Read the book: «Очень наивные истории»

Дом на краю деревни

– У-у-у-у-у, – протяжно и одиноко выл ветер в печной трубе. Казалось, что он зовёт кого-то, мечется, места себе найти не может.

Ему откликалась старая дверь деревенского дома. Скрипя петлями, она с трудом, но всё же подчинялась ветру: лениво скользила туда-сюда, а потом, набравшись сил, страшно хлопала при резких порывах.

Трепыхали ставни. Давно ставшие лишь забытой деталью прошлого, они были приколочены к стене дома. Но временами всё же пытались, повинуясь каким-то далёким воспоминаниям, оторваться от деревянных дощечек и начать свой, одним им понятный диалог с разгулявшейся стихией.

В тот момент, когда сумерки поздней весны уже почти скрыли дальнюю деревню, Марья вышла из леса. Тяжело дыша, она привалилась к одиноко стоящему дереву. Босая, в рубахе с закатанными рукавами и юбке, она сняла с головы платок и промокнула им мокрый лоб, вытерла пыльное лицо.

Она оглянулась украдкой, вытащила шпильки, распустила косу. Волосы золотистым водопадом хлынули по плечам, окутывая тёплым сиянием. Разгулявшаяся стихия подхватила их, ласково расчесала, начала играть, бросая в лицо прядь за прядью. Дышать стало легче.

Марья ступила на пыльную песчаную дорогу. Горячий песок приятно обжёг усталые ноги, принял их в свои объятия. Она, уверенно ориентируясь в потёмках, пошла туда, где горел единственный огонёк. Бабка Марфа не спит. Она никогда не спит: чувствует, что кому-то нужна помощь. Сидит сейчас рядом с горящей свечой, вяжет. Местные говорят, что то не нитки в руках у Марфы – жизни. Витиевато переплетает она полотна, никогда не узнаешь, что впереди ждёт.

Марья миновала скрипящую калитку и вошла, не стучась. К Марфе входят без стука. Так бабушка сказывала.

Бабка Марфа оторвалась от вязания. Пожилая женщина с седыми волосами смотрела на неё внимательными зелёными глазами. В свете свечей казалось, что глаза её сами светятся, и если погасить пламя, то темнота не наступит.

Марфа сидела на домотканом половике, постеленном на лавку. Чуть теплилось пламя в печи. Пахло травами, летней ночью и теплом человеческой мудрости.

Громко хлопнула дверь. Марья от неожиданности очнулась, вздрогнула и снова посмотрела на хозяйку дома.

– Спрашивать пришла? – уточнила Марфа, откладывая вязание и вставая, чтобы окно прикрыть. Она жестом предложила Марье сесть.

Марья кивнула. Осторожно прошла в избу, глядя на трепещущий огонёк в печи. Присела на лавку у противоположной стены, подумав, притянула к себе коленки, натянула на них юбку, обхватила руками. Она смотрела на догорающие дрова в печи, что бросали красноватые блики на стены дома, на едва заметные в летнем сумраке качающиеся на ветру деревья, и вдруг уткнулась лбом в колени. Затихла.

Марфа прикрыла окно. Медленно приблизилась к Марье, словно боясь, что женщина не подпустит её к себе. Присела рядом, обняла за плечи.

Она долго и терпеливо ждала, пока Марья выплачет всё то горе, что копилось в её душе. И лишь когда последняя слеза скатилась по пыльной загорелой щеке, Марфа осторожно убрала с лица женщины прядь волос и спросила:

– Больно?

Марья кивнула, утирая слёзы рукавом рубашки и посмотрела на свои грязные босые ноги.

– Больно. В душе больно, бабушка.

Сколько Марья себя помнила, столько и томилось в душе её это странное чувство. В школе подруги с завистью смотрели на её волосы, заботливо уложенные мамой в две длинные косы.

–Мам, давай стрижку сделаем, – попросила как-то Марфа, придя домой. – Тебе хлопот меньше.

Мама замерла от неожиданности. Отложила тесто, вытерла руки о передник, банку с мукой отставила, обняла дочку:

– Марьюшка, ты что ж такое говоришь! В них сила твоя!

– Так смотрят, мам. Смотрят, а потом говорят за спиной.

Смотрели. Сколько Марья себя помнила, столько и смотрели. Вроде бы и жили они все одинаково: крепкая деревня, родители все трудятся в полях да в коровниках, дети друг друга знают. Но отличалась ото всех Марья. Все гулять – она учиться. Книжки читает подолгу. Одноклассники дразнили, смеялись. Мол зачем тебе, Марья, таблица умножения? Коров считать? Или ты в город решила податься? Городской быть хочешь, а? Зазнаёшься, да?

Хорошела Марья. Парни то и дело под окнами появлялись, гулять звали. А где парни – там и сплетни. Нехорошие слухи про Марью пускать стали деревенские. Поплакала она, когда узнала. Но на носу экзамены, некогда переживать. Только к бабушке своей пришла, рассказала. Обняла она Марью, пожалела.

– Бабушка, а что делать, когда на душе совсем больно делается? – спросила тогда Марья.

– А ты к бабке Марфе иди. Говорят, она всё знает. Может, и поведает, как боль души лечить.

– А где она живёт?

– Да в дальней деревне. У самого леса домик, не пропустишь. Там вечерами всегда свеча горит. Говаривают, она её для запоздалых путников зажигает, чтобы они с дороги не сбились.

После выпуска из школы предложили Марье как лучшей ученице на ветврача поступать: колхоз помочь обещал. Прошлый врач, дядя Паша, совсем захворал ногами: тяжело ему ходить. Бывало, придёт в коровник, станет, обопрётся на столб, постоит да и уходит ни с чем: сил нет двигаться.

Уехала Марфа в город. В деревне все завидовали: надо же, образование получит. И никто не думал, как тяжело было ей там, на чужбине. Денег нет, паёк колхозный скудный был, хотя и спасал от голода. Училась, не роптала. А однажды, возвращаясь с лекций, и вовсе мужа будущего встретила. Случайно всё вышло: он сумку тяжёлую предложил донести. Потом с пар ждал, провожал. Так они и приехали в деревню вдвоём. Толки пошли. Мол, хорошо как устроилась: на колхозных харчах выучилась, мужа городского нашла. Живет, как сыр в масле катается.

Марья и это вынесла. Одно её печалило: дочку хотела, тридцать ведь почти. А не дано им с мужем было. Люди судачили, говорили, что наказали её высшие силы за то, что живёт не так, как все. Марья привычно вздыхала. А что тут скажешь?

Как-то поехал муж в город и привёз Марье подарок: платье да туфли лаковые. В селе такого и достать нельзя было. Платье красное, с вышивкой на подоле.

– Наденешь, Машенька, на праздник, – сказал тогда.

Вечером, спустя несколько дней, соседки в гости пришли. Знали они, что муж ей подарок привёз. Ивана дома не было: он тогда на посевной пропадал. Марья чай поставила, посадила соседей за стол. А тут из коровника пришли: помощь нужна. Она соседок оставила, убежала, пообещав быстро вернуться. Назад пришла, в сенях обувь бросила грязную. Слышит, голоса доносятся:

– Куда ей, кривоногой, платье такое носить?

– Тебе куда лучше идёт!

– Почему это всё Марье достаётся? Училась она…Подумаешь! Прячь под подол платье, пусть ищет.

Марья дверь распахнула, а в комнате, рядом с комодом, стоит её соседка в новом платье. В ящиках, значит, порылись. Платье почти по швам трещит, а соседка знай перед зеркалом крутится.

Марья застыла на пороге, не зная, что и сказать. А соседки, завидев её, давай смеяться. Громко, заливисто.

И всё смеются, смеются…

Выскочила Марья из дома как была: босая, в юбке поверх рубахи, и побежала в сторону леса. Деревенские окликали – не оборачивалась. Очнулась тогда, когда из лесу вышла в дальней деревне. Тут-то и поняла Марья, что шла она к бабке Марфе.

– …Когда больно, Марьюшка, спать полагается. Говорят, сон любое горе лечит.

Бабка Марфа встала, достала деревянный гребень из кармана юбки, стала расчёсывать Марье волосы. Тихо запела:

Из косы обиду вынем,

Гребнем вычешем.

Всё забудется, пройдёт -

Время вылечит…

Марья почувствовала, что против воли своей засыпает. Марфа бережно, словно ребёнка, уложила её на лавку: одну руку на голову положила, другой наклонила, помогая лечь. Одеялом лоскутным накрыла, загасила свечу. А Марье чудилось, что поёт теперь не только Марфа, но и ещё какие-то голоса. Хор нарастал, становился всё отчётливее.

И снилось Марье, что ранним утром выходит она из дома в одной нательной рубахе. Туман по земле стелется, солнце встаёт. У крыльца встречают её девушки. На них рубахи другие: белые, красным расшитые. Волосы в длинные косы убраны. Окружают. Марья было бежать собралась, но остановили они её, руки протянули, удержали:

– Не бойся, Марья. Мы помочь хотим. Идём с нами.

И запела одна из них. Вначале тихо, а потом всё громче и громче.

Повели они Марью в баню. На лавку усадили, стали косу расплетать. Бережно, осторожно. Какие-то травы принесли, заварили. Поплыл дурманящий аромат по бане. Голоса девушек слились в один стройный хор:

Травный запах – что дурман:

Все забудется.

Все, что люди говорят,

Пересудится.

И чудилось Марье, что вместе с водой утекают её страхи. Что очищается душа. И стало ей так легко и спокойно. Она словно со стороны наблюдала, как уложили её голову на край лавки, осторожно опустив волосы в чан с отваром. Как бесконечно чем-то поливали. Как мыли её исцарапанные, все в ранах после бега по лесу ноги. Ступни болели, горели. Казалось Марье, что чувствует она каждую веточку, каждую травинку, на которую наступала. Девушки мыли её, натирали какими-то маслами. А среди пара и трав лилась песня:

Станет женщина сильней -

Боль ей вылечим.

Из души печаль и скорбь

Гребнем вычешем.

На мгновение Марье показалось, что там, в углу, стоит Марфа и наблюдает за происходящим. Посмотрела она на Марью, улыбнулась, кивнула и вышла из бани.

Принесли большие мягкие полотенца, завернули Марью, вывели в предбанник. Другим полотенцем волосы вытерли, каждая из девушек по гребню взяла деревянному, стали вновь расчёсывать. И почувствовала женщина, что засыпает. Сквозь сон ощутила она, как много рук ей косу заплели, бечевой закрепили, на плечо положили. Как рубашку надели. И как уложили спать на лавке, укрыв большим сухим полотенцем.

Проснулась Марья рано. Марфы в избе не было. Огонь в печи давно догорел. Вилась пыль в первых лучах солнца. Тихо. Марья встала, сложила лоскутное одеяло и вышла на крыльцо. Голова была светлой. Словно и впрямь вымыли из неё всё горе. Дотронулась до косы. Влажная ещё.

Сама не зная, зачем, спустилась Марья вниз, туда, где песчаная дорожка вилась среди деревьев и терялась вдали, шагнула в густой утренний туман и пошла в сторону реки.

Прошла среди густых кустов, пересекла небольшое поле и неожиданно почувствовала, что под ногами её не песок вовсе, а обломки кирпича. Обернулась. На фоне леса возвышалась колокольня старой церкви, поросшая кустарником.

Много лет прошло с тех пор, как церковь взорвали. А колокольня стоит. Разрушается постепенно, но стоит. Местные поговаривали, что порой на рассвете можно увидеть священника, которого давно уж нет в живых. При первых лучах солнца поднимается он на самый верх и звонит, звонит в колокола. Словно зовёт кого-то.

Половодье было сильное в этом году, реки ещё не вошли в свои берега, и потому сейчас ступени церкви уходили в воду. Марья присела, посмотрела вдаль. В реке отражалась колокольня, окутанная облаками.

Под ногами зашуршали обломки кирпича, упали в реку с тихим плеском. Рядом с Марьей присела Марфа.

– Бабушка, скажи, почему люди больно делают? – спросила Марья, продолжая смотреть в воду.

– Потому что, Марьюшка, совести у них нет, – ответила Марфа.

– Разве не у всех людей она есть? – удивилась женщина.

– Нет. Если бы она у всех была, разве позволила бы беззакония чинить?

– Почему же не у всех она есть? Разве человек сам выбирает, иметь ли ему совесть?

– А кто же ещё? Сам и выбирает. Воля ведь у нас свободная, так Господь решил, – ответила Марфа и посмотрела на отражавшуюся в воде колокольню.

– Бабушка… а душу можно вылечить, если ей больно?

– Отчего же нельзя. Можно, конечно.

– А как?

Марфа на мгновение задумалась.

– Простить, Марьюшка. И зла в ответ не делать.

Неожиданно в утренней тишине раздался удар колокола. Один. Потом ещё и ещё. Марья удивлённо посмотрела на отражение в воде. Рядом с колоколами стоял пожилой священник.

– Марфа… – Марье на мгновение показалось, что ей сейчас не хватит воздуха, чтобы вопрос задать. – Ты тоже это слышишь?

– Конечно, Марьюшка.

Марья слушала. Закрыв глаза и позволив себе чувствовать музыку, она словно улетала в какую-то неведомую страну. Неведомую, незнакомую, но почему-то родную.

– Бабушка, мне кажется, или колокола зовут кого-то? – спросила Марья, открывая глаза.

– Они давно зовут. Всех зовут, у кого ещё сохранилось вера в чудо. В человечность. В доброту и прощение. Зовут, кричат, только люди глухи.

– Неужели…они никогда не услышат?

– Кто знает… Но мы ведь с тобой слышим, верно?

Марья смотрела на отражение в воде, и ей почудилось, что облака вдруг стали плотнее. Они сгустились вокруг колокольни, и вот уже есть стены, купола. И люди, десятки, сотни людей выходят из дверей. А над ними плывёт колокольный звон.

– …У-у-у-у-у, – протяжно и одиноко выл в печной трубе ветер. Он нашёл того, кого звал.

Марья в тот день вернулась в деревню. Спокойная, умиротворённая. Ничего не стала объяснять мужу, просто сказала:

– Вань, давай уедем в дальнюю деревню. Там ведь тоже для нас работа найдётся. Не могу я здесь быть.

Муж удивился такой просьбе, но ни о чём не стал спрашивать. Уехали. Только перед отъездом Марья сходила к соседке и подарила ей платье, что муж из города привёз. Молча отдала, а потом запрыгнула на телегу с вещами и уехала.

Да, дом здесь меньше. Родни не было. Но зато люди были хорошие, открытые. Помогали им быт обустраивать, порой за советом к Марье шли: у кого корова болела, кому с лошадью помочь. Так и сдружились.

Вечерами, когда солнце опускалось за горизонт, шла Марья в домик на краю деревни, что у самого леса. Сидели они с бабкой Марфой, жизни сплетали. А порой и распутывали, в ровные клубочки дорог сматывали.

Засиделась как-то Марья у Марфы дотемна. Дождь начал накрапывать.

– Ложись у меня, внучка. А утром домой отправишься, – сказала Марфа, доставая лоскутное одеяло.

И снились ей всё те же девушки. Ночь тёмная, только звёзды светят. Идёт она с ними в лес. Ведут, плотным кольцом обступили. Привели на полянку, посадили на дерево поваленное, давай хороводы водить да в игры какие-то играть. Цветы сорвали, венок сплели, Марье на голову надели. Ночь, костёр горит, искры в небо звёздное бросает. И тут вдруг хоровод замедлился, в ручеёк выстроился. Видит Марья, что одна из девушек идёт через толпу, а перед ней все расступаются. Марфа рядом. Подходят они к Марье, а из-за спины девушки девочка маленькая выглядывает. Платьице у неё из лоскутков сшито, точь-в-точь как одеяло у Марфы. Девочка на Марью посмотрела внимательно, руку отпустила, на коленки забралась. Глаза огромные, синие. Волосы густые, золотом отливают.

– Милая, кто ты? – спросила Марья, придерживая малышку, чтобы та не упала.

– Дочка твоя, – спокойно ответила девочка и обняла женщину своими маленькими ручками.

Оторопела Марья, смотрит на малышку, боится слово сказать. А девочка, её точная копия, сидит, улыбается, с завязками рубахи играет.

– А почему ты раньше ко мне не приходила?

– Я не хотела. Там люди были злые, ты часто из-за них плакала. А сейчас время пришло, правда ведь?

…Открыла Марья глаза, чувствует – нехорошо ей.

Марфа, возившаяся у печки, оторвалась от дел, подошла.

– Плохо, внучка?

– Тошнит.

Марфа положила свою руку в морщинках на живот Марьи, осторожно его потрогала и улыбнулась:

– Милая, ты ребёночка ждёшь…

В положенный срок у Марьи родилась девочка.

Послали к бабке Марфе сказать, что первенец родился у Марьи, да не нашли её. Исчезла, словно и не было.

Спустя время пришла женщина на берег реки, села на ступени и в лучах рассвета увидела, как на колокольню поднялись двое: батюшка и Марфа. Священник звонил, а Марфа смотрела, как в глубине колоколов рождалась музыка жизни. Так они и спустились вместе. Хотела Марья окликнуть, да не посмела.

Говорят, что в дальней деревне есть дом на самом краю, почти возле самого леса. И каждый вечер зажигается в окне том свеча, хотя давно провели электричество. Под свечой сидит женщина и вяжет на спицах людские судьбы. Рядом с ней играет с клубочками маленькая девочка с золотистыми волосами цвета спелой пшеницы.

Скрипнет калитка. Раздадутся шаги. Откроется дверь.

К Марье входили без стука. Так бабушки сказывали…

Игра под названием жизнь

Моим коллегам,

чьи внутренние миры настолько невероятны,

что невозможно не писать о них книги.

Отец Николай закончил беседу с прихожанкой. Старинный храм. Невероятная синь неба, которая где-то высоко под куполом переходит в лики святых.

Батюшка встал, вышел на середину церкви. Остановился, задумчиво поднял голову. Когда-то давно, будучи ещё подростком, он пришёл на службу в этот храм. И, когда зазвонили колокола, он неожиданно ощутил себя внутри того самого колокола. Словно мальчик был частью вечности, а этот звук – проводником, соединяющим вехи вселенной. И вот нет уже ни времени, ни пространства. Только бесконечный поток несёт тебя далеко – далеко, туда, где поёт хор и оплавляются свечи.

Прошла Пасха. Весна тогда тоже была дружная, ранняя, и на деревьях и кустах проклёвывались первые зелёные листочки. Вновь ударил колокол, заставляя отца Николая открыть глаза, вернуться в залитый солнцем храм.

– Отец Николай…

Батюшка отвлёкся от своих мыслей.

– Там к вам пришли.

Отец Николай окинул взглядом храм. Людей практически не было, но вдалеке, в самом притворе, угадывалась кучка подростков. Они как-то испуганно жались друг к другу, растерянно оглядывались по сторонам, но не уходили.

Священник был папой, и потому не понаслышке знал, что такое подростки. А ещё он понимал: если дети добровольно пришли в храм за советом, то случилось что-то действительно серьёзное. Значит, больше им надеяться не на что. Порой жизнь вносит свои коррективы, заставляя в одночасье повзрослеть. И тогда, не найдя ответы на вечные вопросы, дети и приходят в храм.

Увидев священника, подростки встрепенулись. Вперёд вышел юноша лет пятнадцати с серьёзным, не по годам взрослым взглядом.

– Здравствуйте, отец Николай.

Из-за плеча мальчишки выглядывали пять девочек. Джинсы и толстовки. Неловко повязанные платки. Из карманов торчат телефоны.

– Здравствуйте, дети, – ответил отец Николай. – Почему вы не входите?

– Так мы того…в штанах, – ответила за всех девочка в бандане с черепами. – Мне бабушка говорила в детстве, что в церковь только в юбке можно и платках. А юбок нет у нас, не носим потому что.

– Отец Николай, мы к вам за советом пришли, – снова взял слово мальчик. – Можно вас отвлечь?

Вся компания покивала.

– Можно, почему же нельзя. Тут будем говорить или на улицу выйдем?

Сквозь открытую дверь было слышно, как поют птицы. Пахло весной и солнцем. Здесь, в храме, было тихо. Лишь иногда возвышенную тишину нарушали удары колокола.

– На улицу, – за всех ответила светловолосая девочка. – Тут тишина … давит.

Они присели на скамейку в небольшом парке, который окружал церковь. До подростков и священника то и дело долетали стук молотка и жужжание пилы: строители поправляли прохудившуюся крышу трапезной.

Мальчик, усадив всех на скамейку, остался стоять. Он сорвал травинку, принялся жевать её, задумчиво глядя на купол церкви, мимо которого то и дело пролетали шустрые ласточки. Молчание затягивалось.

– Ну, дети мои, о чём вы хотели поговорить? – спросил отец Николай.

– Мы училку обидели,– на одном дыхании выпалила девочка в бандане. – То есть не училку, конечно, а учительницу. Классную нашу. Выпускной скоро, а мы…вот так. Без учителя. Ну, не мы обидели. Одноклассник наш.

– Идиота кусок, – пробурчал юноша, продолжая смотреть вдаль.

– И не ушла она пока, но может, – продолжила девочка. – А мы теперь не знаем, что делать.

Она замолчала, внимательно рассматривая дорожку парка.

– Сильно, наверное, обидели? – уточнил отец Николай.

– Сильно, – шёпотом ответили девочки и почему-то посмотрели на мальчишку, словно предлагая ему самому рассказать историю.

– Он… Отец Николай, он давно над учителями издевается. Над Марией Петровной, классной нашей, особенно. А тут она его на переменке подозвала, стала за что-то отчитывать. Вот Серёга и закипел.

– И на весь коридор как крикнет… – начала говорить девочка и вдруг покраснела.

– Послал он её на три буквы, причём на «ты»,– закончил за одноклассницу мальчик. – При всей школе.

Помолчали.

– Как тебя зовут? – обратился отец Николай к юноше.

– Иван.

– Вань, как вы решали эту ситуацию? Что делали?

– Девчонки вот мишку купили, сказали, что очень – очень её любят. А мы с пацанами того… Простите, но морду ему набили. Только от школы отошли, чтобы камеры не засекли. Нет, не очень сильно. Но так, чтоб понял, что классную нельзя обижать. Да, я знаю, отец Николай, что ближнего нужно любить. Но если он не понимает, что с людьми ТАК не поступают? Знаете, батюшка, этот товарищ сейчас по школе ходит, задрав морду, и рассказывает, как круто он унизил училку. А то, что он человеку больно сделал, это так, мелочи! Она ради нас в декрет не уходит, понимаете? Разрывается между ребёнком и нами, но не уходит, чтоб из нас людей нормальных сделать! – Ванька сплюнул в траву, сунул руки в карманы джинсов и вновь стал смотреть на купол церкви.

– Мы… мы не можем ничего сделать, – прошептала рыжеволосая девочка и вытерла слёзы рукавом толстовки. – Понимаете? Не можем! А Марии Петровне каково? Приходить на уроки и смотреть, как он сидит и ухмыляется. Он теперь всех учителей доводит. Батюшка, как нам её поддержать?

… Дети ушли. Проводив их до калитки, отец Николай медленно пошёл назад. Поднялся по ступенькам храма, остановился. Вокруг цвела весна. Нежная зелень уже покрыла тонкие веточки кустиков. Природа жила, возрождаясь вместе со Спасителем. Батюшка перекрестился, вошёл внутрь. На середине церкви стоял Ванька. Не шевелясь, юноша смотрел на иконы. Его отчаянный взгляд переходил с одного лика на другой. Ударил колокол. Это группа детей поднялась на колокольню вместе с учителем. И тут… Отец Николай на мгновение потерял дар речи. Ясно, так, словно это был не мираж, батюшка увидел тень от огромного колокола. Умом он понимал, что колокольня находится над ними, что такого просто не может быть. Но тень качалась в такт звону, и в центре этой тени был Ванька. Луч солнца, падающий из окна, освещал его русые волосы. Ванька стоял, а тень медленно качалась. Он был центром чего-то необъяснимого, незримого, и вокруг этого центра текла жизнь.

Батюшка моргнул. Пропал звон. Исчезла тень. Только юноша стоял возле иконы.

– Вань, ты их ко мне привёл? – спросил отец Николай, подходя ближе.

– Да.

– Почему?

– У меня мама учитель. Я, когда узнал, что случилось, сразу её на месте Марии Петровны представил. Допустил бы я, чтобы с моим близким человеком так обращались? Унижали? Оскорбляли? Но я ничем помочь не могу, сами понимаете. Вот и подумал: раз мы не можем ничего сделать, то может кто-то другой. Кто-то, кто выше всего этого. Знаете, батюшка, если нашего одноклассника из школы не выгонят, то я хочу, чтобы Мария Петровна осталась дома с дочкой. Потому что у каждого человека есть гордость. Не гордыня, отец Николай, а именно гордость. Чувство человеческого достоинства. И никто не имеет права это чувство убивать. Пусть он сам к экзаменам готовится. А мы справимся. Мы самостоятельные. Нас так Мария Петровна воспитала.

