Read the book: «Асфиксия»
Странное чувство в последнее время не покидает меня. Будто в моей жизни что-то внезапно надорвалось, и происходящие вокруг меня вещи стали ощущаться иначе. Словно надорвалось само течение времени, и сбившийся ритм его безвозвратно изменил направление моей жизни. События вокруг меня идут своим чередом, ежедневные хлопоты, ставшие вынужденной привычкой, ежедневно уводят меня в путанные городские ландшафты из кирпича и бетона, и именно там, где бывает особенно людно, сильнее всего я чувствую свое одиночество.
Порой, когда мне острее всего тесно среди людей, я ясно ощущаю, что жизнь вокруг меня движется так, как застрявшая жевательная резинка тянется между зубов: медленно, как струна, натягивается, но не лопается, а безжизненно провисает, пока челюсти снова не растянут ее в стороны. Ровно так же я предвкушаю, что вот-вот должно что-то случится, но вместо того время натягивается, как струна, замедляется и словно по щелчку откатывается назад, вновь начиная тянуть нить судьбы между прошлым и будущим.
Все чаще я начинаю думать, что моя жизнь – это сон. И будто бы сон этот – кошмарное видение, где упрямо пробиваюсь я сквозь толпы жутких зомби-мертвецов к какой-то невнятной цели. С ужасающе-уродливыми гримасами мертвецы окружают меня и скалят свои беззубые рты, надвигаясь на меня все ближе и ближе, протягивают ко мне свои неестественно вывернутые руки, кажущиеся мне изогнутыми ветками оживших деревьев, с длинными когтями-пальцами.
Когда они подбираются совсем близко, я чувствую их отвратительный запах. Запах гниющего мяса… Зловоние медленно надвигается на меня, словно туман, спускающийся в долину, медленно скользит вниз по мокрой утренней траве и густо обволакивает все, что встречается ему на пути. Что-то липкое в тумане цепляется за мою ногу, тянет настойчиво за одежду, стараясь остановить или замедлить меня. Я спотыкаюсь и с головою чуть не утопаю в зловонном тумане, но снова встаю и упрямо шагаю к цели.
Тошнота подкатывает к горлу, и мне становится трудно дышать. Я задыхаюсь… Я судорожно хватаю ртом воздух – но воздух отравлен гнилью сотен разлагающихся тел. Меня покидают силы… Я задыхаюсь, я в тупике, и кажется, пришло мое время наконец остановиться… я злюсь и снова продолжаю идти вперед.
Нестерпимо хочется вдохнуть полной грудью, но тем пьянящей чистоты живительным, бодрящим воздухом, что растормошил бы меня от тяжелого сна, я никогда уже больше не смогу надышаться. Он остался в моей юности, на берегу озера, между походных палаток и ароматных сосен, у ночного костра с пацанами после отбоя, с водкой в алюминиевых кружках.
Озорными брызгами выпрыгивал он из-под весел, мягко загребающих зеркальную гладь дремавшего с ночи озера по обоим бортам моей неказистой лодки, унося мою юность в глухие болота, где, уверяли меня пацаны, живет немыслимых размеров одинокая щука. Под шепот молодого ветра, рябью бегущего навстречу моей лодке, под заунывную мелодию уставшей уключины, со скрипом надрывающей горло в зыбкой тишине предрассветного утра, проходила моя бесшабашная юность, когда умел дышать еще полной грудью.
Я все еще сплю. Я ясно чувствую вонь мертвецов и ясно вижу их пустые глазницы. Они все ближе ко мне, и кажется, их становится больше.
Странно, но мне совсем не страшно. Я презираю их. Я ужасно их ненавижу за то, что мертвые, они ничем неотличимы от живых – по обе стороны смерти они склонны сбиваться в кучу. А могли бы лежать себе свободно под землей и наслаждаться покоем. Я ненавижу их за то, что угрожают моему одиночеству. За то, что мертвые мозги их настолько пустые, насколько живые скудны были мыслью и обреченно ленивы. Я совсем не боюсь их, но мне ужасно страшно оказаться одним из них.
Осталось совсем чуть-чуть, и они доберутся до меня. Их будет так много, что мне не удастся вырваться и убежать, как получалось прежде. Еще чуть-чуть, и станет отчетливо слышен жуткий знакомый мне звук, похожий на шелест сухих листьев, встревоженных резким порывом ветра. Это сотни мертвецов с нечеловеческой жаждой разверзли свои пасти, почуяв свежую кровь. Прогнившие челюсти неестественно широко вытягивают иссохшие рты, кажущиеся черными дырами, поглощающими в пустоту мертвые безжизненные лица. А в самой глубине этих дыр, издавая сухой, похожий на шелест звук, шевелятся лоскутами выгнившие под корень мертвые языки…
Может быть, так мертвецы пытаются что-то сказать? И будь у них языки, они, вероятно, рассказали бы мне что-нибудь безусловно важное. Например, что быть среди них вовсе не так уж и плохо, как я представляю. Оказавшись среди них, мне не нужно будет больше тратить силы, чтобы охранять свое одиночество. Меня перестанут волновать собственные мысли, потому как мозг мой высохнет и опустеет.
