Read the book: «Моё пост-имаго»

Name: Моё пост-имаго
Author: Владимир Торин
ISBN: 9785002144839

Владимир Торин

Font::

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

* * *

И гаснет свет. История о живых куклах, человеке в маске и загадочных событиях в доме № 24 на Каштановой улице

Часть первая. Милые игрушки

Гудок штормовой тревоги прорезал густой грязно-серый туман и смолк.

Вскоре, ровно через десять минут, он раздался снова, завывая с аэробакенов, висящих в небе над крышами, и со столбов на перекрестках: сирена Срочного Тревожного Предупреждения оповещала жителей города, что ночью ожидается туманный шквал.

Мгла затопила Га́бен еще ранним утром, а к вечеру сгустилась уже настолько, что полеты над городом отменили. Даже наземный транспорт работал с перебоями: кебы исчезли, старенький омнибус не ходил, да и на трамваи было рискованно полагаться. Еще в полдень почтальоны прекратили доставлять письма и бандероли. При этом трубы пневмопочты, обвившие город металлической паутиной, дрожали, почти не успокаиваясь: личное общение заменили собой послания в капсулах.

Постепенно улицы опустели. Полицейские тумбы на перекрестках выглядели одинокими и покинутыми – констеблей распустили по домам; и сейчас вроде как было самое время для всяческой мерзости, что порой творится на га́бенских улочках, но различные грабители, убийцы, коварные заговорщики и им подобные малоприятные личности предпочли взять выходной. И то верно – кому захочется исчезнуть в тумане, раствориться в нем без следа?

Когда начало темнеть, уже почти ни у кого не осталось сомнений в том, что, пока шквал не закончится, нос из дома лучше не высовывать. Ну а те, у кого дома не было, забрались в подвалы и на чердаки, забились в щели, откуда их не вытянуть – разве что клещами.

А уж когда стемнело окончательно, Тремпл-Толл, который еще называют Саквояжным районом, словно бы и вовсе вымер. Мощенные брусчаткой улицы и мосты, обычно суетливые и бурлящие жизнью дворы-колодцы, еще вчера шумные рынки и нервная, как пациент психушки, Чемоданная площадь с хмурым зданием вокзала – все замерло…

Время будто остановилось в укутанном во мглу городе. Помимо звучащих порой гудков сирены, здесь сейчас не раздавалось ни единого звука.

Почти ни единого. Если прислушаться, на улице Даунинг, неподалеку от Беззубого моста, можно было различить звук быстрых шагов.

В тумане шел человек.

Совершенно не примечательный с первого взгляда человек – такой, знаете ли, обывательский обыватель породы серых клерков, которые целыми днями портят зрение, корпя над бумагами в полутемных конторах. Жизнь подобных клерков обычно монотонна и уныла: она проходит под скрип чернильных ручек, перестук клавиш печатных машинок и грохот штемпелей. Ничего особенного с такими людьми не случается – о них не сплетничают и не пишут в газетах, – слишком редко они попадают в истории.

Что ж, Джонатан Мортон, а так звали этого клерка, сам того не зная и уж точно не желая, как раз таки попал в историю. Волосы его были взъерошены, пальто распахнуто, шляпа-котелок танцевала в дрожащих пальцах, а зажатый под мышкой портфельчик все норовил выскользнуть.

День не задался с самого утра. Именно сегодня Джонатан должен был вернуться домой пораньше, но его начальник, мистер Лейпшиц-старший из конторы «Лейпшиц и Лейпшиц», будто назло никого не отпускал до тех пор, пока даже конторские часы не устали идти и не встали. Старый хрыч заставил всех своих служащих доделать отчеты, и никакие просьбы и мольбы не могли тронуть его сухую канцелярскую душу. Какие там просьбы, если даже сообщение о том, что на город надвигается жуткий шквал, в виде аргумента не принималось. И лишь после того, как все бланки были заполнены, папки завязаны, а чернила налиты в чернильницы, дотошный глава конторы смилостивился и распустил своих клерков по домам.

Когда Джонатан наконец вышел из унылого, как зубная боль, темно-серого здания, которое всей душой презирал, было восемь часов вечера, а туман поднялся до уровня третьего этажа. Погодка намекала: «Скорее отправляйся домой, не то отсыреешь так, что не поможет даже промокательная бумага». Джонатан намеку не внял: впереди у него было очень важное дело.

Перейдя улицу, он застегнул пальто, натянул на голову котелок и направился к трамвайной станции.

Еще издали он увидел, что во мгле под кованым козырьком, дожидаясь трамвая, стоит несколько человек. Ну а подойдя, отметил, что всех их кое-что объединяет: встревоженные взгляды, нахмуренные брови и нервно прикушенные губы. Эти люди напоминали лунатиков, которые вдруг вышли из своего сомнамбулического блуждания и явно не понимали при этом, где они оказались и как сюда забрели. Кто-то кивнул Джонатану, кто-то бросил на него быстрый взгляд и отвел глаза, а кто-то удовлетворенно осклабился, словно что-то шло по какому-то его плану.

Джонатан просунул в щель для монет четверть фунта и крутанул ручку. В тот же миг билетная тумба затряслась и заскрежетала, будто захихикала, и из нее выполз билетик.

Разогнав рукой туман перед лицом, Джонатан уставился на станционные часы. Выделывали они что-то странное: ячейки на датчике обратного отсчета до прибытия трамвая зависли между отметками «10» и «09». Судя по всему, часы были попросту сломаны…

Ни через девять, ни даже через десять минут трамвай не подошел. Джонатан и его собратья по несчастью прождали не меньше получаса, и за это время мимо не проехал ни один экипаж. Тревога и нервозность на станции всё нарастали. То и дело кто-то высказывал предположение, что трамвая сегодня можно уже и не дождаться. На что еще кто-то как заведенный твердил: «Нет, что вы! Трамвай точно будет! Можете мне поверить!»

