Read the book: «Третий»

Заступаю на дежурство.

Весна, накануне событий, что я попробую пересказать без путаницы и преувеличений, то есть просто так, изложить факты, выплеснуть из себя и позабыть, вы поймёте, что это важно для меня, весна та была прекрасной. Соки земли в одну короткую неделю поднялись из праха глины и дотекли до самых малых веточек. Каждое дерево, куст, увеличивались в объёме и ощетинивались почками необыкновенно быстро. Бородавками зелёными покрывалось всё живое. Спирали папоротников раскрывались на нижнем этаже, первые изумрудные листики проклёвывались, как птенцы через скорлупу на верхнем этаже леса. Ручьи после скромных снегов впитались в почву в полчаса. Теневой старый снег испарился высоким туманом обнажая богатый слой шишек и иголок. Человеческий мусор унёс заезжий ветер, человеческий дух поеден был мхом, вдавления от былой лыжни затоптали кабаны. Весна неслась как волшебный ураган в страну Оз, как будто опаздывала занять место в календаре. В тот год она в итоге заняла своё место раньше. Переминаясь в апреле глубокими холодными туманами и даже инеем, как бы обманывая наблюдателя, будто не готова, не вошла в полную силу. Обман раскрылся только в середине мая. Оказалось, что все весенние дела исполнены, птицы на местах, брачующиеся звери давно при делах, цветы зовут не только раннего шмеля, но и кусачих гадов, и заключённых человеком в тюрьмы пчёл. Весна, мощная как цунами, больше не могла прятаться и путать меня, придумывать себе прозвище. Она наконец распрямилась и назвалась везде видным, но нигде не написанным именем. Имя ей теперь было – Лето. То есть технически не было никакой весны в тот год. Мы проснулись, помёрзли, зевнули и вышли в лето. Вышли с надеждой, да что с надеждой, практически с верой в то, что война закончится, зло в людях закончится, пандемия закончится, глупость иссякнет, всё, у чего не видно было конца сквозь покрытое инеем стекло, завершится с тёплым лучом. Однако подвело и само Солнце, и нутро собственное. Как бы не грело мне шею, как ни щурился от яркости дня бродячий пёс, общая безрадостность окончательно не отступила. Появилось ощущение, что всё это, радость такая летняя, кузнечики, вся требухонь удачи и удали – временная. Передышка перед настоящей зимой во всех смыслах, что мы прогуляли в прошлый раз. Просидели у свечей и стаканов по лёгкому. Без отморожений и копания могил в каменно-ледяной земле. Я считал светлые дни не раз-два-три, а в обратную сторону. Я был готов начать обратный отсчёт, ожидая, как и моя интуиция, сворачивания тёплого мира в мёрзлый ком из грязи и гвоздей. Прибытия по весенней воде чего-то страшного. Я работал со смертью, давно знал её со стороны. Отчего бы и ей не поработать со мной, не смотря на всё это «лето».

Миру я не доверял. Людям я не доверял. Это они придумали мир таким неудачливым и неудобным. Наполненным сложностями и бесконечной игрой в нарушения правил. Правила при том, были такими сложными, что нарушить их можно было и случайно, без всякой корысти и удовольствия для себя. Однако окружающие, те самые, которым я не доверял, старались правила знать и нарушать их осознанно. Это была гонка за оргазмом вседозволенности. Гонка, где каждая тварь выживала за счёт других. Немногие те, убогие, ущербные, кто правила знал и соблюдал во что бы то ни стало, казались мне не лучше. В основном они состояли из душевнобольных и верующих в какого-нибудь человекоподобного бога. Правила впитывали с младенчества и яростно выслеживали их изменения. Талдычили правила, скорозаписывали законы, готовы были сдохнуть за них и страдали не меньше меня от правиланесоблюдавших. Эти две касты – правила осознанно нарушающие и правила осознанно соблюдающие – были моими соседями по жизни. Как солонка и перчинка на столе забегаловки моего века. Не хватало здесь корицы. Третьей партии, что правила создавала. Но в такие места я никогда не попадал, и корицу в коричнице на скатерти не встречал. Та, третья доля людей, жила за другими заборами. А возможно, уже плыла по Лете, оставив нас перед выбором знать и нарушать или знать и соблюдать. Учли они, наверняка, таких уродов как я. Знавших правила не все, нарушавших их неспециально и соблюдавших только те, что считал своими. То есть я был как те самые первые, придумавшие как жить, но не был среди них. Я одинаково плохо уживался с правильными сектантами и неправильными хулиганами, и страдал, страдал, страдал от любого варианта реальности в мире с людьми. Создатели правил учли таких как я, иначе быть не может для столь одарённых первоотцов. Вот только что они там учли, до меня не было доведено ни за партой, ни за скамьёй. Так жил я наощупь, отплёвываясь от налетающего ангельского пуха и перешагивая пенящиеся адские разломы. Какие метаморфозы правил жизни первоотцы мне заготовили я всё ожидал увидеть, всё ждал это лето полное откровений.

То, что не было ни нормальной зимы, ни человеческой весны, я списал на воровство снега и времени партией нарушителей. То, что лето, раннее и чистое, вломилось ко мне, одетому в поношенное и грязное, с прошлогодним скелетом и бородой, то я списал на чаяния соблюдателей заповедей. В утро очередное я стоял на крыльце своего дома-сарая, пуская по прошлогодней траве долгую карандашную тень, как веган на ранней автобусной остановке. Не было ползания мурашек по спине, не мёрзли пальцы, не видно было выдыхаемого тёплого воздуха из моего рта. Всё потому что теплота лета была самой настоящей, а мой холодный сон завершился. Пора было делать шаг со ступеньки вниз, в мир, породивший меня. Мир солнечного света, растений и их интимности – фотосинтеза.

Подобно людям с их воззрениями на правила и порядок жизни, растения тоже имели некоторое деление. При том, что всё имело общий смысл, незатейливую тягу к размножению и передаче потомкам своего наследственного материала, многое живое разделялось на две части. От самой крохотной мошки до ужасного создания – человека – можно было проследить эту линию раздела. Одно, или одни, использовали ресурсы на благо себе, впитывали, отращивали, набирали массу и этим, как размножением своим, мешали всему остальному живому лишь в той части, в какой один окурок мешает лежать другому, расположенному очень близко. Вторая часть мира жизни, вроде бы делала тоже самое, крепла, ветвилась, блестела пером и чешуёй, но она была способна убить другое живое, не принадлежавшее к собственной породе. Границы бывали стёрты, как с крапивой, к примеру. Опасная, она никого не могла убить, всего только притворялась. Или нарцисс, мягкий и ранимый, подарочный комплект, по правде был убийцей цветов, осознанным и прирождённым, но маскировался под прелесть. Всюду, сколько хватало моей памяти и памяти тех, кто передал мне свою память, это деление присутствовало. Всё дышащее состояло из двух. В животном мире это примитивно трактовалось как травоядные и хищники. В мире насекомых, растений, то было или не изучено, или словно было исключением. Отсутствовало в ряде случаев подходящее слово, но на уровне кода каждый понимал, чем муравей отличается от тли. По мнению людей, конечно, не по правде. Но трещина, от кем-то воткнутого в небо начала, пролегала через все подразделения живых царств. Через каждое поле и по каждому ручью. Одно жило, плодилось и умирало. Другое жило, плодилось и убивало. И первые не понимали, как можно убивать что-то, а вторые не умели жить, не принося боли. Никто не был бы виноват, живи две половины под разными колпаками. Но обе горсти были брошены в одну землю и обе прижились. Люди, пришедшие последними к слоёному пирогу, намутили философии и эволюции, изобрели богов и науку, задурили себе голову и на несколько времени им хватило осознавать себя самыми разумными. Принимать одну из сторон по случаю, хотя рождены люди убийцами, обсуждать и верить, верить, что всё так именно есть, как им видится. Так как спорить с ними было некому. Попугаи, осьминоги и дельфины, гораздо умнее людей, чтобы опускаться до споров, никто не спорил. Изуверы изуверствовали, просто живущие просто жили, если не встречали изуверов. Люди только разделились на соблюдающих правила условных травоядных и несоблюдающих, условных хищников.

В этой чёрно-белой системе я занимал определённое место. Я работал с убивающими живое, часто убивая их при этом, ради того, чтобы ими излечить других убивающих. Я был убийцей убийц ради долголетия убийц. Пришёл к этому не сразу. Потребность в исцелении испытывали многие, моя жизненная дорога сложилась так, что я только это и умел. Но долгие годы, пробовал решать проблемы здоровья убийц, людей в основном, лечением на основе просто живой жизни. Примитивного примера ради скажу, останавливал кровотечения из ран подорожником, ускорял гноетечение мёдом, прекращал его плесенью, уменьшал маточные кровотечения крапивой и тому подобные фокусы. Действительно тяжёлых болезней одолеть я не мог, гнилые тела людей, обращавшихся ко мне. Как и их души, все мы были не в состоянии излечиться добрыми растениями и частями животных, что часто относят к травоядным. Молоко, панты, жир не брали по-настоящему важные недуги. Болезни убийц, за исключением небольших ран, нельзя было остановить, не попробовав иного. И только когда я понял, что яду яд, смерти смерть, дело сдвинулось. Мне поддались ранее неизлечимые увечья, инфекции, переломы, болезни головы и сердца. То, что действительно может свести в могилу убийц к ими убиенных. Я познал силу лечить ту часть живого, что не может оставить своё наследие не съев кого-то, не сломав ветку, не растерзав невинного. Средства для лечения таких существ находилось в подобных же им. В ядовитых, режущих и агрессивных. Часто скрывающих свои смертельные свойства, но однозначных представителях той половины, что у людей зовётся нарушителями законов. Главный закон – не убивать, отличает одно от другого.

Начало лета не сильно богато на подарки такому как я. Основная сила зла природы копится к осени. То золотое время сбора средств для помощи злым людям. Не зная того, многие натурально ходят по ядам, любуются ядовитыми цветами и ягодами, замирают при виде великолепного полёта насекомого, с которым лучше не пересекаться. Осенью я пополняю свои запасы. Тащу в заимку необходимое, сортирую, провожу подготовку половину зимы. Затем в конце снежного периода устраиваю себе отпуск, спячку с пустой головой, которая бывает затягивается на недели, как в этот раз. Долго, что можно пропустить весну. Начало лета такая невинная пора, что поискать злое в этом буйстве жизни непросто. Однако опыт помогает. Сегодня я отправлюсь к ручью в глубоком овраге. Безымянному и заболоченному, охраняемому берегами со сгнившей ольхой и негниющим вязом, туда, где растёт необходимое мне.

Перешагивая через трухлявые упавшие стволы, обходя такие же ещё не упавшие, но уже насквозь продолбленные чёрными дятлами, я высматриваю нужный куст. Невысокий, неприметный кустарник, по пояс и меньше, по колено, покрытый в это время насыщенно розовыми цветочками. Четыре лепестка, немного небрежных, как набросок компаса или эмблемы ордена крестоносцев на смятой бумаге. Розово-фиолетовые с яркой оранжевой точкой тычинок. Издали, обладая фантазией, можно принять за одичавший гиацинт, превратившийся в колючий куст. Зовут его волчеягодник. Или волчье лыко, чертогрыз, язычник, всё сплошь названия данные хорошими людьми. Так как не знают они его пользы для плохих. Поскольку не осень, мне не нужны ягоды растения, а нужны ветки. Значит придётся срезать их, скусить проволкорезом, практически погубить растение. Так всегда с ними. Чтобы принести вред нужно принести вред. Гибкие и сильные пруты пригодятся для многих лечебных целей. Более всего мне необходима кора-лоза, которую я сниму в сарае и листья, что обрываю на месте, в овраге. Корой можно будет лечить тяжёлые кожные поражения, например, у тех, кто ворует светящийся металл. Лист пойдёт в смесь к листу ландыша и поможет выжить избитым до смерти по животу и пояснице. Ягод с прошлой осени у меня осталось много. Ягод всегда собираешь больше, чем нужно, такие они красивые, не удержаться. Красные эти слёзы, похожи на спелую рябину, пустят кровь представляется там, где нет артерий и вен. Весь покроется человек алой росой. Болезней таких мало, для чего нужны ягоды кровопускания, но бывает. Убийцы на то и убийцы чтобы друг друга убивать. Есть такое поражение, когда спасти может только кровотечение. Сменить нужно всю кровь и волчье лыко со своими ягодами сделает это замечательно. Я нарезал ветки стоя на коленях, перевязывал их верёвочкой, а листья складывал в мешок. Быстро же я занялся работой. Скоро очнулся от сна. Соскучились пальцы по уколам веток и ожогам от всякой растущей зелени. Чувствую, не просто так торопятся суставы пальцев скручивать листья в самокрутки. Будут у меня гости. Чумной скоропортящийся народец с убойной его половины.

Первый больной.

– Ты это, это, вопросов не задавай, не тупи, но и не шустри, – Бригадир старался не смотреть на раненого бойца. Он понимал, что говорит, скорее сам себе. Боец из-за боли и страха смерти не слышит его или слышит, но не понимает.

– Если спросит что, говори честно, так, как мамке – один взгляд Бригадира на окровавленные дёсны широко раскрытого рта рядом и снова взор в пол. Мысли начальника выстукивала пульсация на виске: «Зря едем. Только салон запачкали. Надо было его на разборку в госпиталь свезти».