…Девочка плакала. Прижавшись спиной к старой шершавой яблоне, она вытирала кулачком слёзы. Светлые волосы рассыпались по плечам, выбились из хвоста, и тёплый ветер робко дотрагивался до них, словно жалея.

Там, среди листвы и кряжистых ветвей, её и нашла бабушка. Осторожно наклонилась, придержала ветви, подошла к внучке. Такой Мария её и запомнила: седой, с аккуратно убранными в пучок волосами и живыми, озорными зелёными глазами. Бабушка была в лёгком домашнем платье, поверх которого повязала передник. Она присела рядом с внучкой, спросила:

– Машенька, почему ты плачешь?

Девочка подняла на бабушку заплаканные глаза. На щеках были дорожки от слёз, нос то и дело предательски шмыгал.

– Я проиграла, бабушка.

Ответила – и снова заплакала. Искренне, чисто, всей своей маленькой душой переживая детское, но такое необъятное горе. Бабушка понимающе улыбнулась, села ближе и обняла внучку. Мария тут же уткнулась носом в бабушкин передник. Он пах ванилью, корицей. Чем-то необъяснимо родным и тёплым. Казалось, словно сам запах мог уберечь от всех невзгод этого мира.

– Машенька, но ведь ты можешь придумать другие правила.

Девочка перестала всхлипывать. Подняла голову, утёрла слёзы уголком бабушкиного передника и спросила:

– Правда?

– Конечно, – кивнула бабушка. – Ведь самое интересное в играх – это менять правила. Как думаешь, мы сможем вместе придумать новые правила для твоей игры?

Девочка кивнула. Она прижималась к бабушке. Такой родной, тёплой, знакомой. И ей казалось, что нет в мире более спокойного уголка, чем эта яблонька, этот сад. И даже ветер, играющий зелёной листвой, свой. Родной и безопасный. Нужно просто поменять правила игры. Как всё просто!

А старый сад шумел. Скрипели ветви берёз, а им в такт отзывались качели, которые повесил дедушка. Можно сидеть на них, болтать ногами, читать любимую книжку и есть яблоки. А если раскачаться, то можно взлететь высоко-высоко, туда, где пушистые облака вновь закрыли солнце и сидят, хихикают, глядя на то, как солнце пытается пробраться сквозь сонное летнее марево.

Таким Мария Петровна и запомнила это место. Качели, сад, бабушкины руки в морщинках, ягоды из компота, пенки от варенья и ощущение невероятной непостижимости этого мира. Казалось, что горизонт бесконечен. Ты можешь бежать, бежать и всё равно никогда не найдёшь его. И ещё казалось, что проблемы решаются очень легко. Достаточно лишь поменять правила игры, и вот уже ты победитель, а не проигравший.

Мария проснулась. Взрослая, знающая, что у горизонта есть конец. Понимающая, что мир – это то место, где есть не только качели и сладкие яблоки. Но всё ещё мечтающая хоть на миг вернуться туда, где запах корицы мог спрятать её ото всех невзгод этого мира.

Она пошевелилась, разминая затёкшую спину. Придя с работы, Мария Петровна открыла дверь, почему-то не с первого раза попав ключом в замочную скважину. Сняла пальто. Пожалуй, впервые в своей жизни не повесила его аккуратно на вешалку, а бросила в коридоре на тумбочке. На негнущихся ногах дошла до комнаты, присела возле дивана на пол. Взрослая, умеющая решать свои проблемы женщина. Сильная, не раз попадавшая в ситуации, когда люди делали больно ради того, чтобы сделать больно. Она верила, что есть справедливость. Что есть нечто, этой справедливостью управляющее. Но сегодня в ней словно что-то сломалось.

Мария Петровна положила голову на диван. Она вновь заснула, и снился ей бабушкин сад, та самая яблоня, качели, бесконечный горизонт.

– Бабушка, я проиграла, – прошептала взрослая Мария Петровна, кладя руку на шершавую кору яблони.

Она сбросила туфли, пошла по траве босиком. Дошла до любимых качелей, оттолкнулась. Вначале робко и несмело, а потом всё сильнее и сильнее. И вот уже качели несут её к бесконечному. Мария вытянула руку и дотронулась до линии горизонта. Она была влажная и солёная, как и слёзы, которые текли по её щекам.

– Не плачь, Машенька. Ты не одна. Даже если мир уходит из-под ног, если кажется, что нет никого рядом, помни: где-то в церкви кто-то молится за тебя. Ты никогда не узнаешь, откуда придёт помощь. Но она придёт, Маш. Обязательно, – прошелестели листья.

… В тот вечер на службе отец Николай увидел Ваньку. Он стоял чуть в стороне перед иконой Божьей Матери, освещаемый огоньком лампадки. Не молился, нет. Просто наблюдал.

На лавке у противоположной стены сидели девочки. Одна из них заснула, положив голову на плечо подруги. Остальные напряжённо наблюдали за происходящим. Лёгкий ветерок, временами залетавший в храм, волновал пламя свечей. Он всё видел, слышал и чувствовал. Он знал, что уснувшая девочка плакала весь день, не желая мириться с тем, что в мире существует не только добро. Что Ванька весь день бродил по городу и бесконечно думал. Смотрел на небо, опускал руки в воду фонтанов, чтобы почувствовать, как холодные иголочки колют руки. А потом вновь пришёл в храм.

В конце службы к отцу Николаю подошли девочки.

– Батюшка, мы понимаем, что время позднее, но Мария Петровна рассказывала, что после Пасхи можно в колокола звонить. Мы не звонить, просто постоять наверху и послушать. Можно?

…Они поднялись на колокольню. Перед ними расстилался город. Словно кто-то построил уменьшенную модель, где всё двигалось, жило, дышало. Мария Петровна прижалась спиной к холодной побеленной колонне и поняла, что не сдвинется с места: она боится высоты.

Дети радостно вместе с батюшкой звонили в колокола, а она старалась не смотреть вниз, цепляясь пальцами за перила. Дыхание перехватывало, руки дрожали. Качались тросы, колокола. Лучи солнца отражались от металла, то и дело шустрые зайчики бегали по перилам, колоннам, стенам. Мир вертелся в калейдоскопе событий, а она наблюдала и внутренне вздрагивала каждый раз, когда кто-то из детей подходил к перилам.

– А вы?

Мария Петровна покачала головой.

– Как же так? Дети звонили, давайте и вы.

Мария Петровна сильнее вжалась лопатками в стену. Страх сковывал, не позволяя дышать.

Батюшка отошёл на пару шагов и потянул за трос главного колокола. Мария Петровна была готова поклясться, что она слышала, как там, внутри, словно в жерле вулкана, заклокотало время. Настолько плотное, что при ударе по нему раздавался звон.

– Давайте руку.

Батюшка протянул ей морщинистую шершавую ладонь. Мария Петровна нервно сглотнула, а потом осторожно отошла от стены, вложив свою ладонь в руку священника. Они вышли на середину колокольни, где переплеталась сложная система из нот, звуков и мелодий.

– Приложите руку, – сказал священник и кивком головы указал на большой колокол, который всё ещё гудел.

Мария Петровна несмело протянула руку. Словно до призрачной линии горизонта, она одними лишь кончиками пальцев дотронулась до металла.

Под её ладонью было нечто живое. Оно гудело, ворчало и что-то рассказывало. Поверхность, согретая лучами солнца, была тёплой. Мария Петровна отпустила руку священника, осторожно придержала колокол и прижалась к нему щекой, закрыв глаза.

… Подростки стояли на колокольне. Весенние сумерки уже прокрались в город, но пока не спешили уложить его спать. Первые едва заметные звёзды показались на небе.

Пришёл звонарь, кивнул отцу Николаю. Дети не поняли, в какой момент запела тишина. Но тишина пела. Она накрывала город с его ритмом, всех людей, что спешили домой мимо храма. Тишина пела. Нет, она кричала. А, может быть, звала? Плакала? Никто этого не знал. Но всем казалось, что этот звон – про него. Про его беды, печали, радости. Про жизнь, что течёт сквозь пальцы, растворяется, оставляя после себя лишь незримый след.

…Мария Петровна, сидя на качелях, было задремала, согретая лучами солнца, но неожиданно услышала голос. Вначале ей показалось, что это ветер шелестит листвой бабушкиного сада. Но слова становились всё отчётливее, и она поняла, что это никто иной, как Ванька. Порой упрямый, на всё имеющий своё мнение, Ванька то и дело спорил с учителями. Нет, не ругался, а именно спорил, пытаясь докопаться до истины, найти ответы на вечные вопросы. Порой казалось, что этот ершистый подросток знает нечто такое, что неизвестно ей, взрослой женщине.

И сейчас она отчётливо слышала голос Ваньки. Где-то вдалеке звонили колокола, дул ветер, развевая юбку, тревожа траву, которая касалась босых ног. И сквозь это биение жизни звучал шёпот.

– Господи, я не знаю, есть ты или нет. Я пока, если честно, не разобрался. Но раз на столе у Марии Петровны стоят иконки, то для неё Ты существуешь. Пожалуйста, если ты меня слышишь…помоги ей. Не знаю, правда, как. Но пусть она знает, что не одна сейчас. Мы с ней. И мы примем любое её решение. Только передай, пожалуйста, что мы её очень – очень любим и понимаем, сколько она для нас сделала. Очень тебя прошу…

А далеко внизу расстилался город, где день передал право ночи, закрепив сей обмен сотнями отпечатков звёзд на небосводе…

Я рисую крылья бабочек

Дорогая Аня! Прости, что так долго не писал тебе.

Прежде, чем я начну эту историю, я должен кое в чём признаться: вначале тебя здесь не было. Были другие люди, их диалоги и воспоминания. Не было той боли, что сейчас сжимает твоё сердце, не даёт дышать, заставляет плакать снова и снова. Не было живых чувств, которые накрывают тебя раскалённой лавой, обжигают, уносят куда-то далеко от реальности.

Но вот ты здесь. А значит, я могу рассказать настоящую историю. Понимаешь? Историю, где всё живое, настоящее. Где веришь каждой детали, каждому шевелению листочка.

Закрой глаза. Наше путешествие начинается.

Ты идёшь по лесу, а вокруг струится мягкий предрассветный сумрак. Уютная дымка течёт сквозь пальцы, оставляя на руках аромат влажной травы и восходящего солнца. Ты идёшь по лесу, то и дело цепляя юбкой ветви поваленных деревьев. Трава щекочет босые ноги, мнётся, порой обдавая пальцы влажными каплями росы.

Ты впервые видишь этот лес, этот смолистый островок незнакомой тебе жизни. Но кажется, что когда-то давно, возможно, ещё в детстве, ты  была здесь. Словно не чувствуешь, а вспоминаешь ароматы крапивы и полыни. Ты готова поклясться, что если дотронешься до шершавой коры берёзы, то сможешь рассказать, где находится каждая трещинка. Сможешь по памяти пересчитать веточки, молодые зелёные листочки. Только бы подойти ближе. Только бы дотронуться…

Видишь поваленную ветром берёзу? Она ведь так похожа на тебя, Ань. Мощная корневая система, множество всё ещё зелёных листьев. Смотри, какой толстый ствол. Она могла расти десятки лет, но буря почему-то выбрала именно её. Приложи руку к коре. Чувствуешь, как между пальцев побежали искорки? Это её энергия, которую она готова дарить даже сейчас, когда, казалось бы, всё потеряно.

Но я обещал тебе историю. Она и впрямь началась не с тебя. Она началась с девочки. С девочки, что плакала, спрятав лицо в ладонях. Подойди ближе. Слышишь, что она говорит? Ей страшно. Внутри неё жило спрятанное воспоминание, которое вдруг вырвалось на поверхность, заставило девочку потерять связь с настоящим и нырнуть так глубоко, что уже не было понятно, где тьма, а где спасительный свет. Она лежала там, на самом дне омута памяти, и смотрела, как мимо проплывает её жизнь.

А я сидел рядом, незримо обнимал и слушал. И в какой-то момент я понял, что в моих руках трепещет душа. Такая хрупкая, маленькая душа. Бабочка, Ань. На моих ладонях были четыре крыла, переливающиеся всеми цветами радуги. И когда солнце неожиданно  залило комнату, когда пылинки закружились в медленном танце, бабочка отряхнула слезинки с крыльев и села на плечо девочки.

А потом в этот рассказ пришла ты.

Вначале ты бродила по тёмному ночному лесу. Шла на ощупь, падала, порой так уставала, что садилась, опиралась спиной о дерево и плакала. Ты не видела этот лес, но ты помнишь его. Помнишь шершавые стволы деревьев, их ветви и листья. Они не давали тебе упасть, когда становилось совсем плохо.

А потом ты подняла глаза и увидела звёзды. Они сверкали там, в бездонной черноте небесного купола. Они были такие далёкие и недостижимые, но всё же излучали свет. Ты потянулась к нему, всем сердцем, всей душой желая прикоснуться к тому чистому и спасительному блеску. И ты пошла вперёд, не опуская головы и не смотря под ноги. Падала, спотыкалась, но шла. И лишь когда перед тобой забрезжил рассвет, когда деревья расступились, лишь тогда ты посмотрела вниз. Там, склоняясь под порывами ветра, была трава. Густая, зелёная, она устилала ковром землю.  И тогда ты поняла, что твой путь окончен. Ты легла на траву, раскинув руки, и стала смотреть на восход. В тот момент ты победила саму себя, помнишь?

Вставай, мы идём дальше. Смелее! Посмотри, какой необъятный мир вокруг! Срывай полевые цветы, купайся в лучах тёплого солнца, ступай босыми ногами по мягкому мху. Посмотри, как краснеют ягоды рябины. Как думаешь, ты сможешь сделать из них бусы? Огненные, живые, холодные на ощупь. Наберём огромную корзину, принесём домой, сядем осенним вечером возле печки, возьмём нитку длинную – длинную и будем нанизывать ягоды. Огни в печке и огни в руках. Красиво, правда? Или, может быть, шишек наберём? Говорят, из них варенье варят. Вкусное. Готова попробовать? Представь, как стоишь на кухне и терпкий еловый дух разносится по комнатам, заполняя всё вокруг смолистым ароматом. Боишься? Почему? Вот и корзинка стоит, за деревом прячется.

Мы выходим на поляну, окружённую живым забором из раскидистых сосен. Корзина с шишками оттягивает руку, туман белоснежными облаками стелется по земле, первые рассветные лучи окрашивают природу в золотистые тона. Там стоит домик. Самый обычный, без пряничных стен и карамельных окошек. Посмотри на навес рядом с ним. Видишь? Там сидит девочка. Она рисует. На краю крыши навеса висят ловцы снов, обереги, которые ты никогда не видела. Они тихо качаются на утреннем ветерке, едва слышно позванивая колокольчиками.

Ты словно бы нырнула в тугой, пахнущий соснами воздух. Тебе кажется, что ты плывёшь в этой вечерней прохладе, и при каждом вздохе вокруг разлетаются сотни пузырьков. Словно это от дыхания девочки, а не от ветра колышутся ветви сосен и зелёная трава, ковром устилающая землю.

Ставь корзину, давай посмотрим, что рисует девочка.

Руки в краске. Передник перепачкан. Медленно и слажено работают кисти.

– Что рисуешь? – задашь ты вопрос.

– Крылья бабочки, – спокойно ответит девочка.

– Почему? – спросишь ты, присаживаясь на душистое сено, что лежит в углу навеса.

Ты смотришь  на яркую сочную зелень, до которой не добралось беспощадное солнце. Мимо пролетает бабочка. Она сложила свои красивые крылья, опустилась на цветок. Тончайшее кружево. Мельчайший узор.

– Во время войны Сталин приказал разработать маскировку для техники. Единственным человеком, который мог бы это сделать, был мужчина, который изучал крылья бабочек. Вот только его кафедру закрыли ещё до войны, ведь это такая ерунда, эти крылья бабочек… – девочка отбросила с лица прядь волос и продолжила: – Человека нашли в блокадном Ленинграде и привезли в столицу. Когда мужчину спросили, какую награду хочет за работу, то он ответил, что просит открытия кафедры…

– И…они открыли кафедру? – спросишь ты, и голос предательски дрогнет.

– Да, в 1944 году. Говорят, на его могиле изображена та самая бабочка, что когда-то позволила этому человеку начать свои научные поиски.

И ты почему-то заплакала… Ты смотрела на рассвет, на кулон в виде бабочки, что висел на шее девочки и оживал каждый раз, когда юная художница проводила кистью по бумаге. А слёзы текли и текли, превращаясь в бездонный океан из эмоций и чувств. Девочка набрала их в стакан, зачерпнув из ручья, и опустила туда кисть, чтобы сделать последние штрихи.

Художница осторожно сняла лист, что был закреплён на мольберте, и повесила его на просушку рядом с другими работами. Полупрозрачные акварельные крылья. Невесомое хрупкое дыхание жизни.

– У тебя в корзине шишки? – спросит девочка, подходя ближе. – Что ты будешь с ними делать?

– Варенье варить, – ответишь ты, вытирая слёзы рукавом платья.

– Давай сделаем это вместе? Я, правда, никогда не пробовала, но вдвоём учиться новому не так страшно. Идём?

И вы, взяв корзину, войдёте в дом. Будете греметь кастрюлями, читать поваренную книгу, наливать холодную воду из колодца, зачёрпывая её вместе со звёздами. И по кухне будет расстилаться терпкий аромат, наполняя твои лёгкие и всё вокруг запахом смолы и леса.

А пока варенье будет остывать, вы возьмёте всё ту же корзину и пойдёте за рябиной. Вечером сядете, заварите травяной чай, разольёте по блюдечкам варенье и будете нанизывать ягодки стройными рядами, глядя на полыхающие в огне искры заката.

Не плачь. Я подарю тебе секрет. Истину, которая настолько проста, что кажется нереальной. Аня, мы все рисуем крылья бабочек. Мы создаём души. Каждую секунду, каждую минуты, произнося слова, совершая поступки. Мы рисуем крылья бабочек. Посмотри на ту, что сидит на цветке напротив тебя. Красивая, правда? Хрупкая, воздушная, трогательная. Аня, это твоя душа. Возьми её, спрячь в ладонях. Видишь на крылышке тёмные пятна? Это твоя боль. Бабочка не умерла. Она стала ещё красивее. Не бойся. Никто, кроме тебя, не может её сломать. Помни об этом.

Твой ангел-хранитель.

По осколкам разбитых миров

Повесть

Посвящается моим родным, учителям, преподавателям, коллегам и друзьям, а также читателям канала «Учим вместе», которые помогли поверить в себя.

Пролог

Звезды купались в океане, разрезая водную гладь острыми лучами. Пахло солью, песком и недавно скрывшимся за горизонтом закатом. А я сидела на пороге небольшого домика. Завернувшись в плед, любовалась бабочками, которые прилетели на свет фонаря, и пила какао. Белые островки мармеладок таяли, образуя сладкую пенку.

Я сама создала этот мир буквально пару часов назад в своём сне. Здесь не было суеты, бесконечного шума большого города. Маленький уютный мирок, заключенный  в приморском городке со старыми улочками, ветвями южных деревьев и запахом корицы. По утрам людей будил гудок парохода, по палубе которого прогуливались белоснежные чайки. Выложенные камнем мостовые, продающие цветы женщины, абрикосы, которые зрели на ветвях деревьев – все дышало покоем и древней таинственностью.

Страницы книги переворачивал ветер. Я не читала, лишь разглядывала большого жука, что сел на переплёт. Толстый рыжий кот, устроившийся на коленях, убаюкивающе мурчал.

Я постепенно засыпала. Мир таял. Я знала, что увижу его вновь, когда вечером, погасив свет и закрыв ноутбук, засну там, в реальности. Там, где есть серый город с его бешеным ритмом и вечно хмурые лица прохожих.

Глава 1. Девочка с голубыми глазами

Море пело, бросая солёные волны на берег. Светило солнце. Я гуляла вдоль кромки воды, оставляя следы на влажном песке. Ветер играл моими волосами, бросая их на лицо.

Из воды проступали покатые валуны, тёплые и мокрые. Мелкая рыбёшка подходила близко к берегу, и я могла разглядеть блестящие спины и чёрные плавники. Кот, тряся мокрыми лапами, проваливался в рыхлый песок. Чайки с криком разлетались от него, но охотник продолжал подкрадываться к добыче, ничуть не смущаясь  своей неудачи.

По кромке воды, позволяя морю скрывать пальцы ног, шла девушка. В её волосах жило солнце. Русые, золотистые, они переливались,  притягивали взгляд.  Лёгкое платье с голубыми васильками сливалось с небом. Она наблюдала за котом, который трогал лапой воду и смешно морщился, когда брызги попадали на усы. Я помахала незнакомке, но она не видела меня. Наверное, наши сны просто пересеклись на этом побережье.

Палило солнце, о чем-то шептали волны, вынося на берег гладкие камни. Где-то в кустах, растущих неподалёку, пели птицы.

– Ты тоже ракушки собираешь?

Звонкий детский голосок заставил обернуться. Позади меня стояла девочка лет восьми. Чёрные волнистые волосы, собранные на макушке в большой пучок,  непослушно выглядывали, ложились завитками у висков.

Моё внимание привлекли её глаза, огромные и голубые. Казалось, что они впитали все моря и океаны этого мира. В них была какая-то неземная синь, нереальная, и потому красивая. В руках девочка держала корзинку, куда она складывала ракушки, красивые камни. Даже огромная шишка там имелась. Сандалики это босоногое существо положило тоже в корзинку, засыпав своими сокровищами так, что только розовые бантики выдавали их присутствие.  Синий сарафан был ей немного коротковат. Малышка внимательно смотрела на меня.

– Ты не находила вот такую ракушку? – она достала из корзинки толстую книгу и показала мне картинку. Ракушка на ней и впрямь была восхитительная: с какими-то чудными переливами и узорами.

– Нет, я такую не видела. Но мы можем поискать вместе, если ты хочешь, – ответила я, и мы зашагали по песку.

– Ты, наверное, приехала к бабушке на лето? – спросила я у девочки.

– Нет, я только вчера здесь появилась, – странно ответила девочка и задумалась, теребя пальчиками сарафан.

– Появилась? Может быть, прилетела на самолёте? – переспросила я.

– Да нет же, появилась! – воскликнула девочка и добавила: – Это же ты  вчера создала меня, помнишь?

Как понимать её слова?

Девочка поставила корзину, взяла меня за руку, вздохнула и сказала: – Пойдём, я тебе кое-что покажу.

Мы подошли к морю, которое при нашем приближении вдруг успокоилось и стало гладким, как зеркало.

– Смотри, – малышка указала пальчиком на воду.

Там отражалась я. Тёмные русые лохматые волосы, белый сарафан, загорелое под южным солнцем лицо. Но не было девочки.

– Милая, ты где?– позвала я малышку и обернулась.

Девочки не было. Неожиданно с  громким стуком распахнулось деревянное окно ближайшего дома, и занавески вырвались наружу, лишь чудом держась за карниз. Порыв подхватил лепестки цветущих деревьев, бросив мне в лицо. Усилившийся ветер гнал  волнами песок, прятал за тучами солнце. Надвигалась буря.

– Где же ты? – крикнула я огромной волне, пытаясь хоть что-то увидеть в этом круговороте из пыли, лепестков и соленых брызг.

– Ты, ты, ты…– подхватили скалы, унося мой голос в тёмное небо.

В этот момент огромная волна накрыла меня, стоящую у кромки воды, с головой. Мир закружился, перевернулся, и вот нет уже ни волн, ни бури, ни девочки. Только моя комната и вибрирующий телефон, напоминающий о том, что пора вставать…

Глава 2. Мой внутренний демон

Солнце плавно опускалось за горизонт, освещая влажную от краски бумагу. На ней темноволосая девочка в сарафане смотрела на море. Огромные волны плескались в каком-то метре от малышки, но взгляд её огромных голубых глаз был бесстрашно устремлён вдаль. В руках она сжимала ракушку. А где-то позади девочки стояла корзинка, доверху наполненная морскими сокровищами.

Эта девочка никак не шла из головы, заставляя снова и снова вспоминать сон, разбирать его на мельчайшие детали. Кто она? Почему не отразилась в море?

Крашу серым небо. Интересно, она нашла ракушку? А теперь немного чёрного на волосы. И как она так быстро убежала, а главное, куда? И синего для моря. Кисточка замерла. Может, её, как и меня, накрыла волна?..

Вздохнув, откладываю краски, выключаю свет и с головой накрываюсь одеялом. Рыжий кот, такой же, как и во сне, начинает мурлыкать, и мы засыпаем.