Джонатан поймал себя на том, что достает из жилетного кармана свои старенькие часики уже едва ли не каждую минуту, и подумал, что со стороны сейчас, вероятно, напоминает какого-то невротика. Время от времени он порывался отправиться пешком, ведь, по сути, идти ему было не очень далеко – до следующей станции, но, как часто и бывает, он все надеялся, что вот-вот, ну вот прямо сейчас, ну почти-почти – и трамвай подъедет. Да и мысль «Но я ведь купил билет» не позволяла ему сделать и шага. Сугубо из-за своей нерешительности он и простоял так долго.

И все же этот мерзкий город, видимо, соизволил сменить гнев на милость, и, когда Джонатан уже окончательно отчаялся, в тумане раздался звонок. К станции, лязгая и скрежеща, медленно подкатил трамвай маршрута «Сонный сквер – площадь Неми-Дрё».

«Как хорошо, что я никуда не пошел», – подумал Джонатан и, забравшись в полупустой вагон, пробил билетик при помощи механического компостера, после чего занял место у окна.

Двери-гармошки закрылись. Из бронзовых вещателей над ними прозвучало трескучее: «Следующая станция – “Городская лечебница”», и вагон, качнувшись, тронулся.

Трамвайщик был вынужден зажечь дополнительные наружные фонари, но даже так было видно лишь ближайшие несколько футов впереди, поэтому он ежеминутно трезвонил, на всякий случай предупреждая котов, бродячих собак, пьянчуг и нищих детей, которые могли оказаться на пути, чтобы убирались с дороги.

Джонатан почти не обращал внимания на эти обычно раздражающие звуки. Погрузившись в себя, он представлял, как выйдет на следующей станции, быстренько преодолеет квартал и, наконец, окажется возле лавки, о которой думал весь день. Ему не терпелось поскорее увидеть яркие светящиеся витрины, услышать веселую мелодию механической шкатулки и ощутить это вышедшее прямиком из детства чувство – трепет, когда подарочную коробку упаковывают в пеструю бумагу и перевязывают ленточками. А еще…

Приятные мысли вдруг забились по углам, как испуганные дети с возвращением злобного отчима.

Сидевшие спереди две дамы со сложенными антитуманными зонтиками что-то горячо и довольно громко обсуждали. Джонатана не особо волновало, о чем они говорят, пока до его слуха не долетело знакомое название.

– «Тио-Тио» – лучшая игрушечная в Тремпл-Толл, – сообщила одна из дам важно. – А новая кукла Миранда из «Коллекции для послушных девочек» просто восхитительна! Марджори мне все уши прожужжала об этих куклах. Но мистер Догерти ее хвалил, и я поддалась на уговоры!

– Моя Клотильда вся обзавидуется, – проворчала другая дама. – Она тоже хочет себе эту… эту Миранду.

– А ты не говори ей пока, что у Марджори есть эта кукла. Подожди, пока шквал закончится, а потом пойди в «Тио-Тио» и купи ее.

– Может, сейчас купить? Это же Клотильда! Она точно как-то прознает и устроит нам с Говардом кавардак и катастрофу.

– Ничего не выйдет, – огорчила ее собеседница. – «Тио-Тио» уже не работает. Миссис Фрункель как раз закрывала, когда я уходила. Мы с одним лысым джентльменом, у которого отвратительные манеры и длинный нос (его этот нос точно будет сниться мне в кошмарах!), были последними покупателями.

– Какая жалость…

«Да уж! Вот именно – какая жалость! – Джонатан сжал ручку портфельчика так крепко, что даже пальцы заболели. – Не успел! Не успел до закрытия! Марго меня убьет… Бедный Калеб – он так ждет подарок!»

Трамвай остановился, двери открылись, и трамвайщик что-то проскрежетал через вещатели.

С тоской отметив наглый клок тумана, забравшийся в вагон, Джонатан уставился в окно, за которым ничего, кроме мглы, не было. Учитывая то, что он узнал, подслушав разговор попутчиц, выходить на станции больше не имело смысла. Ему отчетливо виделись разочарованные лица жены и сына, когда он сообщит им, что ничего не купил. Нет, он не сможет им этого сказать… просто не сможет… Калеб не должен остаться без подарка в свой день рождения!

Трамвай двинулся дальше, а Джонатан принялся вспоминать, нет ли поблизости других лавок игрушек. На ум, к его досаде, ничего не приходило, да и, вспомни он что-нибудь, в такое время и непогоду всё уже, вероятно, закрыто.

«Проклятье! – мысленно выругался Джонатан. – Сплошные напасти. Сперва этот туманный шквал объявили так не вовремя, потом бездушный мистер Лейпшиц со своими отчетами продержал меня допоздна, а затем еще и трамвая так долго не было, и вот я не успел в “Тио-Тио”. Разве может быть еще хуже?..»

Трамвай вдруг резко качнулся, вздрогнул, словно у трамвайщика прихватило сердце, и встал. Котел в рубке зарычал на весь вагон, салон наполнился паром и шипением. Погасли лампы. А следом и наружные фонари…

– Что стряслось? – раздались удивленные и испуганные голоса. – Мы на что-то наехали?

В ответ из вещателей проскрипело: «Поломка! Поломка! Трамвай дальше не идет!»

– Ну вот! Здорово! – прорычал себе под нос Джонатан и направился следом за прочими возмущенными пассажирами к открывшимся дверям-гармошкам.

Трамвай не дотянул до станции совсем чуть-чуть – остановился в нескольких футах от перекрестка Бремроук и Харт.

На углу стояла синяя полицейская тумба с четырьмя торчащими во все стороны сигнальными трубами. Рядом с ней, точно восковая фигура, замер констебль в шлеме и темно-синем мундире с гербовыми медными пуговицами. Наличие полицейского на посту удивило Джонатана: он полагал, что их всех на сегодня освободили от обязанностей.

