Read the book: «Отец»

Однажды, размышляя о своей жизни, я поймал себя на мысли: как же мало я знаю о собственных родителях… А ведь всегда любил и уважал их. До того, как обзавёлся своей семьёй, жил с ними под одной крышей — и всё равно оставался в стороне от их настоящих тревог и переживаний. Мне кажется, это почти правило: в девяноста случаях из ста дети, даже живя бок о бок с родителями, не видят их боли, не замечают усталости, не догадываются, сколько всего держится на этих плечах. Отец и мать вечно в делах своих потомков: интересуются каждой мелочью, вникают, радуются успехам, знают всех друзей и подруг по именам. А вот «обратной связи», если можно так выразиться, почти не бывает. Дети по большей части сосредоточены на себе — на своих волнениях, своих мечтах, своём внутреннем мире. И в этом, думается мне, и прячется та самая извечная трещина между отцами и детьми. Впрочем, это лишь моё мнение — никому его не навязываю.

И вот, чтобы хоть немного это исправить, я и затеял этот рассказ: решил собрать по крупицам всё, что помню об отце, Юрии Логиновиче. Пусть это будет своего рода эксперимент. Надеюсь, мой рассказ не утомит, а кого-то, быть может, подтолкнёт присмотреться к тем, кто дал тебе жизнь, вырастил, воспитал, помог встать на ноги. Итак, отец родился 28 января 1929 года в селе Санково Гав‑Посадского района Ивановской области — раньше ещё добавляли: Бородинского сельсовета. От некогда красивого храма остались одни развалины, но село по привычке всё ещё звали селом, а не деревней. Оно стояло на берегу Нерли — речушки неширокой, неглубокой, с чистой, неторопливо бегущей водой.

Дед мой, Логин Маркович, был женат дважды — по тем временам редкость, на такое шли лишь по очень серьёзным причинам. Только вот какие они были, эти причины, никто из потомков толком не знал. От первого брака у него был сын Николай — он старше моего отца на несколько лет. А о первой жене деда в нашей семье никогда не говорили: ни имени, ни судьбы её никто не упоминал. Второй женой Логина Марковича стала Орина Емельяновна. В этом браке родились три дочери — Екатерина, Анна и Ольга — и сын Юрий, самый младший в семье. В тридцатые годы пятеро детей в деревенской семье никого не удивляли: в Санкове ребятни хватало. Но семья отца по местным меркам считалась зажиточной: две коровы, несколько овец, пара лошадей — рабочая и выездная. Да и дом стоял большой, с железной крышей — а это уже явный признак достатка.

Правда, достаток этот давался тяжёлым трудом: по словам отца, работали все, круглый год, не щадя ни сил, ни возраста. О том, что это за труд, мне никто не рассказывал, а я и не спрашивал. Чужое прошлое редко кажется важным, пока не становится слишком поздно. Когда по стране покатилась волна раскулачивания, Логин Маркович, слывший среди мужиков человеком неглупым, решил сыграть на опережение: добровольно сдал всю скотину в колхоз. Надеялся, что хоть хату оставят. Но расчёт не оправдался. Дом вскоре отобрали и отдали самому бедному жителю села. Через две недели тот продал железную крышу и пропил вырученное. Видно, не зря он до этого жил в нищете: человек, который не хочет трудиться, а выбирает беспробудное пьянство, сам загоняет себя в бедность.

Куда после этого переселилась семья, я не знаю. Но отчётливо помню рассказ отца о том, как дед плакал, когда видел, как его выездную лошадь запрягали пахать колхозное поле. Слезы катились и тогда, когда он смотрел на свою скотину, брошенную в колхозе: некормленую, измученную, едва переставлявшую ноги. Поделать ничего не мог. Оставалось только радоваться, что его самого не расстреляли и не угнали в Сибирь. И на том спасибо… В те годы на всех детей Логина Марковича были одни-единственные валенки, а морозы стояли такие, что пальцы немели за минуту. Потому и выходили на улицу строго по очереди — и вовсе не ради снежков или катания с горки: баловство это, не дело. Надо кур покормить, скотину проведать, да и просто сбегать по нужде, пока мороз не загнал обратно в избу. Вот и выходило, что даже эти десять минут вне душной, надоевшей комнаты становились маленьким событием — и за них держались, как за крохотную свободу.

Это, пожалуй, и всё, что я по-настоящему запомнил из рассказов об отцовском детстве. Наверняка он говорил куда больше, куда подробнее — а я слушал краем уха, думая о своём. Лишь много позже пришло запоздалое понимание: каждое его слово оказалось не просто историей, а куском его жизни. И как же жаль, что столько всего я тогда пропустил мимо ушей… Когда Юрий Логинович подрос, он сам, на слух, выучился играть на гармони — и, как водится, сразу стал первым парнем на селе. «Все девчонки были его», — с лёгкой усмешкой вспоминал он порой. Правда, к тому времени семья уже жила не в Санкове, а в рабочем посёлке Нерль — в тринадцати километрах от родного села.

Посёлок оказался куда крупнее: две, а то и две с половиной тысячи жителей, в основном в одноэтажных рубленых домах. В центре стояли продовольственный и промтоварный магазины, рядом — две ткацкие фабрики: тут вся округа и кормилась. Для молодёжи в том же центре разбили парк, где по вечерам устраивали танцы — разумеется, только в тёплое время года. Рядом расположился клуб: там крутили кино, исключительно советское. Западные фильмы считались едва ли не оружием пропаганды — будто одна картинка «счастливой жизни» за океаном могла поколебать устои. Но и перед нашими картинами неизменно шла документальная хроника — строго патриотическая: о том, как прекрасна наша страна и народ и как тяжело живётся рабочему человеку на «загнивающем Западе».