Машина качнулась и всех внутри повело вправо.

– Осторожней, – боец на переднем сидении вяло фыркнул водителю, будто ему было не всё равно. Бригадир сидевший с раненым позади, прижался к стеклу лбом и прищурился.

– Заворачивай, заворачивай сразу за соснами. Ты слышишь меня? – рука потянулась к плечу водителя, но тот без дополнительных приказов начал широкий поворот.

– Типа это не сосны, а ёлки.

– Чё? Поумничай у меня тут.

Машина вошла в долгую колею старой колхозной дороги и утонула в тени аллеи ясеней. Или клёнов. Или дубов. Кто их разберёт, они тут не на экскурсии. Сидящим в салоне было всё равно и только ухабы дороги раздражали.

– К тем домикам? – водитель вытянул шею и всем лицом указал куда-то через лобовое.

– Не, те заброшенные, – Бригадир не отрывался от стекла, – он отдельно ближе к лесу живёт.

– Э-э-а…, – промычал раненый и неожиданно начал садиться, уткнулся кровавым ртом в подголовник впереди, а затем его начало рвать мутной жижей на пол между его ног.

Никто не комментировал. Не помогал, не мешал. Звуки рвоты были негромкими, не осталось сил даже на рвоту. Машина подпрыгнула дважды на кочках, а затем наоборот шумно протёрлась обо что-то пузом. В конце старой аллеи, тени отступили и расширяясь, показался летний день. Водитель повернул левее, к лесу от бывшей деревеньки, высматривая, как ему сказали в городе, синий сарай Лешего.

– Тормози там, за дровницей. В упор не подъезжай, он этого не любит.

– За чем?

– За дровницей, дубина.

– Тут тормози уже, неужели непонятно!

Шум машины стих. Трое здоровых начали вытаскивать бледного из салона. Он сделался каким-то маленьким тяжёлым комком, без рук и ног, без шеи, весь спрятался сам в себя. Зацепился кроссовком за порог авто, выпал из рукава куртки. Вытащили. В один момент как-то он собрался с силами и стоял, опершись на товарищей, но это была переоценка. Возможность стоять покинула его тут же, опрокинула на бок, на растущие волосы земли, на куст сирени и запачкала последнюю красно-чёрной рвотой. Уже совсем тихого и бледного пассажира заднего сидения, водитель и его компаньон потащили к низкому деревянному крыльцу давно некрашенного дома с квадратным окном без занавесок и массивной дверью.

На обесцвеченной временем и солнцем палубе веранды стоял высокий мужчина неопределённого возраста в поношенной одежде оверсайз, заросший длинными усами и бородой, растерявший волосы, но не безобразный, не дикий, какой-то смиренный, аккуратно отставший от суеты и времени как служитель сельской библиотеки. Хозяин веранды не выражал никаких эмоций. Должно быть он вышел на шум автомобиля. Стучать и звать не пришлось. Тащить раненого к нему не получалось без потери куртки и обуви, поэтому в конце концов Бригадир взял его на руки и именно так занёс в дом.

***

– Веришь ли ты во что-нибудь? – я сидел рядом с постелью раненого, некрупного жилистого с большой мордой, коротко остриженного, наверное, тридцатилетнего мужчины. Часть зловещей татуировки лезла из-за спины на шею и тыкала в меня острым краем рисунка. Что за динозавр у него там наколот? Какая-то лапа с когтями. Вряд уссурийский тигр. Дракон? Тело увядающего больного, напоминало стаффорда на приёме ветеринара, временно глубоко несчастного и обессиленного, потому как хозяин велел терпеть и не скулить. Как же можно не скулить, когда страшно.

– Что? – он ответил своими сухими губами, словно две газеты потерлись друг о друга. Принятая доза не ликвидировала дегидратацию. Потом бы ему ещё просто попить. Или поставить капельницу?

– Веришь во что-то, спрашиваю, в бога, может, в какую-то силу? В судьбу?

– В бабло он верит, – перебил тот, что был водитель. Тут его ткнул носком ботинка товарищ и больше водитель слова не брал.

– Нет. Не знаю. Мне плохо, – раненый немного пошатывал головой из стороны в сторону, как если бы хотел тихонько звонить в колокольчик, как если бы верёвочка от колокольчика оказалась у него в зубах.

– Ниточка того колокольчика, отмеренная в невидимом мире, подходит к своему последнему узелку, – пробормотал я про себя.

– Чего? Если нужно верить, чтобы выжить, я готов. Верю. Что надо делать? – губы-газеты шуршали.

Я не торопился. Настой медленно действует. Вода здесь тяжёлая, неспешная. Есть время на некоторые детали.

– Нет, так не работает. Верить в такой момент начинать поздно. Надо было до, – я потрогал его лоб, уже не такой горячий.

– Верить может и нужно. Научные люди считают, что если не вера, то уверенность в таких делах в помощь. Верь. Тебе-убийце это пойдёт. Верующие – самые опасные люди, – сказал я сам ровно и негромко, – но, здесь уж не начинай. Выкарабкаешься и уходи. Верь там, за моей дверью. Мне тут этого не нужно.

Сидящий в углу Бригадир чуть подался навстречу мне, вперёд, словно ожидал моих объяснений. Что ж, я немного объяснил, повысив голос.

– Верующие, говорю, самые опасные люди. Им всё простится. Что ни твори. Можно собак убивать, а можно вслед человеку непристойное кричать. Или стрелять. В спину.

Бригадир кивнул с видом значительности сказанного и откинулся на спинку стула. Как стул выдерживает его массивную фигуру? Где таких откармливают? Тибетский мастифф. Такая же волосатая грудь. А компаньоны его, прямо алабаи. Уши порезанные, хвост отрублен, все в шрамах. Центнеры. И охраняют.

– Могу верить, могу не верить, как лучше, так и буду, – раненый пытался поднять руку, сделать жест в мою сторону, – выживу, Леший?

– Какой он тебе Леший! – сорвался басом Бригадир, вновь подавшись телом вперёд, скрипнула половица, до меня докатился густой неприятный запах желудка мастиффа, – лежи давай, выздоравливай молча. Доктор он, лечит тебя, дурака.

– Я… я…, – лежащий сглотнул, – я лежу.

Он смотрел в потолок. Старался не мешать. Это было правдой, он лежал и всем видом показывал, что ни на что более неспособен.

– Он не со зла, – улыбнулся я, – это ружьё же, верно? – посмотрел я вопросительно на здоровых.

– Да, – как-то разом ответил и Бригадир, и напарник-алабай, подпирающий стену у дверей. Бригадир продолжил.

– Подстрелили из новой модели, «Мухобойка», она дрон-эвакуатор может сбить с человеком на носилках. Такая дура-пушка. Где те времена, когда огнестрел свободно ходил. С ним всё понятно. Бац и без мучений. Этот дурень без глушилки и без радиоотвода на дело пошёл. Сам виноват. Ещё бы башку свою в дуло засунул и джойстик дёрнул. У нас защита есть, всё есть, учу их, учу. Мозгов только нет.

Дальше мы молчали. Водитель грыз ногти. Третий боец рассматривал кучу оленьих и лосиных рогов, сваленных в углу. Бригадир вертел в руках электросигару, но покурить не отлучался. В длящейся тихой паузе, усталой, не театральной, я думал о том, что настой должен уже взять своё. Всосаться и дистрибутироваться, метаболизироваться. Для верности нужно ещё минут пять. Добрым знаком было бы, если пациент попросится в туалет. Чай заварить пока? Я зашуршал пакетом с травяным сбором, докинул чабрец и двинулся к чайнику. Водитель услужливо поставил на столик чашки, спросил нужно ли идти за водой. Не нужно. Они относились ко мне то ли как к старику, то ли как опасному человеку, от которого защищает вежливость. Такая угловатая и неуместная в устах и жестах этих бандитов. Я помогал им давно, потому что они могли привезти что угодно в качестве оплаты, а не только бесполезные для меня деньги, как обычные посетители. Им можно было и сушёные человеческие органы заказать, если бы такой рецепт мне вздумалось освоить.

После Високосной войны власть крепко взялась за чистку населения. Поскольку миллион вернувшихся с фронта прихватил у апокалипсиса миллион опасных игрушек, способных проредить население не на один миллион, чистка схронов была долгой и жестокой. Власть, понятно, боялась, что всё это зло будет обращено на неё же, вооружившую и пославшую на врага. Обезоруживали сперва по-хорошему, выплачивая компенсации. По-хорошему было всего три месяца. Потом стало по-русски. Облавы. Доносы. Тотальная проверка транспорта. Огнестрел таял. Общий градус насилия сместился от убийств к бытовухе, кражам, варке электросигар, ходить по ночным улицам стало толику безопаснее. Аресты и самих полицаев, и бандитов, борьба с коррупцией, перепись законов – обычное здесь дело – ускорили разоружение масс. В итоге на второй год мирной жизни не вернувшиеся к труду вояки уже реже занимались рэкетом, чаще пытались легализоваться. Однако же настоящая преступность нуждалась, как и везде, в чём-то поострее ножа и поточнее утюга. Им навстречу вышли старт-апы, разрабатывавшие ранее для войны всякую электронику, обанкротившиеся государевы кооперативы-дроноделы и уволенные после начала мира ай-кузнецы с оружейных фабрик. Конверсия в их исполнении дала уголовному миру новые шутихи. Радиоэлектронные ружья против дронов переделанные для убийства людей. Вызывая аритмию, разрывы симпатических нервных стволов, бронхоспазм, они, в зависимости от настроек, вызывали паническую атаку или мучительную смерть от кровотечения или остановки сердца. Чаще разрывы органов, спинного мозга или как в сегодняшнем случае массированное поступление токсинов из кишечника в кровь с лихорадкой, беспамятством и, вполне вероятной гибелью от осложнений. Доставленный боец был ранен вчера. Сутки для транслокации токсинов это близко к критическому периоду. Товарищи привезли его вовремя. Вчера. Что ж. Это означает, что криминалка от меня недалеко, ближе и ближе. Повсеместное распространение нового оружия, ещё не запрещённого законом строго, наползало и на мой край земли, мою заимку.

– Всё хотел спросить. Нашли-то меня как? Я имею ввиду в первый раз, – я смотрел как начинает дрожать чайник от разрывающего его внутри буйства магии воды.

– Кривой сказал, – Бригадир замолчал, но тут же добавил, – ты сына его спас от порошка.

– Помню. Порошок-порошок, не входи, – свист чайника и бульканье в чашки, – порошок – это беда.

– Сколько напивать чашек? – я обернулся к водителю.

– Не-не, не надо, я просто посижу – водитель с недоверием смотрел на пар чайника и на висящие с потолка тут и там сухоцветы.

– Я чай не пью, – и Бригадир отрицательно замотал головой.

– Нам бы этого, героя, отпоить, может ему надо?

Я налил только себе, взял чашку и понюхал пары. Отпил самую малость. В нос вошёл эвкалипт и чабрец, кипяток обжог кончик языка. Стало как в детстве, как в пионерлагере, когда самый простой чай после похода и зарницы казался напитком богов. Тогда тоже немел от жара язык.

– Ему чай мой не нужен, и горячего пока лучше не пить неделю, – я вобрал объёмный вдох носом над чаем и продолжил, – он здоров, поднимайте своего киллера.

Я был уверен, время прошло, ягода была выдержанная, косточки удалил осенью. После настоя больного сразу не вырвало. Хороший признак. Должно сработать. Бригадир детским удивлённым лицом уставился на меня.

– Да, уже. Поднимайте. На воздух ведите, кислород, куриный бульон, ЗОЖ, все дела, – я отпил большой глоток и тепло покатилось вниз к животу. Чабрец распространился по всей комнате, жил в волосах и глазах.

Пришедшие из мира криминала осторожно начали поднимать лежавшего, тот вдруг стал сопротивляться, отстранил их руки и сел самостоятельно. Затем опершись на столик встал. Придерживаемый Бригадиром, сделал первый шаг, остановился, вытер со лба пот. Уже не лихорадочный, а пот усталости от выполненный большой работы. Ещё шаг и ещё. Все трое вышли на крыльцо и лица их осветил жёлтый небесный диск. Я появился следом с полупустой чашкой.

– Это типа как встань и иди? – безымянный алабай, что ехал спереди смотрел на меня как на персонажа из сказки.

– Ага, – я улыбался, но не им, а солнцу и взлетевшей с бани птице.

– Чё это было? Он же умирал час назад, – Бригадир ещё держал раненого за плечо, но тот с блаженной улыбкой жадно дышал и смотрел на лес не замечая поддержки.

– Ну, час, за час много можно успеть. Умирал, да. Долго объяснять, – я поставил чашку на перила, – гликозиды, эндотоксины, какая вам разница. Чудо. С собой ещё дам заварить нужно будет кое-что. На недельку попьёт вместо вашей водки. Только чтоб остывшее было. Понятно?

– Чудо, не то слово, чудо.

– Кривому привет от меня.

– Понятно, остудить. Передам.

