И каждый раз к царю Василию обратно возвращались.

Но если знатных «перелётов» царь Василий не казнил,

И выслушать доносы их внимательно старался,

То дворян незнатных, ночью в проруби топил,

И обличать их в нарушении присяги всех пытался.

А вскоре смог к Лжедмитрию из Смбора, Молчанов Михаил прибыть,

Желая весь народ столичный на восстание поднять,

И постараться москвичей во время бунта убедить,

Трон у царя Василия «Украденный у Дмитрия», отнять.

Тогда же и противники царя Василия, от власти отстранить его решили,

Для этого они с толпой вооружённой тайно в Кремль пробрались,

Всем князь Голицын, Тимофей Грязной с Григорием Сунбуловым руководили,

И все они на заседание Боярской думы неожиданно ворвались.

И сразу начала толпа безумная кричать,

И стали требовать, чтоб глупого и нечестивого царя бояре низложили,

Но опасаясь их, бояре им не стали отвечать,

А в суматохе разбежаться по домам своим решили.

Ну а когда толпа на площадь Красную пошла,

Но с ними лишь один Голицын оставался,

То патриарха Гермогена, толпа силою, на место Лобное приволокла,

Но он упорно и открыто продолжал мятежникам сопротивлялся.

Когда народ на площадь начал пребывать,

То Михаил Молчанов с князем Фёдором Мещерским выступить решили,

И стали обращение к народу «царя Дмитрия» читать,

Но провокаторы, от москвичей поддержки, никакой не получили.

И начали царя Василия во всех грехах безбожных обвинять,

И то что «без согласия земли его избрали», они кричали,

Да призывали на защиту «перелётов», «наших братьев», стать,

Ведь утопить их всех, за «нарушение присяги» страже царской приказали.

Но спровоцировать на бунт мятежники, посад московский, не смогли,

Тогда как Сатану поганую, стал самозванца Гермоген на Лобном месте проклинать,

Ну и когда с Ходынки верные царю Василию войска пришли,

То всем мятежникам пришлось скорее из Москвы бежать.

Но, ни Голицын, ни Татищев, поддержать царя Василия не пожелали,

Тогда Татищева в Великий Новгород сослать решили,

Его там по приказу Михаила Скопин – Шуйского арестовали,

И за попытку низложить царя Василия, на улице в толпе убили.

Когда весной Коломну тушинская шляхта осадила,

Тогда в Москве блокадной никаких продуктов не хватало,

Ну и голодная смерть каждый день до сотни москвичей косила,

И каждый день у царского дворца под окнами голодная толпа стояла.

Тогда царя Василия решили заговорщики убить,

Ведь царь на пасху с шествием «осляти» сам должен будет, как всегда пойти,

Но кто-то вовремя сумел царя предупредить,

И жизнь тогда они смоги царю Василию спасти.

Но более всему Василий Шуйский удивился,

Что в заговоре друг его, Крюк – Колычёв Иван участие принял,

Ведь при царе Борисе, он за верность князьям Шуйским поплатился,

И вот теперь его врагом он с заговорщиками всеми стал.

Ведь ранее Крюк – Колычёва царь в бояре произвёл,

Да чин дворецкого и управлять имением царским поручил,

А вскоре царь узнал, что он в его лице, врага коварного себе завёл,

И обезглавить после пыток, за предательство, на площади его решил.

Тогда немало городов и сёл Лжедмитрия признало,

И «Тушинскому вору» все они налог платили,

Но содержать наёмников у самозванца денег не хватало,

Ведь поляки в Тушино контроль свой полный, над его казной установили.

«Царёк» с Мариной не могли без разрешения Ружинского казной распоряжаться,

Ведь самозванец оплатить наёмником монетою не мог,

Для них он должником на вечно оставался,

И постоянно рос, его безумный у поляков долг.