…Ночь. Море спокойно. Я стою на пороге домика, глядя на воду, в которой купается луна. Пахнет горячим песком. Заворачиваюсь в плед, подхожу к кромке воды, где лежат ракушки и камни, гляжу вдаль. Шуршат листьями деревья, поют птицы. Тишина затягивает в свой кокон, кажется, что если вытянуть руку, то можно до неё дотронуться кончиками  пальцев.

Где-то там, на дальнем валуне, замечаю движение. На мгновение луну закрывает облако, но уже через секунду я смогла различить силуэт девочки. Волосы она распустила, и теперь они укрывали её хрупкое тельце в синем платье.

– Привет! – крикнула я.

– Привет! – прокричала девочка и призывно протянула ручку: – Пойдём играть?

– В море? – удивилась я. Там, где находился валун, было достаточно глубоко.

– Конечно! Я сейчас к тебе подойду, – улыбнулась девочка и встала на самый край.

Как в замедленном кино я видела девочку, спрыгивающую с камня в прозрачную морскую гладь. Ни одна волна не колыхнула воду в тот момент, когда её ножки опустились в солёный океан. Она, как поплавок, замерла на воде, и через мгновение море слилось с её платьем, потекло через ткань, став бесконечными струящимися складками. Рыбы, ракушки и даже зелёные водоросли проходили  по её сарафану и уплывали обратно в море.

Ко мне по бескрайней глади шло море с распущенными чёрными вьющимися волосами, которыми играло серебро луны. Ничего прекраснее в своей жизни я не видела.

Вот малышка подошла к берегу и протянула ко мне ручки:

– Пойдём играть! – позвала она. – Там интересно!

Я чувствовала себя мореплавателем, которого зовёт куда-то русалка.

– Идём, что же ты! –  малышка взяла меня за руку и потянула за собой.

Мы шли через океан. Вблизи девочка напоминала волну, которая неспешно плыла впереди. И лишь маленькие ножки, шагающие по морскому дну, говорили о том, что это – живое существо. Море подо мной было лишь по колено и, как ни странно, глубже не становилось. Вот мы дошли до гряды валунов, покатых, чёрных, напоминающих мокрые спины китов.

– Во что же мы с тобой будем играть? – спросила я, оглядываясь вокруг. Нас окружало бесконечное море, берег был так далёк, что едва угадывался в лунной дымке.

– Давай в воспоминания!

– Как это? – спросила я.

Мы забрались на валуны. Девочка легко вспрыгнула на камень, отпустив море. Рыбки с плеском нырнули в бесконечный океан.

– Ой, я тебя сейчас научу! – малышка выпрямилась во весь рост и указала пальчиком на воду около меня. – Смотри туда! Как скажешь стоп, то увидишь воспоминание целиком!

Водная гладь возле валунов успокоилась, и там, как в экране телевизора, замелькали образы. Какие-то люди, города, летящие листья, спелые колосья, книги, фильмы…

– Стоп! – крикнула я. Картинка замедлилась, приблизилась. Маленький толчок в спину, я не удерживаю равновесие и с криком падаю в воду. На секунду меня охватывает паника, море сомкнуло свои воды, пузырьки воздуха разлетелись в разные стороны.  Но вот я уже стою на асфальте совершенно сухая. Как с картины художника, с окружающего мира медленно стекает морская вода и уходит в неизвестность.

…Облетают золотые листья с огромного клёна, ложась сплошным ковром. Город дышит осенью. Я глубже вдохнула воздух, стараясь пропитаться им вся, до молекул. Иду вперёд, туда,  где на перекрёстке между школой, чья крыша поросла мхом, и небольшим магазинчиком, стена которого оплетена красными листьями дикого винограда,  горит, разрезая влажный туман, фонарь. На улице – ни души. Лишь вдалеке, перебросив через плечо рюкзак, бежит по лужам девочка лет 10. Я замираю. Внезапная догадка озаряет меня. Если я смотрю свои воспоминания…5 лет назад. Тихий городок, куда мы с подругой уехали на отдых. Я шла из книжного магазина, где на каждой полке блестели лакированными боками томики литературы. Сейчас там, под фонарём, меня ждёт подруга. Мы откроем зонтики и под ливнем побежим в пекарню, где пахнет корицей и кокосовой стружкой. Но перед этим…

– Нет! – что есть силы закричала я. – Я не хочу это смотреть! Перестань!

Но ничего не изменилось. Как в замедленном кино я видела красную машину, которая на полной скорости пронеслась на красный сигнал светофора. Я хотела отвернуться, закрыть глаза, убежать, но какая-то невидимая сила заставила смотреть, не отрываясь, на девочку в плаще. Вот она  выбегает на пешеходный переход, вот летит машина…Мгновение. Второе. Третье. Удар сердца. Ещё один. Я кричу что есть сил. Но меня никто не слышит. Детский крик разрезает воздух. Хрупкое тельце, словно тряпичная кукла, отлетает на тротуар, в объятия золотистой листвы гигантского клёна.  Её туфельки слетают с ножек, падают в придорожную грязь. Белоснежные колготки тут же становятся чёрными.  По золотистым волосам течёт струйка крови.

Она должна была перейти дорогу и продолжить свой путь. Собирать листья, смеяться, ловить на ладошки капли дождя. Как может один человек отнимать жизнь другого? Неужели наша жизнь настолько хрупкая, что каждая случайность может разрушить её, словно ветер, добравшийся до карточного домика? Для человека, у которого в голове лишь мысли о прекрасном будущем, было настоящим ударом понять, что один миг может сломать жизнь навсегда, разбить, как хрупкую вазу. Когда ты слышишь о трагедиях, то кажется, что это все ненастоящее, а лишь  фильм, воплощённая на экране очередная фантазия Стивена Кинга. Но когда это все происходит перед тобой, нет возможности снять 3D очки и выбежать из кинотеатра.

Я плакала, наблюдая за тем, как девочку, чья улыбка так и не была тронула ужасом надвигающейся машины, спешно увозят в больницу.  Как и 5 лет назад, я не понимала, как небо допускает такое? Почему тонкие стекла судеб разбиваются, покрываются незаживающими ранами-трещинами, ломаются, искривляются?

Стены города стали стекать вниз, превращаясь в морскую воду. Люди, машины, дома и фонарь растаяли, словно были сделаны из тончайшего льда. Я какое-то время держалась на плаву, но потом волна накрыла меня с головой. Задыхаясь и отплёвываясь, я вынырнула около валунов и с удивлением обнаружила, что могу достать ногами до дна.

Это был мой самый жуткий кошмар. Я спрятала его далеко-далеко, в глубину души, где никто не мог дотронуться до этой кровоточащей раны. Но эта девочка смогла… Вот только зачем? Зачем делать так больно? Я до сих пор с опаской подходила к дорогам, боясь, что одна из машин станет той, что перечеркнёт и мою судьбу тоже.

Слезы душили. Они были такие же солёные, как и море, что лениво гнало волны.  Я огляделась. Девочки на валуне не было. Она шла далеко впереди, направляясь к берегу.

– Постой! – крикнула я. – Подожди!

Девочка не обернулась. Море выстилало перед ней дорожку из песка, чтобы через мгновение вновь сомкнуть свои воды.

И я побежала. Быстро, как только могла позволить вода. Море заволновалось. Налетевший ветер практически закрыл луну, поднял волны с белыми пенными шапками.

– Не уходи! Скажи, кто ты! – просила я, но голос разбивался о скалы и валуны, которые были равнодушны к моему крику.

Девочка вышла на берег. Я задыхалась. Солёные брызги больно стегали по лицу. Чёрное небо и тёмное море практически слились в единую  клокочущую массу, в которой я была лишь сопротивляющейся песчинкой. Добегаю до берега. От девочки меня отделяют лишь несколько метров песка и камней.

– Пожалуйста, скажи, кто ты! – кричу я что есть сил.

Пытаюсь выйти на берег, но море сомкнуло воды вокруг моих ног, словно сжало тугие кулаки. Рывок. Ещё один. Стихия, недовольно бурля, не отпускала меня из своих владений.

На последнем рывке я не удержала равновесие и села в море. Платье намокло, волосы облепили плечи холодными нитями. Девочка все также совершенно неподвижно стояла ко мне спиной.

– Кто же ты такая, девочка-море?– прошептала я волне, что вот-вот должна была накрыть меня с головой.

Неожиданно малышка обернулась. Ее бездонные синие глаза сверкали холодным огнем, волосы развевались на ветру. Она вытянула вперед руку, и на песке медленно, словно кто-то выводил детским пальчиком, проступила надпись: « Я – твой внутренний демон». В ту же секунду волна настигла меня, но сквозь неё я видела девочку в голубом сарафане, по лицу которой бежали слезы.

Глава 3. Догони моего демона

Я моргнула, но этого мгновения хватило, чтобы девочка скрылась за деревьями. Волна, накрыв меня, и без того мокрую, отступила.Ветер стих. Вновь запели птицы.  Я вздохнула, вышла на берег и направилась к домику, где над входом горел фонарь. Кот ждал меня, поглядывая прищуренным глазом на море.

Подставив продрогшие плечи под струи горячего душа, я прикрыла глаза. Картинки дня мелькали, как в калейдоскопе. Вытягиваю руку, чтобы взять шампунь. Пальцы скользнули по холодному и гладкому стеклу. Открываю глаза и протираю запотевшее зеркало влажной рукой. Там я: мокрая и бесконечно усталая. Интересно, а кто же… я? Неужели мы с той девочкой и вправду одно целое?

Переодевшись и сделав глоток горячего чая, я подошла к окну. Улочка, располагавшаяся позади моего домика, была украшена иллюминацией. По ней прогуливались парочки, бегали с радостным визгом дети. Вечер был тёплый, и мороженщик выкатил свою тележку, которую тотчас облепила детвора. Кто-то запустил летающий фонарик, и он взмыл в небо крохотным огоньком. Я, поддавшись всеобщему веселью, убрала заколкой со лба пряди волос, набросила лёгкую кофту поверх платья и вышла навстречу вечеру.

Воздух пах спелыми абрикосами, кофе и летом. Тем самым летом, когда небо – бескрайнее, мысли – лёгкие и ленивые, а мороженое – самое вкусное. Оно и впрямь было чудесное, с ароматом ванили и кокоса. Я неторопливо шла по булыжной мостовой, любовалась небольшими домиками, ограды которых были увиты цветами, и старалась не думать ни о чем. Ведь надпись могла мне и померещиться, да и как можно разглядеть девочку сквозь волну?

На небе пузатая луна светила так ярко, что своим сиянием закрывала некоторые звезды. Я чудом нашла свободную скамейку в парке напротив детского городка, присела и задумалась. Дети играли, бегали, смеялись. Девочка в сарафане небесной синевы, сбросив сандалики, сидела на качелях. Кудрявые волосы, убранные в длинные косы, лежали на плечах. Я замерла, не донеся ложечку с мороженым до рта. Девочка подняла голову. Её синие глаза встретились с моими серыми. Какое-то мгновение мы, не моргая, смотрели друг на друга. Потом малышка встала и направилась к дальнему выходу из парка. Я подхватила сумочку и поспешила за ней.

Девочка, не оглядываясь, миновала несколько улиц, свернула, и вот мы уже на тихой боковой улочке, где горит лишь один фонарь. Рядом с ним стоит небольшое здание, овитое диким виноградом. Вокруг – ни души, лишь в пекарне сидят несколько человек. Земля подо мною дрогнула. Землетрясение?

Девочка почти подошла к пешеходному переходу, остановилась, дожидаясь зелёного сигнала светофора. Я ускорила шаг. Вдруг из-за поворота вылетела красная машина и на огромной скорости понеслась по дороге. Земля вновь дрогнула. Я побежала вперёд. Загорелся зелёный. Девочка, не видя машины, ступила на зебру… Девочка. Белоснежные колготки, светлые косы. Кровь. Скорая. Звук сирены…

– Стой! Не иди! – крикнула я.

Землю ощутимо качнуло. Я устояла. За мгновение до того, как красный ревущий монстр приблизился к девочке, я прыгнула вперёд, обняла её, но назад успела сделать лишь один шаг.

Нас отбросило потоком воздуха. Мы упали на зелёную траву, врезавшись в стоящий неподалёку клён. Земля дрогнула, утробно урча. Неожиданно все дома, все улочки и магазины рухнули, как карточные, рассыпались, подняв тучи пыли. И через мгновение я сидела посреди обломков своего идеального мира, а на моих коленях сидел, шмыгая носом и вытирая слезы, мой внутренний демон. Демон, которого я так боялась и прятала внутри себя.

Я создала этот мир, но даже не догадывалась, что выстроила его вокруг своего главного страха. Я укрыла в нем бомбу замедленного действия: тихую неприметную улочку, которая хранила в себе нечто большее, нежели просто фонарь, который, несмотря на разруху и пыль, продолжал ярко гореть. Наши страхи не уходят. Тогда, 5 лет назад, я испугалась, что мои  надежды могут вот так, в один миг, рухнуть, исчезнуть, превратившись в ничто.  Я испугалась сама себя.

Наши страхи порождают демонов. Маленьких и беззащитных, как и мы сами. Один из них, прижавшись ко мне, засыпал…

Глава 4. Упасть и не разбиться

Неожиданно пейзаж стал меняться. Пара шагов, и вот я уже ступаю по зеленой траве. Город исчез, растворился, уступив место ковру из цветов. Пахнет разогретыми на солнце травами.

Я опустила малышку на траву около ствола большой ивы, подложив ей под голову мою кофту. Голубые васильки склонили свои головки, словно прислушиваясь к спокойному дыханию девочки.

Я пошла вперёд. Спелые колосья золотистого поля цепляли усами моё платье, щекотали ноги. Не дойдя до середины, я остановилась и оглянулась. Девочка мирно спала.

Повинуясь какому-то порыву, я вытянула руку вперёд. Пространство передо мной пошло рябью, и ладонь прошла сквозь воздух, став невидимой для меня. Я отдёрнула руку, внимательно на неё посмотрев. Снова оглянулась. Очень не хотелось бросать девочку здесь. Вздохнув, я набрала в лёгкие побольше воздуха, зажмурилась  и шагнула в неизвестность.

На мой нос что-то опустилось. Открываю глаза. Невесомый лепесток вишни, нежный, розовый. Вокруг меня цвела весна. Вишни, сакуры, абрикосы…  Лепестки, подгоняемые лёгким ветром, кружились, стелились по дорожкам. Ноги утопали в благоухающем ковре. Бабочки, большие, разноцветные, садились на мои руки, волосы, плечи. Тёплое солнце ласкало лучами, согревало и окутывало спокойствием.

За спиной раздался шорох, и вот в цветущем саду стоит, усыпанная лепестками, девочка лет восьми с тёмными косами.  Заметив меня, она прокричала:

– Давай играть в догонялки? Ты водишь!

И вот уже она, скинул сандалики, убегает вперёд. Лишь синее платьице мелькает между деревьями. Я пожала плечами и побежала за малышкой. Под нашими ногами лепестки поднимались в воздух. Мы смеялись, прятались за деревьями, спотыкались, падали, вставали и снова падали.

Мы лежали на траве. Над нами расстилалось бесконечное небо. Синее, бездонное, как и глаза девочки, что смотрели на меня.

– А ты нашла ракушку? – неожиданно спросила девочка.

– Что?

– Ракушку. Помнишь, мы с тобой искали её на берегу моря?

– Нет. Она важна для тебя? – приподнявшись на локтях и посмотрев на девочку, уточнила я.

Девочка встала, отряхнула платье и с грустью посмотрела на меня:

– Нет, она важна для тебя!

Малышка пошла вглубь сада, скрылась за деревьями.

– Подожди! – я вскочила, надела туфли и побежала за девочкой.

Она уходит с какой-то нечеловеческой скоростью, я не могу её догнать. Бегу так быстро, как только могу. Сад сливается в единую бело-розовую массу. И вдруг…земля  дрогнула, заставив меня остановится. От нового толчка я упала на колени, подняла голову. Там, впереди меня, был обрыв. И на нем, спиной к пропасти, стояла девочка.

– У меня есть крылья, – спокойно и отчужденно произнесла она, глядя куда-то позади меня.

– Милая, стой! Не прыгай, слышишь!? – прокричала я, поднимаясь. Я не успею подбежать к ней. Один шаг – и на место одного ужасного воспоминания придут два.

– У меня есть крылья, – упрямо повторила девочка, – а у тебя ещё нет! Но скоро и у тебя они вырастут!

– Подожди. В смысле, вырастут? – я перестала что-либо понимать и лишь медленно подходила к девочке, надеясь её подхватить до того, как она сделает шаг.

– Ты тонешь в прошлом, а меня подхватит настоящее, – шёпотом сказала малышка и…шагнула в неизвестность.

Я застыла. Я не могла ни кричать, ни плакать. Я лишь смотрела в пустоту, туда, где скрылась девочка с тёмными косами.

Земля дрогнула. Мир позади меня начал рушиться, оставляя за собой лишь чёрную пропасть. Мгновение, второе, третье. Подо мной растворился последний кусочек травы, и я с криком упала вслед за девочкой, осознавая, что меня не подхватят крылья настоящего. Я погрязла в прошлом.

Глава 5. Поговорить с будущим, найти настоящее

Открываю глаза, чтобы вновь зажмуриться от солнечного света. Я  лежу на зелёной поляне, со всех сторон окружённой лесом. Значит, я не разбилась.

Пытаюсь встать. Не получается. Мои руки крепко держат толстые зелёные побеги. Мне стало страшно.

За деревьями мелькнуло детское личико. Мальчик в шортах и футболке ловил бабочек. Мальчик. В шортах. Словно наяву я увидела нашего одноклассника Сашку, которого мальчишки подговорили на перемене прыгнуть из окна второго этажа. Нам было лет по восемь. Тёплая весна. Я шла назад в школу из библиотеки, которая находилась в отдельном здании. Сашку спасло то, что он упал на скошенную траву. Прямо передо мной. Я до сих пор с содроганием вспоминаю, как хрустнула кость в его правой руке.

Мальчик вышел из-за деревьев, вытянул вперёд руку. Словно повинуясь этому жесту, зелёный побег около меня  удлинился и овил мою правую ногу.

Снова шорох. Из-за деревьев вышла женщина в строгом костюме. Снова взмах руки. Очередной побег оплетает мою левую ногу.

Теперь деревья шуршат со всех сторон. На поляну один за другим выходят мои страхи. Моё прошлое. Мелькают образы, ситуации. Самую сильную боль мы причиняем сами себе. Мы помним. Мы храним воспоминания, не давая затянуться кровоточащей ране.

И сейчас, лежа на траве, я каждой клеткой своего тела ощущала ту боль, которая буквально разрывала меня изнутри.  Побеги все туже оплетают моё тело, не дают дышать. Ещё мгновение – и я задохнусь. Я тону в своих кошмарах, ситуациях, которые так и не смогла забыть, отпустить. Они шли со мной и забрались сюда – в мир, где я хотела от них спрятаться.

Снова слышен шорох, на этот раз – за моей головой. Я не могу пошевелиться. На мгновение мир словно вздохнул и – замолчал. Затихли птицы, перестали шелестеть на ветру деревья. Слышно  лишь, как часто бьётся моё сердце. Я почувствовала, как рядом с моей щекой оказалось что-то холодное. Поворачиваю, насколько это возможно, голову. Сталь большого ножа в чьей-то руке. Не в силах смотреть на то, что будет дальше, я сильно зажмуриваюсь. Слышу, как сталь рассекает воздух возле моего уха. И.. входит в мясистый побег. В один, второй, третий. Люди на поляне кричат, бегут, растворяются, превращаясь в дымку. Я освобождаю руку и поворачиваюсь, чтобы увидеть своего спасителя.

Передо мной стояла светловолосая женщина. Её большие зелёные глаза внимательно смотрели на меня. А я рассматривала её лёгкое белое платье и никак не могла понять: где же я её видела? Очень уж знакомы были мне и озорной огонёк в глазах, и лёгкая улыбка.

– Кто вы? – спрашиваю я, поднимаясь и стряхивая с себя листья и кусочки побегов.

Девушка улыбнулась и взяла меня за руку:

– Я – твоё будущее.

На её руке был шрам. Небольшой, едва заметный. Почему-то эта деталь не давала мне покоя. Налетевший порыв ветра отбросил светлые волосы с её лица, открыв ещё один шрам, только теперь на виске. Паззл в моей голове сложился. Но…этого не может быть!

– Вы…вы та самая девочка, которую сбила машина?

Легкая улыбка была мне ответом.

– Почему вы спасли меня? – спросила я.

– Потому что порой человек настолько забывает о настоящем, что тонет в прошлом, тем самым ставя под сомнение своё будущее.

– А…где же тогда моё настоящее?

– Где-то в глубине тебя. Найди его и обретёшь крылья.

Женщина отпустила мою руку и стала углубляться в лес. На мгновение она обернулась:

– Поспеши. Твоё настоящее ждёт тебя. Но если все же заблудишься, то помни: в прошлом ничего не изменить. Будущее ещё не наступило. И только настоящее может все решить.

Моё будущее ушло куда-то, оставив меня одну на поляне. Тихо шелестели листья, светило солнце. А я стояла и не понимала: как же мне попасть внутрь себя, чтобы найти моё настоящее? И где, а главное, зачем мне искать ту ракушку, о которой говорила девочка?

Я пошла наугад, пытаясь все осмыслить. Лес сменился полем со зрелыми колосьями, которые тихо шептались о чем-то своём. После поля был ещё один лесок, а затем луг с красными маками. Я шла и шла вперёд, туда, где, может быть, я найду ответы на свои вопросы.

На краю луга росли берёзки, за которыми спряталась река. Я присела на её берегу, глядя на идеально гладкую поверхность. В ней отражалась я. Тот человек, которого я совершенно не знала. Как же заглянуть в себя?

« Давай поиграем в воспоминания», – в моей голове прозвучал звонкий голосок девочки.

Я вспомнила, как она буквально заставила меня тогда погрузиться … в себя? Я выпрямилась, ещё раз посмотрела на своё отражение и, набрав в лёгкие побольше воздуха, нырнула.

Ледяная вода подхватила меня, закружила. И вот я стою в какой-то комнате. Хотя…это же моя комната! Я стояла позади себя! На часах – двенадцать. Девушка, сидящая за столом, покрывала лист бумаги ровными мазками краски. Она была полностью погружена в творчество, не замечая ничего вокруг.

Пространство превратилось в дымку, исчезло. Я бежала по полю, покрытому цветами. Сдана сессия, впереди – 2 месяца лета и бесконечная свобода.

Поле сменилось городом, который накрыл ливень. И я иду босиком, подставляя лицо под тёплые струи дождя.

Здесь была я. Я настоящая. Та, что читала книги, завернувшись в плед. Та, что смеялась, обнимая друзей.

Вот то, что хотело сказать мне будущее. Я так погрязла в каких-то несуществующих проблемах, что забыла, каково это – быть собой.

Неожиданно картинка сменилась. Я стояла на берегу моря. Впереди меня девочка лет 5 бегала по краю воды, выискивая ракушку. Вот она наклонилась, что-то подняла и повернулась ко мне. Этим милым щекастым созданием была я! А в руках у неё была та самая ракушка, которую я видела на картинке в книге. Девочка подошла ко мне и протянула своё сокровище.

– Это мне? – удивлённо спросила я.

– Да, – кивнула она. – Береги её и не забывай.

– О чем?

– О том, что сама была ребёнком, верила в чудеса и жила сегодняшним днём, – ответил кто-то позади меня.

Я обернулась. Там стояла девочка в голубом платье с тёмными косами. За руку её держало моё Будущее. А рядом с ними был ещё кто-то. Да девушка, которую я видела в одном из первых снов. Ей и принадлежала последняя фраза.

– Кто вы? – спросила я, хотя и так знала ответ.

– Я – твоё Настоящее.

Эпилог

Светило солнце. Пахло песком и солью. Я стояла на пороге домика. Впереди, у самой воды, девочка с чёрными волосами лепила замок. Моё Прошлое. Ей помогало моё Будущее, то и дело поправляя распущенные волосы.

Настоящее взяло меня за руку.

– Ты готова полетать? – спросила она. – Помнишь, как ты об том мечтала в детстве?

– Готова, – кивнула я.

И мы…побежали. Вперёд. Мимо замка, мило пальм и песка. Поток воздуха поднял нас вверх, понёс над морем. Мелькали картинки. Цветущая вишня сменялась маками, те – золотыми листьями и хлопьями снега. А мы все летели и летели…

Мы опустились на траву возле деревенского домика. За его забором цвели яблони и одновременно опадали золотые листья клёна.

– Как такое возможно? – спросила я, глядя на это великолепное зрелище.

– Это твоя жизнь, здесь все возможно, – ответило моё настоящее и повернулось ко мне: – Пора прощаться.