И все же сейчас его волновало кое-что другое. Что делать дальше? Куда идти? Где искать подарок сыну?

Видимо, тревожные мысли отразились на лице Джонатана, поскольку констебль окинул его подозрительным взглядом и глухо пробасил:

– Вам нужна помощь, мистер? Вы выглядите так, будто попали в затруднительное положение.

– Я… э-э-э… да, – замялся Джонатан. – Все так, сэр. Вы не подскажете, поблизости, случайно, нет какой-нибудь лавки игрушек или кукольной мастерской?

Констебль поглядел на Джонатана как на сумасшедшего.

– Вы ведь знаете, что объявлено штормовое предупреждение?

– Да-да, сэр. Но это дело невероятной важности…

Полицейский задумчиво потер подбородок.

– Лавка игрушек… гм… С ходу ничего такого не припоминается, хотя… – он вдруг замолчал.

Джонатан с надеждой спросил:

– Хотя?

– В паре кварталов отсюда, на Бромвью, были «Детские манатки Монти». Небольшая лавчонка на третьем этаже углового дома, возле «Аптеки Медоуза».

– О, благодарю вас, сэр!

– Не спешите радоваться! – хмуро сказал констебль. – Совсем запамятовал: Монти ведь разорился в прошлом году.

Джонатан едва сдержался, чтобы не выругаться в присутствии представителя закона. Пожелав констеблю хорошего вечера, раздраженный и отчаявшийся, он поудобнее перехватил портфельчик и двинулся по улице Харт в сторону дома.

– Мистер! – окликнул его констебль, и Джонатан обернулся. – Я тут вспомнил. Когда-то здесь неподалеку была еще одна лавка игрушек. В переулке Фейр.

– Фейр?

– Это возле старого кабаре «Тутти-Бланш». Знаете его?

Джонатан мрачно кивнул – это кабаре знали все. Полицейский продолжил:

– Переулок будет справа, сразу за трамвайной станцией. Быть может, лавка все еще работает и вы найдете там то, что ищете.

Поблагодарив констебля, Джонатан торопливо перешел мостовую и, не оглядываясь, пошагал вниз по Бремроук, вдоль трамвайных путей.

Дождавшись, когда он скроется в тумане, констебль бросил взгляд на замершего в ожидании трамвайщика в окошке рубки и многозначительно кивнул ему. Затем открыл дверцу сигнальной тумбы и достал из кармана мундира блокнот и карандашик. Что-то быстро черканув, он оторвал страничку и сунул ее в продолговатую латунную капсулу, а саму капсулу опустил в чернеющий зев раструба на дне тумбы. Послание ушло…

Дверка с глухим стуком закрылась, блокнот с карандашиком вернулись в карман, и констебль, довольно насвистывая, потопал по улице Харт.

Поведение полицейского могло бы показаться Джонатану Мортону весьма подозрительным, если бы он, конечно, увидел то, что происходило у тумбы…

Улица Бремроук, одна из самых оживленных и широких улиц Саквояжного района, сейчас совершенно на себя не походила. Было непривычно наблюдать отсутствие очереди к чистильному шкафу и газетной тумбе. Еще страннее было видеть закрытым окошко местной живой достопримечательности, мадам Эдвины Эдвис, продающей советы.

Пустынный тротуар, на котором всегда было не протолкнуться, сейчас принадлежал одному лишь Джонатану, но он старался идти ближе к стене дома, чтобы не потерять направление.

Знакомые вывески оставались позади одна за другой. Цирюльня, мастерская по ремонту малых домашних механизмов, часовщик, башмачник… На дверях висели замки, окна прятались за ставнями, а механический сом над рыбной лавкой «Чешуя Филлипа», который обычно скрипел проволочными усами и скрежетал плавниками на полквартала, замер в безмолвии.

То и дело взгляд натыкался на висевшие тут и там афиши нового радиоспектакля:

То, чего вы так ждали!
То, о чем давно ходили слухи! Не пропустите! Не пропустите!
Аудиодрама
«ТАИНСТВЕННОЕ УБИЙСТВО»
История, от которой стынет кровь!
Маховик для вашего сердца!
Гример вашей бледности!
Жуткое и загадочное происшествие, которое не оставит вас равнодушным!
Начало: с двенадцатым ударом часов в полночь (вещание Старого центра).

Что ж, эта мрачная афиша, как ничто иное, иллюстрировала сегодняшний Га́бен, впавший в кому Тремпл-Толл и настроение самого Джонатана Мортона.

Пустая трамвайная станция меж тем осталась за спиной, а с ней и бакалея «Гнуфф», и булочная «Броттерри». Дом внезапно закончился, как газетная страница.

На стоявшем тут же фонарном столбе висел указатель: «Переулок Фейр». К столбу прислонился сколоченный из досок щит, к которому была прикреплена очередная афиша. Джонатан бросил на нее безразличный взгляд: еще одно объявление о радиоспектакле?

Но нет, это было кое-что совершенно иное. Изображенная на афише марионетка в шутовском колпаке выглядела настолько неровной и угловатой, будто ее нарисовал ребенок – и не просто ребенок, а ребенок-пьяница. Кривая надпись над рисунком гласила: «Лавка игрушек мистера Гудвина». Внизу стояла приписка: «Работаем без выходных, в любое время дня и ночи и в любую погоду».

С трудом придушив в себе любые происки надежды, Джонатан повернулся к переулку Фейр. И тут же поймал себя на мысли, что совершенно не хочет туда идти.

Переулок был темным и узким – дома по обе его стороны подступали почти вплотную друг к другу, а в глубине, как-то уж слишком нарочито приманивая к себе, светился одинокий фонарь. Веяло оттуда чем-то недобрым…

«Ну давай же, – подбодрил себя Джонатан. – Смелее! Это ведь всего лишь лавка игрушек…»

Крепко прижав к груди портфельчик, он вошел в переулок Фейр и осторожно двинулся к фонарю.