***

Бывает, что я не люблю восстанавливать людей. Накатывает, знаете. Стою у своей избушки, с внутренней её стороны, в той самой, что невежды называют сараем. Стою и смотрю на патологию снаружи и на отражение своё в стекле, отражение кого-то кто абсолютно не хочет исправлять людей. Я наблюдал за ними ещё когда жил в обустроенной даче со всеми знаками роскошами, с подкастами и Алисами. Когда был абонентом коттеджного посёлка первой категории. Тогда ещё глядя из окна на улицу, видел, как к слову, шёл человек из костей и мяса, из мяса и костей, да, ещё из кожи, кожзаменителя и заменителя зубов, двигался к автобусной остановке. Преодолевал средне-мелкие выбоины апрельской дороги. Дороги, по которой уже запретили ходить большегрузам, чтобы те не добили нестойкую к нагрузкам, не до конца проснувшуюся с зимы полосу между домами, а вот двигаться человекам не запретили. Всем без разбора можно было следовать хоть на автобусную остановку, хоть на КПП к доске объявлений. И, настоящий, сегодняшнего утра человек, делал свой ход, получается, на основании незапрета, просто по велению гидродинамической силы крови, толкавшей его от сердца вдаль. Из костей и кожи. Сколько именно заменителей зубов в нём заключалось я рассмотреть не мог. По тому как летела его слюна, выпущенная сквозь челюсть по ходу движения, по её густоте, долгости полёта и особенно по отклонению от оси движения тела, я заключаю, что многие зубы были на месте. Но не все. Это означает, что часть из них заменены на ненатуральные, потому как не может так долго жить человек здесь, достичь всего своего взрослого роста и объёма, всей полноты покровного наряда, молодой лысины и тонких стёкол на носу, чтобы не потерять натуральные зубы к этому дню, не заменить их толику на иной материал. Тело на дороге, подтверждая мои основательные предположения ещё и качнулось с углом не менее двадцати градусов и перенеся вес на тупую сторону угла, выровнявшись, продолжило топание. Качнулось, а значит и вестибулярная коробка износилась. Немолодой, непродуктивный, бесперспективный скоро кусок мяса и костей, мяса и костей, шёл мимо моих окон, имея часть зубов, заменённых на протезы, иначе и быть не могло, иначе вся логика старения и весь поток наследственной информации в природе смысла не имел, если зубы были целы. Зубов однозначно своих немного. Заменённые-протезы ждут лишь времени предстать рядом жемчужин на разлагающемся лице. Из мумифицированного мяса и обветренных костей. Прекрасно мне было это видно из окна дачи. Как мясо и кости соседей движутся в сторону праха.

Что мог ждать этот, местами заменённый на неживую природу человек от автобусной остановки? Путь утренний, апрельский, что есть утро года также, путь прямой и ямистый от съедающего битум солнца, для чего он вёл его. Для чего чертил вдоль моего взгляда разновеликие оступающиеся следы бот, переносил свой сосуд с кровью и желчью мимо? Не вырваться ему отсюда. Автобус ходит по кругу и непременно принесёт его назад. Какой смысл временно обманываться, садясь кожзамом на кожзам, утыкаясь линзой в стекло, протягивая кусок пластика куску пластика, кивая незнакомым людям пустой головой, обманывающим себя на остановку дольше? Иди назад, биоробот! Иди покорми собаку. Птицу. Вернись и достойно без страха встреть май, июнь и июль. Затем погрузи своё тело в скорбь осени и сойди с листопадом прочь, под утолщения стволов ивы, к корням и поздним поганкам. Замени собой землю. Создай прах.

Никакой сосед моих мыслей не слышал, моих мысленных советов, не приходил за ними специально и не звонил с расспросами. Мои ценные идеи так и оставались по иную сторону стекла или забора от них, от семенящих на автобус, частично заменённых на ненатуральное, старых тел с сосудами-трубами и маломощным, но упорным моторчиком в рёберной корзине. Их провожал мой поворот глазных яблок, моя тень, разделяя вместе с апрелем тяготу соседства с ними до самого снежного покрова, когда движения соседей замирали. Как-то так.

Нет желания тратить драгоценности природы на отрыжку природы, на человека, на вид чрезмерно и необоснованно расселившийся и доминирующий не своей нужностью, а своей вседозволенностью. Вид, прощающий себе всё, а в момент подхода к последней черте, не моргнув и не взяв паузу, рисующий следующую последнюю черту. Продлевающий часы судного дня на двадцать пятый, двадцать шестой час. Отменяя своё саморазрушение, отрицая смерть и паразитизм, просто рисует новую черту в далёком далеке. Тут же, моментально, выстаивает концепцию как до этой черты быстрее доскочить, ракетными двигателями или заповедями, доскакивает досрочно и снова, мел в руке, новая черта. Только в промежутках между человеческими чёртами, растворяются в дымке, в пыли беготни, остальные виды. Растения и собаки, калужница обыкновенная и дубонос, часто не поспевают за видом-доминантом и остаются за той, перешагнутой чертой. Калужница обыкновенная… Да как можно называть что-то обыкновенным? Человек себя обыкновенным не назвал. Разумный. Лучше бы скромнее. Человек обыкновенный. Homo vulgaris. Лучше бы и вовсе без наименования. Вид номер… и семизначная цифра.

Второй больной.

После раненого невидимыми лучами антидронового ружья, поступил на лечение зависимый паренёк. Мужчинка. Родители устали наблюдать его прозрачные глаза, вставленные в виртуальные очки, нашли меня как-то и сдали отрока на лечение. Не первый это был их поход на терапию. Никто не помог. Потому приняли они радикальные мои условия без споров и торговли уступками. Когда пыль «Танка» рассеялась, тени укоротились, а я заварил липовый чай, отрок немного пришёл в себя и зашевелился. Неудобство сидения на чурке сказалось и он, в поисках туалета ли, воды ли, начал полукруглые перемещения перед моим столом на веранде, куда я относил чашку и сухари. Смотря за его движениями, мешковатыми перекатами жира бёдер и косолапостью, за скучными ладонями, не знавшими лопаты, подбородком с отрицательной степенью выступания вперёд, с кожными стриями на выпадающем фартуке живота, я заключил, что отроку не менее тридцати трёх годов, а осталось ему прожить и того меньше. Время объяснить себе, нужно ли то дерево, тот дом и тот сын. Время отвечать за свои слова и дела. Если нет таковых, то произнести и воплотить. В одиночестве окончив завтракать, я всё ещё сомневался, каким ядом начать лечение. Чагой на листе ландыша или корнем валерианы на белом маке. Отрок помочился за углом сарая и снова уселся на бревно. Он явно смирился с тем, что интернета и средств добычи сети у него нет и не предвидится, родители на самом деле умчали вдаль и быть ему на этой полянке перед избушкой долго. Долго и непонятно. Я доел сухарь и возвестил пациенту сценарий:

– Милый друг, родители твои отдали тебя сюда на лечение.

Последовала долгая пауза с моей стороны чтобы окончательно убедиться в покорности судьбе со стороны слушателя, что он не перебивает и не задаёт вопросов. Не одно лечение зависимости он прошёл и ни одно не было успешным. Сынок понимал зачем здесь. Он то ли боялся, то решил переждать и мою неудачу. Смиренно по отношению к родительской заботе и безразлично ко мне и моим методам.

– Лечение мы начнём и закончим за один день, – я продолжал как судья его жизни.

Отрок посмотрел на меня с интересом и удивлением. Общаться словами по-прежнему не входило в его планы. Он готовился терпеть и ждать возвращения интернета в жизнь. Так уже было, так будет.

– За один. Но день будет отсчитан сразу после того, как ты наколешь кубический метр дров. Всё, что нужно для действия есть на этой полянке, лучше называть её двором. Складывать туда. Стволы лежат там, – последовательно я показывал сухарём то в одном, то в другом направлении, получалось, что на запад и восток.

– На востоке и сложишь свой куб. Я проверю сантиметром. Потом я на ночь дам тебе волшебное лекарство, ты, вероятно, наслышан обо мне, аспирином баловаться не станем, выпьешь серьёзное зелье, переспишь, а утром поедешь домой к своему компьютеру. Ясно?

– Ясно, – ответил толстожопый и встал, – могу начинать?

– Начинай, – с кивком головой и долгим выдохом ответил я и после ушёл внутрь дома.

Бодро, словно не было в нём полцентнера лишнего веса и гигабайтов чёрной информации толстожопый подскочил осматривать двор, части стволов берёз. Он быстро сообразил, что для кубометра дров нужно не так много и ногами раскидал, руками оттащил несколько остатков деревьев наиболее сухих и ровных. Затем отрок побродил перед входом в дом, обнаружил ровное место и перетащил туда старый поддон. Как площадку будущего куба. Как место торжества и начала дороги домой. Повернув шею ещё десять раз, с поднятыми бровями, но всё так же живо он подошёл ко мне.

– Где лежит пила? Где топор?

– Лучше использовать колун, чушки после распила окажутся довольно широкими, – я втянул губами свой новый водоём бесконечного чая из кружки в горошек.

– Ну, колун, а пила? Где взять? – не терпелось отроку, зудела зависимость под черепушкой.

– На пилу нужно заработать, а хочешь укради. Я пилу тебе не обещал. Я только обещал вылечить тебя родителям твоим, – сёрб, сёрб, горячий напиток умчался в отдалённые члены.

– Сходи по деревне посмотри, – я указал носом в неопределённом направлении, – попроси, язык многое может позволить задаром, – начни с пилы.

Толстый помялся и потопал по тропинке в сторону наиболее неправильную для поиска пилы. Его широкая жопа скрылась в калине, а через некоторое время стихли распуганные им птицы и смолк хруст веток. В наступившей тишине я собрал перчатки, лопатку, ведро, обул высокие сапоги и ушёл по своим обычным делам. Собрать то да сё, навестить куницу, послушать кукушку.

В этой части года мой путь проходил по дороге из жёлтого кирпича. Да-да, как в той книге про волшебников и всепобеждающее добро. Утренние одуванчики были полузакрыты, облачно и ветрено, а вот лютики раскрыты. Золотые и маленькие, как кусочки разбитого калейдоскопа. Слёзы колдовской трубки для обмана детей. Заселившие тропинку с ног людей, с моих в том числе, лютики нарисовали абсолютно жёлтую речку-дорожку в море свежей ярко-зелёной травы. Жёлтая дорога особенно красивая, если смотреть издали, вела меня к лесу, к соседнему поросшему берёзой полю. Яркая в любую погоду дорога так напоминала мне книги Волкова. Одуванчики могли бы в более солнечное утро и смогут через час-два в любом случае, сравнять желтизну поля и дороги, перемешать всё, но не прямо сейчас. Мне было приятно шагать по этой особенной дикой красоте. По дороге из маленьких жёлтых цветов, блестящих гладким атласным солнечным цветом. Её нечаянно создали своими стопами люди, обсеменили и притоптали, и я, наследник, продолжаю это дело. Могут же люди, когда хотят и когда случай бывает, делать красивое. Не всё одно ужасное и мёртвое оставляют после себя.

Дошёл. Собрал, а кое-что и выкопал. Отдохнул на высоком берегу лесного озера. Дождался куницу. Как кошка, как игрушка, она спрыгнула с дерева и перебежала до следующего небольшой открытый участок. При этом постоянно смотрела на меня. Торчащий мех, тёмно-коричневый, яркий на фоне бледной земли, остался в памяти. Не фыркнула, не дёрнула хвостом. Привыкает. Что ж, порадовал меня сегодня лес, пора возвращаться. Дорога из жёлтого лютика без спешки повела меня к дому ни разу не зацепив, не запутав травой моё ведро с дарами природы на длинной, до колена руке. Кукушка отмеряла мои шаги продолжительной двойной дробью. Ку-ку. Тук-тук. Как сердце со здоровыми клапанами, сердце природы.

Что если поможет василисник? Тот самый, что может быть источником синильной кислоты? Олени едят, козы едят, всякая скотина ест. Я ещё до сих пор не нашёл применение этому растению. Этому облачку на ножке. Пора? Ах, нет же, свиньи от него дохнут… Человек, в общем и конкретно этот тоже, так похож на свинью. Василисник, эх. Не стану рисковать, в другой раз. Подожди василисник своего оленя.

***

Толстожопый был искусан клещами и комарами, отёк лицом, расчесал шею. Дышал глубоко и сидел как-то криво на ступеньке, пряча своё блестящее рыло в тень. Он выдержал мой взгляд и пояснил, что когда его атаковали пчёлы он упал в муравейник и одно полужопие сильно пострадало. Я перешагнул через его отставленную испачканную ногу и ушёл в дом.

– Пилы не нашёл? – сказал я обернувшись.

– Какая пила? Хорошо, что дорогу назад нашёл, – пациент чесал пальцами левой ладони правую сторону шеи, а пальцами правой ладони левый локоть.

– Так ищи, не отдам тебя родителям пока не окончим.

Я закрыл на засов дверь и некоторое время ждал пока зависимый прекратит яростно колотить в доски и орать, что он мне сейчас причинит боль и страдание. Что он таких как я ломал пополам, гнул, что ещё мы посмотрим кто кого и всё в таком духе. Как он меня полечит, как я пожалею, что родился. Когда грохот и мат прекратились, я открыл на секунду дверь, стукнул его в лоб своей палкой с полированным набалдашником, что стояла у двери, ткнул с силой выше среднего и вновь закрылся. Время печь блины с малиной, время пить чай с мятой. У меня масса дел.