– Как, ты уже уходишь?

– Да, мне пора стать с тобой одним целым.

К нам подошли Прошлое и Будущее.

– А вы? Вы уходите? – уточнила я, глядя на них.

– Да, я ухожу. Но приду в нужное время, – улыбнулось будущее, обнимая меня.

Мгновение – и оно растаяло.

Ко мне подбежала малышка в коротком платье.

– А я приду, когда вспомнишь. Ты вспоминай, слышишь? – слезинка покатилась по ее щеке. И она тоже обняла меня. Пара секунд – и она растворилась в теплом ветре.

– Ну, и нам пора,– Настоящее взяло меня за руку и распахнуло калитку дома. За ней ничего не было видно. – Идём, нас ждёт новый день.

И мы шагнули навстречу осенним листьям, которые были покрыты лепестками цветущих яблонь…

#Диалоги

Моей бабушке, которая так и не смирилась с тем,

что в мире существуют правила.

Моим родителям, которые любят своё творческое нечто.

Моим учителям и преподавателям, которые так много в меня вложили.

Моим друзьям, которые научили верить.

Моим коллегам, которые доказали, что в этом мире всё ещё есть человечность.

#Предисловие

Однажды ночью моя бабушка вместе с подружками (было им лет по 15-16) угнала…мотоцикл. Самый что ни на есть настоящий. Просто хозяин мотоцикла был человеком не самым приятным, а тут он непредусмотрительно оставил своего железного друга у ворот… Тащили девчонки ночью этот транспорт и хихикали. Спрятали в ближайших камышах, где и залегли, ожидая развязки событий. К слову, песок сохранил следы от колеса, по которым хозяин и нашёл транспорт. К тому моменту, когда он, страшно ругаясь, снимал прицепившуюся к сиденью крапиву, девчонок уже и след простыл.

Бабушка смеялась, рассказывая мне эту историю, а я думала о том, что жить нужно так, чтобы улыбаться в старости.

Однажды я вошла в учительскую. Была зима, и солнце, раскрасневшееся от мороза, медленно просыпалось. У окна стояла Алёна Юрьевна, моя коллега. Казалось, что то самое солнце поделилось лучами, чтобы выкрасить её волосы в огненно-рыжий. Свет она погасила.

– Смотри, какой рассвет, – Алёна отодвинула жалюзи, приглашая меня подойти.

Раннее утро. Я стою в пальто и шапке, со сползшим шарфом и торчащими из кармана варежками, и смотрю на рассвет. На столе разбосаны тетради, красная ручка норовит упасть на пол, лёжа на самом краешке.

Мне двадцать один. Мой первый год работы в школе. Потом я увижу много рассветов, но помнить буду лишь один, тот самый, а ещё – счастливую и почему-то трогательную улыбку Алёны, стоящей у окна.

Алёна уволится в скором времени. Её улыбка – останется.

Шла зимняя сессия. Было очень тяжело. Помню, как я написала в соцсетях, что единственное, о чём мечтаю – выйти в поле и закричать. Через 5 минут откликнулась подруга и предложила вместо поля огромное замёрзшее водохранилище. На следующий день мы встречали зимний рассвет в парке на берегу водоёма.

– Кричать будешь? – спросила она.

– Нет, – ответила я, не в силах отвести глаз от неба.

Я помню, как бежала с работы под дождём, а навстречу мне бежали мои ученики. С небо лился поток, а они, мокрые, счастливые, обнимали меня, потому что полчаса назад сдали переводные экзамены.

Как после эвакуации всей школы из-за угрозы минирования меня обнимала моя старшая коллега. Дети были уже дома, всё самое страшное – позади, и я чувствовала себя такой маленькой, но защищённой.

Как мы с коллегой звонили в колокола после Пасхи, а потом, не дыша, везли в лампадке Благодатный огонь. И боялись, что воск зальёт свечу до того, как мы доедем. Доехали. Коллега так и заснула, глядя на огонёк…

Все эти диалоги, люди, ситуации живут в моём сердце. Однажды их стало так много, что я поняла: им нужно нечто большее. Им нужно место, где каждый сможет прикоснуться, почувствовать, прочитать. Так и появилась эта книга. Здесь нет многого и многих, но есть, наверное, самое важное. Тепло. Доброта. И вера в чудо.

Пролог

–Я здесь, господин.

Мужчина стоял, опустив голову. Очень давно он не был здесь, в мире, где есть время и пространство. Он не знал, сколько ему лет и как давно он совершенствует свой навык, сидя над бесконечным бумажным свитком. Но вот его призвали. Значит, время пришло.

– Скажи, сын мой, какой дар ты бы хотел получить?

Сидящий на троне знал ответ. Знал, потому что не раз наблюдал, как трудится этот человек, становясь мастером. Мужчина поднял голову и решительно сказал:

– Я хочу повелевать словом, господин.

– Что же ты сделал для того, чтобы я позволил тебе получить этот дар?

– Я писал. Сотни, а, может, и тысячи дней и ночей я писал, господин. Я оттачивал навык. Но каждую ночь написанное исчезало, что означало незрелость моего письма. Но вот уже десятки или сотни лет бумага хранит то, что написало моё перо. Я готов спуститься туда, где я нужен, господин.

– Ты ведь знаешь правила, одарённый? Ты можешь писать лишь правду. Только правду. И лишь те диалоги, те истории принадлежат твоему перу, которые люди сами расскажут. Ты можешь слушать. Ты можешь стать тем, чем пожелаешь: рекой во время ледохода, горой, на которой пасутся стада овец, деревом, которое спасает путников в жаркий полдень. Но всё, что ты услышишь, принадлежит тем душам. И лишь с их согласия ты можешь писать.

Мужчина кивнул.

– Господин, что будет, если я влюблюсь? Я слышал, люди влюбляются, что приносит немало бед.

Старец помолчал, а затем сказал:

– Я отправляю тебя на Землю. Береги свой дар. Ищи. Ищи диалоги, ищи слова. Слово – это величайший дар, сын мой. Не потеряй его.

За спиной писателя раскрылись два крыла. Еще мгновение он стоял напротив господина, но вскоре исчез, и лишь лёгкая золотистая пыль, витавшая в воздухе, напоминала о том, что здесь кто-то был.

А старец встал, осторожно ступая, спустился вниз, открыл тяжёлую книгу в золотом переплёте и напротив имени улетевшего вписал лишь одно слово: «Писатель». Собрался уходить, но передумал, открыл ещё одну книгу, нашёл там имя, внимательно на него посмотрел.

– Влюбишься, говоришь… Люби, писатель. Это самое величайшее чувство. Чувство, не знающее преград. Люби. Это мой тебе подарок.

И напротив ещё одного имени он, чуть помедлив, написал то же самое слово. Подождал, пока чернила впитаются в бумагу, и закрыл книгу, напоследок улыбнувшись.

#Диалог_1

Я стал писателем. Писателем, книги которого читают, чьи тексты разбивают на цитаты, бережно передают из рук в руки. Я наблюдал, слушал. Я искал диалоги. Порой на поиск одного диалога уходили годы, но я не жалел о потраченном времени. Повинуясь своему господину, я ничего не придумывал. Я лишь переносил на бумагу реальную жизнь. Девушку, которая стояла напротив меня, я встретил случайно. Она бежала куда-то, перепрыгивая лужи. Случайно зацепила меня сумкой, извинилась и поспешила дальше. Не знаю, зачем, но я стал наблюдать. Я наблюдал за ней издали уже давно: я охотился за диалогами. За фразами. Чувствами. Жестами. А она говорила. Она слушала. Чувствовала. Переживала. Мне нужны были эти истории, жившие в её сознании. Она ни с кем ими не делилась, только носила в душе. Они нужны были мне со всеми болями, радостями, встречами и расставаниями.

На перроне столпились пассажиры. У каждого за плечами – рюкзаки. Кто-то тащил в руках сумки, из которых то и дело вываливался груз прошлого. Люди останавливались, долго думали, но затем почему-то наклонялись и поднимали свою боль.

Паровоз дал гудок. Поднялось влажное, удушливое облако пара. Растопленным металлом на пером тёк огненный восход. Люди заторопились. Но в тот момент, когда алая небесная масса обрушилась на выбитую брусчатку перрона, последний пассажир вскочил, протиснулся в закрывающуюся дверь. Тем пассажиром была я. Я не взяла с собой ни одного чемодана. Глядя в окно, я случайно поймала в блаженно растёкшейся на перроне луже отражение поезда.

Я прошла в вагон. Пассажиры молчали. Многие разбирали сумки и раскладывали на столиках свои мысли, воспоминания, чувства. Чемоданы, набитые прошлым.

Вначале я слушала, вглядывалась. Но потом пошла быстрее. Голоса настигали, давили, заставляли чувствовать то злость, то стыд, то панику. Я выскочила в тамбур, закрыв за собой дверь. Голоса стихли. Только стук колёс метрономом отсчитывал время.

В соседнем вагоне – только один пассажир. Никаких чемоданов, лишь небольшая сумка. Самое ценное и самое тихое. Прощение и принятие.

А поезд стучал. За окном плыло солнце, раз за разом поглощающее вагоны.

Я уже было отчаялся, но неожиданно увидел её в этом поезде. Она брела мимо пассажиров, выискивая родственную душу. И почему-то подсела ко мне. Я не должен был здесь находиться: это был её сон. Её внутренний мир. Но господин не запретил мне превращаться в сон. И потому я сидел сейчас за столиком самого обыкновенного поезда и ждал. Мне нужны были слова.

– Я могу присесть? – спрашиваю я, указывая на место напротив пассажира.

Человек кивает, продолжая смотреть в окно. Если бы меня в тот момент попросили описать этого человека, я бы не смогла. И всё же было в нём что-то необычное. Может быть, меня поразило его спокойствие. А может быть, тишина вокруг него, которая казалось невероятно плотной.

Мне хотелось начать разговор. Да, я не знала этого человека. Но так интересно было узнать, кто он такой. Почему один едет в вагоне. И…что у него в душе.

– Простите, могу я узнать…кто вы?

Человек едва заметно улыбнулся.

– Кто я по профессии? Или по жизни?

– Ммм…второе.

– Как вам угодно. Ищущий.

– Простите?

– Ищущий. Я всё время что-то ищу. Например, ответы на вопросы. А порой – и сами вопросы.

– Почему для вас важны вопросы?

– Потому что в них порой скрыто гораздо больше, чем в ответах.

– Вы философ?

– Не совсем....

Мы говорили. Это такая роскошь в современном мире: просто сидеть и говорить. Время в поезде – своего рода проклятие, ведь каждый здесь остаётся сам с собой. Наш внутренний мир – страшное открытие. Не каждый готов вот так нырнуть в себя, остаться и наблюдать, как мимо проплывает время. Но в разговорах сплетается всё: открытия, проклятия, мысли. Пустые звуки для одного и такие ценные минуты для человека, который ищет смысл жизни.

И я решилась на вопрос. Пусть человек добавит его в коллекцию самых глупых. Или (тут у меня сжалось сердце)… вдруг он сможет ответить? Вдруг сейчас, в эту самую минуту я на маленький шаг приближусь к тайне мироздания?

Она говорила. Спокойно и непринуждённо, но в то же время словно искала что-то в моих словах, пыталась зацепиться за мысли. Она тоже искала. Но, в отличие от меня, она искала истину. Истину, которой нет.

– Я хотела бы добавить вопрос в вашу коллекцию. Позволите?

– Как вам будет угодно.

Я знал, что она спросит. Этот вопрос давно мучил её, не давал спать, заставлял мучительно искать того, кто ответит. Она замялась, собираясь с мыслями, а потом, набрав полную грудь воздуха, быстро-быстро спросила, словно боялась, что вот сейчас, в эту самую минуту кто-то заберёт её возможность узнать правду.

– Если мы смотрим на всё с точки зрения христианской морали, то говорим, что зла в мире ровно столько, сколько допускает Бог. Что зло происходит из-за свободной воли человека, и только человек решает, как ему поступить. Где же та грань? Где та черта, за которой наступает неизбежность?

Она осмелилась поднять взгляд на меня. Она долго носила этот вопрос в себе в тщетных попытках найти ответ. И тут не выдержала. Пусть. Пусть он задан не к месту. Пусть слова звучат, ложась тяжёлыми глыбами на идеально выстроенное мироздание. Она хотела знать.

– Внутри каждого человека, – тщательно подбирая слова, собеседник поворачивается ко мне, отрывая взгляд от пейзажа за окном.

Она нервно сглотнула, словно думая, спрашивать ли дальше. Ей было страшно узнать правду. Но и не знать она не могла.

– Объясните, – прошу я.

– У каждого из нас внутри есть свои границы. Как в обществознании, помните? Моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого. Так и здесь. Всё внутри нас, в наших жизненных установках, поступках, мыслях, чувствах.

Помолчали. Поезд – метроном отмеряет мгновения. Чух-чух. Чух-чух.

Неожиданно телефон в моём кармане зазвонил.

– У меня нет соцсетей, – сказал я, глядя на смартфон в её руках.

– А как же люди? – удивилась она, выключая телефон.

– Тот, кто мне действительно дорог, рядом и без соцсетей. Я просто их не понимаю. Не людей. Соцсети.

Она смотрела на меня и думала. Думала, примеряла. Словно к дорогой невесомой ткани, она прикасалась кончиками пальцев к моей философии. Казалось, что одно неосторожное движение, и ткань упадёт. Она будет падать медленно, наполняя пространство воздушными складками. Один вопрос. Одно слово. И ткань скроет магию диалога. Девушка замерла.

– Что именно не понимаете? Зачем выставлять жизнь напоказ?

– И это тоже. К тому же…  Я прекрасно понимаю, что есть люди, которым я неприятен, и я не хочу, чтобы они смотрели на мои фотографии. Что касается остального… Не хочу. Не вижу смысла. Мне интересна жизнь моих близких, друзей, но для этого нужно живое общение, а не бесконечная лента в соцсетях.

И снова тишина. Только пыль клубится бесчисленными частичками.

#Диалог_2

#Вне_поезда

…– Как думаешь, где справедливость? – спрашиваю я у кутающейся в шарф подруги.

– А нет её. Я так для себя решила.

– Совсем нет?

– Совсем.

#Диалог_3

– Расскажите свою историю, – неожиданно попросил собеседник.

Я отрываю взгляд от окна, где пробегают минуты.

– Боюсь, та история, которая живёт сейчас в моей голове, вам покажется слишком сказочной.

– А она реальна?

– Да. Но поверить в неё слишком сложно.

– Почему вы решили, что я не поверю в эту историю? – спросил собеседник.

– Потому что так не бывает. О доброте пишут в книгах, но никто не видел это в реальной жизни.

– Может быть, потому никто и не видел, что мы перестали верить? – спросил писатель, доставая из рюкзака крошечное каланхоэ, усыпанное цветочками. – Извините, не удержался, взял с собой.

Я смотрела на цветок.

– Откуда вы…Я ведь даже не начала рассказывать историю.

– Люди – они как цветы. Их порой нужно поливать тёплыми словами, чтобы они росли и цвели, распуская робкие бутоны. Давайте считать, что я просто взял цветок с собой. А то, что он ваш…Совпадение. В мире ведь их так много. Случайности. Банальности. Но порой они такие странные, вам не кажется?

– Кто вы? – спросила я у собеседника после минутной паузы.

Поезд ехал. За окном солнце заливало золотом поля, реки, леса. Жизнь продолжалась. Там. А в поезде замирали мгновения, останавливались, становясь минутной вечностью.

– Я писатель, – ответил я, поливая каланхоэ.

– Что же вас, как писателя, больше всего интересует? – спросила она, наблюдая, как струйка прозрачной воды каплями оседает на листиках растения.

– Люди.

– Объясните.

– Меня интересуют люди, их жизни, их внутренние миры. Бывает, встречаешь человека. Живёт, работает, вечерами смотрит телевизор. Но неожиданно его внутренний мир раскрывается перед тобой, и ты тонешь в невероятном океане из эмоций, чувств.

– Зачем вам мой мир? – спросила она.

– Я пока не знаю вашего мира. Видел лишь обломки, части, фрагменты. Но, если позволите…

– Эта история…она…слишком личная. Я не могу её доверить кому бы то ни было. И…вы сказали, что собираете диалоги. То есть…для вас люди – всего лишь материал для наблюдений? Простите, но это ужасно.

– Почему? – я заботливо вытер лужицу воды на полу. – Потому что вам сейчас кажется, что я лезу в душу? Прошу то, чего нельзя просить?

Она нервно сглотнула.

– Да.

– Спасибо за честность. Подержите, – собеседник отдал мне каланхоэ и закрутил бутылку с водой. – Я ведь никому не желаю зла, не лезу со своей философией в чужие души. Я наблюдаю. Думаю. Чувствую. Примеряю на себя чужую философию. Делаю выводы.

– А потом?

– А потом пишу книги.

– Ваши книги популярны?

– Да. Но не все их читают.

– Почему?

– Потому что мало кто хочет размышлять. Это сложно. Порой больно. Наш внутренний мир – страшное открытие, правда ведь?

Я кивнула.

– Проще спрятаться от него за несущимся со скоростью света внешним миром, громкими фильмами, дорогими вещами. Но душа требует ответов, она задаёт вопросы.

Помолчали.

– Какая мысль, сказанная человеком, для вас самая интересная? – неожиданно спросила она.

– Все мы – ёжики.

– Что? – переспросила девушка, решив, что ослышалась.

– Все мы – ёжики, – спокойно повторил я и улыбнулся.

– И кто же это сказал? Вы?

– Нет. Хотя…как посмотреть. Хотите, я объясню эту мысль?

Девушка кивнула.

– Ёжик весь покрыт иголками. Он колючий, а в случае опасности и вовсе сворачивается клубочком, пряча свой носик. Вот только мало кто знает, что животик у ёжика мягкий. Так и люди. Наш мир спрятан, и лишь немногим дано увидеть тот самый животик – невероятный океан из эмоций и чувств, спрятанный глубоко внутри. Вы не обязаны рассказывать мне историю, если считаете её личной. Она ваша и только ваша. К слову, к нам кто-то пришёл.

Она опустила глаза. По проходу электрички важно шествовал большой ёж.

– Извините, а молока в вашей волшебной сумке не найдётся?

Поезд начал замедляться.

#Диалог_4

Мы вышли на перрон. Солнечные лучи заливали брусчатку, и казалось, что мир светится изнутри, словно в каждом растении, в каждой капле росы есть душа, готовая вырваться наружу. Зацепишь травинку – и она упадёт, разобьётся, расплескает свой невероятный внутренний мир. Только кто его заметит?

– Получается, люди в вашей философии делятся на хороших и плохих? – спросила я после паузы.

– Почему вы так решили? – спросил писатель.

– Вы ведь собираете диалоги. Но вы берёте для своих книг не все диалоги. Та история, которая живёт внутри меня…она про что-то неземное. Необъяснимое. Но, несомненно, тёплое и доброе. А наш мир наполнен болью. Переживаниями. Порой то, что мы видим, невыносимо. Разве человек, который рассказывает вам о боли, становится из-за этого плохим? Чем его монолог хуже моего, пусть ещё и не высказанного?

Собеседник молчал, слушая меня.

– У каждого есть свой внутренний мир, вы ведь сами говорили. Получается, – она перешла на шёпот, – если вам не нравятся вопросы, которые задаёт человек, о которых кричит его душа, то он становится плохим?

Мир вокруг неё подёрнулся маревом. Она потеряла ориентацию во времени и пространстве, ощущала лишь поток сознания, который, как некогда рассвет, огненной лавой выплёскивался на перрон, словно кто-то раскачал сосуд с её мыслями.

Я молчал. Сквозь ослепляющее солнце она, стоящая на перроне, видела, как я иду вперёд, но не тронулась с места.

– Ответьте, – уже тише попросила девушка.

– А вы? Вы готовы принять всех? Каждого человека на этой земле? С его болью, обидами? С его моралью? – спросил я, не оборачиваясь.

– Вы сказали, что все мы ёжики…

– Сказал. Но вы готовы искать эту душу? Или вы отвернётесь, едва дотронувшись до колючек?

Поезд тронулся. Я вскочил на подножку..

– Самое ценное в нашей жизни – это диалоги. Сотканные из чувств и мгновений, они наполняют наше мироздание. Люди вовсе не делятся на хороших и плохих. Они делятся на тех, кто готов дарить тепло, и на тех, кто утратил веру в человека. Диалоги звучат кругом. Нужно лишь услышать.

Падали слёзы в раскалённое солнце. Шипя, они становились облачками пара. Он был прав. Я не готова. Я сама свернусь в клубочек, только бы не видеть, не знать, не чувствовать.

Опомнившись, я вскочила в последний вагон.

#Диалог_5

А на столике стояли ромашки. Через прозрачные стенки кувшина я видела, как вода колышется среди тонких стебельков. Вагон был пуст.

Я вытерла слёзы рукавом платья, присела и стала смотреть, как солнечные блики играют на белоснежных лепестках ромашки.

На мгновение мне показалось, что тонкое стекло отразило ещё одного человека. Возле окна, там, где в рассветных лучах клубилась пыль, стояла девушка. Ветер играл с её волосами и…со струнами скрипки, которую девушка держала в руках. Но неожиданно тонкая белая занавеска встрепенулась, и девушка исчезла, словно испугавшись.

– Кто вы? – тихо спросила я.

– Диалог. Воспоминание. Просто слова.

– И вы…Вы хотите рассказать мне историю?

– А ты готова слушать?

– Конечно.

Неожиданно всё застыло. Перестал качаться поезд. Занавески, поднимаемые ветром, опали. Что-то происходило. Мелькали какие-то лица, люди, дома. И тут картинка замедлилась. Я стояла возле кирпичного дома, из которого выходила девушка. Господи, как похожа на меня…

–Мама? – спросила я тихо.

–Да, – ответил голос. – Твоя мама. Ей 17, она поступает в университет. Телефона дома нет, бегает звонить, чтобы узнать результат, через две улицы. Ждёт, переживает. А линия всё занята и занята..

Старый бабушкин дом. Собака, которую я помню из детства. Молодая бабушка, дед. И мама, теребящая от волнения волосы.

Я их видела. Люди. Ожившие фотографии. Они переживали, ждали, надеялись.

Стало смеркаться. В вагоне потемнело. И в свете уличного фонаря я видела нашу учительницу по химии, которая бежала к дому моей бабушки с огромным букетом ромашек. Это к ней мама ходила звонить. И это она несколько часов не отходила от телефона, звонила, чтобы сказать моей молодой маме заветные слова: она поступила…

#Диалог_6

#Вне_поезда

– Назови мне самое главное слово в твоей жизни.

Я задумываюсь.

– У меня их два. Первое – это доброта. То, в чём мы так сильно нуждаемся.

– А второе?

– Книга.

– Почему книга?

– Потому что в ней собраны ценные мысли, в которых мы нуждаемся не меньше, чем в доброте.

#Диалог_7

– Я видела воспоминание, – девушка стояла напротив меня, прижимая к груди букет ромашек. Она запыхалась, волосы, до этого идеально расчёсанные, были разбросаны по плечам.

– О чём?

– О доброте, – она смахнула прядь волос с лица и присела, положив цветы на столик. – Вы сказали, что вы писатель.

– Да, – я с нескрываемым интересом посмотрел на неё.

– Должна признаться: я … тоже. Но я не умею писать.

– А пробовали?

– Да, – она всё ещё задыхалась от быстрой ходьбы.

– О чём же вы писали? – спросил я.

– О людях. О чувствах. О воспоминаниях.

– Ваши истории популярны?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не могу рассказать свою душу. Точнее, не могу описать всё то, что со мной происходит. Нет, могу, конечно, но не так, как хотелось бы. Плохо получается. И…я хочу рассказать вам историю. Хочу, чтобы её написали вы. Меня никто не будет слушать, я кричу в пустоту. Но вы писатель. Вы повелеваете словами. А я лишь чувствую. Но хочу, чтобы и другие чувствовали. Только,боюсь, вы не поверите мне.

Я не стал говорить ей, что знаю эту историю. Я видел её. Слышал. Когда это всё происходило, я сидел на полке шкафа за спиной девушки. Эта история и привела меня к ней. Но я не смел в этом признаться. Девушка должна была сама рассказать. Таково условие. Я могу написать лишь то, что мне отдали добровольно. Это своего рода плата за талант: ты можешь видеть, слышать, чувствовать, но обязан носить в себе до того момента, пока человек не отдаст свой груз души. Что будет, если я нарушу клятву? У меня заберут право голоса, мой бесценный дар, мой кислород.

– Вы ведь написали её, верно? – сказал я, нарушая молчание.

– Да, – девушка кивнула, подумав, открыла маленькую сумочку, которая была переброшена через её плечо, и достала блокнот. – Прочтите.