Ну и когда войска свои Сапега и Ружинский под Москвой расквартировали,

Тона сбор налогов на кормление их войск, грамота «царьком» им выдавалась,

Тогда наёмники всю живность, лошадей и весь фураж у их хозяев забирали,

И всякое сопротивление, их грабежам жестоко подавлялось.

И вскоре вера в «доброго и справедливого царя» в народе стала колебаться,

Как только самозванца, «царскую любовь», всё население на своей шкуре испытало,

То резко ситуация в России начала меняться,

И все увидели, что за спиной «царька» толпа грабителей, наёмников стояла.

И жуткие насилия начали в народе недовольство вызывать,

И вскоре массы на борьбу против захватчиков поднялись,

Из Галича и Костромы их горожане стали изгонять,

А в Вологде, лишь только несколько недель наёмники, в испуге, продержались.

Тогда Лисовскому Сапега поручил,

Чтоб Галич, Кострому его «лисовчики» немедленно заняли,

Ну а когда поддержку царскую народ восставший получил,

То сразу же отряд Лисовского от Ярославля и Поволжья отогнали.

Но Шуйский, запертый в Москве, использовать волну народного подъёма не сумел,

Его пассивная и бездеятельная власть, ни страха, ни доверия не внушала,

Ведь царь, мятежной черни доверяться не хотел,

Она его как страшная чума его всегда пугала.

В итоге, царь Василий в ситуации ужасной оказался,

Он помнил, как Болотников столицу осаждал,

Ведь больше чем наёмников, Василий Шуйский, собственный народ боялся,

И царь в войне с поляками, от шведского монарха Карла, помощь ожидал.

С послами шведскими царь приказал переговоры Скопин – Шуйскому начать,

Чтоб он сумел в Великом Новгороде, со шведскими послами договор союзный заключить,

Король по договору должен был, войска наёмные к царю Василию немедленно прислать,

А царь обязан был ему за это, вместе с волостью карельской и Карелу- крепость уступить

Однако Карл Девятый, армию обученную отправлять в Россию не желал,

Его вербовщики наёмников со всей Европы собирали,

Король в наёмники, шотландцев, англичан, германцев и французов набирал,

И сразу е они на содержание царя Василия все поступали.

Когда под Тверью Скопин – Шуйский тушинцев смог разгромить,

То тотчас требовать наёмники вознаграждения у князя стали,

Но он не мог им из потраченной казны, что – либо заплатить,

И сразу все наёмники к границе побежали.

И сразу же, победа князя Скопина, движение народное к успеху привела,

К нему отряды воинские начали стекаться,

В Торжке к нему трёхтысячная армия смоленская пришла,

Ну а за тем к нему, отряды Костромы и Ярославля начали вливаться.

Когда князь Скопин с армией своею продвигался,

То рать его под Калязином Сапега разгромить хотел,

Он армию его разбить в течении двух дней пытался,

Но он в сражении упорном от князя поражение потерпел.

Но более тяжёлым положение России становилось,

Когда на Русь напасть хан крымский Джанибек решил,

Тогда его войска южней столицы возле Серпухова и Коломны появилась,

Он откровенно грабить Русь несчастную спешил.

Когда к Москве татары с юга подбирались,

То в Тушине у стен западных Ружинский окопался,

Ну а на севере, у лавры Троицой, войска Сапеги оставались,

И вскоре король польский Сигизмунд, идти войной на Русь собрался.

А ранее как только король Швеции, отец, у Сигизмунда Третьего скончался,

То король Польши, его сын, стал заодно и на корону шведскую претендовать,

Но Карл Девятый со своим племянником недолго разбирался,

И с помощью переворота смог, у Сигизмунда Третьего, трон шведский отобрать.

И вот когда со шведским королём сумел царь договор союзный заключить,

Чтоб шведы помогли ему из Тушина поляков и разбойников прогнать,

То Сигизмунд по -своему смог эту ситуацию всю оценить,

И стал готовиться к войне, решив, что сможет он легко, ослабленную Русь завоевать.