Под ногами шуршали наметенные с Бремроук опавшие листья. Пару раз Джонатан обо что-то споткнулся, а в какой-то момент прямо из-под его туфли в сторону прыснула тощая крыса.

Да уж, местечко было пренеприятным и навевало сплошь гнетущие мысли, но пугали Джонатана вовсе не черные окна, заколоченные досками двери и провалы подъездов, в которых поселился туман. Оторопь брала в первую очередь от нависающего слева мрачного здания – какие только слухи о нем ни ходили.

Старое кабаре «Тутти-Бланш» стояло заброшенным много лет. Одни говорили, что в нем когда-то случился пожар, в котором сгорела вся труппа. Другие утверждали, что в один из театральных вечеров в этих стенах произошла ужасная резня. Что там стряслось в действительности, не знал никто, но в любом случае это место пользовалось дурной славой. Слегка утешало, что из кабаре не раздавалось ни звука…

В темном закутке у стены «Тутти-Бланш» стоял старый футляр от контрабаса – судя по промелькнувшим на мгновение испуганным женским глазам и спешно захлопнувшейся крышке, внутри кто-то жил. Ну да, уж лучше такое укрытие от непогоды, чем никакого…

Вскоре Джонатан наконец добрался до тупика переулка. В тусклом свете газового фонаря он с трудом различил вывеску над дверью:

Лавка игрушек мистера Гудвина.

Большие окна-витрины темнели – не было похоже, что лавка работает. Как Джонатан ни вглядывался, он не смог разобрать ничего внутри, а учитывая наваленные у входа листья и мусор в виде мятых газет, парочки трухлявых чемоданов, дырявого граммофонного рога и окоченевшей кошки, напрашивался неутешительный вывод: сюда вряд ли кто-то недавно заходил и что-то здесь покупал.

«Что же делать, если и здесь закрыто? – подумал он. – Я ведь не могу…»

Снова взвыла сирена. Джонатан нахмурился: до начала шквала осталось не так много времени – нужно поторапливаться!

Пробравшись к двери через кучи мусора, он повернул ручку и потянул дверь на себя. Скрипнули старые петли, зазвенел колокольчик над притолокой.

Джонатан переступил порог. Как только дверь закрылась, фонарь у вывески мигнул и погас.

Лавка игрушек… Внутри это место выглядело как старый комод: повсюду полки и ящички. Почти все место в лавке занимали деревянные стеллажи. В глубине помещения располагалась стойка с ржавым кассовым аппаратом. Стоявшая на ней керосиновая лампа с засмоленным плафоном почти не давала света – неудивительно, что его не было видно с улицы. А вот для того, чтобы окончательно разувериться в жизни, Джонатану его хватило.

Подвох. Обман. Уловка. Всё в духе этого мерзкого города!

Быть может, лавка игрушек мистера Гудвина и работала в любое время и в любую погоду, вот только в ней не было никаких игрушек. Покрытые пылью и затянутые паутиной стеллажи, полки и ящики пустовали, лишь за стойкой стоял манекен в потертом фраке, старомодной двууголке на голове и в потрескавшейся белой маске с длинным носом. Штуковина эта была весьма непритязательной, если не сказать уродливой. Зачем она здесь? Для отпугивания грабителей? Или покупателей?

Решив, что увидел достаточно, Джонатан с досадой покачал головой и уже повернулся к двери, чтобы уйти, как тут из глубины лавки раздался скрип.

Джонатан вздрогнул, обернулся и с удивлением понял, что звук издал оживший манекен.

– Заблудились, мистер? – спросил тот неприятным и тягучим, но совершенно человеческим голосом.

«Да ведь это никакой не манекен!» – осенило Джонатана.

Человек за стойкой едва заметно повернул голову и… Джонатану показалось, будто из-под маски, прямо сквозь прорези для глаз, просочилось немного дымчатой тьмы, после чего она тут же забралась обратно.

В первый миг Джонатан почувствовал, как по спине побежали мурашки, но тут же через силу заставил себя успокоиться: видимо, это просто игра обманчивых теней от неровного света чадящей лампы. Тревожное ожидание шквала, переживания из-за подарка, мрачный переулок, само это отвратное место, да и пугающая фигура за стойкой… Все перечисленное никак не способствовало душевному покою – вот и мерещится разная жуть.

Молчание затягивалось, и с каждым мгновением тишина становилась все более вязкой, гнетущей. Взяв себя в руки, Джонатан кашлянул и ответил:

– Прошу прощения. Я, видимо, ошибся.

Человек за стойкой наклонил голову в двууголке набок, будто бы пристально разглядывая посетителя через прорези маски.

– Вы ошиблись?

– Ну да, я ведь так и сказал.

– Нет. Вы сказали, что вы, видимо, ошиблись. Смею вас заверить, это крошечное, недоуменно себя ведущее словечко подразумевает сплошную неуверенность и неопределенность. В вашем случае оно значит, что вы в равной степени могли как ошибиться, так и не ошибиться. И раз уж вы вышли из дома, несмотря на штормовое предупреждение, и добрались сюда, то, быть может, все же удостоверитесь, чтобы узнать наверняка?

– Это ведь лавка игрушек мистера Гудвина? – зачем-то уточнил Джонатан, сбитый с толку странными в своей последовательности и абсурдными в своей логичности словами человека за стойкой.

– В этой дыре, я имею в виду Тремпл-Толл, – сказал обладатель маски, – у всего есть свои бирки, этикетки и таблички. Здесь подписано буквально все – над каждой мышиной норой или собачьей конурой приколочена вывеска. И чаще всего их вывешивают скучные серые личности, которым незачем что-либо скрывать и обманывать.

– А вы? – спросил Джонатан. – Вам есть, зачем обманывать ваших посетителей?

Ответом ему стал многозначительный и весьма пугающий смех из-под маски.