Я взял блокнот из её рук и углубился в чтение.

#1

Кактус, который и стал героем этой истории, жил в самом обыкновенном цветочном магазине. Он с любопытством наблюдал за продавцами, которые поливали его, и с интересом вслушивался в их диалоги. Они говорили о погоде, о ценах, о прочих непонятных вещах. А на улице всё время бежали люди. Они торопились, ругались и крайне редко улыбались. А как можно хмуриться, когда на тебя падают капли дождя? Этого цветок никак не мог понять.

Вскоре звякнул дверной колокольчик, и на пороге появился покупатель. Он о чем-то долго говорил с продавцом, а потом нашего героя поставили на большой поднос вместе с другими кактусами и вынесли на улицу, чтобы после короткой поездки на машине вновь занести в помещение.

Здесь было шумно, но кактусу почему-то в этом здании понравилось. Наверное, потому, что здесь были дети, а они, как известно, умеют улыбаться. Кактус схватили детские ручки, куда-то понесли, и вот маленькие ладошки робко передают его в другие, взрослые руки. И эти руки ставят его на полку возле окна.

– Мария Ивановна, а у вас новый питомец? – слышит кактус голоса.

– Да, – говорит голос, которому принадлежали большие руки.

– А давайте дадим ему имя!

– Ну…пусть будет Петей! Мне почему-то кажется, что ему подходит это имя, – руки ставят кактус ближе к свету.

Кактус от гордости растопырил иголки. Теперь у него есть ИМЯ!

Так Петя стал жить в кабинете русского языка. У него была очень важная миссия: он стерёг тетради на книжной полке и колол всех, кто без разрешения учителя пытался что-то взять. А ещё он слушал и чувствовал. И постепенно внутри него зародилась Душа. И уж поверьте, она была куда больше души человека, способного на ложь и обман.

Иногда к хозяйке кто-то заходил. Тогда кактус от любопытства подползал к самому краю полки и выглядывал.

Из разговоров Петя ничего не понимал. Но от людей, которые приносили свои беды и радости, веяло теплом. Душевным теплом, которое так редко чувствовал кактус в людях. А ещё он почему-то ощущал, что для хозяйки эти люди важны. Интересно, почему?

Люди говорили. Говорили долго. Кактус слушал. Порой хозяйка заваривала чай с мятой, и по кабинету плыл уютный травяной аромат.

Однажды Петю отнесли в гости к  другому кактусу в кабинет биологии.

– Ой, какой ваш питомец толстенький! А мой вот…только в высоту чуть-чуть растёт.

Петя гордо расправил колючки. Да, его всегда хорошо поливают, от жаркой батареи убирают. И по весне хозяйка обещала его в новый большой горшок посадить! И тогда он каааак вырастет!

#2

А по весне у Пети появилась подружка. А если точнее, то младшая сестрёнка. Мальчик что-то говорил, краснея, а потом отдал хозяйке пакетик и убежал. Из пакетика достали … каланхоэ. Крошечное, хрупкое, с россыпью маленьких цветочков.

– Вот, Петя, это твоя младшая сестрёнка. Будешь защищать,– сказала хозяйка, поливая цветочек.

Дети столпились вокруг стола.

–А как вы его назовёте? – спросила девочка с двумя косичками.

–А давайте вместе придумаем ему имя, – предложила учительница.

– Ммм…Пусть будет Полиной! – сказала всё та же девочка.

– Петя и Полина. А хорошо звучит, – сказала другая девочка, отодвигая каланхоэ подальше от края стола. – Вам нравится?

Хозяйка улыбнулась, обнимая своих учеников.

Когда хозяйка уходила к коллеге, кактус засыпал. Он знал, что быстро она не вернётся. Порой хозяйка рассказывала ему, что все заходят  друг к другу ровно на минуточку, но всегда остаются. Кто-то делится радостью, кто-то – переживаниями. Петя думал. Получается, что все они – хорошие люди? А какие люди тогда плохие?

Прошёл месяц. Хозяйка была расстроена. Всё-таки люди – очень странный народ. Всё время из-за чего-то расстраиваются, нет бы радоваться солнышку, как это делают кактусы!

Даже здесь, в тишине просторного кабинете, хозяйке казалось, что она слышит разговор разгневанной мамы ученика с учителями. Откуда в людях столько ненависти друг к другу? Почему не могут они признать свои ошибки?

Дверь скрипнула. К хозяйке вошла коллега. Кактус растопырил любопытные уши, которые были спрятаны за длинными иголками.

Женщина присела возле хозяйки кактуса. Петя почувствовал, что она принесла какую-то новость. Что-то столь ценное, что хочется передать бережно, с рук на руки, как хрупкий сосуд, боясь расплескать.

– У меня для вас новость есть хорошая. Отвлекитесь от своих грустных мыслей.

– Какая?

– Вы про нашу Марию Петровну знаете?

– Что? Что-то случилось?

– Я же сказала, что новость хорошая, не волнуйтесь. Она…мамой стала. Девочку удочерила. Сегодня забирает из больницы.

Кактус утонул в эмоциях хозяйки и её коллеги. Не знал он, что можно чувствовать так много!

– Господи…как я рада за неё, – прошептала хозяйка кактуса.

И Пете показалось, что померкли звуки вокруг. Что нет больше разгневанных родителей учеников, сплетен, плохой погоды. Есть крошечное счастье в сердце одного человека, который стал мамой, тихим ветром проникавшее в души всех людей, сидящих в школе. Он не мог это видеть, но он чувствовал, как из кабинета в кабинет заходят слова. Как ставятся на стол чашки, как откладываются телефоны. Как…улыбаются люди.

…– Полина, – услышал Петя голос и проснулся, сонно моргая. – Дочку Марии Петровны зовут Полина.

С того момента, когда хозяйке сообщили новость, прошло несколько дней. Но в школе всё ещё сохранялось тепло, которое с порога окутывало входящих. Рядом с хозяйкой стояла другая учительница и что-то рассказывала.

– …И родилась она за несколько дней до 8 Марта.

Петя посмотрел на крошечное каланхоэ, усыпанное множеством цветочков. Полина. Его сестрёнка, принесённая мальчиком 7 марта…

– И знаете, что самое трогательное в этом истории?

Я оторвался от чтения.

– Совпадение имён?

– Не только. Все берегли счастье Марии Петровны так, словно оно было их собственное. В каждом ведь коллективе есть нехорошие люди, сами понимаете. И одной такой женщине никто ничего не рассказывал. Все молчали. У каждого были свои обиды и ссоры, но, несмотря на это, все встали вокруг человека невидимой стеной.

Мы помолчали. Поезд стучал.

Я не знал, что сказать ей. История звучала наивно. Нереально. И только я знал, что всё это было. Как сказать ей об этом?  Да и стоит ли говорить?

– Эта история звучит…глупо. Наивно. Странно. Но вы…вы ведь писатель? Напишите об этом книгу, – неожиданно попросила девушка. – Никто никогда не поверит, что это правда. А в книге возможно всё. Пусть хотя бы там живёт каланхоэ. Вы знаете, я потом пересадила и Петю, и Полину. И Полина покрылась невероятной красоты бутонами. Её отросточек я отдала коллеге, которая новость и рассказала. И он тоже зацвёл. Робко, несмело, вытянув маленькие, но крепкие ручки – листики. Расскажите. Вложите то, что я не смогла передать словами. Вам поверят.

– Не могу,– сказал я.

Девушка непонимающе посмотрела на меня.

– Не могу. Я не должен. Вы правы: это ваша личная история, понимаете? Такое не рассказывают. Такое берегут. Есть чудеса, о которых молчат. Молчат, чтобы потом увидеть вновь. Расскажете – вам рассмеются в лицо. Люди, увы, жестоки.

Она встала, взяла ромашки и пошла к выходу.

– Подождите, – я бросился за ней. – Вы сказали, что писали другие истории. О чём они?

Она меня не слышала. Я пробирался через брошенные на пол чемоданы, спотыкался, цеплялся за рюкзаки. Магический реализм. В мире литературы это называется именно так. Она права: это то, о чём говорят только в книгах. Редчайшее явление, ценнейший дар. То, во что невозможно поверить, пока оно не произойдёт с тобой.

Люди, сидящие в вагонах, говорили, спорили, кричали. Из рюкзаков выбирались их призраки прошлого: воспоминания, обиды, страхи. Страшные уродливые существа, которые душили собственных хозяев.  И неожиданно я, добравшись до края вагона, спросил сам у себя: а я готов? Я готов принять любого человека? Или я тоже выпущу колючки, спрячусь, стану ёжиком?

Я нашёл её в самом конце последнего вагона. Она стояла на крошечном огороженном балкончике, обнимая ромашки. Запыхавшийся и запутавшийся, я распахнул дверь. Поток летнего ветра словно пробудил меня ото сна, и я понял: если я не напишу её историю, то больше не смогу написать ничего. Вот только…что это будет за история?

– Подождите, – выдохнул я. – Вы сказали, что хотели писать. Если бы прямо сейчас вам предложили создать книгу, о чём бы она была?

Я задумалась.

– Знаете, однажды я видела невероятный сон. Была тёплая осень. Вечер. Светили фонари. Я помню старинное здание из кроваво-красного кирпича, расположенное на углу, и листья, что парили в воздухе, медленно опускаясь на лужи. Я шла по улице, наслаждаясь воздухом, когда впереди заметила девушку. В её футляре была скрипка. Улица сузилась, и вот мы идём почти рядом. Случайно я зацепила рукой футляр, и мир, до этого мерный, спокойный, неспешный, неожиданно завертелся, увлекая меня. Я видела её воспоминания. Не мои, а этой девушки. Какие-то люди, страницы из книг, мелодии… Всё закончилось так же неожиданно, как и началось: я обнаружила, что сижу под раскидистым клёном, который заботливо укрывает меня опадающими листьями. Вокруг продолжали бежать люди, но тот человек, которого я хотела увидеть в толпе, исчез.

– Это была девочка со скрипкой?

– Да…Каждый раз, закрывая глаза, я вновь и вновь проживаю этот сюжет. Вижу клён, девочку, скрипку.Но не могу ничего написать.

– Почему?

– Опыта нет. Посмотрите, вы взяли с собой в дорогу небольшой рюкзак. Там нет обид, отчаяния, предательств: всё это вы смогли простить, принять. Но там есть опыт. Опыт, без которого вы бы не стали писателем. А я села в поезд с пустыми руками. Чемоданы с потерями и обидами я оставила дома, но они так и не стали тем бесценным, что потом позволило бы мне писать, понимаете?

Я почувствовал тяжесть за плечами. Действительно, там был небольшой рюкзак. Мой рюкзак, где до этого было каланхоэ. Сейчас там кто-то копошился, временами посапывая.

– Я дарю вам сюжеты. Заберите. Возможно, люди когда-нибудь повзрослеют, снова начнут читать книги и верить в сказки, и тогда я надену уже свой рюкзак, возьму тетрадь, ручку и отправлюсь в путешествие по собственным мирам. А пока я дарю это вам.

Поезд замедлился. Я осторожно спрыгнула на насыпь. Когда за плечами нет груза прошлого, так легко уйти.

Я видел, как её соломенная шляпка мелькала в высокой траве. Поезд тронулся. Я остался наедине со своими мыслями. Но издалека успел заметить, что девушка вдруг остановилась. Интересно, почему?

Я стояла в густой траве. Где-то вдалеке сосновый лес шелестел иголками, скрывая от глаз живой мир с его мерным ритмом жизни. Моё же сердце билось часто-часто, ещё мгновение – и оно выпрыгнет из груди. Напротив меня, придерживая соломенную шляпку, которую так и норовил сорвать ветер, стояла девушка. Ветер развевал её волосы, играл с завязками платья. К себе она прижимала скрипку.

#Диалог_8

Мимо меня пробегали леса. Города сменялись полями. Пухлая луна всю ночь светила на железнодорожные пути, словно помогая фарам поезда, а потом скромно опустилась за облака, уступив место солнцу. А я стоял на всё том же балкончике и думал. Я должен был написать роман. Роман о девушке, чья душа вмещает так много, что появляются огромные неизведанные миры, куда можно попасть, лишь дотронувшись до скрипки. Скрипка…Тряхнул головой, отгоняя наваждение. Я получил разрешение, она сама отдала мне историю. Договор не будет нарушен.

Я развернулся, чтобы войти в вагон. От долгого стояния спина затекла, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы дотянуться до ручки двери. Пассажиры спали. Спали их страсти, беды и страдания. Бледный утренний луч лениво скользил по вагону, выхватывая лица, словно прожектор.

Один мужчина спал, положив голову на листы бумаги. Несколько черновиков упали на пол, и теперь ветерок шевелил их, временами переворачивая. Стружки от карандаша, сломанный грифель. Художник. Я замер, глядя на набросок. Среди лёгких карандашных линий проступали чёткие очертания девушки, стоящей в высокой траве. Ветер шевелил её волосы, норовил сорвать шляпку. Одна рука её была опущена вниз, да так, что пальцы почти скрылись в траве. Но скрипка, небольшая, изящная скрипка всё же проступала.

– Вы не имеете права…Это моя история, – прошептал я, поднимая рисунок так бережно, словно я держал не лист бумаги, а нечто хрупкое, неземное. – Она сама отдала эту историю мне, а не вам.

– Если бы она отдала эту историю мне, рисовал бы я наброски? – хрипловатый голос художника заставил меня вздрогнуть.

Пожилой седой мужчина выложил на стол ещё несколько изображений.Я ахнул. На них моя новая знакомая стояла на балкончике в самом конце поезда и смотрела вдаль. Вокруг неё простирались бескрайние просторы. Дверь тамбура была едва открыла, и на ручке угадывалась мужская рука. Моя рука.

А вот девочка со скрипкой стояла на берегу моря. Она играла, и под звуки музыки кружились белоснежные чайки. Мне казалось, что ещё секунда, и море оживёт, зашумят волны, а вагон наполнится звуками скрипки.

– Почему…почему вы не закончили скрипку? – спросил я, глядя на набросок. – Здесь не хватает одной линии.

– Вы ведь сами сказали, что это не моя история. Но, уж простите, я не мог удержаться от набросков. Зато вы можете написать.

– Про скрипку? Я не знаю, о чём там писать. Это не моя история. Скрипка – это символ души. Нечто запретное, куда невозможно заглянуть простым смертным.

– Мы не простые смертные, сам ведь знаешь.

– Знаю, иначе я не спрашивал бы разрешение! Не сидел бы на полке, покрытый колючками, – я почесался. – Но всё же это её душа. Не моя. Что я напишу? Какими историями наполню книгу?

Помолчали. Я рассматривал наброски. Вот на берегу моря девочка в голубом сарафане собирает ракушки в огромную корзину. А вот та же самая девочка сидит на покатом валуне. Звёздная ночь. Ровная водная гладь. А на следующем рисунке… Я поморгал, надеясь, что это было лишь видение. Посреди моря стояла та самая девочка, и сквозь её сарафан текло море. Она словно сливалась с водной стихией, становясь одним целым. Это зрелище пугало, но почему-то заставляло вновь и вновь смотреть на набросок: на огромные глаза девочки, на её густые волосы, собранные в две длинные косы.

– Кто она? – спросил я, не в силах отвести взгляд.

– Несостоявшаяся книга. Плод воображения. Фантазия. Она видела. Видела, словно наяву, и девочку, и валуны, и море. К слову, красивая история. Жуткая, но красивая. Она мечтала её не написать. Нарисовать.

– И? Нарисовала?

– Один набросок. Побоялась. Но написала, долго редактировала,  потом поняла, что душу невозможно рассказать, и оставила в черновиках. Хотите, я прочту вам отрывок?

Художник достал откуда-то несколько листов, исписанных аккуратным почерком.

«…Как в замедленном кино я видела девочку, спрыгивающую с камня в прозрачную морскую гладь. Ни одна волна не колыхнула воду в тот момент, когда её ножки опустились в солёный океан. Она, как поплавок, замерла на воде, и через мгновение море слилось с её платьем, потекло через ткань, став бесконечными струящимися складками. Рыбы, ракушки и даже зелёные водоросли проходили  по её сарафану и уплывали обратно в море.

Ко мне по бескрайней глади шло море с распущенными чёрными вьющимися волосами, которыми играло серебро луны. Ничего прекраснее в своей жизни я не видела.

Вот малышка подошла к берегу и протянула ко мне ручки:

– Пойдём играть! – позвала она. – Там интересно! Идём, что же ты! –  малышка взяла меня за руку и потянула за собой.

Мы шли через океан. Вблизи девочка напоминала волну, которая неспешно плыла впереди. И лишь маленькие ножки, шагающие по морскому дну, говорили о том, что это – живое существо…»

– Пожалуйста, прочтите ещё,– зачем-то попросил я.

Художник кивнул.

«…Слезы были такие же солёные, как и море, что лениво гнало волны.  Я огляделась. Девочки на валуне не было. Она шла далеко впереди, направляясь к берегу.

– Постой! – крикнула я. – Подожди!

Девочка не обернулась. Море выстилало перед ней дорожку из песка, чтобы через мгновение вновь сомкнуть свои воды.

И я побежала. Быстро, как только могла позволить вода. Море заволновалось. Налетевший ветер практически закрыл луну, поднял волны с белыми пенными шапками.

– Не уходи! Скажи, кто ты! – просила я, но голос разбивался о скалы и валуны, которые были равнодушны к моему крику.

Девочка вышла на берег. Я задыхалась. Солёные брызги больно стегали по лицу. Чёрное небо и тёмное море практически слились в единую  клокочущую массу, в которой я была лишь сопротивляющейся песчинкой. Добегаю до берега. От девочки меня отделяют лишь несколько метров песка и камней.

– Пожалуйста, скажи, кто ты! – кричу я что есть сил.

Пытаюсь выйти на берег, но море сомкнуло воды вокруг моих ног, словно сжало тугие кулаки. Рывок. Ещё один. Стихия, недовольно бурля, не отпускала меня из своих владений.

На последнем рывке я не удержала равновесие и села в море. Платье намокло, волосы облепили плечи холодными нитями. Девочка все также совершенно неподвижно стояла ко мне спиной.

– Кто же ты такая, девочка-море?– прошептала я волне, что вот-вот должна была накрыть меня с головой.

Неожиданно малышка обернулась. Ее бездонные синие глаза сверкали холодным огнем, волосы развевались на ветру. Она вытянула вперед руку, и на песке медленно, словно кто-то выводил детским пальчиком, проступила надпись: « Я – твой внутренний демон». В ту же секунду волна настигла меня, но сквозь неё я видела девочку в голубом сарафане, по лицу которой бежали слезы».

Помолчали. Художник встал, протянул мне чистые листы бумаги, острый карандаш и зачем-то развернул меня лицом к спящим пассажирам.

– Вот они, твои истории.

Я непонимающе посмотрел на пассажиров. Писать о…них? О тех, кто не может справиться с простыми земными искушениями?

– Да, мой сын. О них самых. Они сами тебе всё расскажут. И, к слову… Ёж ведь ещё сидит в твоём рюкзаке, верно? Помни о нём. Между прочим, это я рассказал тебе историю про ёжика, а мне -Достоевский, – художник похлопал меня по плечу, сложил наброски, сел на своё место и мгновенно заснул.

А я остался стоять посреди вагона, наполненного чемоданами с прошлым. Господи, кажется, я согласен всю свою жизнь сидеть на полке и ждать, когда меня польют, чем принять всю скорбь этого мира…

#Диалог_9

Я стояла посреди поля. Сердце билось часто-часто, готовое вот-вот вырваться из груди.

– Кто вы? – спросила я.

– Девочка со скрипкой из твоего сна, – ответила она и рассмеялась.

– Это я знаю… Вы ведь были там, в вагоне? И рассказали мне историю?

– Да.

–…Зачем вы всё это мне рассказываете? – я так и стояла посреди вагона. Стёрлись люди, исчезли дома, и лишь фонарь одиноко продолжал гореть.

– Чтобы ты помнила о доброте, которая правит этим миром.

– Зла в мире больше.

– Безусловно, – ответил невидимый голос.

– Тогда какой смысл в доброте?

– А как же история с кактусом?

– Я сама порой сомневаюсь, была ли она, – я подошла к столику, где стояла ваза, и задумчиво посмотрела на ромашки.

– Представь, что все в мире перестали любить друг друга. Что бы тогда случилось?

На мгновение мне показалось, что на моё плечо легла рука. Я не стала поворачивать голову. Я думала.

– Однажды дети спросили, что было бы, если бы Христа не распяли…

– И что ты ответила?

– Сказала, что мир был бы другой. Без зла. Без тех самых теней…Я не представляю мир без любви.

– Тогда расскажи писателю историю. Пусть все знают. Пусть почувствуют.

– Она слишком нереальная, говорю же. К тому же…Слишком личная. Порой я и сама не верю, была ли она.

– А если увидела бы на бумаге, поверила бы?

– Не знаю…Наверное.

– Так расскажи!

Я неуверенно кивнула и пошла к выходу из вагона. А потом перешла на бег, сама не зная, почему…

– Я рассказала писателю историю про кактус. Но…он её не напишет.

– Возможно, это и правильно…Почему она кажется тебе такой нереальной? – спросила девушка.

– Потому что так не бывает. Этот мир…здесь есть лишь совпадения, случайности. Но не чудеса. Дети просто назвали цветок. Мальчик просто его подарил, – я пожала плечами. – И всё же вы пришли ко мне, и в том сне я видела ваши воспоминания. Правда, к своему стыду, я ничего не помню, только то красное здание и огромный клён в свете фонаря.

– Давай уйдём в тень, здесь слишком жарко, – девушка потянула меня за руку.

Мы шли среди травы. Жар поднимался от земли невидимыми облаками, зелень цеплялась за платье, скрывала ноги. С высоты птицы видели лишь наши шляпки, то и дело ныряющие в траву.

– Ты ведь хотела нарисовать историю про девочку, помнишь? – спросила девушка, отвлекая меня от мыслей.

– Помню.

– И что тебе помешало?

– Я испугалась, – честно ответила я, присаживаясь на поваленное дерево. – И рисуя я откровенно плохо.

Мы подошли к небольшому лесочку. Здесь листья шелестели от ветра, словно напевая какую-то мелодия.

– А ты? Ты пишешь музыку?

– Зачем её писать? Она вокруг нас. Она везде. Слышишь, как шепчут листья? Как там, вдалеке, река уносит наши воспоминания? Как птицы кричат, рассказывая о своих странствиях? Я просто слушаю. А потом играю.

– И тебе не страшно?

– Нет. Если не получится, я попробую снова.

– А можешь, пожалуйста, сыграть для меня?

Девушка кивнула. Она села, поудобнее перехватила скрипку. Её смычок плавно опустился на струны и…запел. На мгновение мне показалось, что я лечу. Лечу, а вокруг меня летит вселенная. И я такая маленькая-маленькая, а вселенная огромная, состоящая из невероятного количества частичек. И я – та самая частичка. Но я не одна. Вокруг меня есть сотни, тысячи таких частичек. И все мы летим по дороге жизни, летим, порой забывая, куда и зачем…

#Диалог_10

Напротив художника упал на сиденье писатель. Он был лохматый, усталый, и, если присмотреться, то можно было заметить, что глаз его временами подёргивается. Писатель бросил на стол пачку исписанных листов и огрызок карандаша, который некогда был полноценным инструментом для письма.

Художник хмыкнул и попытался спрятать улыбку. Не получилось.

– Я больше не могу,– писатель положил лохматую голову на руки и замолчал, словно провалился в неведомое пространство.

– Много ли историй ты нашёл? – спросил художник, глядя на черновики.

– Много. Но все они – про то, как важно вовремя простить, отпустить. Про то, что порой нужно ждать. Про то, как одна оплошность может изменить всю жизнь. Для меня они слишком простые. Я уже писал об этом. Множество раз писал.

– А ты заметил, что чемоданов, набитых прошлым, стало меньше? – спросил художник, очиняя ножом огрызок карандаша.

Писатель оглянулся. Действительно, многие рюкзаки, сумки и чемоданы превратились в небольшие сумочки, где помещался лишь бесценный опыт прожитых лет. Где же неподъёмный груз?

– Почему так произошло? – спросил писатель, глядя то на свои листы, то на пассажиров поезда.

– Потому что ты их выслушал. Ты стал их проводником в мир правды. Слово – бесценным дар, помнишь?

– Но их истории – такие…обычные. Я не хочу писать про них книгу.

– Но ведь лучшие художники прошлого и писали простые вещи. Потому мы и считаем их великими, что они сумели увидеть необычное в обычном…А про что ты бы написал?

Писатель промолчал.

– Скажи, та девушка, которую я встретил… Она может стать писателем?

– Безусловно.

– Но как?! Ведь мы тратим сотни лет на то, чтобы отработать свой навык, отточить мастерство, и лишь затем приходим сюда. А она – простая смертная. В её распоряжении – максимум столетие. Как она сможет стать писателем?