Вообще мыслить мертвецу ни к чему. Единственное, что беспокоит его, это толпою ходить друг за дружкой и делать одинаково – так же, как поступает сосед напротив. Скажем, охотиться на одиночек, подобных мне, наверняка весело и объединяет. Выражать свои чувства (правда, это будут уже в полной мере не чувства, а их отголоски) можно легко мычанием, им же пугать заблудившегося одиночку. Если я выберу оказаться с ними, меня перестанет заботить качество собственной речи, ведь вокруг меня самая изысканная речь – скучнейшее мычание. Значит, мне перестанет быть нужным язык: болтаясь без дела, он скоро усохнет, и единственное, для чего он останется годным, это беззвучно шевелиться червем в распахнутой глотке, подражая другим мертвецам, объединенным общим стремлением нагнать чужака и испить его свежей крови. Да-а-а, счастливая жизнь у мертвеца, все предопределено и предельно ясно. Ежели чего-то не ясно – помычи в унисон с друзьями-зомби, и все пройдет…
Нет уж! Мне слишком хорошо знакомо это лживое обаяние мертвой жизни. Когда человек давно уже мертв, но наивно полагает, что живой. Причем самый внутренне мертвый человек, прогнивший изнутри, пустой, искренне считает себя венцом творения, первым после Бога.
Вот, например, эти, мертвые, которых презираю я, которые в моем собственном же сне, словно рой обезумевших пчел, преследуют меня, угрожая расправой, они ведь тоже по-своему счастливы. Все их безликое существование определено общим настроением толпы, и если толпа вдруг устремилась за чужаком, то нужно торопиться нагнать его и обязательно разорвать в клочья, а если уж все вокруг начинают тоскливо мычать, то непременно нужно мычать с остальными. Все. И дальше этого ничего нет, дальше непреодолимая граница мира мертвых.
Мертвецу никогда не узнать, о чем же мычат другие, кто бы они ни были, условные существа за границей мира. Ему не удастся сравнить два разных между собой мычания и определить, какое из них изящнее другого, а какое сильнее напугает чужака. Потому что ничего другого для мертвеца нет. Есть только свое – мертвое. Понятное и единственно возможное. И в этом большое счастье мертвеца – в ограничениях, в условности, в незнании и отрицании и в коллективном мычании.
Нет! Я не хочу себе такого счастья! Меня им не провести! Не буду я ни за что мычать под их дудку! Я-то в отличие от мертвых знаю, что все это сон. Мой сон! В своем сне я сам определяю границы мира и кто среди нас чужак. Это они другие! Это мой мир, мир живого человека, и мертвому здесь не место! Пошли вон!
Почему же тогда так отчетливо я чувствую их гниющий запах? В тишине мне ясно различимы их крадущиеся шаги… Они еще здесь! Мертвецы никуда не исчезли! Я чувствую, как жгучим морозом обожгло мне кожу. Нечеловеческий страх – страх неминуемый смерти пронизывает мое тело. Я хочу бежать, но ноги мои отчего-то не движутся с места. Я хочу закричать что есть силы, но рот мой нем и совсем не слушается меня. Мне до ужаса страшно.
Хватит! Нужно просто успокоиться, ведь это всего лишь сон, мой сон! Мне нужно просто крепко закрыть глаза… и уснуть… чтобы наконец проснуться… и весь этот ужас наконец кончится… нужно уснуть… я засыпаю.
Я просыпаюсь… Я оглядываюсь по сторонам и замечаю, что вокруг меня все осталось прежним, ничего решительно не изменилось. Царство мертвых окружает меня, холодная тьма, насыщенная густым непроницаемым туманом, сквозь который видны жуткие силуэты мертвецов. Я вижу их так близко, что стоит мне вытянуть руку, смогу ухватить одного за гнилую шею и сломать ее с хрустом лопнувшего позвонка!
Но что же это такое?! Как я оказался в том же сне, ровно в то самое мгновение, когда преследующий меня кошмар кончился вынужденным пробуждением. Или… Или пробуждения не было? И мой кошмар продолжается? А пробуждение лишь фрагмент его, мгновение надежды в непрекращающейся пытке? Возможно ли это? Но что, если… нет, этого не может быть! Это безумная мысль! Ей не место в моей голове. Но отчего мне тогда кажется, что она посещала меня прежде, будто я принял ее, старался приручить, но однажды вдруг что-то случилось, чего никак не могу вспомнить, и я прогнал ее прочь, навсегда стерев любые ее следы из памяти. И вот она снова вернулась…
Так, может быть, эта мысль правдива, и то, что мне представлялось сном, оказалось явью? Что, если я вовсе не сплю, а все, что окружает меня, и есть настоящая жизнь? А мертвецы, непроглядная тьма и туман – они всего лишь условия, определяющие настоящую жизнь…
Это все уже было. Ровно как и сейчас, те же самые выводы приходили мне в голову раньше. Я помню, именно в сию секунду вспомнил, как испугался тогда до ужаса и вырвал из себя эти мысли, не дав им превратиться в чудовище. Я ошибся. Чудовище всегда было рядом. Оно затаилось, ожидая подходящего момента явить мне свою уродливою косматую морду. И подходящий момент наконец настал.
Получается, все, что, казалось, мне снится, на самом деле не сон? Или… или, может быть, сон, но не мой? Может быть, все это снится кому-то другому, а я в этом сне лишний, угроза, заблудившийся в тумане чужих фантазий безликий силуэт. Тот мир, что окружает меня, которому я в полной мере принадлежу, который ощущаю и проживаю всеми своими чувствами, вполне возможно лишь фантом, приснившийся другому.
И если все так, то кто в таком случае я? Я лишний… я где-то вдалеке скрытая густым туманом угроза… я чудовище… я чей-то кошмар.
Я – мертвец?