Отрок около пяти минут был без сознания, затем тяжело встал. Его вырвало на первый нежный клевер. Он уселся прямо на землю и уже не чесался. Одна ладонь держала лоб, второй он опирался чтобы не покатиться своим круглым животом подчиняясь небольшому уклону двора. Я положил в кипяток три листа мяты и отвернулся от крохотного окошка.

Громкий, но адекватный по частоте и силе стук раздался снова, когда я принялся чинить одежду. Эта работа давалась мне сложно, я делал её всегда днём, при свете солнца, чтобы хотя бы освещение помогало. Стук в дверь продолжался с перерывами.

– Воды можно попить? Вода есть?

– Вода-то есть, – я улыбнулся в усы и с первый попытки попал ниткой в ушко иглы.

– Что? Не слышу. Дайте попить! – снова нагловатый стук в дверь, теперь носком ботинка.

– Есть вода говорю, – повысил я голос, – в луже есть, в колее, в лопухе, в бочке слева, посмотри. Воды полно! Попей и иди пилу искать. Лекарство не получишь пока не увижу кубометр дров, – в конце я снова снизил громкость. Впереди ещё столько шума. Еда, туалет, ночлег, погоня.

Я прислушался. Тридцатилетний отрок ушёл от двери и чем-то черпал воду в бочке. Бормотал что-то про то, как он меня ночью задушит и дом сожжёт. Потом шаги, хруст ветки. Тихо. Стежок за стежком я вёл ниточку и прислушивался. Похоже ушёл. Втянув раз-другой носом воздух, убедившись, что нет дыма, я выглянул в окно. Затем со своей палкой вышел на веранду. С чего дыма бояться. Он не сможет не то что огонь развести, штаны свои подпоясать. Толстожопый. И всё же рецепт для него я не придумал. Ещё нет. Тяжёлую зависимость ивовой корой не взять, отпадает вариант. Надо подумать. Надо подумать… Я полез в кладовую осмотреть старые запасы. Где-то, где-то есть подсказка. На такую массу ещё попробуй настой сделать, это ж литра не хватит. Может настойку? Не-е-е. Водка подождёт более неизлечимого случая. За водкой далеко идти, а аппарат в этом году я ещё не расчехлял. Воды с него хватит. Настой, решено, будет настой. Как мой чаёк.

К началу заката зависимый вернулся с пилой. На нём не было куртки и часов, вероятно, обменял в деревне. Пила была по дереву, подходящая, но не без изъяна. Что ж, по крайней мере он принял правила и не сдавался. Не лёг умирать тут среди шишек. Шанс вернутся к осмысленной жизни имеется. Всё ещё с палкой, напротив его пилы, со своей сухой щетиной напротив его лоснящегося искусанного рыла, стояли мы оба неподвижно. Я смотрел на волдыри и какую-то новую ссадину на предплечье толстого. На его мокрые кроссовки и расстёгнутую ширинку джинс. На его будущую ночь и следующий сложный день.

– А пожрать, Леший, у тебя тоже нет ничего? – озлобленный и потный человек-ошибка общества плюнул на землю.

– Малина за сараем была, если собаки не съели.

– Должна же быть еда для пациентов? Харчи. Кашка больничная? У тебя тут клиника или что? Ты человек или что вообще? – толстожопый задыхался даже в покое от быстрого говорения и возбуждения.

– Не ори. И не Леший я. Сам ты Леший. Не хочешь малины иди туда, где пилу взял.

Я развернулся и пошёл к единственной двери. Услышал сзади тяжёлое движение и решил, что не надо давать шанса. Массой задавит, если навалиться. Оставаясь спиной к гостю, я выставил резким движением назад свою палку, как когда-то на тренировках выставлял бокен. Та воткнулась словно в подушку и сдавленный хрип долетел до моей шеи, слюной, выдохом и каким-то прерванным словом. Я тыкнул с силой, не глядя, во второй раз, в огромный матрац за моей спиной и вошёл в дом. Дверь затворилась раньше, чем упал на колени толстожопый сотрясая крыльцо. Закашлявшись он нескоро тяжело поднялся и скрылся из виду. В заходящих лучах кто-то перемещался среди деревьев. Может косуля, я может пациент нашёл ягоды. Спать я лёг рано и с удовольствием. Почему-то я был уверен, что утром всё будет хорошо и мне не нужно будет перелезать через круглый труп придавивший мою дверь. Во сне мне пришла идея добавить в настой мёда чтобы приглушить тошнотворное сочетание всего остального. Мёд и интернет, мёд и игромания, во сне это казалось так логично. Всегда в странных снах всё естественно и всё объяснимо.

***

Не все одинаково хорошо переносят жизнь. Этому плохо учат и плохо подражают. Это сложное дело, это вдеть шершавую нить в ржавое ушко. В темноте. В холоде от которого дрожит не то что руки, само нутро, а выдыхаемый воздух замерзает тонкой ледяшкой на глазах. Не все хорошо переносят житие. Я немного преувеличиваю, но в общем, так и есть. Вот мой мох, к примеру. У забора. Тот, что был ярким и пушистым в конце зимы. Сейчас корявый и бледный оттого, что попадает на него высокое солнце, оттого, что снежная вода ушла, а струйки дождя с забора обходят стороной. Оттого, что молодая ива захлёбываясь отбирает влагу. Много причин мху хиреть, седеть и дряхлеть. Но основная, что мох плохо переносит жизнь. Так вышло. Я принёс его в ведре срезав мастерком с пружинящего ковра леса. Там, где ему жить-то не надо было, а только впитывать. Лежать и расти от богатства земли. Не трудиться, не вставать чуть свет, не тянуться к лучу или капели, просто лежать. И всё, делали за него всё, всю работу, всю жизнь. Вот оказавшись под моим забором, мху пришлось жизнь начинать жить. А жизнь не все переносят хорошо, не все одинаково хорошо, не все даже и приемлемо переносят. Губит многих жизнь. Сушит, гнёт и втирает в кожу-землю. Гнёт и трёт. Так-то мох. Ты жизнь эту не перенесёшь. Ты у меня под забором, под окном её, жизнь, оставишь. Кто ещё?

Грюк. Грюк. Брёвна как-то запрыгнули одно на одно. Пила через силу, выгибаясь и кривляясь в каждое второе движение, с хрустом въедалась в древесину. Вяло, тяжело, заглушая хруст берёзовых трабекул. Капали вниз опилки. На всю работу сверху ложилась одышка толстого. Он буквально харкал дыханием на опил. Входил в него пилой как проваливался в гипоксию, выходил, как делал первый вдох после окончания действия миорелаксантов. Туда – натуга, назад – отдохновение через боль. Дерево под железом страдало и поддавалось, кровоточа опилками, пильщик страдал и кровоточил потом и жиром. Пауза. Большая пауза. Тихо. Я отдёрнул фанерку с крохотного окна. Нет. Продолжил. Навалился массой и грызёт. Пациент играет по правилам. Пациент начинает путь из больницы домой. Думает, что выйдет. Выйдет ли? Дует на ладони, на первые свои волдыри, которые сегодня не станут мозолями. Не так быстро.

Через полчаса, может и более, первый опил грузно упал в траву. Второй шёл быстрее, третий, я перестал прислушиваться. Вместо того я вылез через заднюю потайную дверь и полез крапивой на старое поле. Нарвать лесного купыря и колокольчиков. Поле было давно заброшенным колхозным опытным полигоном. После череды неудачных посевов, не того, не в тот сезон, не на ту глубину и не теми людьми, это и без того самое далёкое от усадьбы и самое нелюбимое пятно на плане посевов было заброшено. Ещё до оставления остальных полей, до нашествия борщевика, до моего рождения. Но, удивительно, эта первая заброшка не поросла ельником, как куда более поздние непотребства умершего колхоза, не покрылось ни берёзой, ни осиной. Поле осталось полем. Таким же необычным, опытным, каким и было задумало. Всего-то в двадцать гектар, оно притаилось между полосками леса и продолжило свои опыты. Тонкая мягкая трава, невесть откуда взявшаяся занимала большую его часть. Высокий горный клевер, тоже чудо-странник, неясно откуда, так покрыл землю, что не дал взойти ни единому сорному виду. Остановил и борщевик, и осоку. На тропинках поля не рос подорожник. А в эту неделю, кроме банального василька колыхал ветерок на всей площади ранимый колокольчик. Широко раскрывший свою пятиконечную звезду и в таком виде непохожий на колокол, а только цветом, голубо-фиолетовым выдававший себя. Я полюбил это поле сразу и отметил, что все растения на нём нетипичные для местности, все кроме своих основных свойств дают ещё что-то сверх того. Даже ромашка, кроме противовоспалительного действия здесь, от чего-то, дарила в каждый сбор лавандовый аромат. Сходство с лавандой на этом не заканчивалась, подобно пахнущему собрату, местная ромашка прекрасно отстирывала вещи, оставляя и чистоту, и запах свежести. Вот и другие травы, как бесполезный купырь, исследовались мной тут не одно лето и удивляли положительным. Сегодня день колокольчика, день нежности в моих мозолистых ладонях. Спугнул пару перепёлок, я брёл наискосок и нагибался, обращаясь поклоном к каждому цветку. И никто, кроме возмущенных шмелей и бронзовиков, не осуждал мой сбор. Никто не следил за мной. Никто меня не ждал. Если только иной больной. Но ведь и у лекаря бывает перерыв.

***

Я забыл, что вылез через чёрный ход и вернулся к домику со стороны парадного крыльца, если так можно было его назвать. На нём видимо давно уже сидел, лицом к двери, в одних трусах толстожопый. Я подкрался со спины и увидел, что левая его рука замотана снятой футболкой, окровавленной достаточно обильно. Сам пациент смиренно сопит в некоем трансе, застывшие слёзы разукрасили его лицо, пыльное от мелкой древесной стружки.

– Палец что ли отхватил? – спросил я почти с сочувствием.

Тот встрепенулся, как проснулся, сидя развернулся ко мне лицом.

– Палец где?

– Не отрезал. Только сильно поранил. Два пальца, – парень чуть поднял на этих словах кулёк из красной футболки, – во.

– Раз не отрезал, так что не работаешь? Где мой кубометр дров? – я стал протискиваться между телом и перилами к двери, на ходу снимая рюкзак.

– Столько хватит? – сидящий подбородком указал на пирамидку опиленных березовых чушек. Он действительно напилил достаточно. Пилы видно не было. Видать забросил в крапиву сгоряча, когда поранился.

– Откуда я знаю? Хватит – не хватит. Их же наколоть надо. И сложить. Тогда померяем.

На этих словах я открыл замок и отворяя дверь посмотрел прямо в глаза буддаподобному пильщику. Устал, похудел. Но, нет, не избавился от скверны ещё.

– Леший… Я щас сдохну. Мне надо попить и поесть.

– Лужа. Смородина. В деревню сходи за хлебом. Там напилишь им, дадут что-нибудь.

– Леший, я умру. Не дойду.

На этих словах сиделец опустил свою руку, что прижимал к груди и веки с длинными ресницами.

– Сдохнешь, следующий больной закопает. Вот будет испытание, на тебя яму копать, что котлован. Методика Платонова. Родителям футболку кровавую отдам, скажу, медведь загрыз.

Я закрыл дверь. Колокольчики не переносили закрытое пространство рюкзака, их как можно скорее нужно было в присутствии имбиря и хрена переложить тонкой бумагой. Это важно. Это важнее даже чем заварить себе свежего чая после долгой прогулки.

Замок шкваркнул. Железо о железо. Я внутри, больной снаружи. Тихо. Потом стук коленей, хруст, оханье и неравномерные шаги куда-то от дома. Айканье. Ойканье. Шелест травы и тишина. Ушёл. Сбежать вздумал. Ничего, к вечеру его мой дружок пригонит назад. До деревни в этот раз нечего ходить. Расходился. Работать надо. Излечиваться.

***

Зевота гнала меня под плед. Солнце ещё угадывалось за лесными искрами, где-то на Западе, где-то далеко в прошлом. Птицы смолкли. Капля, что полдня где-то дзынькала за стеной уморилась и онемела. Мышка перестала бегать по потолку. Зевота, закат, забвение. Наливая ночную кружку воды, я поймал взглядом окошко, а из окошка увидел вбегающего на мой мини дворик толстуна. Повязки на руке не было. Напротив, другая рука была красной и опухшей, как и половина лица. Лодыжки в конец покрылись ссадинами или мелкими ожогами. В лучах заходящего солнца пострадавший был словно пламенем объятым прыщом. Весь взъерошенный, больной устремился прямо к моему окну и затарабанил по нему будто знал, что я по другую сторону. Видеть меня он вряд ли мог. Во внутренней темноте, без движения, ничто меня выдать не могло. Я держал кружку с водой и ещё раз осмотрел пациента через стекло. Лицо и рука не просто красные, а искусаны, вероятно, дикими пчёлами. Отёк сильный, закрывал один глаз похлеще ожирения. Верхняя губа размером бурятскую буузу того и гляди перекроет вход воздуху в нос. Он продолжал стучать пальцами по стеклу, но делал это как-то негромко, без лишнего фанатизма, как будто даже стараясь стучать одновременно и громко, и скрытно. Стекло дребезжало и вряд ли это бы тем, на что он надеялся. Дважды толстожопый обернулся на ели у поворота. В какой-то момент что-то увидел, присел. Через пару минут обошёл дом и полез по бочке наверх. Хватит ли у него сил подняться на чердак чтобы заночевать по-людски? Чтобы спрятаться от преследования. Я прислушался. Страх гнал его и подсказывал на какое бревно закинуть ногу. Повертевшись на бочке, он подтянулся к окошку, выполнил подъём корпуса, плюхнулся на мой потолок и пополз к противоположной стене. Полагаю, он выполнил при этом своё первое в жизни подтягивание. Затих. Я выждал ещё полминуты, не обвалится ли моё перекрытие от этого гостя. Тихо. Тогда я открыл изнутри дверь и в наступающую темноту позвал негромко: «Дружок-дружок-дружок». Пришлось повторить трижды, прежде чем сбоку, совсем не от елей подошёл Дружок.