– Потому она и боится. Потому и бросает. Потому и просит тебя написать. Она понимает, что ей не хватает опыта.  Но они так и учатся: через страх, через ошибки, через нелепые произведения. Их вечность – это их творение. Писатель навсегда остаётся в своём произведении.

– Её сюжет прекрасен. Я не должен так говорить, но…

– Но?

– Я вижу перед глазами только её сюжет, понимаешь? Только девочку со скрипкой. Это какое-то безумие, наваждение, морок. Но в моём воображении снова и снова на мокрой улице встречаются две девушки, одна из которых позволяет другой заглянуть в её душу. И знаешь, что самое странное? Я понимаю, что это не моя история. Она должна рассказать её сама. Но…не сможет.

– Почему? – художник задумчиво почесал нос кончиком карандаша.

– Ты посмотри, как написан рассказ про кактус. Его нужно править, править долго и обстоятельно. Она не сможет.

Помолчали.

Господин отложил перо. Он тоже писал. Он писал диалоги, которые для него были важны. И в тот момент он с интересом наблюдал, как одна душа, получив бесценный дар, металась, не зная, как поступить. Рядом с ней сидела другая, более опытная, готовая поделиться мудростью. И где-то там, среди летней зелени, ещё одна душа пыталась отыскать смысл жизни, не понимая, что жизнь – это и есть смысл.

Господин закрыл книгу, позволив писателю и дальше самому рассказывать о своей жизни.

– Художник…что такое любовь? – неожиданно спросил я.

– Безумие, наваждение, морок. Но при этом – самое прекрасное чувство. Ты давно живёшь, писатель, но я был отправлен на эту землю раньше тебя. Ты собирал диалоги, писал книги. Ты видел любовь. Вот только ты видел её не такой. Поломанной. Исковерканной. Целующиеся на виду у всех парочки. Громкие слова, которые никогда не исполнятся. Любовь – это когда ты готов помочь, просто так. Когда у тебя болит душа за человека. Вот есть человек самый что ни на есть обычный, а ты почему-то переживаешь за него. Спрашиваешь, как у него день прошёл. Это и есть любовь к человеку.

– Я хочу, чтобы она сама написала про девочку со скрипкой,– повторил я.

– Так помоги ей,– сказал художник. – Ты любишь её, писатель. Только пока сам не осознаешь этого. Если любишь – помоги.

#Диалог_10

Она играла, а мне казалось, что это ветер шелестит ветвями берёз. Что где-то вдалеке плещется в реке рыба. Я словно видела, как где-то в горах поют неземные птицы, а потом резко срывалась в бездну, и мой крик отражался от стен пропасти.

Я смотрела на скрипку. Инструмент жил. Он не просто исполнял мелодию, он был живым существом в руках умелого мастера. Он проживал свою жизнь. Он пел. Говорил. Порой шептал, срываясь на крик.

Но вот смычок оторвался от струн и опустился вниз.

– Это было…невероятно, – прошептала я.

Девушка посмотрела на меня.

– Я просто играю жизнь, – ответила она, пожимая плечами.

– В том сне…я дотронулась до скрипки и куда-то перенеслась. Это были люди, города. Тогда мне показалось, что я вижу – не чувствую, а вижу – чьи-то чувства. А если…если я сейчас дотронусь до скрипки? Что произойдёт?

– А ты попробуй, – девушка улыбнулась, пожала плечами и посмотрела на меня. Лукавые огоньки забегали в её глазах.

Я подумала, а потом протянула руку и коснулась лакированного инструмента. Дерево было холодным, гладким. Вот струны. Бережно, боясь испортить, а я провела пальцем по тонкому натянутому металлу. Струны ответили, едва слышно завибрировали, словно приветствуя меня. Ничего не произошло. Мы так и сидели под деревом, а вокруг нас цвело лето. Пели птицы, плыли пушистые облака, а ветки берёз скрывали нас от солнца. Я была здесь, среди своих чувств и воспоминаний.

– Почему ничего не произошло? – спросила я.

– Потому что я – всего лишь сюжет твоей книги,– ответила девушка.

– И…я напишу её? – мой голос дрогнул.

– А это тебе решать.

Я задумалась.

– Я уже подарила этот сюжет. Я отдала его писателю в поезде. Разве могу я теперь написать то, что подарила?

– Конечно, – девушка улыбнулась. – Наполни его своими чувствами, воспоминаниями, переживаниями. Позволь героям стать живыми. Пусть они будут не просто плоскими фигурками, сжатыми рамками правил литературы. Отпусти их. А историю про кактус сохрани. Не пиши. Не отдавай.

– Почему? – удивилась я.

– Её никто не  сможет рассказать: ни ты, ни писатель. Это та история, которая должна жить не на бумаге. Она должна жить в сердце. Она – твой талисман. Твоя вера в необъяснимое. Храни её.

Девушка встала, поправила лёгкое платье, поудобнее перехватила скрипку и пошла куда-то. Когда ветви деревьев и высокая трава почти скрыли её от меня, до меня долетел её голос:

– И чемодан с мудростью не забудь!

Я оглянулась. На том месте, где лежал футляр от скрипки, сейчас находился небольшой дорожный чемоданчик. Я взяла его, спустилась с поваленного дерева в густую траву. Мне показалось, или я слышу гудок поезда?

И вот я стою на перроне, а ко мне, тихо шурша, подходит состав. Закатное солнце опускается на мир, и всё окрашивается в тихие пастельные тона. Я вспрыгиваю на подножку и зачем-то оборачиваюсь.

Поезд тронулся, а я так и смотрела туда, где мир натягивал на себя одеяло тишины, чтобы погрузиться в сон.

#Диалог_11

– Где она сейчас? – спросил я у художника.

– Села в поезд, захватив чемоданчик с мудростью, – ответил он, обмакивая кисточку в акварель.

– В наш поезд? – уточнил я. Сердце неожиданно перестало биться и  упало куда-то.

– Нет. В другой поезд. Там она одна. Она будет писать. Много дней и ночей она будет писать, совершенствуя своё мастерство. Строчки будут ложиться на бумагу, а она, проснувшись по утру, будет зачёркивать, исправлять, снова зачёркивать. Вот так, через боль и трудности, и будет рождаться книга. Земным тяжелее, писатель. У них есть только один шанс. Строчки не исчезнут с их страниц, а ошибки писателям не прощают, сам знаешь.

Художник слегка наклонил лист, позволяя акварели растечься по бумаге.

– А если…если она не напишет? – спросил я. – Если ей станет страшно? Если пропадёт вдохновение?

– Не пропадёт, – успокоил меня художник.

Он открыл пошире окно. Налетевший ветер подхватил рисунок и понёс куда-то. Я успел лишь увидеть, что на нём была нарисована девочка, которая держала в руках скрипку. Она стояла в высокой траве, ветер шевелил её волосы. Не хватало на рисунке лишь одной, едва заметной линии у основания скрипки.

***

Я вошла в вагон. Там было пусто. Нахожу себе место возле столика, кладу чемодан, сажусь. Думаю. Потом двумя руками откидываю крышку чемодана. Внутри лежат листы бумаги, карандаши и чёрно-белые фотографии. Бережно достаю их, рассматриваю. Мои бабушки и дедушки. Маленькая мама. Люди. Воспоминания. Диалоги, спрятанные в кадрах. Интересно, о чём говорили эти люди? Что было у них в душе?

На одном из снимков нахожу маму с ромашками. Странно, я не помню эту фотографию, хотя старый бабушкин альбом я рассматривала много раз, сидя вечерами в кресле возле торшера.

Откладываю фотографии, достаю листы, очиняю карандаш. И когда касаюсь бумаги, готовая вот-вот начать, в распахнутое окно влетает …рисунок. Изумлённая, я отложила карандаш, встала и взяла листок. На нём лёгкими всполохами акварели была нарисована девушка, стоящая в траве. В руках она держала скрипку. Я нахмурилась. На скрипке не хватало ровно одной линии у основания. Что это? Задумка автора? Или всего лишь небрежность?

Сквозь акварельные линии проступали буквы. Я перевернула лист. Там витиеватым почерком кто-то оставил послание. И сомнений не было: его писали для меня.

Уважаемая девушка, подарившая писателю историю!

Пишет вам художник, которого вы никогда не видели. Я очень хочу, чтобы вы создали свою историю. И писатель тоже этого очень хочет, поэтому он возвращает вам сюжет про скрипку. Напишите. Наполните этот невероятный мир художественного текста вашими мыслями, чувствами, воспоминаниями. Я знаю, как это страшно – смотреть на чистый лист. Но, поверьте, куда страшнее так и не превратить его в произведение. Пишите. Умение приходит лишь к тем, кто делает. Кто боится, но идёт вперёд. Позвольте этой истории появиться на свет.

Я приготовил вам небольшой подарок. Этот рисунок – ваш. Я думаю, вы заметили, что на нём не хватает лишь одной линии. В ту минуту, когда вы напишете своё произведение, дорисуйте линию. И рисунок станет обложкой для книги. Я дарю его вам. Считайте это талисманом на удачу.

P.S. И нарисуйте наконец историю про девочку-море.

Всё ещё держа лист в руках, я села на своё место. А девушка, чья скрипка едва угадывалась в пышной зелени, выжидающе смотрела на меня. Мол, чего же ты ждёшь?

Я аккуратно положила рисунок на стол, прижала карандашами, чтобы поток воздуха не унёс творение неизвестного художника, и принялась писать.

В тот момент, когда на бумагу легли первые строчки, в вагон вошла девушка со скрипкой. Прозрачное воспоминание, будущий сюжет. Она встала возле окна, практически невидимая в последних лучах заходящего солнца, посмотрела на склонённую над листами фигурку и…заиграла.

Ночью, когда она в изнеможении уснула, я вошёл в вагон. Как и предсказывал художник, здесь никого не было. Я сел напротив, там, где когда-то лежал рисунок. Девушка спала. Вся правая рука её была в карандашных полосах. Волосы водопадом устилали стол. Она спала. Сны, неизвестные мне, бродили по её лицу: она то хмурилась, то улыбалась. Интересно, что её снится? Опять та самая девушка?

Осторожно, боясь потревожить, я вытащил из-под руки черновик. Аккуратно, но торопливо и нервно на лист ложились строчки. Мне казалось, что девушка боялась, что у неё заберут возможность писать. Как в том разговоре, когда она спрашивала про справедливость.

Я сел ближе к окну, туда, где лунный свет освещал кусочек сиденья, и начал читать.

Пролог

Я цеплялась за истину. Искала её в книгах, бродя среди букв и тщательно осматривая каждую из них. Слова текли сквозь пальцы, складывались в мудрость, заставляли сердце биться чаще. Но буквы, хрупкие и невесомые, так и оставались лишь плевком типографской краски, и я шла дальше. Я наблюдала. Каждый день, каждый час, каждую секунду я наблюдала за людьми, пытаясь понять их жизненную философию. Примеряла её на себя, застёгивая пуговицы и ставя заплатки. Расправляла, приглаживала утюгом. Но философия, выждав нужного момента, сбегала, так и не став моей. Я вновь оставалась одна.

И тогда я поняла главное. Я поняла это в то мгновение, когда не побоялась сказать. Сказать то, что так и рвалось наружу. И я сказала. Сжалась, ожидая реакции. Но…меня услышали. И тогда я начала говорить. Я надела на себя свою философию, чтобы понять философию других. Я нашла  силу истины. Я нашла её в диалогах. В людях. В их боли и слабости. Это те слова, ценность которых нельзя измерить. Только почувствовать…

Позади меня раздался легкий шорох. Девочка со скрипкой присела возле меня.

– Кто вы? – спросил я.

– Муза, – спокойно ответила девушка. – Я та, что приносит идеи. Та, что заставляет писать ночами, воплощать творческие замыслы, сходить с ума от мыслей.

– Но…у меня нет музы, – сказал я изумлённо. – Я сам ищу диалоги, пишу, чувствую, рассуждаю.

– Ты – дитя неба, – ответила девушка. – Посланник господина. Ты сам и есть вдохновение. А она – земное существо. Ей нужна частичка неба.

– У вас есть имя? – спросил я. – Это дар, доступный лишь немногим избранным жителям небес.

– Как и у вас, – улыбнулась она.

– Но…кто подарил вам его? – спросил я.

– Тот, чьей музой я являюсь, – улыбнулась девушка. – Меня зовут Полина. А вы, стало быть, Пётр?

– Да, можно просто Петя, хотя сокращённый вариант и напоминает мне о тех днях, когда я шевелил колючками, стоя на полке в кабинете русского языка. Вам не показалось интересным, что в её истории и вы, и я описаны так, словно мы – живые существа?

Девушка покачала головой.

– Зачем ты пришёл, писатель?

– Я хочу…ей помочь,– честно признался я.

– Помочь…как? – спросила девушка со скрипкой.

– Я буду редактором. Я не имею права написать эту историю, но никто не запрещает мне прочесть её.

Утром, открыв глаза, я вновь принялась писать. Я смотрела на сделанные мною правки (хотя и не помнила, когда успела их сделать), думала, перечёркивала и начинала заново. Порой, когда писать становилось невыносимо, я выходила на крошечный балкончик. Ветер дух мне в лицо, теребил волосы. Да, мне было страшно. Каждый раз, когда сюжет заходил в тупик, когда я не понимала, что делать и о чём писать, я хотела всё бросить. Но потом я вспоминала рисунок, который сделал художник. Смотрела на лёгкие пятна акварели, на едва видимые в траве руки, на скрипку и писала дальше.

Иногда я перебирала фотографии. Я искала среди них истории. А ночами, едва закрыв глаза, я переносилась то в своё детство, то в детство моей мамы. И люди, которые были там, говорили. Я собирала их диалоги, чтобы бережно перенести на бумагу. Пусть мне пока не хватает жизненного опыта, пусть мой чемодан ещё слишком мал, но я могу взять опыт прошлых поколений. Я могу кричать их голосами.

Господин открыл свою записную книгу. Всё это время он лишь наблюдал. Но сейчас время пришло. Он опустил перо в чернила, осторожно убрал лишнее и начал писать.

Однажды ночью, когда девушка заснула, свернувшись калачиком на сиденье, в вагон вновь вошёл писатель. За окнами  шёл дождь. Непроглядная стена воды обрушивалась с неба, поглощая всё вокруг. Выглядываешь из вагона – и ничего не видишь. Лишь тишина да чёрное безлюдное небо.

Писатель привычно сел, взял со столика черновик книги и уже собирался начать читать, как вдруг встал, снял пиджак и накрыл им хрупкую фигурку, что спала, положив под голову найденную в чемодане книгу.

– А как зовут художника? – писатель оторвался от чтения. Полина, осторожно положив скрипку на свободное место, присела возле него.

– Не знаю. Да и не задавался я как-то этим вопросом, если честно.

– Но он знает. Он знает всё. Он видел её наброски, читал черновики неродившихся произведений. То есть он был рядом с ней всегда. Это что-то, что дорого ей. Что-то, чему она тоже дала имя, понимаешь?

– Я не знаю,– повторил писатель. – Но, возможно, она сама раскроет нам эту тайну, когда придёт время.

Помолчали. За окнами шёл дождь. Его шум: стук капель, шуршание воды – навевал дремоту. Писатель придвинул свечу поближе к рукописи.

– Осторожно! Вдруг загорится? – Полина отодвинула свечу.

– Не волнуйся, рукописи не горят, – улыбнулся писатель и предложил: – Хочешь прочесть вместе со мной?

Полина села поближе.

Жила-была девушка. С детства любила она природу. Бывало, присядет на берегу реки и слушает. А вода течёт, шепчет, говорит. И рассказывала она девочке сказки волшебные. А мимо ветер пролетал. Выждет он, когда вода договорит, и тоже рассказывает. Девочка смотрела на воду и видела там истории ветра.

Ночами дождь робко стучал в окна. И когда девочка распахивала окно, рассказывал ей грустные истории. Она слушала, порой плакала. Но мир так многогранен, разве можно все истории уместить в счастье?

Девочка росла, и внутри неё рос отдельный мир. И когда эта вселенная окрепла, то стало тесно ей внутри девочки. Тогда девочка взяла в руки скрипку.

Вначале скрипка не слушалась, но вскоре, когда руки девочки окрепли, а пальцы легко начали выбирать аккорды, сама стала частью вселенной девочки.

А девочка играла. Порой выходила в парк, присаживалась на скамейку и играла все те истории, что приносил ей ветер. Скрипка говорила, шептала, кричала, иногда словно бы звала кого-то. Вот только кого?

Людям, которые слушали, казалось, что девочка рассказывает их собственные истории. Словно она заглядывала в их внутренние миры и брала самое сокровенное, то, что скрыто от людских глаз, а потом… потом перекладывала на музыку. Девочка не знала, что вечерами люди собирались в парке и ждали. Ждали, когда они со скрипкой сядут на скамейку и расскажут о жизни. И тогда люди робко, боясь, что кто-то разгадает их тайны, подойдут ближе и будут  слушать, слушать…

Однажды, когда скрипка перестала звать кого-то неизвестного, на лавочку опустилась девушка. Она держала в руках листы бумаги и карандаш.

– Простите, мы не знакомы…Но каждый раз, когда вы играете, мне кажется, что я знаю эти истории. Словно они не ваши. Словно они мои. Скажите, о чём поёт ваша скрипка?

Она протянула девушке со скрипкой лист бумаги. Там, среди лёгких карандашных набросков, угадывался парк, фонари. А на скамейке, окружённая людьми, сидела девушка со скрипкой.

В тот момент скрипка радостно завибрировала. Она нашла того, кого звала…

#Диалог_12. Диалог с небом

Поезд качнулся и остановился. От лёгкого толчка я проснулась. За окном шёл дождь. Он ослабел за это время, выдохся, и теперь лишь редкие его капли стучали по крыше поезда.

С удивлением поняла, что меня кто-то укрыл. Я встала, повесила на край сиденья пиджак. Моя рукопись, законченная и аккуратно сложенная, лежала на столе. Рядом были разбросаны остатки карандашей, ластики, скомканные листы. Я осторожно провела кончиками пальцев по рукописи. Моё сокровище. Пусть его опять никто не прочтёт, но я закончила. Я дописала. Всё то, что жило в душе, весь мой мир сейчас живёт на этих листах. Самое сокровенное. Самое чистое. И лишь одна история, та, что так и не была включена в книгу, лежала в моей сумочке.

Я прошла по вагону, приоткрыла окно, а потом, подумав, вышла на перрон.

Было темно и влажно. Капли стекали с крыши вагонов, чуть слышно пыхтел паровоз. Я подняла глаза на небо, туда, где тяжёлые облака закрывали звёзды.

– Я дописала,– прошептала я. – Я написала историю. Вложила в неё весь опыт, который у меня был. Чемодан пуст. Что мне делать дальше?

Небо молчало. На мгновение мне показалось, что облака побежали быстрее, и вот уже звёзды, чистые, умытые, сверкают на небе.

Раздался топот, словно чьи-то маленькие ножки бежали, шлёпая по лужам.

Деловито фыркая, по лужам топал ёжик. А за ним, неся за плечами рюкзак, шёл писатель. Мне показалось, или рюкзак стал больше?

Он поравнялся со мной. Несмотря на прохладу летней ночи, писатель был без пиджака.

– Скажите, что делают писатели, когда заканчивают историю? – зачем-то спросила я.

– Ну, например, выходят на свежий воздух, чтобы выгулять ручного ёжика, – улыбнулся он.

– Вы тоже дописали историю?

– Да, – писатель кивнул, глядя на то, как ёж что-то ищет в траве.

– О чём она?

– О простых вещах. О людях. Об их чувствах. Желаниях. Эмоциях. О том, что мы видим каждый день, но не желаем принять. О чём же ваша история?

– О девочке со скрипкой, – ответила я, глядя на небо. – Знаете, иногда мне кажется, что нашей жизнью кто-то управляет. Кто-то играет нами, как фигурами в шахматах. И в нужный момент рядом оказываются люди, готовые помочь…

В это время господин, давно переставший писать и лишь иногда слушавший, улыбнулся. Он уже было взял перо, готовый навечно связать судьбы этих людей, но потом остановился. Снова эти правила! Он был обязан спросить разрешения…

Неожиданно стали набегать тучи.

– Наверное, снова дождь начнётся, – заметила я. – Давайте вернёмся в вагон.

– А давайте…останемся,– предложил писатель, беря меня за руку. – Ведь в обычной жизни вы не решитесь гулять под дождём. Так давайте хотя бы здесь побудем детьми. Пусть небо видит наши мысли и чувства. В эту ночь мы свободны от опыта, от груза прошлого. Мы дописали свои рассказы. Завтра мы вновь начнём собирать диалоги. А пока…позвольте мне подарить вам этот дождь.

С неба хлынул поток. Я чувствовала, как намокает моё платье, как волосы прилипают к спине, как …я рождаюсь заново. Рядом со мной стоял писатель.

– Я хочу подарить вам стихотворение! – прокричала я. Мокрая, озябшая, но невероятно счастливая, я подставляла лицо под струи воды.

– Говорите! – прокричал в ответ не менее мокрый писатель.

– А с ним просто следует жить!– Как вы живёте на свете? – Без соцсетей. – И неужель улыбаетесь? – Да, улыбаюсь. – Каждое утро, вставая, я улыбаюсь Снегу с тяжёлых пушистых сосновых ветвей. – Как же вы дальше-то будете? – Без суеты. – Без суеты, вы считаете? – Да, я считаю. Жизнь для себя я свою проживаю, Песни пою я широкой и шумной волне. – Что же из этого следует? – Следует жить. И начать снова жить, а не казаться. – Что, и вживую нам снова придётся влюбляться? – Да, и тепло своим близким, любимым дарить. Следует жить, ибо, сколько бы сетям не кружить, Холод снежинки, что робко в ладошку упала, Не передаст фотография зимнего бала, А больше и нечего всем соцсетям предложить. Месяц – серебряный шар со свечою внутри, Ветер морозный катает снежинки по кругу. Жизнь продолжается наша в объятиях друга, В тёплых улыбках, лишённых чужой суеты. – Будет мораль у истории? – Как же ж не быть! – Так расскажите о ней и не томите! – Счастье от глаз вы людских берегите. – А интернет?!

Писатель улыбнулся и неожиданно начал исчезать, словно дождь смывал с него краску. И вот уже на перроне стояла лишь я. А дождь шёл и шёл. И вдруг я почувствовала, что тоже растворяюсь. Начал таять поезд, а за ним – и едва различимый в темноте лес, и перрон.

– Рукопись…– прошептала я, прежде чем всё пропало.

В это время к трону подошёл писатель. Его рубашка всё ещё не просохла, а влажные волосы чуть топорщились после полёта.

– Господин, я пришёл просить об услуге.

– Говори, писатель. Ты храбро служишь своему таланту, а значит, имеешь право просить и быть услышанным.

– Господин, прошу…сделай меня ангелом-хранителем.

– Избранный, ты имеешь талант. Ты пишешь. Ты несёшь свет. Твой талант – величайший дар, отшлифованный тобою до блеска. Неужели ты готов отдать его?

– Да, господин.

– И ты понимаешь, что твоё решение нельзя будет изменить?

– Да. Я готов вновь стать кактусом. Небом. Рекой. Но я не хочу собирать диалоги, повелитель. Я хочу лишь чувствовать и спасать. Люди сами могут писать, нужно лишь им помочь.

– Уж не влюбился ли ты, друг мой?

– Влюбился, господин. Я влюбился в морок, фантазию. И я люблю ту, что эту фантазию создала.

– Фантазию ли? – спросил я.

– Не фантазию. Её веру в чудо и желание это чудо показать.

– Я мог бы сделать вас мужем и женой, писатель. Хочешь ли ты этого?

– Нет, мой господин. Я дитя неба. Позволь мне беречь её.

Я задумался, а потом медленно кивнул.

– Да будет так. Только, будь добр, надень сухую рубашку. Даже дети неба могут простудиться. И, в конце концов, где ты видел кактус с соплями?

#Диалог_13

Я открыла глаза. Было пасмурно, и потому сложно определить, который час.

Какое-то время я просто лежала, вспоминая. Какой яркий был сон, словно бы всё происходило наяву! И…там я дописала книгу. Там, за границей сознания, мне хватило сил и смелости закончить то, о чём я давно мечтала.

Встаю, одёргиваю пижаму, подхожу к рабочему столу. Там в беспорядке лежат листы. Мои черновики. Кажется, перед тем, как лечь спать, я дописывала рассказ. Только вот не помню, дописала ли?

Я присела, стала бегло перечитывать. Местами мои правки перемешивались с чужими, словно кто-то тоже читал, подчёркивал, исправлял. Не придавая этому значения, я читала дальше.