– Я бы не назвал себя скучной и уж тем более серой личностью.

– Так вы и есть мистер Гудвин, владелец лавки? – спросил Джонатан. – Я надеялся купить у вас игрушку.

– Вы играете в игрушки?

– Игрушку своему сыну. У него сегодня день рождения.

Человек за стойкой склонил голову на другой бок. После недолгой, но томительной паузы он произнес:

– А… так вы из этих…

– Простите?

– Вы из этих… – мистер Гудвин на миг замолчал, словно подбирая нужное слово, – родителей, которые забывают о своих детях и покупают им подарки лишь в самый последний момент. Полагаю, вам стоит знать, что такие подарки – худшие на свете: выбранные в спешке, они вместо бумаги завернуты в равнодушие и перетянуты, словно ленточками, безразличием. Ребенка, открывшего коробку с таким подарком, ждет лишь разочарование. О, он поблагодарит. Возможно, даже улыбнется, но это будет точно не то, чего он хотел, совсем не то, чего ждал и о чем мечтал. И кажется, у нас здесь именно такой случай.

– Нет, я не из этих, – оскорбленно ответил Джонатан и тут же стыдливо потупился. – Так у вас… у вас ничего не осталось? Нет ни одной игрушки?

– Мои милые-милые игрушки… – протянул мистер Гудвин. – Вы их видите на полках? Где же они? Видимо, всё раскупили к праздникам!

– Простите, к каким праздникам?

– К разным.

Джонатан закусил губу:

– Что же делать?.. Что же делать?..

– Хм… я понял. – Мистер Гудвин внезапно наклонился над стойкой и чуть подался вперед. – Вы явились сюда только потому, что в «Тио-Тио» закрыто, а «Детские манатки Монти» разорились?

Этот вопрос застал Джонатана врасплох. Мистер Гудвин словно был осведомлен об истинном положении дел, что не могло не настораживать. При этом в его голосе прозвучала какая-то детская обида с примесью угрозы.

– Так что? Вы решили заглянуть к старине Гудвину только потому, что никого другого не осталось?

Обвинения мистера Гудвина Джонатану не понравились. И уж тем более он был не намерен оправдываться. Хозяин лавки вел себя очень странно – будто винил его в чем-то.

– Мне всего лишь нужна была игрушка. Простите за беспокойство. Хорошего вечера.

Джонатан уже взялся было за дверную ручку, когда хозяин лавки неожиданно произнес:

– Постойте-ка. Думаю, у меня все же кое-что найдется для вас.

Джонатан в недоумении обернулся:

– Но вы же сами сказали, что ничего нет. Что «всё раскупили к праздникам».

– Я сказал «видимо», – заметил мистер Гудвин.

– То самое «видимо»?

– Подойдите.

Подходить к этому странному хозяину лавки желания не было, но Джонатан пересилил себя и двинулся по проходу между стеллажами к стойке. Приблизившись, он отметил заплаты на фраке, дыры от моли на двууголке мистера Гудвина, а еще во всех подробностях рассмотрел его маску: нос-клюв, острый подбородок, чернеющую прорезь рта, похожую на улыбку от уха до уха. При этом он уловил исходящий от него запах… кисловатый запах плесени.

– Расскажите мне о вашем сыне, – не терпящим возражений голосом потребовал хозяин лавки. – Я должен знать, подойдет ли он моей игрушке.

– Вы имели в виду, подойдет ли ему ваша игрушка?

Мистер Гудвин не ответил. Рассказывать о сыне этому типу Джонатану хотелось меньше всего, но он понимал, что тот не сдвинется с места, пока не узнает все, что его волнует.

– Моего сына зовут Калеб, и ему сегодня исполнилось восемь лет. Он очень смышленый, учится в школе.

– А что насчет отметок?

– Учителя не жалуются.

– Но и не хвалят? – уточнил мистер Гудвин.

– Зачем все это нужно? – раздраженно спросил Джонатан.

– Таков порядок. Я всегда интересуюсь, к кому попадают мои игрушки. Это важно. Я сам их делаю – понимаете ли, они мне как дети. Ваш сын хорошо себя ведет? Или же таскает кошек за хвосты, топчет жуков, играет со спичками? Может быть, он ломает игрушки?

– Что? Нет! Калеб очень добрый и хорошо воспитанный ребенок. У него целый сундук с игрушками, и ни одна не сломана. Смею заверить вас, мистер Гудвин, ваша игрушка окажется в хороших руках.

Хозяин лавки молчал, словно раздумывая, и при этом постукивал пальцами по старой книге учета. Что именно в эти мгновения происходит на его лице, было непонятно. Джонатан вдруг поймал себя на том, что не видит его глаз в прорезях маски, и ему почудилось, что под костюмом у того пустота.

– Что ж, – наконец сказал мистер Гудвин. – Я узнал достаточно. Ждите здесь.

После чего развернулся и скрылся за невысокой дверкой.

Джонатан остался в лавке один, и ему стало совсем не по себе. Фитиль в лампе догорал – скоро здесь все погрузится в темноту. Даже думать об этом было страшно – кто знает, что на уме у мистера Гудвина и какой фокус он выкинет?

В нетерпении покачиваясь с носков на пятки, Джонатан глядел на дверку, ожидая, когда же та откроется.

В голову лезли непрошеные мысли об этом странном человеке. Зачем ему маска? К чему были его вопросы? Почему он говорит так… театрально?

Весь имевший место разговор походил на какую-то пьеску, разыгранную на подмостках провинциального балаганчика, а сам Джонатан чувствовал себя против воли втянутым в некий спектакль.

Лавка игрушек без игрушек в глубине переулка… скрывающий лицо хозяин… мудреные реплики вместо нормальной человеческой речи…

Джонатан все гадал, что же за игрушку предложит ему мистер Гудвин, и чем больше он об этом думал, тем сильнее его одолевало подозрение: кажется, хозяин лавки решил всучить ему какой-то хлам!