Ну и войну с Россией в Речи Посполитой многие не одобряли,

Её Жолкевский – глупой авантюрой называл,

И многие, с коронным гетманом, затею эту сумасбродною считали,

Решив, что Сигизмунд лишь выгоду дешёвую из этого извлечь себе желал.

И хоть пытался Сигизмунд магнатов убеждать,

Что он Московию желает захватить,

И земли, им захваченные все раздать,

А москвитяне смогут лишь остатки получить.

То над королём магнаты только посмеялись,

Напрасно их монарх в победе скорой убеждал,

И хоть его затею финансировать магнаты в сейме отказались,

Он всё же армию наёмную собрал.

Начать с завоевания Смоленска гетман Лев Сапега Сигизмунда убеждает,

И вскоре к городу отряды Льва Сапеги подойти решили,

Ну а тем и сам король к Смоленску с армией своею пребывает,

И сразу польские войска весь город окружили.

Король рассчитывал, что город ему сразу сдастся,

И горожанам повелел, чтоб с хлебом, солью начали его встречать,

Но пред ним, никто из жителей не собирался преклоняться,

Смоляне прежде сложат головы свои, но будут насмерть за Смоленск стоять.

Ведь город крепостью мощнейшей оставался,

Высокая стена длиной в шесть вёрст его надёжно прикрывала,

А Михаил Шеин умелым и отважным воеводой оказался,

Да чудотворная икона Божьей Матери Смоленская, им выстоять в бою жестоком помогала.

Тогда на штурм Смоленска с двух сторон войска поляков устремились,

И хоть разрушить им ворота Аврамиевские удалось,

Но с яростью отчаянной защитники с захватчиками бились,

В итоге ляхам отступить от крепости пришлось.

И вынуждены были к длительной осаде ляхи перейти,

Да мины тайно к стенам крепости они пытались подвести,

Но через слухи в башнях их всегда могли защитники найти,

И все угрозы удалось, смолянам сделав контр – подкопы отвести.

Но осаждённые тревожить лагерь неприятельский своими вылазками стали,

И часто знатных шляхтичей пленённых приводили,

Так что защитники, что было в королевском лагере, прекрасно знали,

И даже за Днепром, у ляхов, вражеский штандарт однажды захватили.

Но Скопин – Шуйского войска к столице быстро продвигались,

Он города решительно и волости от шляхтичей и тушинцев освобождал,

Остановить его, объединив свои войска, Сапега и Русинский попытались,

Но Александровскую слободу им воевода Скопин – Шуйский захватить не дал.

Стремительно владения Лжедмитрия Второго сокращались,

И сразу в Тушине, в «Боярской думе» начали раздоры возникать,

Одни с царём Василием наладить тайно связь старались,

Другие же пытались под Смоленском для себя у короля спасения искать.

А вскоре самозванец, и Марина из окошка в своём доме наблюдали,

Как королевское посольство от Сигизмунда рыцарство их принимало,

Послы приветствия от тушинских наёмников прекрасно восприняли,

Но удостаивать своим вниманием, посольство ни «царицу», ни «царька», не пожелало.

И сразу начали послы наёмников на службу к Сигизмунду приглашать,

На что, послам поляки объявили, что служа «Дмитрию» они и королю служили,

Ну а за службу им «царёк» сумел два миллиона злотых задолжать,

И стали требовать, чтоб из казны им долг за их «труды» всем оплатили.

Лишь после этого они «царька» немедленно оставят,

И к Сигизмунду сразу под Смоленск пойдут,

Ведь королю они всегда служить желают,

И никогда его они не предадут.

Но денег Сигизмунду не хватало,

И сразу это дело всё в тупик зашло,

И хоть на самозванца и Марину воинство наёмное плевало,

Но долговое бремя жизнь тогда Лжедмитрию спасло.