Последний лист. Последняя строка. Да, я закончила рассказ. Я рассказала всё то, что рвалось наружу. Что жило во мне, трепетало и больше всего на свете мечтало быть услышанным. Оно здесь, в этой рукописи. С шероховатостями, не всегда удачными речевыми оборотами. Оно здесь. Оно моё. И я готова подарить его всем, каждому человеку, готовому услышать и почувствовать.

Уже уходя, я достала папку. Там, среди набросков, стыдливо прикрываясь другими рисунками, жила незаконченная обложка для книги. Девушка со скрипкой, стоящая посреди поля в густых зарослях травы. Я задумалась, а потом взяла карандаш и провела финальную линию у самого основания…

Нам не дано узнать, что случится дальше с писателем, чья фантазия породила девушку со скрипкой. Вам (и мне тоже) очень бы хотелось, чтобы она выпустила книгу, и весь мир, читая, чувствовал, любил и дорожил мгновениями счастья. Чтобы струны душ читателей дрогнули, и мир бы наполнился музыкой. Чистой, светлой и настоящей. Но так ведь бывает только в сказках…

А мы оставляем наших героев здесь, на этой странице. Скажем лишь, что Пётр переселился на подоконник, где больше света. Он стал ещё больше, а его колючки готовы отразить любую опасность, особенно если она грозит его подруге. Полина живёт рядом с ним, смущённо краснея каждый раз, когда Петя на неё смотрит, а потом покрывается россыпью цветов невероятной красоты. У неё много деток, которые радуют окружающих пусть пока робкими, но очень красивыми бутонами.

А их хозяйка до сих пор хранит в душе историю про кактус и верит, что чудеса случаются. Только нужно научиться их замечать.

И да, чуть не забыл. Она всё ещё собирает диалоги. Некоторые из них я переписал ночью, пока она спала. Воровство? Нет, то вы. Всего лишь любопытство старого человека, который только и делает, что управляет судьбами, совершенно забывая порой взглянуть на мир с его простыми чудесами.

#Диалоги_с_бабушкой

#1

На деревню опускалась ночь. Тёплая, чуть влажная, с запахами разогретых лучам солнца трав. Терпко пахла притаившаяся в палисаднике мята, сладко – желтобокая тыква. И лишь едва заметные горьковатые нотки полыни напоминали, что всё временно.

Внучка-студентка приехала к бабушке. Она утроилась на диване, завернувшись в плед. Привезённые с собой книги она сложила на полке неровной стопкой.

Напротив неё в кресле сидела бабушка, устало вытянув ноги.

– Бабушка, а нам на парах рассказывали, что раньше в деревнях был обряд выкупания постели. То есть родственники жениха приезжали в дом невесты, забирали её принадлежности для сна, а стелили уже на новом месте. А у тебя такое было?

Тут стоит отметить, что бабушка эта никогда не была образцом спокойствия. Все школьные годы её регулярно выгоняли за дверь, потому что она передразнивала учителей и корчила рожи одноклассникам. Причём она прекрасно понимала, как должна себя вести воспитанная девочка, но шило в стратегическом месте не смогли вылечить ни хворостина матери, ни сложная жизнь. Даже в свои почти 70 лет бабушка, имея ряд сложных диагнозов, поражала окружающих своей любовью к приключениям.

– О да, было у нас такое,– кивнула бабушка. – Но ты ведь меня знаешь! Думаешь, я позволила сделать всё так, как полагается? Какой там! Вот приезжают к нам родственники твоего деда. Все церемониальные вещи улажены, моя постель на телегу погружена. Как думаешь, что я сделала дальше? С ними поехала! Тоже мне, придумали обычай! Как придумали, так и передумают! Дверь в дом твоего прадеда я первая открыла и с порога заявила:

– Здравствуйте, я ваша молодая (так будущую жену называли)! Где мне ставить свою постель? Лицо свёкра надо было видеть.

– А зачем ты так сделала? – спросила внучка.

– Чтоб я позволила каким-то чужим тёткам мою постель стелить? Ещё, небось, и грязными руками? Нет уж! Всё своё вожу с собой. И стелю тоже сама. Короче, внучка, нарушила я тогда всё, что можно было, и, довольная, удалилась.

– А прабабушка как отреагировала? – ошеломлённо спросило дитя науки.

– Смеялась. За все годы жизни со мной она и не такое видела, мамка моя. Я же тебе рассказывала, как я соседку Лидку мокрой тряпкой побила? Нет? Спи, потом расскажу.

#2

– Знаешь, как твоя мама на свет появилась?

Девочка-студентка качает головой.

– Тогда слушай.

Бабушка на секунду замолкает, подбирает слова. Ветви яблони стучат в окно, словно тоже хотят послушать историю. Поют сверчки.

– Мне твоя прабабушка как-то резиновые сапоги купила. Красивые, да такие, что глаз не отвести. Тогда ведь дефицит был жуткий, тяжело хорошие вещи находить. Не помню уже, где мы их взяли.

Старшие классы школы. Осень, дожди. Ходить нам на уроки было далеко: либо наискосок через поле в город, либо и вовсе огромным кругом. В деревне была только начальная школа, ты помнишь.

Иду домой и неожиданно понимаю, что нога – то у меня мокрая. Видимо, сапог где-то подтекал. И что делать? Матери говорить? Она на них последние деньги истратила.

Приду домой, носки переодену, сапоги высушу и дальше иду. Так и ходила, причём несколько сезонов.

А потом я забеременела. И почувствовала, что что-то не так, к врачу пошла. А в поликлинике испугались, направление в город сразу выписали. Воспаление. Как раз с той стороны, где сапог тёк.

Пришла домой, плачу. Ты не представляешь, что такое для деревни женщина, которая родить не может. Позор!

Рыдаю, говорю твоему деду:

– Если не рожу, возьмём маленького из приюта?

– Возьмём – возьмём, – утешал он меня.

Приехала, легла в больницу. Долго меня обследовали, тогда ведь не было такого оборудования, как сейчас.

И вот подходит ко мне медсестра и просит, чтобы я всегда предупреждала, если куда-нибудь выхожу. Я насторожилась и, когда она с поста отошла, в историю болезни заглянула: у меня внематочная беременность под вопросом. Боялись, видимо, что либо выкидыш случится, либо кровотечение начнётся, потому и просили говорить, где я.

Страшно было. При всей моей, внучка, храбрости страшно.

– И? Что было дальше?

– В  итоге диагноз не подтвердили. И вот еду я в автобусе назад. Солнышко светит. Знаешь, мне тогда казалось, что я самая счастливая на свете! Мне хотелось открыть окно и громко-громко закричать:

– Люди, у меня ребёнок будет! Я мамой стану! Я счаст-ли-ва-я! Никогда не забуду те ощущения…

Бабушка замолчала. Лишь сверчки продолжали тихую свою песню.

– Но так страшно, как тогда, мне никогда не было…– закончила она свою историю и устало посмотрела в окно, где последний луч солнца спешил спрятаться за облака.

#3

– Бабушка, помнишь историю о том, как ты соседку Лидку мокрой тряпкой отхлестала? Ты обещала рассказать.

Внучка-студентка сидела, положив голову бабушке на плечо.

– Внученька, не заставляй свою пожилую родственницу вспоминать грехи прошлых лет.

– Бабушка, грехи прошлых лет – это угон мотоцикла. А это так, мелочи…

Бабушка хмыкнула.

– Ничего мы не угоняли…Так, в кусты спрятали. К слову, тяжёлый был, зараза. Еле дотащили до ближайших камышей. Ладно, держи историю.

Бабушка традиционно замолчала, а потом начала повествование.

– Училась я в школе, как, собственно, и все дети. И была у меня одноклассница, Лидкой звали. Уж не помню, почему мы поругались, но стала она про меня сплетни распускать. Прознала я про это и решила отомстить. Как? Да дежурить напросилась с ней вместе. А там взяла мокрую тряпку, объяснила, за что наказываю (я ведь человек честный) и отхлестала от души.

Нет, внучка, я понимала, что кара меня настигнет. Поэтому, закончив хлестать уже белую от мела и мокрую от воды Лидку, я побежала домой. Там залезла на наш высоченный деревянный забор и стала ждать. К слову, ждала недолго, так как Лидка тоже побежала домой, и вот уже передо мной стоит её мама.

– А ну слезай, негодница!

– Не слезу, – заявила я, поправила юбку и продолжила смотреть сверху вниз на красное от гнева лицо тёти Маши.

– Слезай!

– Ещё чего! Лида за дело получила, она про меня сплетни распускала!

Твоя прабабка хворостину в тот день достала, конечно, куда ж без этого. Но и смеялась потом очень и очень долго. А с забора я, к слову, так и не слезла. Сидела до прихода мамки, и как только упорства хватило! Вот такая история.

#Диалоги_из_науки

Научный руководитель и студентка, понимая, что при взгляде на курсовую работу у них двоится в глазах, сделали перерыв на чай.

– Скажите, вы мечтали преподавать?

– Да. Правда, в школе. Но там я какое-то время и работала, пока дальше не стала учиться. Ой, помню, поступила я в аспирантуру в другой город, и там меня пригласили поучаствовать в своего рода летней школе. То есть были лекции и различные мастер-классы за городом. Преподаватели – видные деятели науки. Я там никогда не была, подумала, что нельзя упасть в грязь лицом, и одежду взяла соответствующую. Брюки, юбки – всё классическое. И туфли, куда же без них. Приезжаю я туда и понимаю, что все (включая профессоров) ходят в шортах, футболках и сланцах, все занятия на свежем воздухе, а не в здании. Но всё это можно было бы пережить, если бы не злосчастный поход на речку…

– И что же там произошло?

– Пришли мы, и тут дождь начался. А чтобы вернуться, нужно было влезть на уже ставшие скользкими берега (речка находилась под холмом). И мало того, что мои лодочки в песок проваливались и я ото всех отставала. Так я ещё и скатывалась по глине! Сделаю 2 шага – и качусь вниз! С тех пор в архивах есть видео, как два профессора в шортах тянут меня, уже порядком чумазую, наверх, а я скатываюсь вниз…

– Зато какие у вас воспоминания!

– Сейчас да, мне смешно. А в тот момент, когда я висела между двух профессоров, то думала лишь о том, как сейчас страдает моя бедная репутация… Ладно, давайте дальше писать.

#Подслушано_на_парах

Все эти цитаты были собраны на парах. Каждая их них записывалась в блокнот, чтобы стать частью этой книги. Вам, наверное, покажется, что им здесь не место…Но это тоже диалоги. Это диалоги со студенческим разумом, который зачастую находится в сонном состоянии.

#Истина

#Девочки, как можно чаще улыбайтесь! Пока вы улыбаетесь, вы молодые!

Ковалев

#Любовь не бывает зря. Она всегда делает человека другим. Это дар, богатство жизни.

Никонова

#Чтобы вас не напугало неведомое, посмотрите на него первыми.

Козюра

#У романтиков такое выражение лица, как у вас сейчас, называется мировой скорбью. Только учтите, что они обычно плохо заканчивали…

Тихонова

#К людям надо идти с добром. Жизнь потом вас сама поправит.

Фролова

#Мы живем в мире, где сложно поверить, что человек к человеку может относиться нормально.

Ларин

#Давайте бодриться и представлять, что жизнь прекрасна. Глядишь, она поверит и изменится.

Фролова

#Жизнь_боль

#Вы сейчас не расстраивайтесь. Вот посмотрите на оценки и тогда расстроитесь!

Фролова

#Я буду сурова и беспощадна, как сама судьба.

Швецова

#Не смотрите с завистью в коридор, мы уже заканчиваем!

Козельская

#Вы должны понимать, что мое эмоциональное здоровье находится в ваших руках. Будете плохо писать конспекты уроков – я буду расстраиваться.

Фролова

#Мы так скоро к наскальной живописи перейдем. Не верите? Мы же сутками с дощечкой разговариваем: «Окей, Гугл!»

Кольцова

#Закон сохранения энергии: мало студентов – много мела.

Чуриков

#-Извините, а как будет проходить зачет?

–Безжалостно.

Фаустов

#-На следующей паре будет блиц-опрос!

–По чему?

–Почему? Потому что инквизиция развивается и становится всё изощреннее!

Тихонова

#Жизнь – боль, когда у студентов знаний ноль…

Верещагина

#У меня порочный круг: учишь, учишь, а потом в конце семестра получаешь…

Верещагина

#Как про деньги заговорили, сразу народ потянулся. А если бы за налоги речь вели, никого бы не было.

Зюзюков

#Мало того, что вы умудрились проснуться на лекции, так ещё и других будите!

Тихонова

#О вкусах не спорят. О них орут и ругаются.

Стернин

#Википедия знает всю горькую правду о нашей жизни.

Житенев

#Есть женщины в русских селениях! Холодные, голодные, без столовой…но на парах!

Припадчев

#Я считаю, что посещение занятий должно быть свободным. Но когда оно становится слишком свободным, я начинаю отмечать…

Розенфельд

#Филологическое

#Вы серьезно считаете, что в слове «выезд» всё слово – корень? Не пугайте меня, я впечатлительный.

Чуриков

#Маленькие части в нашей компании называются главы.

Тихонова

#Слушайте, лингвисты…Вы лингвисты, или вы претворяетесь?

Тихонова

#У вас у всех получается только одна транскрипция – воронежская. У нее одно правило: никаких правил! И о ней знают только студенты филфака…

Чуриков

#Слово «экзистенциализм» вы в контрольной так написали, как я никогда и не выговорю!

Филюшкина

#Знаете, как бесплатно получить самый лучший словарь? Попросите подарить его вам на день рождения!

Стернин

#Ковалёв

#Не бери ручку в рот, проглотишь! Чего смеешься? Одна дама сапоги переобувала: один в руке держала, второй в рот взяла. Раз, и проглотила! Эта история в итоге хорошо закончилась, но все же…

Ковалев

Эпилог

Я хочу вернуться в родную школу. В ту самую, где шумят ветвями молодые берёзки, стоит деревянный забор в палисаднике, а полы выкрашены масляной краской. Я приду туда с букетом полевых цветов, поднимусь на второй этаж. Задержусь на пару минут на лестничном пролёте, вспоминая свои школьные годы, а потом пробегу через коридор, чтобы у порога кабинета вновь остановиться. Там будут всё те же старые парты, а на учительском столе будет выситься стопка проверенных тетрадей. Я долго-долго буду смотреть на цветы на подоконниках, на склонённую над журналом женскую фигуру. Такую знакомую. Такую родную. А потом я, набрав в лёгкие как можно больше воздуха, переступлю через порог и скажу те три слова, которые так давно хотела произнести вслух:

– Здравствуйте, Елена Николаевна!

Вы обернётесь, а я…я, наверное, расплачусь. Потому что мне вас не хватает.

Я писала вам письма, помните? Весь 1 курс писала. А потом…потом мама сказала, что нельзя вас отвлекать. Я перестала покупать конверты, но исписанные кривым почерком листы раз за разом ложились в стол, чтобы там спрятать всё то, что я хотела вам рассказать. Вам, Галине Анатольевне, всем моим учителям, которые были рядом и помогали встать на ноги. Знаете, во сне я часто читаю вам эти письма. Такие наивные и такие…настоящие.

Я обещала маме, что не буду отправлять вам письма. Поэтому я отправлю вам книгу. Быть может, в тот момент, стоя на пороге вашего кабинета с букетом полевых цветов, я буду держать в руках и её тоже.

Три няньки

Предисловие от автора, которое можно не читать

По традиции, я должна написать здесь о том, какой долгий и тернистый путь я прошла, пока писала этот рассказ. Как страдали окружающие, как я не спала ночами, придумывая сюжетный поворот, и как увидела во сне тот самый финал, о котором мечтала. Спешу вас расстроить, но этого … не будет.

Я написала этот рассказ в свои неполные 17 лет. Это тот возраст, когда мысли приходят сами, пишется легко, а всевозможные жанровые ограничения тебя совершенно не волнуют. Моим первым читателем стала учительница русского языка, Елена Николаевна. Помню, прочитав, она принесла назад мою рукопись и спросила: «А продолжение будет? Очень хочется знать, что будет дальше!»

Рассказ пылился на полке, а точнее, в папке на компьютере, целых 6 лет. Потом я вспомнила про него и решила дать ему шанс.

Знаменитые авторы посвящают свои тексты не менее знаменитым людям, а я хочу этот рассказ посвятить своей учительнице, Захаровой Елене Николаевне, которая мужественно читала все мои пробы пера и помогала поверить в себя.

Глава 1

Кружок шитья в Доме Творчества подходил к концу. Последний день июня. В открытое окно с любопытством заглядывало лето, пахнущее горячим асфальтом, сухой травой и бесконечным голубым небом.

Родители постепенно разбирали моих маленьких рукодельниц. Вот осталась последняя девочка, Танюша. Девчонка эта очень интересная. Скромная и немного застенчивая, она обычно полностью погружалась в работу и не слышала, если я звала её по имени.

– Танюш, тебе мама говорила, что сегодня задержится? – спросила я у девочки, присаживаясь рядом.

Она посмотрела на меня и отрицательно покачала головой. Пушистые светлые хвостики с яркими резинками весело подпрыгнули.

– Нет. Я не знаю, где она.

– А ты телефон брала с собой?

– Да. У неё номер недоступен.

Что же мне делать? Кружок уже 20 минут как закончился, мне пора домой. Да и остальные преподаватели будут меня ждать, чтобы закрыть здание.

– Я сейчас приду. Не скучай, – сказала я и ушла в педагогический кабинет.

Минуту спустя…

– Ты её с собой возьми, она ведь в одном доме с тобой живёт. Посидит у тебя, а там и мама с работы придёт. Может быть, она просто забыла, что у ребёнка кружок сегодня, – сказали коллеги.

– А если просто на работе задержалась и про кружок помнит? Придёт, а ребёнка нет, – заметила я.

Повисла пауза. Я задумчиво пожала плечами и пошла к Танюше. Она сидела и листала журнал по рукоделию. Завидев меня, девочка подняла голову и робко спросила:

– Владислава Юрьевна, а когда моя мама придёт?

Я помялась, подбирая слова:

– Танюш, она, наверное, на работе задержалась. Давай ты сейчас пойдёшь ко мне домой, посидишь там. А потом и мама твоя придёт. Может, она  уже дома. Договорились?

Таня кивнула и стала одеваться. Вот и хорошо. Надеюсь, её мама дома.

Мы сели в машину. Я помогла Танюшке застегнуть ремень безопасности. Хорошо, что она высокая, и уже сейчас ремень её отлично фиксирует без  детского кресла.

– Ну что, поехали? – как можно веселее спросила я, желая подбодрить девочку. Она грустно смотрела в боковое стекло и ничего мне не ответила. Переживает.

Я осторожно вела машину. За окном проносились высокие дома, деревья, билборды. Чем дальше мы отъезжали от проспекта, тем глуше становились звуки. Они словно растворялись в зелёных деревьях и улыбках детей, которые, смеясь, пили лимонад в парке. Вот и двор. Я с трудом нашла место для парковки и, поставив машину, помогла Танюшке выбраться наружу.

Мы поднялись на 6 этаж, к квартире девочки, и постучали. Тишина. Мы постучали ещё раз. То же самое.

– Танюш, а ты ключи с собой не брала?

Девочка покачала головой.

– Ладно, пошли тогда ко мне в гости. А там и твоя мама отыщется.

Глава 2

–Ну, заходи.

Мою небольшую квартиру трудно было назвать дворцом. Комната поменьше была моим царством: стол, компьютер, небольшая стеночка с самодельными куклами и вышивками, окно, рядом с которым была кровать, и ночник на тумбочке. А в зале я разместила 2 небольших диванчика, несколько полочек с рукоделием и телевизор. Комната была обставлена так на случай, когда ко мне приходили подружки детства. Особенно Ирка, уже успевшая выйти замуж, регулярно сбегала ко мне от своего благоверного под предлогом того, что у меня плохое здоровье, и без медсестры (то есть без Ирки) я не выживу. Что-то мне подсказывало, что её муж представляет меня как безнадёжно больного человека.

Я всегда была рада Иркиным визитам. Она по характеру очень напоминала разрушительное цунами. Мы с ней были совершенно разными людьми, но, как известно, плюс и минус имеют свойство притягиваться, и потому наши вечера долго не забывались.

Иногда к нам присоединялась Света. Она работала в отделе по связям с общественностью и подолгу просиживала в офисе, готовя какие-то бумаги. Иркин муж, зная, что мы куда-то идём втроём, всегда со смирением уточнял, до скольки мы будем заседать и откуда нас забирать. Нет, мы не пили. Мы просто чудили. Бились подушками, играли в фанты. Или искали в интернете какие-нибудь рецепты (например, светящейся воды) и пытались изготовить. Хорошо, что додумались мы тогда на балконе эти опыты ставить. Уксуса Ирка чуть перебавила, и её муж мне потом балкон стеклил.

Таня вошла, испуганно озираясь по сторонам. Как-то несмело стянула курточку и замерла, не зная, куда её деть. Я взяла у девочки вещи, повесила на крючок.

– Проходи в зал, не стесняйся. Тебе мультики включить?

Таня кивнула и послушно пошла в зал. Там она присела на диван, поджала под себя ноги и, подумав, прильнула к диванной подушке.

– Я пойду, ужин приготовлю. Не скучай, договорились? – сказала я и добавила, подумав. – Я дверь прикрою, а то мне надо позвонить.

Таня снова кивнула.

Я прикрыла дверь в зал и, надев фартук, стала замешивать тесто для оладий. Надо же чем-то ребёнка кормить. Я взяла телефон и, придерживая его ухом, продолжила работать венчиком.

– Свет, мне нужна твоя помощь, – без вступлений начала я.

– А что случилось? – голос у подруги был усталый. Ничего, я её с собой на дачу возьму, и она там отдохнёт.

– Скажи, людей из моего района в какую больницу кладут?

– Вы опять с Иркой что-то учудили? Кости целы? Все живы? – забеспокоилась подруга.

Я кратко обрисовала ей ситуацию.

– А почему у тебя сразу такие плохие мысли? Может, она на работе задержалась? – Света зашуршала бумагами. – В больницу номер 5, где наша Ирка работает.

Я покачала головой. Вот так совпадение.

– Спасибо. Значит, надо звонить Ирке.

– Да, забыла сказать. У неё сегодня вечернее дежурство. И ночевать она собиралась у тебя.

Я улыбнулась:

– Только вот я об этом не знаю. Хорошо, что предупредила.

– Я, вообще-то, тоже к тебе. Вас ведь одних оставлять нельзя.

– Приходи, – кивнула я и добавила в тесто ещё пол-литра кефира.

Припоминая, что ещё надо добавить, я набрала номер Ирки, предварительно оценив количество продуктов в холодильнике.

– Алло! – раздалось на том конце. – Владочка, солнышко, что случилось?

– Скажи, к вам не поступала Свиридова Ольга Алексеевна?

– Да, вроде была такая. Ей на работе плохо стало: у неё сердце больное. Теперь месяц будет восстанавливаться.

Я на секунду перестала работать венчиком:

– Месяц?

– А что такое?

Я рассказала.

– Кстати, отца у ребёнка нет. А бабушка за границей живёт. То есть у девочки нет родственников в России.

– А ты откуда это все знаешь?

– Так любопытство – не порок! – засмеялась подруга.

– Ничего, разберёмся. Ты в магазин заскочи по дороге. Я ужин приготовлю, но мы ночью ведь опять будем сидеть и болтать. И, как и положено, что-то жевать.

– Ладно. Я как раз с работы иду. Жди.

Я положила мобильный и достала сковородку. Дверь в зале скрипнула, и на пороге появилась Танюшка.

– Владислава Юрьевна?

– Давай ты меня будешь просто тётей Владой называть, ладно? Что такое?

– А можно… можно я куколку с полки поиграть возьму?– и добавила, чуть смутившись. – Вы же все равно ими не играете.

Я улыбнулась. Все куклы, которые сидели в зале на полках, были самодельные и предназначались исключительно для украшения комнаты. Но, тем не менее, шились они мною так, что все одёжки снимались и были почти как настоящие. И всё-таки я дура. Могла бы догадаться, что ребёнку надо с чем-то играть.

– Конечно, бери.

– А вы мне поможете её достать? А то она высоко сидит…

Я оставила оладьи и пошла вслед за девочкой в зал.

– Ну, какая на тебя смотрит?

– Вон та! – Таня пальчиком указала на самую верхнюю полку.

Вязанная крючком кукла, в синем платьице, таких же панталончиках, в шляпке и с двумя косичками. А ещё в носочках и тапочках. Я тоже её обожала.

– Держи! – я слезла со стула и протянула девочке куклу.

– Спасибо! – Таня прижала новую подружку к себе. – А как её зовут?

– Сама придумай, хорошо? – улыбнулась я и развернулась, собираясь идти жарить оладьи.