«Не попадись, Джонатан! – предостерег он себя. – Этот торгаш понял, что ты отчаялся и купишь все что угодно. Калеб заслуживает хорошего подарка. А вовсе не такого, как этот черствый Гудвин живописал: выбранного в спешке и…»

Дверца скрипнула. Мистер Гудвин вернулся. Увидев то, что сидело у него на руках, Джонатан почувствовал, как дрогнуло сердце: все его мрачные догадки подтвердились.

Это определенно было то, что при других обстоятельствах он ни за что не стал бы покупать, и, без сомнения, то, о чем он мог пожалеть, вздумай принести это домой.

– Вы можете его упаковать? – спросил Джонатан и тяжело, с внезапно подступившим ощущением совершаемой ошибки, вздохнул.

Если сравнить Саквояжный район Тремпл-Толл, собственно, с саквояжем, который забит различным хламом, то квартирка № 24 на Каштановой улице представляла бы собой какую-нибудь крошечную вещицу на его дне. Пришлось бы достаточно покопаться, чтобы ее отыскать. И дело вовсе не в том, что она пряталась, – о нет! – скорее, она просто была незаметной и совершенно неотличимой от прочих.

Коричневая дверь с едва читаемым номером и разбитым фонарем над ней была точно такой же, как и другие двери в этом доме. Она была такой же, как и двери дома напротив, и двери домов на соседней улице. Лишь престарелый почтальон мистер Лейни знал, кто здесь где живет.

На первом этаже квартирки, о которой идет речь, располагались кухня и гостиная, на втором – спальня и детская. Не очень просторное место, но довольно уютное.

Особенно этим вечером.

Горели едва ли не все лампы в доме, негромко мурлыкал радиофор. Кухня полнилась жаром, а в воздухе висела мучная пыль – в печи как раз подходили пироги.

Женщина в переднике суетилась возле нее и время от времени тревожно поглядывала на часы, висевшие на стене гостиной. Ее муж задерживался…

Он, разумеется, знал, что сегодня не обычный день, поэтому его отсутствие было вдвойне странным и втройне ее беспокоило. Помимо прочего, погода разыгралась не на шутку. Туман к ночи стал настолько плотным, что от него можно было отрезать кусочек, а затем сварить из этого кусочка пудинг.

Каждый раз, когда до женщины в переднике доносился отдаленный вой со штормовых бакенов, она выглядывала в окно, постоянно забывая, что за ним уже давно ничего не разглядеть. Пару раз она уже подумывала натянуть пальто, взять фонарь и выйти на улицу, пройтись до угла и обратно, но пока что пироги, за которыми нужен был глаз да глаз, требовали всего ее внимания.

Женщину эту звали Марго Мортон. Она жила в доме № 24 на Каштановой улице вместе с мужем Джонатаном, который временами вел себя как самый настоящий ребенок и никогда не давал ей скучать, и сыном Калебом, который каждый день находил новые способы ее удивить. И хоть Марго не была дерганой, нервной особой, склонной к паранойе, если что-то идет не так, – сейчас ей то и дело представлялись различные ужасы, которые могли приключиться с Джонатаном на предштормовых улочках Саквояжного района.

Несмотря на то что Тремпл-Толл был совершенно не похож на скрючившийся за каналом захолустный район Фли, напасти и невзгоды здесь также подстерегали на каждом углу, только зазевайся. Мошенники, приставучие нищие, грабители, злобные полицейские, различного рода сумасшедшие, бродячие собаки, да и просто выбоины под ногами. Здесь могло приключиться что угодно. А Джонатан был как раз из тех, с кем то и дело что-то приключалось. Еще и этот туманный шквал…

Когда раздался знакомый скрип ключа в замочной скважине, входная дверь открылась, а в прихожей, фыркая и отплевываясь от тумана, появился Джонатан, Марго почувствовала, как с души свалился тяжеленный чугунный якорь, и вздохнула с облегчением.

– О, мгла поселилась и у нас! – констатировал Джонатан с улыбкой, увидев замершую в мучном облаке супругу.

Марго вытерла руки о передник и, поджав губы, наделила мужа требовательно-вопросительным взглядом, в котором застыл немой укор: конечно же, он все на свете забыл! В понимании Марго «всё на свете» – это восьмой день рождения их сына, а еще это подарок, который Джонатан должен был купить. И это несмотря на то, что она ему напоминала. Говорила накануне: «Не забудь!» Написала сиропом на утренних блинчиках: «Не забудь!» Отправила в полдень ему в контору по пневмопочте записку: «Не забудь!» Но он все равно забыл! Ох, это так в его духе!

Тут на лестнице раздался топот, и вприпрыжку в гостиную спустилось растрепанное и немного сопливое русоволосое существо в шерстяных гетрах, клетчатых бриджах на подтяжках и криво застегнутой рубашке. Соскочив с последней ступеньки, существо со смехом и радостным визгом «Папа пришел! Папа пришел!» ринулось в прихожую.

Лишь завидев отца, мальчик окинул его взглядом опытного сыщика, но ему предстали лишь пропитанное туманом пальто, старый отцовский портфель и грустная бесподарочная пустота.

Джонатан снял котелок и повесил его на вешалку. Туда же переместилось и пальто.

– Папочка, ты что, мне ничего не купил? – жалобно спросил мальчик.

Джонатан бросил взгляд на Марго, которая осуждающе покачала головой, и заговорщически подмигнул ей. Это его подмигивание стало для нее вдруг теплее любых утешительных объятий, и она поняла, что он что-то затеял. Ох, это так в его духе!

Джонатан наклонился к сыну:

– Ты хорошо себя вел, Калеб?

– Да-да! Я хорошо себя вел! – Пытаясь придать словам как можно больше убедительности, мальчик едва ли не подпрыгивал на носочках.

