Read the book: «На братских могилах не ставят крестов. Стихотворения», page 3

«Вот и разошлись пути-дороги вдруг…»

 
Вот и разошлись пути-дороги вдруг:
Один – на север, другой – на запад, —
Грустно мне, когда уходит друг
Внезапно, внезапно.
 
 
Ушёл, – невелика потеря
Для многих людей.
Не знаю, как другие, а я верю,
Верю в друзей.
 
 
Наступило время неудач,
Следы и души заносит вьюга,
Всё из рук плохо – плачь не плачь, —
Нет друга, нет друга.
 
 
Ушёл, – невелика потеря
Для многих людей.
Не знаю, как другие, а я верю,
Верю в друзей.
 
 
А когда вернётся друг назад
И скажет: «Ссора была ошибкой»,
Бросим на минувшее мы взгляд
С улыбкой, с улыбкой.
 
 
Ушёл, – невелика потеря
Для многих людей…
Не знаю, как другие, а я верю,
Верю в друзей.
 

1968

Две песни об одном воздушном бое

I. Песня лётчика

 
Их восемь – нас двое.
Расклад перед боем
Не наш, но мы будем играть!
Серёжа, держись! Нам не светит с тобою,
Но козыри надо равнять.
 
 
Я этот небесный квадрат не покину,
Мне цифры сейчас неважны:
Сегодня мой друг защищает мне спину,
А значит, и шансы равны.
 
 
Мне в хвост вышел «мессер», но вот задымил он,
Надсадно завыли винты.
Им даже не надо крестов на могилы —
Сойдут и на крыльях кресты!
 
 
Я «Первый»! Я «Первый»! Они под тобою!
Я вышел им наперерез!
Сбей пламя, уйди в облака – я прикрою!
В бою не бывает чудес.
 
 
Сергей, ты горишь! Уповай, человече,
Теперь на надёжность строп!
Нет, поздно – и мне вышел «мессер»
                                                     навстречу.
Прощай, я приму его в лоб!..
 
 
Я знаю – другие сведут с ними счёты,
Но, по облакам скользя,
Взлетят наши души, как два самолёта, —
Ведь им друг без друга нельзя.
 
 
Архангел нам скажет: «В раю будет туго!»
Но только ворота – щёлк,
Мы Бога попросим: «Впишите нас с другом
В какой-нибудь ангельский полк!»
 
 
И я попрошу Бога, Духа и Сына,
Чтоб выполнил волю мою:
Пусть вечно мой друг защищает мне спину,
Как в этом последнем бою!
 
 
Мы крылья и стрелы попросим у Бога,
Ведь нужен им ангел-ас.
А если у них истребителей много —
Пусть пишут в хранители нас!
 
 
Хранить – это дело почётное тоже:
Удачу нести на крыле
Таким, как при жизни мы были с Серёжей
И в воздухе, и на земле.
 

1968

II. Песня самолёта-истребителя

 
Я – ЯК-истребитель,
Мотор мой звенит,
Небо – моя обитель,
Но тот, который во мне сидит,
Считает, что он истребитель.
 
 
В этом бою мною «Юнкерс» сбит,
Я сделал с ним, что хотел.
А тот, который во мне сидит,
Изрядно мне надоел.
 
 
Я в прошлом бою навылет прошит,
Меня механик заштопал,
А тот, который во мне сидит,
Опять заставляет – в «штопор».
 
 
Из бомбардировщика бомба несёт
Смерть аэродрому,
А кажется – стабилизатор поёт:
«Мир вашему дому!»
 
 
Вот сзади заходит ко мне «Мессершмитт».
Уйду – я устал от ран.
Но тот, который во мне сидит,
Я вижу, решил: на таран!
 
 
Что делает он? Вот сейчас будет взрыв!
Но мне не гореть на песке —
Запреты и скорости все перекрыв,
Я выхожу из пике!
 
 
Я главный, а сзади… Ну чтоб я сгорел!
Где же он, мой ведомый?
Вот он задымился, кивнул – и запел:
«Мир вашему дому!»
 
 
И тот, который в моём черепке,
Остался один – и влип.
Меня в заблужденье он ввёл и в пике
Прямо из «мёртвой петли».
 
 
Он рвёт на себя, и нагрузки – вдвойне.
Эх! Тоже мне, лётчик-ас!
И снова приходится слушаться мне,
Но это в последний раз.
 
 
Я больше не буду покорным! Клянусь!
Уж лучше лежать на земле.
Ну что ж он не слышит, как бесится пульс,
Бензин – моя кровь – на нуле?!
 
 
Терпенью машины бывает предел,
И время его истекло.
И тот, который во мне сидел,
Вдруг ткнулся лицом в стекло.
 
 
Убит он! Я счастлив – лечу налегке,
Последние силы жгу.
Но что это, что?! – я в глубоком пике
И выйти никак не могу!
 