– Тётя Влада, а где моя мама? – догнал меня вопрос.

– Она в больнице, Танюш. Ей на работе плохо стало, и её врачи в больницу положили. Но ей уже лучше. Ты пока у меня побудешь, а завтра мы с тобой сходим её проведать. Не волнуйся, с ней все будет хорошо, – как можно спокойнее произнесла я. А у самой голос дрожит.

– Тогда я с куклой пока поиграю… – сказала Таня и села на диван.

Девочка расстроилась и успокоилась одновременно. С одной стороны, мама нашлась. А с другой  – она в больнице, и придётся ночевать у незнакомой, пусть и ведущей у неё кружок, Владиславы Юрьевны.

Я отскребла от сковородки успевшую пригореть первую партию оладий и продолжила возиться с ужином.

В дверь позвонили, и, когда я открыла, на пороге стояла Ирка с пакетом из супермаркета. Он был таких размеров, что у меня закралось подозрение, не ограбила подруга местный магазин.

– Зачем так много? – мои брови поползли вверх.

– Надо! – махнула рукой Ирка, вешая свою куртку поверх моей. – И вообще, это не все нам. Где ребёнок?

– В зале, – ответила я и, принюхавшись, побежала спасать ужин.

А Ирка, достав из пакета пушистого медведя, пошла в комнату.

В дверь снова позвонили. На пороге стояла Света с игрушечным зайцем.

– Пахнет у тебя вкусно! – сказала подруга, поведя носом. – Оладьи?

– Будут, если ты как можно скорее войдёшь. А то сгорят.

Светка разулась и безошибочно отправилась в зал, где Ирка пыталась разговорить Танюшку.

Глава 3

Вот все люди что едят? Правильно, оладьи со сметаной. А Ирка – сметану с оладьями.

Танюшку мы накормили, как только были готовы первые две партии оладий. Она покушала, и глазки у неё стали закрываться. Спать мы её положили в моей комнате. Ирка догадалась купить детскую пасту и зубную щётку. И ещё – ночную рубашку с каким-то кривым мышем. Как она размер угадывала – не знаю. Но попала в самую точку. Танюшка уснула, рассадив на подоконнике зайку с мишкой и обняв куклу. А мы, закрыв дверь, стали ужинать.

– То есть, пока мама в больнице, ребёнка могут отправить в интернат, если я не возьму её к себе. Так?

– Угу, – кивнула Света, запивая оладьи чаем.

– Да, весёлая у меня, однако, жизнь, – заметила я, помешивая ложечкой чай. – Не знала, не гадала – и нянькой стала. Кстати, на дачу поедем? Отпуск всем дали?

– Ага.  Ты нас всех повезешь, или мне свою машину взять? – спросила Светка, отставляя пустую кружку, куда Ирка под гневные вопли подруги тут же долила ещё чаю.

– Я всех отвезу. Пошли укладываться, – я встала и сгрузила посуду в раковину. Потом помою.

– Маленький вопрос. Диванов только два, а нас трое. Кто спит на потолке? – поинтересовалась Ирка, доставая из пакета пачки с чипсами и кукурузными палочками.

– Я. Только не на потолке, а на надувном спальном матрасе. Ир, ты же мне его надуешь?

– Конечно. Где это чудо китайской промышленности?

– На балконе, рядом с поломанным велосипедом, маленькими коньками и аптечкой, которую мне кто-то подарил и даже не задумался, зачем мне столько шприцев, жгутов, тканевых повязок и какой-то ещё непонятной ерунды.

– Так я же от души. Ой, тяжёлый какой… – Ирка тащила с балкона матрас. – Я же не знала, что там внутри. Вот и взяла то, что побольше.

– А какого она размера? – проявила любопытство Светка.

– Огромная. Кстати, вон она, в углу лежит, – ответила я, доставая с антресоли ножной насос и протягивая его Ирке.

Я вытащила постельное и стала готовить девчонкам спальные места. Ирка, кряхтя, надувала мне матрас, а Светка, решив заняться чем-нибудь полезным, мыла посуду.

…Утро началось с того, что меня, сову, кто-то начал легонько тормошить за руку и тихонько звать по имени – отчеству. Я, уставшая за этот год и за вчерашний день в частности, долго не могла прийти в себя. В чувство меня привела Светка, запустив в голову подушкой. Я, со сна походившая на очень лохматую и злую ведьму, села и открыла один глаз. На Светкином диване сидела Танюшка, окружённая ореолом светлых волос, и что-то ей тихо говорила. Понимание того, что в нашей сумасшедшей компании делает ребёнок, приходило долго. Но потом я всё вспомнила и повалилась назад, за что и получила теперь уже Иркиной подушкой.

– Владка, вставай, пора ребёнка кормить! – сказали мне девчонки хором.

– Да – да, конечно, – я на ощупь нашла расчёску и собрала волосы в некое подобие хвоста. – Ребёнок, а чем тебя мама дома кормит на завтрак?

– А можно я вам скажу, но вы мне это готовить не будете? – спросила Танюшка.

–Кашами? – спросила я и, получив одобрительный кивок, улыбнулась. – Хорошо. Не буду.

Оставив подруг просыпаться, я забросила полотенце на плечо и отправилась в ванную, на ходу запустив в девчонок их же подушками. Прикрыв дверь, я посмотрела на себя в зеркало. Какой ужас! Отпуск точно меня ждал. Круги под глазами огромные, синие. Лицо бледное, сонное. А волосы, собранные наскоро в хвост, так и кричат о том, что есть шампунь, бальзам и утюжок…

Из ванной я вышла вполне довольная собой и окончательно проснувшаяся. И, повязав передник, отправилась на кухню – сочинять завтрак.

Так, что там есть в хлебнице? Чёрствый батон. Ладно, не беда. А вот чай успел закончиться, это да. Даже зелёного нет. Эх, забыла вчера Ирке сказать, чтоб купила. Ну, ничего, бывало и похуже.

– Ир, мне твоя помощь нужна, – ставя кастрюлю с водой на огонь и одновременно разрезая батон на неровные кубики, крикнула я.

– Какая? – лохматая голова Ирки тут же показалась в дверях кухни.

– Ну, во-первых, передай девчонкам, что я немытых за стол не пускаю, а во – вторых, будь добра, достань ягоды из заморозки, которая на балконе стоит.

– Угу, – Ирка исчезла на балконе.

Раздался  грохот, а затем – Иркин болевой писк. Через минуту подруга появилась в дверях кухни, потрясая пакетом замороженных груш. Я с трудом сдерживалась, чтобы не засмеяться.

–Нет там никаких ягод. Там одни, – она бросила на стол пакет, – груши. На первой полке – груши. На второй – груши. И на третьей – тоже груши. Да ещё и тяжёлые, – она потёрла ушибленную ногу.

Я не выдержала и рассмеялась. Урожай груш в том году был знатный. Мы их и в компоты клали, и варенье варили, и сушили, и замораживали. А они всё зрели и зрели. И мы, глядя на их количество, всё зверели и зверели.

– Ты в кухонной морозилке посмотри, – сказала я, замачивая батон в молоке.

Ирка открыла морозилку и достала пакеты с ягодами, попутно замахнувшись на меня грушами.

– Ты их не убирай, в запеканку положу.

Ирка бегом забросила груши в морозилку и, захлопнув дверь, закрыла собой холодильник.

– Нет, Владочка, у меня на твои груши после того лета – аллергия. Я их ни то, что есть – видеть не могу!

– Раз такая умная, иди в подвал за вареньем. Ключи под зеркалом, – сказала я, выстилая форму бумагой.

Ирка вздохнула и, подумав, извлекла из пакета шоколадку.

– Держи, это вместо варенья.

– Да, я теперь понимаю, почему лень – двигатель прогресса. Если бы варенье было на балконе, ты бы до такого в жизни не додумалась, – заметила я, растопив шоколадку в микроволновке и полив ей запеканку.

…– Итак, какой план на сегодня? – спросила Ирка, жуя запеканку и запивая её киселём.

Танюшка была довольна таким не совсем полезным завтраком. Глаза блестели, да и аппетит не уменьшался.

– Ну, мы идём навещать Танюшкину маму. Потом нам надо кое-что купить. Вы вроде как собирались разобраться с документами. А вечером поедем на дачу. Татьяна, поедешь с нами?

Девочка кивнула. С Иркой они вчера бесились до ужина так, что я испугалась за сохранность целостности ребёнка. Но обычно тихая Танюшка сейчас косила в сторону Ирки озорно блестящие глаза, а та ей подмигивала. Ну всё. Спелись.

Пока я гладила одежду, девчонки помыли посуду и обсудили список дел. Я поставила в прихожей перед зеркалом табурет и, отловив ребёнка, стала делать причёску.

– Влад, где мои носки? – спросила Ирка, наводя макияж перед зеркалом.

– Не видела,– попыталась как можно чётче сказать я, в то время как в зубах у меня была Танюшкина резинка.

– В зале, под диваном, – ответила высунувшаяся из ванны Светка, перепачканная зубной пастой.

– Владка, а серёжки мои не видела? – это уже Света.

– Их Луиза мерила. Наверное, они у неё, – откликнулась Танюшка, доставая из ушей куклы серьги.

– Влад, а шлепки мои где? – снова Ирка.

–На балконе. На тебя вчера в темноте там велик упал, и ты оттуда без тапок вышла, – ответила я, закончив первый хвост.

На балконе раздался грохот. Я отдала расчёску вышедшей из ванной Светке и выскочила на балкон. Ирка лежала лицом вниз. Положив переднее колесо на Иркину спину, прилёг велосипед. А на филейной части туловища подруги возлежала аптечка. Я стала помогать Ирке подняться, безудержно смеясь.

– Вот что ты ржёшь, а? Человеку больно, а она смеётся, – потирая ушибленное место, пробурчала подруга.

Второй хвост Танюшке завязывала Светка, в то время как я выуживала из-под велосипеда Иркины тапки.

Войдя в зал, я не обнаружила на диване поглаженных вещей.

– Ир, а где вещи?

– Какие?

– Которые я гладила.

– А, вещи… Я подумала, что ты их с балкона сняла, и в шкаф стопочкой положила…

Я вздохнула и снова взялась за утюг.

В ванной раздался треск. Запахло палёной пластмассой.  Затем засмеялась Ирка, а Светка, со стоящими дыбом волосами и  со сгоревшим утюжком, погналась за подругой. Ну, нельзя пользоваться розеткой в ванной и одновременно включать воду. Током может ударить…

Танюшка стояла посреди коридора и округлившимися глазами наблюдала за нами.

– Танечка, я в комнате, где ты спала, твоё платьишко на кровать положила, – девочка кивнула и пошла одеваться. –  Одна ты у меня тут умница… – вздохнула я и открыла окно.

– А кто на моих документах Лунтика нарисовал?  – поинтересовалась Светка, потрясая листком, на котором фломастерами было что-то начиркано.

– А ты угадай,– улыбнулась я, причёсываясь перед зеркалом. – Она его хотела маме показать.

– Ладно, я заново распечатаю.

– А можно я Луизу с собой возьму?  – спросила Таня.

– Можно, – я была согласна на все, только бы мы скорее собрались.

Ура! Мы погрузились в машину, и я, доставив Свету на работу, повезла нас на встречу с Таниной мамой.

Получив всевозможные наставления по воспитанию Танюшки, мы отправились за покупками.

Первым в списке был швейный магазин. Там мы с Танюшкой купили хлопка ей на платье (я решила немного пошить). После чего отправились в магазин садовода, затем зашли в продуктовый, магазин с одеждой тоже не пропустили. Плюс ещё Ирка чуть ли ни весь торговый центр скупила. К курам же в майке и шортах идти нельзя. Для встречи с ними обязательно костюм нужен.

Загрузив все это в машину, мы отправились за Светкой.

Подруга сидела, обложившись листами и папками, и лихорадочно что-то писала. По кабинету летали бумаги. Сотрудники, у которых она была главой отдела, обходили её кабинет десятой дорогой.

– Тётя Света, мы тебе мороженое принесли, – сказала Танюшка, протягивая Свете пломбир.

– Спасибо, солнышко, сейчас я управлюсь, – вздохнула подруга, ставя очередную подпись.

– Поехали, я тебя до дома подброшу. И Ирку тоже. Вы вещи на дачу собирайте, а мы часа в четыре за вами заедем…

А нам с ребёнком предстоял уборочный рейд. Танина мама дала нам ключи от квартиры, и мы решили разобрать холодильник, полить цветы и взять для девочки игрушки и одежду. В итоге мы так устали, что, войдя в мою квартиру, упали на диваны в гостиной и уснули. Разбудил нас телефонный звонок.

– Да.

– Влад, ты где? – это была Ирка.

– Дома, а что?

– Ничего. Просто время уже движется к четырём.

– Ах, да. Мы собираемся. Да не ворчи, скоро будем. Танюшка, вставай, мы проспали.

Всклокоченная голова поднялась над диванной подушкой. Девочка была заспанная, с помятой щекой. Но глаза блестели. По-видимому, ей была интересна предстоящая поездка.

Следующие 20 минут мы бегали по квартире, собирая наши вещи и перекусывая на ходу бутербродами.

Глава 4

В комнате было сумрачно и прохладно. Я открыла глаза и сладко потянулась. Как же хорошо. Над тобой никто не топочет. Под тобой никто музыку на всю громкость не слушает. Уши соседки бабы Поли в окне не торчат. Красота!

Я села на постели и, подумав, повалилась назад. Девчонки спят. Танюшка тоже. Значит, и я могу понежиться в постели. Моя комната была проходной. Прямо пойдёшь – к девчонкам попадёшь. Налево – к Танюшке. В другую сторону развернёшься – там прихожая. А чуть дальше – кухня, ванная.

Я потянула на себя ночную штору. За окном только-только встало солнце. Его мягкий золотистый свет проникал в каждое деревенское окошко. Благодаря открытой форточке было слышно, как поют птицы. Я встала, набросила халат и, стараясь не скрипеть половицами, вышла на крыльцо.

Было прохладно, в воздухе витал запах мокрой  травы и спелых ягод. Я выпустила кур, которые, квохча, принялись клевать траву, и, взяв кружку, пошла в огород за вишнями. Влажная трава приветливо встретила меня, обдав ноги приятной прохладой. Вишни же обрызгали меня, стоило только мне потянуть за веточку. Я дышала запахом мокрой земли и готова была расплакаться. Как же здесь хорошо!

Наскоро приняв душ, я взяла деньги и пошла по влажной тропинке за молоком к соседке тете Ане. Ей было около 50. Она работала учителем начальных классов в местной школе, но при этом ещё и с хозяйством управлялась.

Во дворе тёти Ани уже во всю кипела жизнь. Мычала корова, квохтали куры, блеяла коза, норовя схватить меня за подол платья. Саму соседку я нашла в коровнике. Она разливала по банкам парное молоко.

– Егоза, ты уже проснулась? – завидев меня, поздоровалась тётя Аня.

– И вам не хворать, – улыбнулась я. – Я тут к вам за молочком с утра пораньше.

– Это дело хорошее. Сейчас разолью. Там у тебя курица цыпляток высидела, так мы их пока к себе забрали. Дед Игнат мой тебе тоже загончик сделал, видела?

Тётя Аня приглядывала за моим хозяйством, пока меня не было.  Курочек кормила, ягоды собирала. Я ей за это регулярно всякие красивые штучки шила и гостинцы из города привозила.

Дверь в сарае, который находился в отдалении, распахнулась, и оттуда выскочил подросший поросёнок, за которым, размахивая ведром из-под корма, гнался дед Игнат. Я птичкой взлетела на высокий забор, оттолкнувшись от какого-то бревна. Тётя Аня же плотно захлопнула дверь коровника. Поросёнок удирал регулярно. Последний раз его ловила вся деревня. Характер у поросёнка был ужасный. Он громил все, что встречалось на его пути. Пробежав несколько кругов по огороду, снеся будку с сердечком на дверце и удостоверившись, что хозяин давным-давно отстал, Кеша (а именно так звали поросёнка) замедлил темп, подошёл к большой луже, которая, по-видимому, осталась после дождя, и улёгся в ней, закрыв глаза от удовольствия.

Я слезла с забора и постучала в дверь коровника.

– Что, убежал? – спросила соседка из сарая. Дверь открывать она не спешила.

– Нет, в луже лежит. Но, судя по его довольной мордочке, это надолго.

Расплатившись за продукты и пообещав тёте Ане обязательно зайти на чай с её фирменными плюшками, я пошла домой. Надо было кормить девчонок. А то Света в последнее время сильно похудела. Будем исправлять.

Дед Игнат помог мне донести до дома цыплят, усадив их в лукошко. Я выпустила молодое поколение в загон, передала соседу гостинцы и отправилась на кухню.

Примерно через час на запах кексов стал подтягиваться народ. Света, пискнувшая что-то насчёт диеты, очень быстро была приговорена к поеданию мучного. Ирка лично проследила, чтобы 3 кекса оказались у подруги в животе.

…К сожалению, огород сам себя полоть не умеет. Стена сорняков была такая, что ничего, кроме травы, видно не было. Ирка, ненавидевшая прополку, носила Танюшке воду в вёдрах, из которых девочка  поливала то, что мы со Светкой пропололи. Через час девочке полив наскучил, и она стала выбирать из ещё стоящих сорняков те, что хоть чуть-чуть цвели, и складывать их в ковшик с водой.

Вообще деревня очень удивила Танюшку. Особенно куры, так как другой живности, кроме рыжей кошки Бусинки, у меня не было. Но котов и в городе полно. А кур можно с руки покормить,  цыплят так и вообще потискать, когда мама – курица отвернётся.

Опьяневшая от свободы, от огромного синего неба, Танюшка крутила головой по сторонам, собирая цветы. Ирка ей сплела венок, который девочка тут же натянула на голову. Кукла Луиза, которой собрали букет, сидела на травке в тенёчке, привлекая внимание бабочек, божьих коровок и стрекоз.

Вскоре я пошла готовить обед. Ирка вздохнула и стала полоть сорняки. Несчастные растения летели во все стороны. Света, вовремя оценив масштаб бедствия, ушла в тенёк к Танюшке, которая с кошкой и куклой играла в дочки – матери. Причём Бусинка, преспокойно спавшая, была мамой, Луиза – дочкой, а Света – папой. Я хихикнула, наблюдая за этой  комедией из окна летней кухни.

Обедать мы устроились под раскидистой грушей, постелив на траву большое покрывало. Продукты были самые обычные: картошка, сало, свежие овощи и компот с кексами. Но на свежем воздухе, да ещё после прополки, они казались деликатесами. Мы объелись, уложили посуду в ведро с водой и повалились на покрывало, любуясь небом и зеленью. Танюшка буквально через 5 минут заснула, и Ирка, взяв девочку на руки, отнесла её в дом. Мы ещё минут двадцать лежали, вдыхая запах разогретых от солнца трав и влажной от полива земли, и тоже пошли в дом. Ирка в зале смотрела телевизор, Света устроила на диване и открыла книгу. А я стала шить Танюшке платьице из ткани моей любимой расцветки: красной в мелкий белый горошек. Старенький «Зингер» исправно строчил платье, слегка поскрипывая. Ничего особенного: юбка из трёх воланов, рукавчик «фонариком». Но зато яркое, да и не так жалко, если испачкаем чем-нибудь. Из остатков ткани я накроила широких полос и сострочила их в виде двух бантов, которые пришила на резинки.

Проснувшуюся девочку платье привело в настоящий восторг. Получилась у нас русская девица – красавица, которая полчаса от зеркала не отходила: всё восхищалась платьем.

В это время к нам постучали. На пороге стояла тётя Аня.

– Привет девичьему царству! А где ваша рукодельница?

Я подала голос из кухни, где лепила дрожжевые пирожки:

– Здесь!

К нам вышла Танюшка.

– Привет, красотка! Ты откуда к нам такая  приехала? – тётя Аня улыбнулась, разглядывая девочку.

– Я? Из города. У меня маму доктор в больницу положил, и я месяц буду у тёти Влады жить. Вот, – и добавила. – А правда, что у вас корова живая есть? Нам Влада молоко приносила… А можно на корову посмотреть? А то я её только в книжке на картинке видела.

Однако общение с Иркой и Светкой кому-то на пользу пошло! Вон как шустро говорит и даже практически не смущается.

– Конечно можно, я тебе её даже погладить дам. Я вообще чего пришла – то. Там муж мой фигурок для росписи напилил. Ты бы выбрала, какие нравятся, а остальные я себе в школу для уроков труда заберу.

Я посмотрела на подошедшее тесто, белый от муки фартук и липкие руки. Ну, и куда я пойду?

– Пусть Танюшка на свой вкус выберет, а то я занята немного.

– Тогда заберёшь свою красавицу, когда на чай придёшь! – подмигнула тётя Аня и ушла, взяв за руку Танюшку.

Глава 5

– Началось с того, что в калитке нас встретила коза моя, Лидка. Козу твоя девчонка испугалась, за меня спряталась. Мол, рогатая, зубастая, вдруг укусит? А потом ничего, даже погладила, – начала свой рассказ тётя Аня, когда я пришла к ней на чай. Было около восьми часов вечера. Мы сидели в гостиной. Дед Игнат в соседней комнате учил Танюшку играть в шахматы. Та сопела, когда Игнат в очередной раз её обыгрывал, но все равно упорно продолжала играть.

– Потом мы пошли корову гладить. Как она пищала! Больше всего ребёнка поразило то, то корова не «кожаная», а мохнатая. Зорька на неё глаза таращила и траву жевала, а Танюшка все восхищалась, какие у коровы ресницы длинные, – Аня отпила чай и продолжила. – Ну, к Кеше мы в целях безопасности не пошли, зато кролика нам дед Игнат достал и даже подержать дал. У девочки такие глаза были! Она его держит, а сама дышать забывает. Так и смотрели они с кроликом друг на друга.

В соседней комнате раздался победный крик – Танюшка выиграла. Дед Игнат присоединился к нам за столом, а к Танюшке пришёл огромный пушистый серый кот, который тут же был замучен в объятиях.

– А потом мы ко мне в мастерскую пошли – основы выбирать, – продолжил рассказ Игнат, наливая себе чай. – Она час просто молча ходила и все рассматривала. Боже, сколько восторга от обычных деревяшек! Она их и гладила, и что-то им говорила, когда выбирала. В общем, не ребёнок, а чудо какое-то… А откуда столько дыма за окном?

Первая и очень спокойная мысль была об обычном костре… Я же девчонок кулинарить оставила! И причём ладно бы Света, за неё я не боюсь… Но Ирка! Я вылетела из-за стола, сунула ноги в шлёпанцы и побежала по направлению к дому.

Все движимое и недвижимое осталось цело, не считая сковородку. Почему? Да потому что девчонки поспорили, кто будет готовить ужин. Ирка проиграла, и Светка победоносно ушла смотреть телевизор. А проигравший элемент полез в интернет искать необычные рецепты. Простая жареная курица для нас же не блюдо! И нашла она что-то непонятное, для приготовления которого масло надо было поджечь… Ну, вот умный же человек, медсестра, химию в школе изучала, в конце – то концов! В общем, сгорело не масло, а сама сковородка. Дальше сковородка была выброшена в окно, после чего её водой из форточки тушила Ирка. Наконец, с уже обалдевшей от происходящего Светкой, они засыпали несчастную кухонную утварь землёй…

Глава 6

Прошло лето. Затем осень, зима… Было 30 декабря. Я сидела на даче.  Девчонки спали, наслаждаясь утренней тишиной. А я под лампой рассматривала фотографии в альбоме. Вот Танюшка в купальнике с нами на речке закапывает Ирку в песок. Вот мы на пикнике, около костра. Девочка довольная, вся в зале, ест печёные яблоки. На заднем плане я пытаюсь достать с дерева свою кроссовку, которой Ирка сбивала фрукты. А вот Танюшка с тётей Аней и дедом Игнатом, а на руках – большой серый кот. А вот она вся в краске со Светкой красит забор. Видна Ирка, выводящая на заборе « Владка- дура!». А вот…

Раздался стук, и я увидела заспанного почтальона, который протянул мне в форточку письмо. Я развернула его и прочла следующее:

Дорогая тётя Влада!

Я очень скучаю по тебе и по Ире со Светой. Мы с мамой живём теперь около моря, потому что так сказал ей доктор. Представляешь, здесь совсем нет снега, только песок и асфальт. И ещё пальмы. У меня новые одноклассники. Мне здесь хорошо, но я очень скучаю. Мама говорит, что на новогодние праздники я, если захочу, смогу приехать к тебе в деревню. Я вам свои поделки покажу…

В дверь постучали, и через день в альбоме появилась ещё одна фотография: новогодняя ёлка, три девушки, а с ними – девчушка, которая счастливо улыбается, держа на руках вязаную куклу…