Джонатан поглядел на Марго:

– Он хорошо себя вел? Ни в жизнь не поверю!

Марго рассмеялась и сказала:

– Ну, в сравнении с гремлинами вел он себя не так уж и плохо.

Джонатан кивнул и уже собрался было что-то сказать, как вдруг настороженно замер. В квартире поселилась не предвещающая ничего хорошего тишина – даже радиофор неожиданно смолк, лишь тикали настенные часы в гостиной да гудел огонь в кухонной печи.

Марго недоуменно поглядела на мужа, а Калеб непонимающе открыл рот. Джонатан поднял руку и медленно повернулся к двери.

– Вы слышите? – спросил он негромко. – Мне кажется, я слышу шорох. Как будто кто-то скребется в дверь. Слышите?

Марго и Калеб прислушались. Мальчик так напрягал слух, что даже покраснел.

– Я ничего не слышу, – прошептал он.

– Ну нет! – воскликнул Джонатан. – Говорю вам: кто-то точно скребется в дверь. Кто бы это мог быть?

Не прибавив больше ни слова, он шагнул к двери и распахнул ее. В дом тут же пополз туман, а за ним и запах старого отсыревшего башмака, выловленного в какой-нибудь канаве. За дверью было сплошное белесое марево.

Джонатан наклонился и нырнул головой в туман, словно тот, кто, по его словам, скребся в дверь, был исключительно низенького роста.

Калеб испуганно взял маму за руку. Предчувствуя неладное, Марго нахмурилась. Она знала: неладное весьма в духе Джонатана.

Тем временем Джонатан обернулся, с улыбкой поглядел на Калеба, а затем, словно фокусник, извлекающий кролика из шляпы, достал из тумана большую коробку.

Марго поморщилась – устроил тут целое представление! Ну, хоть про подарок не забыл. И все же… Ее смутило, что коробка эта совершенно не похожа на праздничную. Скорее, она выглядела так, словно о ней давным-давно забыли и до сих пор не вспоминали, пока зачем-то не решили вытащить из подвала. В боку дыра, бечевка вот-вот истлеет прямо на глазах, никаких тебе лент, никакой упаковочной бумаги. Просто пожелтевший от времени и набравший туманной сырости картон с отчетливым запахом крыс.

– Что там внутри? – взволнованно спросил Калеб.

– Хм! – произнес Джонатан и вместе с коробкой двинулся в гостиную. Сын потопал следом. Марго, вздохнув, затворила входную дверь и присоединилась к ним.

Джонатан поставил коробку на пол возле журнального столика, на котором громоздился вновь оживший радиофор. Мальчик забрался с ногами на стул и, затаив дыхание, принялся наблюдать за каждым движением отца.

Вооружившись ножницами, Джонатан начал перекусывать бечевку, и в тот момент, когда она спа́ла, – Марго могла бы в этом поклясться! – в коробке что-то негромко скрежетнуло…

Калеб сегодня получил несколько просто изумительных подарков.

С самого утра по почте приходили бандероли от бабушек, дедушек и всяких дальних родственников. Мальчик лично встречал ворчливого старика-почтальона у двери, вручал ему за каждую посылку выданный мамой пенс на чай и говорил: «Большое спасибо, мистер Лейни!» – после чего бежал в детскую и в нетерпении распаковывал посылки. Он был счастлив, и его настроение не смогла испортить даже скучная и занудная тетрадь, которую подарила сестра его мамы, строгая тетушка Джеральдин.

Весь день Калеб играл с подарком от мамы, заводным дирижаблем «Эринхарт». Тот поднимался на пару футов над полом и жужжа курсировал по комнате, пока завод не сходил на нет, – и тогда крошечный аэростат плавно опускался на ковер. Прочие игрушки тоже были прекрасны, чудесны, восхитительны, но ни одна из них ни в какое сравнение не шла с тем, что подарил мальчику папа.

Малыш Кобб. Так его звали. По крайней мере, это имя значилось на потрепанной бирке, прицепленной к тонкому деревянному пальцу.

Малыш Кобб был куклой с бледным, как у трупа в сахарной пудре, лицом, а его прическа вообще походила на сумасшествие. Большие круглые глаза Малыша Кобба глядели на семейство Мортонов пристально и будто бы с насмешкой. На его резных губах застыла нестираемая ухмылка, да и в целом папин подарок выглядел так, словно задумал неладное.

Весь вид куклы таил в себе угрозу – Марго сразу это почувствовала. И в какой-то момент ей показалось, что деревянный человечек прекрасно понимает ее тревогу – оттого и ухмыляется.

– Какая жуть, – проворчала она, не в силах отвести взгляд от куклы, когда Джонатан только вытащил ее из коробки. – Это так в твоем духе – подарить ребенку подобное страшилище.

– А вот он и не страшилище! – возопил Калеб. – Это самый лучший, самый замечательный подарок! Он… такой большой…

Кукла действительно была довольно большой. Когда ее поставили на пол и распрямили, оказалось, что она одного роста с Калебом, а учитывая ее торчащие кверху рыжеватые волосы – и того выше.

– А какой у него костюмчик! – восхищенно добавил мальчик.

Одет Малыш Кобб был как самый настоящий маленький джентльмен: рубашка с запоночками, брючки в тонкую белую полоску, такая же жилетка, имелся даже галстук. Лакированные туфельки очень походили на те, что сам Калеб надевал в школу, – только они были не в пример, что странно, лучше и дороже. Если бы не пыль, которая покрывала Малыша Кобба с ног до головы, то можно было бы даже предположить, что в этой гостиной он одет изысканнее всех. Но да, пыль все портила.

– Сейчас мы его почистим, – сказал Джонатан. – Тащи-ка сюда одежную щетку, Калеб.

Мальчик соскочил со стула и ринулся в прихожую за щеткой, а Джонатан поднял глаза на Марго, всем своим существом чувствуя пронизывающий его осуждающий взгляд.