Теперь «царёк» не знал, на что ему решиться,

Он тайно пана Меховецкого в свой дом привёл,

И начал с ним о ситуации сложившейся делиться,

Узнав об этом, сразу же Ружинский в бешенство пришёл.

Он с саблей яростно в покои «царские» ворвался,

И сразу на глазах «государя» запуганного пана Меховецкого убил,

Ну и когда обжаловать перед войсками действия Ружинского «царёк» пытался,

То обезглавить и его, Ружинский пригрозил.

Тогда к Адаму Вишневецкому Лжедмитрий обратился,

И в затянувшейся попойке все свои несчастья князю изливал,

Но дверь, взломав Ружинский с палкой в в дом к «царьку» явился,

И так Адама Вишневецкого он ею бил, что эту палку об него он изломал.

И вот, когда стал лагерь в Тушине весь распадаться,

Ну а Ружинский был не в силах воинство своё в повиновении держать,

B гетман начал с самозванцем как с ненужным хламом обращаться,

Тогда Лжедмитрий начал думать, как ему из лагеря сбежать.

Ведь на заставах лагерь Тушинский усиленно поляки охраняли,

Ну и однажды к ним казак в телеге с тёсом, дранкою заваленной подъехал,

Но казака обыскивать охранники не стали,

Так самозванец, спрятавшись под досками, из лагеря тайком уехал.

Тогда Тышкевич стал Ружинского в убийстве самозванца обвинять,

И войсковой обоз его пытался захватить,

Но по палаткам гетман приказал своим охранникам стрелять,

Тогда пришлось ему с его отрядом отступить.

Но вскоре в Тушино узнали, что их «царёк» в Калугу убежал,

Там калужане сразу же «царя» законного» приняли,

А тушинцам в письме своём Лжедмитрий сообщал,

Что Салтыков с Ружинским его жизни угрожали.

Тогда «царица» гордая Марина, всех жалостно слезами тронуть в лагере старалась,

И позабыв про стыд, с солдатами в шатрах, распутно ночи провожала,

Ну и, поняв, что без поддержки воинской она одна осталась,

Из Тушина в Калугу к самозванцу вскоре убежала.

Наёмники готовились на службу к Сигизмунду под Смоленск уйти,

А казаки отправиться в Калугу к «доброму царьку» желали,

Напрасно предлагал Заруцкий им всем в лагерь королевский перейти,

Ведь казаки воспринимать Заруцкого не стали.

Ведь он давно с Ружинским и с боярами из Тушино сошёлся,

И продолжал боярам тушинским и ляхам преданно служить,

Он с ними дружбой верной и надёжной обзавёлся,

И даже чин «боярина» в «боярской думе», смог у самозванца, получить.

Ну и когда он казаков пытался силой удержать,

То это только к стычкам привело,

Донцы не собирались ляхам уступать,

И мимо Тушинских застав в Калугу более двух тысяч пеших казаков ушло.

Тогда Ружинский и Заруцкий отомстить донцам решили,

И с конницей своею неожиданно на пеших казаков напали,

Донцы тогда за непокорность дорого полякам заплатили,

Тогда казаки всю дорогу до Калуги трупами кровавыми услали

Ну и в среде тушинцев кровопролитие ускорило размежевание,

Кто перешёл к полякам, то с ними сразу порывали,

Когда же в Серпухове горожане подняли восстание,

То казаки Беззубцева, поляков поголовно истребляли.

Ну и мятежники, заброшенные, в Тушино в ужасном положении оказались,

Им места не было у тех, кто бунт Болотникова усмирял,

Ну а идти к захватчикам они не собирались,

Их путь поистине трагический, в Калугу только к «царю доброму » лежал.

Но «вор» на роль «народного вождя» не подходил,

Он без охраны иноземной оставаться более всего боялся,

В Калуге он свой двор наёмниками окружил,

И с ними никогда не расставался.