Волчара потёрся о мои штаны и рыкнул будто мы и не знакомы вовсе. Потёрся ещё раз серо-рыжим боком, шкрябнул когтями о порог и потом задрав голову посмотрел на меня. Я пошарил рукой и достал наугад кусок заготовленной радости. Это оказалась плоховато вяленая лопатка. Часть свиньи, что принеси мне на прошлой неделе. Я выдал мясо Дружку: «Волчара, какой же ты классный, волчара. Ешь, трепать не буду, не буду беспокоить, ты – молодец. Погонял гостя по округе, попугал, но не тронул. Молодец, мой волчара. Кушай, Дружок». Я ещё немного поумилялся тому как он подкинул лопатку, играя или воображая что-то, но затем резким прыжком волк соскочил с крыльца и звуки его челюстей с хрустом кости, только раз донеслись до меня. Волчара ушёл. Я послюнил ладонь и собрал со штанины его волосы неопределённого серо-чёрно-бурого цвета, скатал их в шарик и движением-щелбаном отправил в куст калины. Птичкам на новую подстилку в гнездо. Ветер прикрыл мне дверь, напоминая о череде работы и отдыха и, в этот момент, опустилась полная темнота. Из окошка я ещё пытался высмотреть глаза волчары, но до того напрягся, что не заметил, как опрокинул кружку с водой. Чертыхнувшись про себя, я наощупь добрался до лежанки, снял штаны и укрылся пледом. Возмущённая негаданным соседством мышь пробежала по чердаку от толстого к кухонной стене. Затем стихло всё. Толстый, мышь, лопаточная кость, небо и время.

***

Разбудило меня не только солнце, не только мой многолетний ритм, следовавший весной за весной, а летом за летом. Сёрбание воды из бочки и затем шастание толстого по кустам с неспелым крыжовником тоже внесло вклад в дело побудки. Некоторое время я лежал с открытыми глазами, ожидая ещё звук пилы или топора, но не дождался. Больной снова ушёл со двора в заросли. Поняв это по возмущенным звукам зеленушки, я поднялся и после зарядки-растяжки принялся завтракать. Отворив дверцу в полу, я поднял подвязанные к длинной верёвке провианты, что требовали охлаждения. Из глубины погреба-колодца верёвка подняла череду подвязанных керамических крынок и обёрнутых сухими пучками мяты животных продуктов. Чтобы удержать этот груз, этого гостя из подземелья, я одел кольцо, через которое была продета верёвка на крюк на потолке. Снял вяленое мясо, осмотрел все припасы на предмет годности. Оставшись довольным снял кольцо с крюка и перебирая двумя руками медленно, не касаясь стенок узкого колодца опустил тяжёлое добро в мир темноты и прохлады. Зафиксировав верёвку на люке, я пошёл к шкафу с овощами и фруктами. Сухоовощи и сухофрукты, измельчённые, но всё ещё ароматные, ушли в кашу. За ними, у стеночки буфета лежало сокровище. Формой напоминавший конфету-трюфель из моего детства, но более скалистый что ли, более грубый, почти чёрный кусок шоколада. Он лежал на большом куске фольги, обложенный листами салата с тёртым мускатным орехом и чесноком. Слева от шоколадной шапки стоял такой же огромный кусок соли, они как две груди пятого размера занимали внимание голодного. Бригадир, оставляя шоколад, сказал, что это целых три килограмма. Но что-то подсказывало мне, что за последние годы килограммы несколько уменьшились в этом мире. Я отколол ножом край шоколадной головы, потёр её о соляную полусферу и лист с мускатом, вытащил и оставил на тарелке. Кипел чайник, возносился к потолку обожжённый водой малиновый сбор, плюхнулся на вторую тарелку продольный лапоть хлеба, укрылся тонким слоем самодельного хамона из погреба, утонул под пучком зелени положенной сверху. В ряд у чашки выстроились сухарики, головки крохотного лука, четвертинка чеснока и порезанный вдоль исполинский огурец. Приоткрыв окно и дверь для проветривания, я приступил к трапезе, слушая как вместе с чистым воздухом в дом проникает пение птиц. Одна из них, борзая коноплянка присела на подоконник, вторая, старая знакомая, откормленная трясогуска, подошла к порогу. Завтрак – это важное дело. Завтрак это когда балуешь себя, поскольку в голове планы, грандиозные и всё в этих планах тебе по плечу. Если сейчас не побаловать, оставить на потом, по факту сделанного, то совсем себя не порадуешь. Сделанного-то может и не быть, планы могут перейти в мечты или сожаления. Скажем, хочешь грибов принести, а тут крыша потекла, ставни отвалились, вот и все планы. Завтракать нужно как будто планам ничто не помешает и всё будет спориться целый день, будет всё ладно, на всё хватит сил.

Пациент номер два, на глазах худеющий, сбрасывающий свою городскую кожу словно змея и обретающий новую, пока ещё покрытую неясным узором, сидел на пне и ковырял свою подошву. С большим трудом он подвернул ногу так, чтобы впервые за последние годы самостоятельно увидеть обратную сторону своей стопы. Думаю, заноза. Как у мальчика в Дрезденской галерее. Только мальчика-слонопотама. Потеющий, в остатках грязной одежды, отмахивающийся от мухи, он был безнадёжен. Но он человек. А эта скотина, этот хищник на которого нет, не хватает в природе хищника, так просто не сдастся. Эта тварь выживет. Ойкнув, что-то достав из пятки, толстый похромал к напиленным чуркам. Между ними лежал топор. Когда он его заимел? На что-то променял в деревне? Часы и штаны он уже отдал за пилу. Может с кем-то совокупился? Человек он такой, он ради выживания на всё готов. Только потом он вернётся и убьёт их этим топором. Отомстит за совокупление и помощь. Потому что так делают люди.

Раздался первый удар. Лезвие глубоко вошло в березу и застряло. Долгая матерная песня полилась на двор. Судорожный танец вокруг чурки с попыткой вытащить топор. Долгое вытягивание новой занозы из другой пятки. Я устал смотреть на пациента и крикнул: «Иди поменяй топор на колун, если вытащишь до ночи. Расколешь лучше, чем топором. Большой не проси, бери чтобы тупым клином был. А то до осени буду твой кубометр ждать». Мой крик-совет остался без комментария. Толстого сморила усталость, он, опершись на баню тяжело дышал и не хотел больше выходить из тени к залитому солнцем торчащему из берёзового огрызка топору. Может и не мог идти. Занозы, укусы, голод, жажда. Вставай, тварь, вставай, человек! Я стал заниматься сортировкой лыка, чтобы одинаковыми по длине полосками начать мастерить. Увлёкшись, я пропустил момент героического извлечения топора-экскалибура и нового удара, завершившегося расколом чурки. Звук трескающихся и падающих дров приятен. Он готовит ухо к похрустыванию полена в печке, к ароматному дымку и неге тёплого зимнего вечера. Раздался новый удар и новое полено упало на траву. Эта тварь выживет где угодно.

***

День, тенями и перьями птичьими, коротким дождиком убежал неразумной крикливой бабой не разбирая дороги, спотыкаясь о столбы забора и неуклюже перескакивал веточку, обронённую вороной. Подпрыгивая она делала такой «Оух!», а потом приземлялась со смачным «Бда!». Листья с ветром сыпались из бабы-дня как песок из мочекаменной болезни, прорастали белые цветочки там, где в последние годы не было их, где лужа талого льда мешала земле ещё недавно, где тьма сосновых иголок покрывала почву в сто тысяч переплетений. Лютики, первоцветы, эльфийские чаши сошли, небо подпирала трава, а дорожку к бане планировал со дня на день оккупировать подорожник и одуванчик. Мать-и-мачеха умерла на долгих тридцатисантиметровых мягких ножках, теперь солнце добавляло желтизны миру иначе. День-баба гудел несимметричными комками шмелей и их полосатый желток встроился в общее пожелтение мира. После жёлтых точек на снегу, бликов солнца на стекле, рождения золотой калужницы, желтое поднялось в воздух. Затрепетало и присело на мой дровник пером зеленушки, профилем щегла. День нагрел рыжую бороду и посадил на тын смелую иволгу – жёлтую как китаец в советском мультике. День-баба закрепилась на моей полянке перед домиком, перевела стрелки часов, переоделась летом и потащила ко мне нуждающихся.

Дрова складывались не то чтобы в куб, но пирамидкой. После дождя и щепки попавшей в глаз лесорубу-самоучке пирамидка расти перестала. Толстожопый долго ныл под моей закрытой дверью, говорил, что ослепнет, просил есть, чистой воды, салфетку, зеркало, телефон, ещё что-то. Бросил мне в окно топором, но не попал. Топор отскочил от стенки и расшатавшееся топорище отказывалось чиниться в жирных ладонях пациента. Инструмент стал непригоден для работы. Он негромко поматерился и ухромал в сторону деревни волоча из последних сил пилу и топор. Вечерело. Я постарался успеть принять баню до его возвращения, и там, среди пара и духа мяты, мне пришло в голову какой рецепт дать больному. С чем его отпустить, когда испытание будет завершено. Чистый и довольный собой я вышел из бани, всё крепко запер и пошёл спать рано. Заодно отодвинул от стены бочку по которой зависимый лазал на мой чердак. Вернувшись с колуном, он не сможет забраться и заночует на земле. Утром, освободившись от муравьёв продолжит. Если вообще сможет уснуть.

Примерно так всё и произошло. Подпоясавшись заново верёвкой, бельё спадало с худеющего живота, пациент закончил рубку. Сложил кучкой дрова и постучался ко мне.

– Излечился ли ты, отрок? – нарочито по-старчески, голосом Гендальфа спросил я его.

– Излечился, Леший, – хмурый ответ.

– Не забьёшь меня колуном, если открою?

– Нет. Ты меня скорее забьёшь. Как ты бочку отодвинул, гад? Она тонну весит.

– Ну, не тонну, половинку – я открыл дверь, но внутрь не пустил, вышел сам.

Прищурившись, я вытянул вперёд руку и выставил палец, как художник карандаш. Сделал вид, что измеряю на глаз пирамиду дров.

– Дрова зачтены, – я рассматривал опухшее от укусов насекомых лицо мужчинки, его кровавые волдыри и пропотелую, зелёную от травы одёжку, – как обещал, ещё один день после приёма лекарства останешься, переночуешь с ним здесь, и здоров. Вот, на, выпей.

Я протянул ему глубокую супную миску воды. Он не стал ничего спрашивать и схватив миску жадно через край её осушил. Мимо рта пролилось немного из-за опухшей губы.

– Это вода что ли?

– Сомневаешься в моём лечении? – я играл Гендальфа.

– Нет.

– По вкусу может и вода, у тебя сейчас от натуги и стресса вкус притупился. Но это самое действенное лекарство. То, что сделает твою жизнь осмысленной и вернёт тебя родителям. Станешь хорошим человеком. Будь уверен.

Я протянул ему полную литровую пластиковую бутылку.

– Вот ещё домой возьми, по чайной ложке с утра до еды, пока всё не выпьешь. Как выпьешь сразу работу найдёшь, девушку, спортом займёшься, будешь собой доволен. Смотри как возмужал и похудел уже. Всё будет у тебя хорошо.

Тридцатилетний отрок молча взял бутылку. Сомнения свои не озвучил, что-то в нём начинало вариться.

– Девушку?

– Теперь надо до утра подождать пока схватится терапия, пока первая доза подействует. Полежи в теньке. Завтра родители приедут. Из бутылки не пей, завтра продолжишь, передоз будет.

Я заперся. Достал из-под комода спрятанный телефон, набрал пин, отправил смс-ку родителям пациента, отключил телефон, как только сообщение было доставлено. Приедут завтра, найдут своего реконвалесцента. Ну и что, что это простая вода? Кстати, не такая и простая. Это вода, случайно нашёл, талая зимняя, стояла в ведре в погребе, для чего-то нужна мне была, но не пригодилась. Та вода когда-то была снегом и льдом. Пусть пьёт.

Мне нужно было уходить за дарами природы, снова через потайную дверцу, не встретившись с толстым. Но я всё же посмотрел на него перед выходом ещё раз. Сегодня он будет счастлив. Если конечно Дружок не захочет напоследок повыть, понервировать. Сложная миссия выполнена, круче любого его компьютерного задания в игре. Сегодня он так сладко будет спать на земле, которая не будет жалить и не станет морозить, мягкой будет и вкусной, впервые сегодня заметит какое красивое звёздное небо существует над ним. Всегда существовало.