 
Досадно, что сам я не много успел,
Но пусть повезёт другому.
Выходит, и я напоследок спел:
«Мир вашему дому!..»
 

1968

«У Доски, где почётные граждане…»

 
У Доски, где почётные граждане,
Я стоял больше часа однажды и
Вещи слышал там – очень важные…
 
 
«…В самом ихнем тылу,
Под какой-то дырой,
Мы лежали в пылу
Да над самой горой, —
 
 
На природе, как в песне – на лоне,
И они у нас как на ладони, —
Я и друг – тот, с которым зимой
Из Сибири сошлись под Москвой.
 
 
Раньше оба мы были охотники —
А теперь на нас ватные потники
Да протёртые подлокотники!
 
 
Я в Сибири всего
Только соболя бил,
Ну, а друг – он того —
На медведя ходил.
 
 
Он колпашевский – тоже берлога! —
Ну, а я из Выезжего Лога.
И ещё (если друг не хитрит):
Белку – в глаз, да в любой, говорит…
 
 
Разговор у нас с немцем двухствольчатый:
Кто шевелится – тот и кончатый, —
Будь он лапчатый, перепончатый!
 
 
Только спорить любил
Мой сибирский дружок —
Он во всём находил
Свой, невидимый прок, —
 
 
Оторвался на миг от прицела
И сказал: «Это мёртвое тело —
Бьюсь на пачку махорки с тобой!»
Я взглянул – говорю: «Нет – живой!
 
 
Ты его лучше пулей попотчевай.
Я опричь того ставлю хошь чего —
Он усидчивый да улёжчивый!»
 
 
Друг от счастья завыл —
Он уверен в себе:
На медведя ходил
Где-то в ихней тайге, —
 
 
Он аж вскрикнул (негромко, конечно,
Потому что – светло, не кромешно),
Поглядел ещё раз на овраг —
И сказал, что я лапоть и враг.
 
 
И ещё заявил, что икра у них!
И вообще, мол, любого добра у них!..
И – позарился на мой браунинг.
 
 
Я тот браунинг взял
После ходки одной:
Фрица, значит, подмял,
А потом – за спиной…
 
 
И за этот мой подвиг геройский
Подарил сам майор Коханойский
Этот браунинг – тот, что со мной, —
Он уж очень был мне дорогой!
 
 
Но он только на это позарился.
Я и парился, и мытарился…
Если б знал он, как я отоварился!
 
 
Я сначала: «Не дам,
Не поддамся тебе!»
А потом: «По рукам!» —
И аж плюнул в злобе.
 
 
Ведь не вещи же – ценные в споре!
Мы сошлись на таком договоре:
Значит, я прикрываю, а тот —
Во весь рост на секунду встаёт…
 
 
Мы ещё пять минут погутарили —
По рукам, как положено, вдарили, —
Вроде на поле – на базаре ли!
 
 
Шепчет он: «Коль меня
И в натуре убьют —
Значит, здесь схоронят,
И – чего ещё тут…»
 
 
Поглядел ещё раз вдоль дороги —
И шагнул как медведь из берлоги, —
И хотя уже стало светло —
Видел я, как сверкнуло стекло.
 
 
Я нажал – выстрел был первосортненький,
Хотя «соболь» попался мне вёртненький.
А у ног моих – уже мёртвенький…
 
 
Что теперь и наган мне —
Не им воевать.
Но свалился к ногам мне —
Забыл, как и звать, —
 
 
На природе, как в песне – на лоне,
И они у нас как на ладони.
… Я потом разговор вспоминал:
Может, правда – он белок стрелял?..
 
 
Вот всю жизнь и кручусь я, как верченый.
На доске меня этой зачерчивай!
… Эх, зачем он был недоверчивый!»
 

1968 г.

«Ну вот, исчезла дрожь в руках…»

 
Ну вот, исчезла дрожь в руках,
Теперь – наверх!
Ну вот, сорвался в пропасть страх —
Навек, навек.
Для остановки нет причин —
Иду, скользя,
И в мире нет таких вершин,
Что взять нельзя.
 
 
Среди нехоженых путей
Один – пусть мой.
Среди невзятых рубежей
Один – за мной.
А имена тех, кто здесь лёг,
Снега таят.
Среди непройденных дорог
Одна – моя.
 
 
Здесь голубым сияньем льдов
Весь склон облит,
И тайну чьих-нибудь следов
Гранит хранит,
И я гляжу в свою мечту
Поверх голов
И свято верю в чистоту
Снегов и слов.
 
 
И пусть пройдёт немалый срок —
Мне не забыть,
Как здесь сомнения я смог
В себе убить.
В тот день шептала мне вода:
«Удач всегда…»
А день… какой был день тогда?
Ах да – среда!..
 

1969 г.