Порвав с Ружинским, «вор» за помощью к Сапеге Яну обратился,

Он с радостью особой самозванца поддержал,

И сразу в лагере «вора» как будто в своём доме поселился,

При этом казакам Лжедмитрий он ничего не доверял.

Но и самозванцу доверять казаки тоже перестали,

И поняли, что «вор» в Калуге, как и в Тушине задумал лагерь вместе с ляхами создать,

Тогда они решительно, толпой калужский лагерь самозванца покидали,

Желая от «вора», на Дон, в свои станицы поскорее убежать.

А в Тушино решив у знати тушинской, посольство польское поддержкой заручиться,

Старалось всех бояр и Филарета с Салтыковым убедить,

Что от царя Василия – тирана, их несчастную страну король освободить стремится,

а также их, от всех врагов коварных, самозваных защитить.

Бояре, молча лицемерие неслыханное, ляхов восприняли,

Ведь авантюра с самозванцем стала быстро затухать,

Ну и теперь они, рыдая, польского монарха грамоты все, целовали,

И обещали трон Российский, сыну Сигизмунда, Владиславу передать.

И вместе с Салтыковым «Воровская» знать изображать правительство стремилась,

Да в Тушино переговоры важные они с послами короля вели,

Итогом их переговоров соглашение от «Воровских бояр» на свет явилось,

В нём описать порядок передачи трона королевичу они смогли.

В ней королевич веру греческую «произволит» воспринять,

А Владислава Жигимондовича по православному на трон Российский патриарх венчает,

Ну а страною должен он с Боярской думой управлять,

Да с патриархом и со «всей землёй» вопросы важные решает.

Но у короля ответ двусмысленный на это был,

Он обязательный отказ от веры католической за сына не признал,

И сразу же в клочок бумаги договор их превратил,

Да никаких гарантий давать тушинцам король не стал.

Но Салтыков с боярами в обозе королевском под Смоленском оставались,

Ну а король пытался этим договором свои цели истинные скрыть,

В итоге тушинцы в прислужников, послушных, королевских, превращались,

Чем облегчали земли пограничные полякам захватить.

Когда упорно Сигизмунд Смоленск войсками осаждал,

То Скопин -Шуйский польские отряды северней Москвы громил,

Тогда от Троицкой обители, Сапега проиграв сражение, сбежал,

Ну а Ружинский прежде чем бежать из Тушино, постройки все спалить решил.

А ранее Романов Филарет из Тушина к полякам под Смоленск решил бежать,

Но царские войска, преследовавшие тушинцев, смогли его перехватить,

И царь Василий с радостью решил его в Москве принять,

Он даже смог ему грехи его несметные простить.

А Скопин – Шуйский сразу же обитель Троицкую посещает,

За тем его всё население столицы радостно, торжественно встречало,

Ну а в Москву, его союзник, Яков Делагарди, с войском шведским пребывает,

И всё дворянство Михаила Скопин – Шуйского, освободителем Москвы признало.

Ну а Василия – царя народ и все дворяне неудачливым считали,

И думали, что Скопин – Шуйского Господь нам для спасения Отечества послал,

Ведь только на его энергию Божественную россияне уповали,

И жаждали, чтоб он в годину тяжкую государём Российским стал.

Тогда Прокопий Ляпунов свою мысль первый выразить решил,

И князю Скопин – Шуйскому письмо своё от имени дворян рязанских доставляет,

В письме своём он князю Скопин – Шуйскому царём стать предложил,

Ну а царя Василия за неспособность управлять страною укоряет.

Но прочитав письмо, князь Скопин сразу растерялся,

И Ляпунова приказал с его посланцами арестовать,

Ну а когда он в этом деле всё же разобрался,

То сразу же его с письмом велел немедленно прогнать.

Ну и теперь, когда Отечество необходимо было от врагов избавить,

И каждый час для всех делах особо дорог был,

И Скопина необходимо было с армией в Калугу и Смоленск отправить,

То в это время Дмитрий Шуйский – брат царя от зависти над Скопиным интригу замутил.