В общем, места для знакомства с противоположным полом находились всегда и везде — хоть в самой глухой глубинке. Конечно, всё шло не так стремительно, как нынче: ухаживания были степенными, разговоры — неторопливыми, а решения принимались всерьёз. Отец женился рано, перед самым призывом в армию. Его избранницей стала Тамара, подруга одной из сестёр — кажется, Екатерины. Не знаю, сколько ему тогда было лет, но в армию он ушёл женатым и служил три года в ГДР — стране, которой теперь уже нет на карте. Однако Тамара его не дождалась: вышла замуж за другого. Думаю, отец её любил. Он редко говорил об этом прямо, но в такие минуты на лице у него появлялась та самая тихая печаль, которую ничем не спрячешь. Тогда он брал гармонь и тихо напевал: «Не для тебя ли в садах наших вишни рано так начали зреть?..». И в этой песне слышалось больше, чем в любых словах.

Но жизнь не стоит на месте. Моя мать, Александра Яковлевна, жила в соседней деревне Бушарихе — на другом берегу той самой Нерли, что текла возле Санкова. Работала она на ткацкой фабрике, там же, в Бушарихе. Была на пять лет моложе отца. Скорее всего, именно на производстве и увидела его впервые — среди станков, среди будничной суеты. Ни отец, ни мать никогда не рассказывали мне про какую-то особенную любовь, про вспышки и озарения. Возможно, их союз сложился не из порыва, а из тихой уверенности: пора создавать семью, растить детей, жить по совести. С их слов, отец начал трудиться рано — с пятнадцати лет. Где именно и кем — мне так и не довелось узнать. Но перед призывом он точно работал помощником мастера на одной из нерльских фабрик и слыл хорошим специалистом. А вот после армии места на прежних предприятиях ему не нашлось. Зато в Бушарихе устроился без проблем, по своей специальности. Так, по воле случая, по стечению мелких, на первый взгляд, обстоятельств и сошлись пути моих родителей. Так и началась наша семья.

Жили молодожены какое‑то время в деревне у бабушки по материнской линии — Прасковьи Павловны Антоновой. Ютились в одной комнатке коммунальной квартиры — той самой, что делили на три семьи. И, думаю, без подробного рассказа об этом жилище не передать, каково это — строить семью в те годы. Дом был двухэтажный, рубленый, на два или три подъезда. На каждой лестничной площадке — по две коммуналки, а в каждой — по три отдельные комнаты, не больше десяти метров площадью. В такой комнатке и стояли всего две железные кровати да большой деревянный сундук для одежды — вот и вся роскошь. Кухня считалась общей на три семьи, и у каждой — свой уголок: отдельный стол, несколько табуреток и примус, на котором готовили еду. Тут же, совсем рядом, ютился и туалет — скромное огороженное место с одной вырезанной дыркой. Всё впритык, всё на виду, всё слышно. В такой тесноте любая мелочь становилась событием, а тишина — редкостью.

Через год после того, как сложилась эта новая советская семья, на свет появился и я — автор этого рассказа. Сейчас и правда трудно представить, как такое вообще могло произойти: ведь на каждый шорох со стороны родительского спального места бабушка, будто нарочно, начинала ворочаться с боку на бок. Конечно, и не в такой тесноте рождаются дети — но уж точно без тех привычных для нынешних людей удобств. Может, оттого и родилась в народе поговорка, что детей находят в капусте: в таких условиях появление ребёнка и правда казалось чем‑то почти чудесным, пришедшим извне, а не из будничной суеты.

Есть старинная поговорка: «Настоящий мужчина должен построить дом, посадить дерево и вырастить сына». Корни её уходят, куда‑то в библейскую глубину, но в советское время она зазвучала особенно уместно — словно готовый план жизни, простой и понятный. И отец мой будто принял её как руководство к действию. В посёлке Нерль, в десяти километрах от Бушарихи, на месте развалившегося домика своей матери, на улице Октябрьской, он построил новый бревенчатый дом — почти своими руками. Лишь небольшую часть работ доверил профессиональным плотникам. По нынешним меркам дом вышел небольшим: одна комната‑спальня на всю семью, кухня с печкой‑лежанкой да холодная веранда. Ещё имелся неотапливаемый коридор, где устроили туалет. «Туалет» — это, конечно, громко сказано: по сути, то же самое огороженное досками место с прорезанной дыркой, точная копия того, коммунального. Но даже такие удобства казались куда приятнее, чем выходить по нужде на улицу — особенно зимой.

Сзади к дому пристроили двор, где держали кур, а иногда и поросёнка. Отец, по словам матушки, был мастером на все руки, и во дворе у него хранилось множество инструментов — для плотницких и столярных работ. Помню даже хитрый крючок на входной калитке со скрытой кнопкой для отпирания — он сделал сам. В этой детали, кажется, весь он: любил, чтобы всё было надёжно, с умом, да ещё и с какой‑то своей, тихой выдумкой. Переехали мы в этот дом, когда мне исполнилось три года. Этот момент сохранился в памяти, какими‑то обрывками, вспышками.