Третий больной.

Помимо дороги из жёлтого лютика, от моей заимки, рудимента дачно-крестьянской жизни среди переписанной истории российского бытового освоения скудных сельхозземель, вела к природе вторая, бобровая тропа. Вдоль ручья, а весной после таяния снегов так и настоящей речки, вдоль то ли Устьи, то ли Хвостьи, протоптана была мной в высокой траве колея. Подошвами, велосипедом, волоком сумки полной лесных подарков, за несколько лет провёл я на карте моей земли эту ниточку. Наверняка она и на гугол-картах была бы видна, если бы гугол уцелел в годину, когда не уцелело ничего. Бобриновая, а хотите бобровая, боберная, тропинка сопровождала ручей и каждые метров двести останавливалась вытоптанным пятачком. Это были места напротив плотин или хаток бобров, где я стоял подолгу рано утром, надеясь увидеть своих мохнатых соседей. Приходить ночью, чтобы надёжно их обеспокоить я не смел, потому оставляя морковку или яблоко, караулил поутру. Нечасто, честно скажу встречал я бобра. Какое-то врождённое недоверие испытывали ко мне все три семьи, огромные хатки которых я обнаружил по течению. Скорее всего они были родственниками и что-то знали про наш гнилой человечий род, что-то такое про смерть в капканах и шапки, про род, от которого я как ни открещивался, всё же носил в себе любой из своих клеток, своих запахов, своих повадок. Хищника видно во чтобы он не оделся, какую бы вегетарианщину не выдумал, пользуясь временными сытыми годами. Всё пройдёт, бобр знает. Пройдёт всё. Человек возьмёт кусок железа, помолится своему выдуманному всепрощающему идолу и снимет с бобровой семьи шкуры. Я любил прохаживаться и наблюдать следы животных. Догадываться как они харчились, подмечать свежие поваленные деревья, изменения всякого рода. Особенно интересно было обнаружить, как по низкой балке, овражку, что сливал с забытых полей воду в ручей, бобёр проходил далеко посуху в бывшие имения человека и сгрызал в низинах ивы, ольху и осину, что поднималась со дна балок. Острые карандашные остатки, брошенные ветви, недотащенные до воды, запах экскрементов, такие находки были мне симпатичны. Признаюсь, я поначалу помогал бобрам. Нарезал им длинных жердей, если видел, что животные начали новую хатку. Пусть берут, удобные, тащат покрывать крышу. Давно это было, давно, когда я был ещё «на вы» с природой и не понимал комичности своих действий.

Тропинка родилась всё же с утилитарной целью. Хотя я часто просто смотрел на журчащий прорыв плотинки или передразнивал воронов на вершинах сухих деревьев, торчащих из запруженных участков, или подглядывал за пёстрым дятлом, тропинка была мне полезна и по линии припасов. Вела она к знатному грибному месту и к ареалу произрастания множества целебных трав. Так, отлучившись от дома, от мыслей о бедолаге толстожопом, от остаточного духа бензина у моих ступеней я следовал сегодня по дороге из бобровых веток. Намеревался запастись травами, чьё наполнение соком, цветение и подъём по всем приметам состоятся должен был на этой неделе. Кроме корзины я нёс пару пакетов по карманам, свёрток с обедом и дополнительный нож на случай если увижу особенно красиво обработанный бобром стволик и захочу снова принести его домой и сделать из него какую-то поделку-композицию. Так уже было раньше, так появились у меня подставки под тарелки, вешалка и кусок дерева напоминавший фигуру человека. Эту деревяху я использовал для хранения браслетов и колец, одевая «человека» и все его отростки своим добром. Напротив второй хатки я стал подозревать неладное. Долгая жизнь на природе, да и в общем всякая долгая жизнь приучает доверять интуиции. Изобретать приметы и обращать внимание на массу второстепенных вещей, к примеру, направление ветра, как уложена им трава или на беспокойство уток, что излишне рано до моего приближения бешено часто замахали в небе крыльями уводя меня от гнезда. И не было сегодня вдоль ручья ни единого следа выхода бобра, ни одной свежей погрызки. Не слышал я жаб, не видел стрекоз. Остановится мне бы, повернуть, но не попадая давным-давно ни в какие неприятности, я расслабился, переоценил себя и не придал должного веса наблюдениям. Мне дураку через четверть часа и вовсе был дан абсолютный знак того, что дальше идти нельзя. Я проигнорировал и это. Навстречу, на далёкий пригорок, который ручей обходил справа, вдруг вышел мой волчара. Постоял немного, убедился, что я его заметил, что впрочем, было нелегко с его летним цветом, убедился, мотнул головой, кажется даже произнёс какое-то «у-у-у» и скрылся. Редко выходил он ко мне днём. Ох, редко появлялся летом, если сам я его не приманивал вкусняшками в периоды переменчивой погоды, когда скука брала верх и не могли до меня добраться по распутице пациенты. Вышел Дружок, постоял, не дождался моего приближения и вернулся в своё таинственное место. Что ещё мне нужно было показать, чтобы ясно стало, сегодня не тот день, когда надо продолжать расхаживать хозяином по природе? Слепец. Тупец. Самонадеянный кретин. Ещё сто лет проживу под сумерками, а начало ночи не догадаюсь встретить. Свой ход вдоль камышей я продолжил до самых серьёзных последствий.

Когда тропка отошла от воды и я ждал увидеть привычную поляну с травами, глаз мой дёрнулся и не мог уже оторваться от странного знака. День был солнечным, но облачным и весь мой мир как раз накрыло огромное перинное облако, до того большое, что нельзя было сказать какой оно формы. Лёгкая тень от него накрыла лес и поле закрывая мой загар от новой дозы. И в этой густой небесной пене кто-то сделал крохотную дырку. Буквально проткнул булавкой. Точечка, дырочка надо мной не закрывалась медленным течением в небе, стояла на месте. Была эта точка проткнула не в облаке, а в самом небе, до самой его высоты, сквозь всю твердь и слои воздуха. Из микроскопической прорехи на землю падал яркий белый молочный луч. Падал чуть вперёд меня, на соседнюю поляну, за тонким строем деревьев впереди. Луч оказался до того контрастным, что могло показался и обратное. Что это шило вышло из земли, белое шило и проткнуло облако. Оттого, ветер качая небо не может закрыть дырку. Луч-шило стал осью, центром вокруг которого теперь вращается мир, маяком кому-то, знаком, и похоже, что сейчас это знак мне. В тихой атмосфере без кваканья и птичьего гвалта, я пошёл в направлении выхода из травы тонкой чёрточки-луча. В спину мне из всех звуков был только глухой кашель ворона, радостный надо полагать, от того, что я принял этот знак вместо всех других живых существ. Взял опасность на себя. Перешагнув заросли крапивы и продравшись сквозь низкие ветви ёлки, я оказался на площадке, ограниченной с трёх сторон молодыми берёзками, на небольшом зарастающем поле может быть в гектар.

Почти из центра его или к его центру стоял жемчужный тонкий столб. Это луч света, под углом около шестидесяти градусов просуществовал ровно столько времени чтобы я дошёл до него, но не успел прикоснутся или рассмотреть ближе. Исчез луч внезапно, задрав голову не смог я найти и его дырку. Я осмотрелся, не зная, что искать. Пришла в последний момент мысль о зеркальце, отломанном от трактора в былые годы, о куске стекла или потерянных очках, что могли создать такой странный феномен под тенью большого облака. Но ни этих отражателей, ни даже какой-нибудь гильзы или бутылки рядом не было. Этот участок давно покрылся временем и старой травой, мои ноги были здесь первыми людскими за несколько лет. Я обернулся ещё пару раз, сделал ещё пару шагов шаркая сапогом по траве и тут я увидел наконец, что стою по середине не просто травы.

Сквозь зелень поднимались упругие высокие ножки с редкими боковыми листиками оканчивающиеся белыми как зубы детей пятиконечными звёздами-цветками. Невзрачными небольшими, напряжённо выворачивающими свои пять кончиков во все стороны. Выворачивая до такой степени навстречу солнцу, что они почти загибались к основанию цветка и вся интимность тычинок висела неприкрытая. Размером и формой колокольчика, белые были плотнее и напористее последнего, не клонились и не плакали росой, были свежи и чётки как тело молодого спортсмена. Я присел на корточки. Я догадался. Цветочки оттого выгибались гимнастом и выставляли свои белые лепестки миру, что хотели они скрыть на оборотной своей стороне чёрные продольные полоски. Я сорвал один и перевернул, грубо свёл кончики в бутон. Так и есть. На каждом из пяти лепестков снаружи были воронёные крапинки, чёрные полоски. Для верности я понюхал сорванный экземпляр. Моментально в голове забилась пойманной рыбой кровь, запульсировала в мышцах, раскрыла ноздри неведомая сила ферромона. Руки прижались к телу, закоченели трупом, пальцы сбежались в кулаки и сжались до белизны кожи, в глазах поплыло. Ни с чем не спутать этот запах. Я отбросил цветочек, встал и начал нарочито полной грудью дышать, выветривая запах ненависти. Я стоял среди скопления цветов зла. Управлять своим телом полностью я ещё не мог, но дышал осмысленно, глубоко работая как диафрагмой, так и межрёберными мышцами. Уходи дух, растворяйся. Возьми немного моей крови, испорти и уходи. И я уйду с поля. Не послушал Дружка. Спустя ещё десяток вдохов зрение нормализовалось, из носа на усы пошла солёная кровь. Я проморгался, слизывал с губы кровь, и стараясь не задавить, не оторвать шагом цветка, начал отступать. Не замечая, как превращаю своё лицо и рукав в красное пятно, утирая носовое кровотечение на ходу. Шмыгнув носом и сплюнув кровь на молодой лопух, я остановился, рассматривая какое большое скопление белых цветов вылезло здесь. Должно быть двадцать метров диаметром трава пропускала из глубины себя к свету эти пятиконечные органы размножения редчайшего растения. Мне известного по записям альманаха с ерами и ятями, как цветы зла. Я понимал, что уходить или бежать нет смысла, можно спокойно подождать. Потому как эти цветочки не показываются первому встречному. Не показываются без причины. Мне предстоит увидеть и ягодки.

– Здравствуй, Леший, привет тебе, – из-за ближних берёзок вышел крупный мужчина, в свободной современной одежде. Было видно, что она покрывает огромные трапециевидные мышцы, растущие чуть ли не от ушей, переходящие в круглые плечи-мячи. Мужчина поднял руку как знак приветствия и очень неспешно пошёл в мою сторону. Я ничего не ответил, но слабо кивнул ему. Обеими руками я шарил по карманам и удивлённо понял, что нет при мне ни первого перочинного, ни второго большого бобриного ножа-помощника, нет ни корзины, ни пакетов. Более того и одежда на мне была как бы не моя.

– Постой там, не топчись по цветочкам, – мужичище, какой-то возрастной качок, шагал мне навстречу.

– Я уж понял, – откуда он меня знает, было неясно, – я цветочки эти знаю…

Я посмотрел на себя, на торс, на одежду, как бы по-идиотски это не выглядело, но я не узнавал свои вещи. На мне была свободного кроя грубая натуральная ткань, рубашка из льна, штаны как холст, всё серое, с редкой красной вышивкой тонкой ниткой. Красным было и пятно на правом рукаве от моих кровавых соплей.

Мы уже стояли напротив друг друга. Незнакомец мог бы дотянуться до меня если бы захотел. Он носил довольно длинные волосы с признаками седины, глубокие морщины на лбу и шрам на скуле со следами грубых поперечных швов. Так шьют раны неумелые интерны, также так шьют трупы в морге.

– Меня послали за лекарем, за доктором, так что пойдём, ты нужен, – речь незнакомца не несла никакой агрессии, всё было понятно и логично, как бывает во сне. Без агрессии и акцента.

– Почему я? – сказал я, внутренне чувствуя предопределённость и покорность по отношению к ситуации, к этому человеку. Интересно, развитая мускулатура как следствие хронического отравления цветами зла? Постоянный спазм как электротренажёр стимулирует рост миофибрилл? Или это какая-то отсроченная реакция, своего рода осложнения, активация трансляции иризина? Помнится, сколько мы бились над этим иризином в НИИ, пытаясь вернуть старичкам мышечную массу что так необходима им для координации и самообслуживания. Эх, медицина-наука, на лбу у меня что ли написано?

– Нам нужен лекарь определённого рода, определённого времени. Как здесь. Как ты. У нас отравление. Отравился человек твоего племени.

Легче не стало. Пальцы автоматически, как патологический симптом, ощупывали шершавость моих новых штанов. Меня осенило, меня переодели в хирургический костюм, только из натуральных материалов. Так бы выглядел врач в клинике экоактивистов или в каком-нибудь раннем Средневековье с разумным, а не богословским подходом к терапии.

– Ты всё поймешь на месте. Ты же профи по ядам.

– Я бы так не сказал…

– Ой, ладно, – совсем уж миролюбиво растянул лицо странник, новые гусиные морщинки поплыли от глаз и уголков рта. Только шрам его, область вокруг него и подбородок оставались неподвижными. Нервы повреждены, а может рубец глубокий не даёт мышцам сокращаться. А может… ботулотоксин?