Он думал, что победа под Москвою Скопина невелика,

И был уверен, что теперь, легко при помощи союзников врагов он сможет разгромить,

И был настолько убеждён, что ждёт его теперь победа главная наверняка,

Что, был уверен, что сумеет славу Скопин – Шуйского победою своею он затмить.

А в это время соглядатаи царю Василию о Ляпунове донесли,

Узнав об этом князь Михаил, пошёл с царём Василием сам изъясняться,

Ну а когда они вдвоём, беседу долгую и откровенную о зависти и ненависти провели,

То царь в порядочности князя Михаила не стал больше сомневаться.

Ведь Дмитрий Шуйский, после смерти брата, стать царём мечтал,

И начал уверять Василия, что Михаил желает место царское его занять,

Тогда ему Василий, с ужасом умолкнуть резко приказал,

И брату младшему велел немедленно сейчас же замолчать.

Ведь Скопин – Шуйского успех, расстроить планы Дмитрия грозил,

Ну и когда в Москве героя радостно встречал народ,

То видя это, Дмитрий Шуйский громко заявил:

«А вот соперник мой на царский трон идёт».

Тогда же князя Скопина на пир в Москве все зазывали,

И в доме Воротынского вино лилось рекой,

Ну и когда за здравие героя гости кубки все собравшиеся поднимали,

То неожиданно всё это кончилось ужасною бедой,

У князя Михаила кровь из носа вдруг струёй полилась,

Он дома две недели без сознания в бреду метался,

Но непрерывно кровь из носа и ушей его струилась,

И приняв схиму, он в беспамятстве скончался.

Тогда в народе стали откровенно говорить,

Что князя Скопина, Екатерина, жена брата, царя Дмитрия, убила.

Когда у Воротынского за здравие Михаила гости стали пить,

Она ему в бокал с вином яд незаметно положила.

Его с почётом и торжественно в Архангельском соборе схоронили,

Ведь князя Скопина в народе, как всех Рюриковичей почитали,

Его же как посланца Господа особенно ценили,

И все в стране после его смерти, небесной кары ожидали.

Ведь, после смети царя Фёдора Ивановича, вдруг самозванец появиться,

И разные Лжедмитрии по ныне Русь терзают,

Ну и теперь смерть Михаила, как и Дмитрия, над всеми нами громом жутким разразится,

И вскоре весь народ и братья Шуйские на шкуре собственной всё это испытают.

Но в думе царь Василий, кроме своих братьев, никому не доверял,

И после смерти Скопина он брату Дмитрию командовать войсками поручил

А то что брат его рождён был, не для доблести а для позора, царь даже слушать не желал,

И сразу в сторону Смоленска он вместе с генералом Делагарди отправить брата Дмитрия решил

На тот момент Валуев с ратью шеститысячной Можайск освобождает,

И по дороге в сторону Смоленска он до Царёва – Займища дошёл,

Он здесь острог построил, и ждать прихода главных сил решает,

Да все необходимые укрепления в острожке произвёл.

Тогда Жолкевский продвижение союзных войск остановить решил,

И потеснив войска Валуева, сумел его в остроге окружить,

Но лагерь свой, у села Клушина князь Дмитрий на ночлег остановил,

А невдалеке от них и Делагарди рать свою решил расположить.

Союзники отряды польские своим числом превосходили,

Но Салтыков войска Жолкевского умело тушинцами пополнял,

Ну а когда ему казаки во главе с Заруцким свою помощь предложили,

То гетман сразу с ними поутру, напасть на армию союзников решение принял.

О малочисленности рати у противника союзники прекрасно знали,

Но по беспечности своей дорогу главную, Смоленскую, никто не охранял,

Всю ночь князь Дмитрий вместе с генералом Делагарди пировали,