Я думал слишком много, а говорил слишком мало в этой сцене. Меня слегка парализовало, лишило воли, я ведь мог убежать. Но не мог. Мужчина наклонился, достал рукой до земли и вырвал один из цветков зла с корнем.

– Держись за корень, потри, помни немного его, – он осмотрелся, подметил второй цветок и повторил действие.

В результате мы оба стояли и держали полуметровые тонкие растения с белой головкой цветка с одной стороны и корешком с ниточками-отростками с другой. Мужчина поднял растение повыше, на уроне моих глаз и показал, как другой рукой он трёт-вращает корешок. От того отлетела пылинка или кусочек земли.

– Ну, что, пошли?

– Куда пошли?

– Пошли, увидишь, – улыбка снова на лице незнакомца, – как у вас говорят, земную жизнь пройдя до половины…

Вслед за словами длинноволосого в воздухе появился горьковатый запах, напомнивший щавель или нет, совершенно точно он напоминал но-шпу, как будто дротаверин на язык положил и не проглотил. Как под гипнозом я повторил жест атлета: поднял растение левой рукой на уровне лица, правой взялся за корешок и повращал его. Вкус но-шпы появился во рту, усилился и затем острая боль схватила мой язык. Невидимая змея укусила меня изнутри. Я вытаращил глаза, хотел выругаться, но остановился. Такие же вытаращенные глаза мужчины смотрели на меня напротив не моргая, а за ним, за его спиной, стремительно проворачивался мир. Летели травы и берёзки, облачко расступалось, и появившаяся за ним ночь съела меня безлунной пастью.

***

Меня разбудили в просторной палатке красивые девушки в длинных самотканых платьях, принесли воды умыться и отвели в соседнюю палатку покушать. За деревянным столом были разномастные мужчины. Больше всего они походили на реконструкторов, каких я встречал в Новгороде и Пскове во время студенческих путешествий. Пастельные , кожаные штаны, щетина, бороды, пояса и браслеты, волосы подвязанные простой верёвкой. У многих было холодное оружие, но его оставляли на входе в палатку-трапезную. Тихо переговаривались, смеялись. Я выглянул на другую сторону и ожидал увидеть лотки со свистульками или мишени на ножках и туристов, метающих ножи. Вместо того, на солнечном пятне полянки сидел крупный мужчина и серым точильным камнем обрабатывал боевой топор. Вдали была большая вода, залив или широкая река с настоящими одномачтовыми ладьями. Воспоминания о корешке и переносе вернулись, я снова почувствовал себя подчинённым и гипнотизированным. Но живым и самим собой. Это было хорошо.

Длинноволосый со шрамом на лице появился после еды и без объяснений повёл меня через весь лагерь. Викингоподобные мужчины в нём ели, пили, боролись, тащили доски, починяли сапоги. Десятки людей были заняты какой-то сетью, ещё шестеро поодаль несли на плечах носилки с покойником. Мы дошагали до палатки с резким запахом мочи и гноя, затем ещё до одной такой же, из которой девушки вынесли нам навстречу корыто с окровавлеными тряпками, а затем до третьей палатки, где мочой не пахло, но она также оказалась больничной. Мужик-шрам, облачённый в кольчугу дальше со мной не пошёл. Новый, то ли охранник палатки, то ли меня, обратился ко мне непринуждённо и просто. Отсутствие глаза и втянуты рубец на его месте делали любую его речь запоминающейся. Я поймал себя на том, что с неохотой смотрю ему в лицо.

– Здорово, лекарь, молодец, что пришёл. Уже спасибо тебе, – одноглазый приподнял полог палатки как бы приглашая внутрь.

Такое незамысловатое обращение, снова без представления себя собеседнику, снова «на ты» было здесь в порядке вещей. Словно мы все знаем зачем мы здесь, кто мы, куда идём и что от нас требуется. Наша жизнь предопределена с вариантами более или менее славного настоящего.

– Нам надо вот этого брата, вот этого героя поднять со смертного одра. Излечить. У него отравление.

Секунд пять привыкая к менее освещенной обстановке, я обнаружил, что единственный больной внутри, мужчина-воин с серым лицом лежит на высоком столе-кровати без ноги. Культя, вероятно, от размозжения, прихваченная только несколькими швами сочится кровью и гноем. Также везде были следы мёда, может гипертонический раствор делали, может запах отбивали, а может знали про бактерициды насекомых.

– В твоих краях ты знаток ядов. Помоги нам.

Наступила немая сцена, как в гоголевской пьесе. Я с пациентом в центре, остальные амфитеатром застыли в молчании, каждый в собственной позе.

– У него ж травматическая ампутация, – я указал на культю, – ноги нет, какое отравление?

– Нога, это да, это ты заметил, – словно пошутил-сказал мой провожатый, – но умирает он от отравления, – его великан прищемил, а касание великана смертельно, вся его кожа, все его слова – яд.

– Ну, допустим, можно что-то попробовать, – я понимал, что мне не отвертеться, честно сказать, у меня появился профессиональный интерес и гордость за приглашение. Даже если потом я очнусь ото сна, это будет хороший сон. Я действительно многое могу сделать. Хотя бы рану обработать повторно. Яд великана, не яд, прищемил словом или откусил, но в лоскутах этих кожных столько токсинов, что от раневой инфекции и сепсиса можно на самом деле умереть. Анемия наверняка, обезвоживание, другие раны. Обучу местных руки мыть с антисептиком – в местную историю войду.

– Можно попробовать, без гарантий, конечно.

В ответ на моё «без гарантий» одноглазый недобро покосился на меня.

– Но вы понимать должны, ты, что воин этот всё равно ходить не сможет. Сустав реактивно воспалён, мышцы его уже атрофировались, лихорадка и инфекция плоть съели. Он инвалидом будет. Прикованным к креслу-каталке, если понимаете о чём я.

– Нам и не нужно чтобы этот воин ходил, – негромко сказал мне безглазый, хоть больной ничего не слышал, спал или был без памяти.

– Нам нужно чтобы он выжил и другому герою помог идти. Другой важный человек должен сделать своими ногами нужные шаги. Это цепь событий. Это наш вклад в победу.

Совершенно неясная тирада не была мне пояснена. Более того, мужчина вышел без прощания. На его место прибыло ещё трое девушек, которые молча встали в рядок у больного. Вероятно, это был мой ресурс, мои помощницы.

– Что ж, – сказал я сам себе, – давай поиграем в этот квест. Давай спасём одноногого, кто поведёт за собой двуногого.

***

Про себя я окрестил раненого Серый. Потому как цвет его телесных покровов другого имени не подсказал. Девушки ничего мне не сообщали, ни анамнеза болезни, ни имён, молча следили за моими движениями и старались весьма успешно предугадать, что мне необходимо. Вовремя появлялись кипяток и чистые тряпки, ножницы и нож были заточены, ремень-жгут оснащён палкой для затягивания. Некоторое время пришлось ждать макового молочка, отвара крапивы и зверобоя, но мы нашли общий язык, объяснились легко. Они не мешали и это было прекрасно. Вторичная хирургическая обработка окончилась реампутацией поскольку край кости был раздроблен и как профилактику вторичного остеомилита я отпили ещё пять сантиметров бедренной кости. Пилу, что я попросил обожгли на огне. Все мои просьбы отныне выполнялись в точности и скоро.

Плесень и мёд, перевязки четырежды в день, дёготь берёзы и щелочная вода за три дня продвинули местное лечение. Можно сказать, что рана очищалась и если бы не большой диаметр бедра мужчины, вполне начала бы уменьшаться вторичным натяжением. Я планировал помочь ей наводящими швали, для чего нарисовал девушкам какая нужна игла для мыщц, для кожи и какой инструмент нужен по типу иглодержателя. Они ушли к кузнецу и хранителю припасов чтобы посоветоваться. Но общее состояние воина не улучшалось. Он не говорил, сохранялась рвота, склеры пожелтели. В нём продолжался затяжной процесс, запущенный неким отравлением великана. Не смотря на все мои настойки и ингаляции, продукты пчеловодства и фармакогнозию, на пятый день, я отчётливо увидел, что пациент может умереть с заживающей культёй. Может умереть с сухой повязкой и чистыми швами. Тогда я отыскал мужика со шрамом и одноглазого, и попросил дать мне больше информации о великанах и их ядах. К вечеру получил в руки несколько толстых книг на пергаменте и ушёл их изучать. Девушки носили книги за мной, в мою палатку, оборачивая их от солнца тканью. Кстати, были готовы и серебряные иглы для нового ушивания раны.

Книги оказались бесполезны. Непостижимым образом я понимал речь всех с кем общался. Молчаливые девушки понимали мои самые сложные медицинские термины и вопросы. Я слышал и понимал, а вскоре мог и подпевать песням воинов лагеря. Растения, что нужны были мне как попытка приготовить противоядия легко назывались и находились в полях. Мы словно все говорили на одном языке включая те моменты, когда я использовал латынь или английский, силясь вспомнить название растения на русском. Но я не мог прочитать данные переплетённые книги и никто не был в состоянии помочь мне. Их не мог прочесть ни один жилец лагеря. Непохожие ни на что закорючки в вперемешку с рунами покрывали часть страниц, другую часть покрывали рисунки и схемы слабо связанные между собой. Я опасался, что они всего лишь украшение книги, отвлечённые иллюстрации, и не несут значений, но ничего другого кроме как рассматривать картинки мне не оставалось.

На седьмой день пребывания у залива с моими ассистентками и маковой пастилой я закончил лечение раны. Культя утянулась, не имела больше карманов и гноетечения, простые перевязки с прополисом могли делать без меня. Но Серый становился хуже. Пошли пролежни, постоянная рвота и усилилась желтуха. Всё, что я смог извлечь из письменных источников, так это несомненную роль какой-то «снежинки» в остановке отравления. Рисунки намекали, что наложение неким образом магической «снежинки» на больных прикоснувшихся великана или дракона, останавливает ток яда по крови. Кровь очищается и больной встаёт. Я собрал совет из воинов в палатке-едальне и попробовал выяснить что это за снежинка. Большая часть из полсотни мускулистых волосатых варваров ничем помочь не могла или не хотела. В основном они были выздоравливающими после ранений. Воины будто боялись говорить на тему великанов. Другие держали книги вверх ногами, третьи не видели «снежинки», не узнавали картинки, как душевнобольные, называли снежинку паутиной или спорили на пустом месте. Целая компания рвалась в бой отомстить за укушенного, а другие просили им для начала объяснить, отчего мой пациент один занимает лучшую палатку и у него столько прислуги. Через некоторое время непродуктивного шума один пожилой воин в шапке-ерихонке вызвался помочь. Сказал, что это не снежинка, а Агисхьяльм, сильная магия из Исландии. Будто он слышал, что в двух днях пути живёт отшельник-шаман и можно попытаться узнать у него больше. Иного получить не удалось, и я попросил одноглазого организовать поиск шамана или доставить мне магию, или пациента к шаману. Без меня совещание продолжилось, перетекло в пьянку и песнопения, я же отправился с девушками на сбор ивовой коры. Агисхьяльм это хорошо, но противовоспалительное средство нужно из чего-то делать всё равно.

На второй неделе моего пребывания, во-первых, появились первые жёлтые листья. Так я понял, что время течёт и я реально давно нахожусь вне дома, вне сна, в какой-то иной реальности и конца ей не видно. Во-вторых, вояка в ерихонке привёз от шамана ведро воды. Без всякого смеха это было аккуратное деревянное ведро из цельного куска ствола с двумя медными обручами снаружи и плотно подогнанной крышкой с ручкой. Ручка тоже была медная, но ей не доверял ни я, ни вояка, мы перенесли ведро на руках, как ребёнка. В больничной палатке из старых парусов я открыл ношу и убедился, что это просто вода. На цвет, на запах и на вкус. Никакого пояснения от шамана не появилось. Зато появился одноглазый и стал расспрашивать выживет ли Серый. Тот как назло зашёлся страшным кашлем с мокротой и выхаркал в результате кусок окровавленного лёгкого размером с мышь. Одноглазый хмыкнул и больше ничего не спрашивал. Я чувствовал угрозу в этой ситуации. Нужно было выжать пользу из ведра, из этой магии, понять, что происходит.

Я кое-как объяснился со своей охраной, выставил наружу, отправил одну девушку, которую подозревал в доносительстве одноглазому собирать определённый гриб, нарисовал ей шляпку иголкой боярышника на листе орешника, с остальными заперся в палатке. Потрогал воду ещё раз рукой, вытащил, лизнул, ничего нового. Но затем, в тени палатки, кисти моей стало холодно. Я растопырил пальцы и увидел как на ладони проступает «снежинка». Высыхая, вода оставляла холодный след с узором как в книге. Восьмиконечная снежинка с кружком в центре, по три поперечных засечки на каждом луче и по полумесяцу на каждом конце луча. При том, на кончиках получались этакие кресты. Нарисовать проще, чем объяснить. Снежинки шестиконечные, эта фигура была не менее сложной, чем природная и имела восемь крестообразных концов. Затем от тепла моего тела Агисхьяльм испарялся. Я повторил опыт на ладони девушки-медсестры, с поправкой на меньший размер узора, пропорциональный её руке всё проявилось и повторилось. Тогда я решил, что использую эту воду всеми доступными способами на пациенте. Ведро – это немало.

Начали мы с того, что дали одноногому викингу выпить полную кружку. Затем перевязали рану с этой водой. Потом девушки начали протирать ему кожу и волосы льном, смоченным в ведре. Я налил новую кружку и подумал, что дам ему через некоторое время. Агисхьяльм проступил лёгкой тенью и на поверхности кружки. Узор появлялся в палатке, а ранее не появлся когда я проверял воду на улице, вероятно, потому что под крышу не проникало солнце. Я вышел наружу, подумать, что будет если больной не выздоровеет. Нового рецепта у меня нет. Ивовая кора вот-вот даст большую партию противовоспалительного, но на этом всё. Запас плесени для перевязок истощился. Не так уж много я сделал получается.

Мой взгляд был направлен в никуда, но всё ж в него вплыла огромная ладья полная бородатых вооружённых людей. Метрах в пятистах от палатки уже была вода с причалом, и, сейчас к нему приближалась, а может от него отчаливала деревянная вёсельная посудина. Я не разбирался в кораблях, но я иногда разбирался в людях. Не только в их молчаливых внутренностях, но и во вполне тёплых говорящих головах. Человек – такая мясная котлета полная дерьма. Огромной ошибкой будет сказать, что дерьмо это начинается с тощей кишки. Нет. Оно начинается с содержания черепа. Кого я пытаюсь спасти? Что это за солдат на столе в палатке из рваных парусов? Он уже убил и изнасиловал сотни людей или ещё только на пути к тому? Спасая его не подписываю ли я приговор многим другим людям и их потомкам? Может это тот самый эффект бабочки из добрых старых голливудских фильмов? Я сейчас его не вылечу, а после, родившийся от неубитой этим варваром женщины ребёнок изобретёт лекарство от меланомы. Или просто проживёт достойную жизнь и научит своих детей любить природу, подсматривать за бобрами, собирать костянику с куста. Слишком заметно, что я лечу только одного человека, тогда как ежедневно из прочих палаток выносят трупы. Что это за воин? Существуют ли великаны, с которыми якобы бьются эти викинги? Или они рассказывают об этом девушкам, докторам и детям чтобы не говорить о расчленённых иноземцах и брошенных умирать от голода чужих младенцах?

– Сюда-сюда! – помощница подняла завесу входа и звала меня вернуться назад.

– Бегу.

Я вошёл и моя уверенность в исходе лечения, в своих знаниях и в медицине вообще сильно поколебалась.

Викинг Серый, раздетый и омытый как перед похоронами стал ещё серее. Бетонным. На его коже как на замёрзшем окне проступили фиолетовые изображения Агисхьяльма размером с тарелку. На правом плече рисунок увеличивался, вырос с переходом на грудь, а также на животе, в подвздошной области, поменьше была на лбу и над ампутированной частью бедра. Кончики «снежинок» перестали быть похожими на странные кресты, каждый кончик каждого луча каждой «снежинки» стал уникальным и будто ожил. «Реснички», «пальцы», «руны», «анхи» и прочие фигуры как живые, как фибры медуз шевелились на теле. Одно из изображений медленно вращалось как колесо. Больного неритмично, рвано трясло около минуты и он что-то бормотал, тихо, почти детским тонким голосом. Я бы сказал голосом подростка у которого ломается гормонами его писк на будущий бас. При этом изо рта вышла розоватая пена. Ногти его побелели до состояния мела, глаза закатились. Дрожь прекратилась, «снежинки» побледнели и растворились, а вот кожа Серого, напротив, стала наливаться краской и румяниться. У меня мелькнула мысль, что это магическое чудо, моментальное выздоровление, воскрешение, он снова становиться телесного цвета, кровь очистилась, плазмаферез какой-то. Радость моя была недолгой. Вся кожа, став сперва нормального цвета быстро перешла грань нормальности, побурела и… Из каждой поры её, из каждой ранки, из дёсен, уголков глаз, ушей и носовых ходов началось страшное неспешное кровотечение. Открылось кровотечение из раны ноги. Пациент покрывался росой собственной крови без сгустков и она начинала скапливаться под ним на кровати, в пупке и в ямке его запавшего живота. Девушки смотрели на меня вопросительно. Я понимал, что вижу и мог объяснить это медицинским языком, но в связи с магией воды из ведра, в связи со всей этой чертовщиной, мне тяжело было начать действовать далее.

Я взял ампутационный нож и нанёс себе небольшую рану на левом предплечье, кровь струйкой потекла на страницы непереводимой книги, а с них я перелил часть себя на чистую тарелку. Туда же перенёс небольшой кружкой кровь больного зачерпнул её под ним на постели. Её можно было собирать прямо с кожи. Кончиком ножа я перемешивал обе порции. Мою несколько более жирную и тёмную, и Серого – прозрачную, почти розовую. Агглютинации не было. Перемешанные они оставались жидкими, без мелких хлопьев осадка слипающихся эритроцитов. Я подождал пока не сформировался естественный сгусток, капнул водой, снова размешал и снова убедился, что сгусток этот единый большой кусок, а не множество мелких осадочных комочков реакции несовместимости. «Мы с тобой одной крови, убийца, кто бы сомневался. Мы же люди с тобой, мы все одинаковые» – я глубоко вдохнул. Затем и без того онемевшим девушкам стал объяснять и чертить на страницах книги ножом обмакнутым в кровь, что мне нужно и как должно выглядеть то, что может спасти воина. К моему немалому удивлению они сразу принесли полые иглы, для чего-то используемые в ремесле, а вот стеклянных украшений с бусами-трубочками и всего прочего пришлось ждать мучительно долго. Всё это время розовая кровь Серого капала на землю. Из полезного удалось только занести второй стол-кровать. Для меня.

Прямое переливание крови прерывалось бесконечное число раз. В меня снова и снова втыкали огромную иглу, забывая протереть бражкой место агрессии. По началу я показывал в какую вену втыкать, но по ходу процедуры мои девушки использовали все возможности, которые нашли на руке от пальцев до ключицы. Цепочка стеклянных бус, обернутая овечьим пузырём, соскакивала с иглы, и однажды вовсе порвалась. Две девушки всё время переливания на ладонях держали нашу с больным «пуповину», под углом, массировали мне руки, молились и плакали. Я что-то говорил им про температуру, про темп сжатия моей руки-помпы, но в какой-то момент перестал. Кроме боли я испытывал ещё и ужасное чувство беспомощности. Стыд за свою ограниченность и совсем не гордился тем, что рисковал гемотрансфузией. Я стал слабеть и боль в руке притупилась, у меня родилась нелепая надежда, что вот я сейчас отключусь и проснусь под пледом на своём лежаке. В дверь постучит местный фермер, укушенный лисой, я обработаю ему рану и расскажу про бешенство. А тот махнёт рукой и скажет, что лису поймал, она жива-здорова, никуда он не поедет, ни в какой город. Ночью я приду на хутор и открою клетку, спасу лису, заодно убедившись, что она здорова. Лиса станет дружить с волчарой и приходить за говяжьей лопаткой и голенью ко мне на двор. Покушав они станут выть на полную луну, а я умилённо смотреть на них через своё маленькое окошко. Зевать и отправляться спать каждый раз под более толстый плед. Потому что скоро зима, скоро холода. Я зевал и зевал, хотел укрыться потеплее.

***

Рядом со мной стояли три грозных воина в боевом облачении. Кожаные ремни через грудь, серебряные браслеты на предплечьях, за поясом топоры. Левый – со шрамом, тот что заманил и очаровал меня корнем цветка зла, среднего я не знал, он был самый высокий с аккуратными усами, справа стоял одноглазый, но не тот, другой с ровным рубцом на лбу. Другой, с повязкой и рыжей косой волос, с разными красивыми бляхами, будто он ограбил ювелирный, в блестящем чёрно-бардовом плаще, будто командир или князь.

– Просыпайся, сколько можно дрыхнуть, – тронул меня мужик со шрамом.

Я присел, опершись на перемотанную свою руку, от самой ладони до плеча она болела и была покрыта окровавленной, но аккуратной повязкой из ткани с листьями плюща торчащими местами. Сидя я был почти вровень со стоявшими и в этот миг узнал среднего высокого. Это был Серый. Румяный лицом, с яркими белками глаз, побритый и с чистыми волосами.

– Не узнал раненого? – статный одноглазый взялся за плечо Серого, – смотри какой, повоюем ещё немного.

– Сколько времени я спал?

Серый выглядел так будто прошла неделя. Стоял он удивительно прямо для одноногого.

– С вечера спал. Сейчас утро, хватит, – улыбнулись все, одноглазый продолжил, – ты справился, доктор, готовься возвращаться, – за днём ночь, за работой отдых.

Я осмотрел Серого и понял, что хоть он и одет как на бой, стоит опираясь одной рукой на своего товарища, второй на костыль. Повязка на культе сырая, стоять ему некомфортно. Угадав мой взгляд и мысли, старший справа с повязкой на глазу сказал: «Нам главное, что живой, дело у него ещё есть, помочь нам потом, в будущем. Поможет, теперь уж ясно. Чтобы за собой вести, необязательно ходить. Так ведь?». Все переглянулись и Серый по-детски довольный, заулыбался и чуть подпрыгнул на своей единственной ноге. Это было встречено дружескими смешками.

– Готов? – обратился ко мне шрамированный.

– Что, неужели домой? – кривая улыбка, вероятно, легла на моё лицо. Я почесал его и нашёл сильную небритость. Время, время всегда идёт.

Вместо ответа, спросивший меня о готовности, неожиданно достал меч и вытянутой рукой с ним, как пальцем ткнул в потолок палатки. Из образовавшейся точки между мной и тремя мужчинами упал тонкий и абсолютно белый луч света. До того он был реальный и чётко очерченный, что казалось он упал не сверху, а вырос снизу, как облупленная от коры ветка и можно взявшись за него спрыгнуть с высокого стола-кровати или даже забраться по световому лучу как по верёвке вверх. Я невольно протянул руку к его белизне ожидая ощутить плотность слоновой кости. Но вместо того боль пронзила мою раненую иглами руку и до того сильно ударила током в плечо и шею, что я на миг отключился. На малюсенький миг, что перенёс меня в лужу грязи, припорошенную опавшими листьями, где-то на осеннем лугу у бобриной тропы.

***

Я записал эту историю чтобы избавиться от неё. Чтобы рассказав её раз, более никогда не вспоминать. Как эпикриз в истории болезни, зашифровать, пересчитать страницы, подписать и сдать в архив. Меня не покидало чувство, что я оказал услугу не тем людям. Когда-нибудь мне будет очень стыдно за это, когда-нибудь к моему дому пристанет корабль с солдатами, и они начнут крушить мой мир потому что я спаял важное звено в непрекращающейся цепи насилия. Я торопился записывать своей раненой рукой, полагая, что с последним абзацем память освободит место для нового светлого и тёплого, очистится от перебирания предположений. Так бы и произошло, если бы не грубая соединительная ткань. Созревая на месте многочисленных мелких ран-попыток добыть из меня кровь при переливании, она на моей немолодой коже сложилась паутиной рубчиков. Эти отметины на солнечном свете как звёздное небо покрывают покров моего предплечья и плеча. Через три месяца они приняли окончательный вид и остались со мной навсегда, как всякий рубец. Однако мои собственные глаза видят на коже не звёзды. Рубцы, белесоватые и остроконечные, очень похожи для меня на цветы зла, что редко прорастают на наших полях. Так я вижу, когда нахожусь под светом солнца. Стоит мне зайти в помещение, в тень, то при известной доле фантазии, видится мне уже другой рисунок, ранки сливаются и отнюдь не стоят по отдельности. Перекрещенными лучами с круглым центром, с полумесяцами на концах лучей и поперечными зарубками руку мою покрывают линии Агисхьяльма. Я не могу избавиться от ощущения что помечен магическими рисунками, «снежинкой». Другие люди не могут сложить рубчики в то, что вижу я. Без подсказки никто не видит, что отдельные дефекты складываются в паззл. Не понимают мои наводящие вопросы про печать, которую я ношу. Пусть даже она отпечаталась не на коже руки, а на моей памяти или на моей сетчатке, я не могу её забыть. Пересказ прожитого на бумаге не помогает. Я забываю детали одежды воинов, совсем забыл имена девушек-помощник, что ел и пил в те дни. Забыл о чём пел. Я не понимаю ни один из скандинавских языков, что поймал мой радиоприёмник. Но стоит мне увидеть собственную руку, я фотографически точно вспоминаю Серого и всю историю болезни. Его и свою. Зима подходит к концу, не заканчивается моя отметина.

Я стал ждать новую весну со страхом. Растает лёд, поднимется вода и приплывут ладьи с убийцами. То ли найдут они меня по этой отметине и уничтожат, то ли пощадят благодаря ей и моей услуге, оставляя свидетелем человеческих преступлений и гибели всего вокруг. Шарахаясь от лучей света из щелей в крыше, накрывая тарелкой белый цветочек на скатерти, стряхивая варежкой с себя снежинки так, словно это раскалённое железо, я продолжаю прятаться от людей, от календаря, накрываться с головой в избушке и прислушиваться не встаёт ли на реке за деревней лёд. Пока грохота вскрывающейся ледяной корки не было. Зато ясно я слышал, как натягивается рубец на руке, как сквозь кожу прорастают цветы, а корни их сдавливают восьмиконечной паутиной мои сухожилия.