– Он похож на какой-то чердачный хлам, – прошептала Марго, чтобы Калеб не услышал.

– Малыш Кобб долго пылился в лавке игрушек мистера Гудвина, – негромко пояснил супруге Джонатан, – никто его не покупал…

– Удивительно просто, – проворчала Марго. – Посмотри только, какой у него злобный взгляд. Если бы кто-нибудь подарил что-то подобное одному из сыновей Джеральдин, ее бы удар хватил.

– Но ты ведь не Джеральдин, – веско заметил Джонатан, и осуждающий взгляд супруги чуть потеплел.

– Что ж, – сказала Марго, – ясно, почему его не покупали. Этот Малыш Кобб выглядит так, что, наверное, при одном только взгляде на него в слезах начинали биться не только дети, но и их благочестивые мамаши из Клуба благочестивых мамаш.

Марго относилась с изрядной долей снисхождения к высокомерным га́бенским дамам, которые неукоснительно и до боли дотошно следуют всем-превсем правилам, ходят, высоко задрав нос, читают прочим лекции и мнят себя не менее чем профессорами по предмету «Воспитание чада. Академический курс». Она считала, что внутри у этих женщин живут подлинные плутовки, которых те сами стыдятся и всячески скрывают. Марго изо всех сил пыталась не походить на них, поэтому временами была с Калебом мягка, позволяла ему иногда просто побыть ребенком, в отличие от тех матерей, что либо пылинки сдувают со своих детей, либо с младенчества пытаются воспитать из них идеальных механических автоматонов. Ее старшая сестра Джеральдин, к слову, была как раз из последней категории, и отчасти поэтому их с Марго отношения напоминали натянутую ниточку, которая могла порваться в любой момент. Все усугублялось тем, что Джеральдин искренне не любила Джонатана и его склонную к непоседливости, рассеянности и некоторому авантюризму натуру. Впрочем, отчасти именно за все эти вещи сама Марго его и любила. Притащить домой жуткую пыльную игрушку, сделанную, вероятно, намеренно, чтобы пугать, мог догадаться лишь Джонатан; и Марго вдруг поймала себя на том, что совсем не злится на супруга, а, наоборот, считает его выходку хоть и глупой, но в чем-то даже забавной.

– Папа, держи! – Калеб вернулся со щеткой.

– Ну что, Малыш Кобб! – театрально провозгласил Джонатан, нацеливая щетку на куклу, словно револьвер. – Я вызываю вас на чистильный бой! Это дуэль, сэр! И она продлится до тех пор, пока вы не будете вычищены как следует!

Калеб рассмеялся, и Джонатан принялся возить щеткой по одежде куклы, по ее здоровенной голове и топорщащимся волосам. Пыль поднялась на всю гостиную.

Калеб расчихался, а Марго возмущенно завопила, чтобы Джонатан чистил «это чучело» в прихожей, поэтому никто не услышал, как чихнул Малыш Кобб.

– Нас выгоняют! Нас выгоняют! – с деланым ужасом воскликнул Джонатан, и Калеб снова рассмеялся.

– Вот именно! – задорно сказала Марго. Порой Джонатан подавал сыну не лучший пример, но он всегда мог его рассмешить, он был добрым человеком, и, глядя, как он несет Малыша Кобба в прихожую на руках, будто короля, распевая песенку «Важные персоны – дырявые кальсоны», а Калеб прыгает вокруг и подпевает, ее сердце наполнилось нежностью.

– Ой, пироги! – воскликнула Марго и ринулась к печи…

Вскоре пироги заняли почетное место на столе, а Малыш Кобб был приведен в какой-никакой порядок и усажен на стул в гостиной.

Калеб взял куклу за руку. Малыш Кобб чуть накренился, и внутри у него что-то громыхнуло.

– Должно быть, какая-то деталь отвалилась, – сказал Джонатан и добавил, тихонечко обращаясь к Марго: – Мистер Гудвин, хозяин лавки, кажется, был рад избавиться от этой куклы. Видимо, она сломана.

Последнее мальчик услышал.

– Нет! Она не сломана! Она хорошая!

– Утром я посмотрю. Может, получится приклеить то, что там отвалилось.

– Можно я с ней пока поиграю? Ну пожалуйста! Я недолго! Честно! Совсем немножко!

– Уже так поздно… – начала было Марго.

– Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Джонатан и Марго переглянулись.

– Ну ладно, – сказала Марго. – Но как только я велю тебе идти спать, ты тут же гасишь свет. Договорились?

– Да-да!

– Хорошо. Джонатан, отнеси Малыша Кобба в комнату Калеба. Он слишком тяжелый.

Подмигнув ей, Джонатан поднял куклу на руки и направился к лестнице, декламируя хриплым голосом старого морского волка:

– Мы отбываем в дальнее плавание, до самой детской! Задраить люки! Поднять перископы! Покормить мышей!

– Каких еще мышей? – со смехом спросил не отстающий Калеб.

– Всяких мышей! Голодных! – веско заметил Джонатан, и они скрылись на втором этаже…

Когда он вернулся в гостиную, Марго обняла и поцеловала его.

– Ты молодец, – сказала она. – Он так счастлив. Кто бы мог подумать, что этот странный Малыш Кобб станет таким замечательным подарком.

Джонатан улыбнулся и поцеловал жену. Он и сам был рад, что мистер Гудвин оказался неправ, а вся его теория о подарках, купленных в последний момент, не стоила и выеденного яйца.

– А какой пирог вкусный? – спросил он и втянул носом душистый аромат, висевший в гостиной. – С рыбой? Или с грибами?

Марго поглядела на него с наигранной обидой.

– Они оба вкусные! – заявила она.

В детской горел камин. Тени от огня танцевали на стенах и потолке, вырисовывая на них таинственные узоры, похожие то ли на птичьи когти, то ли на вязь причудливого языка. Шторы были задернуты. За окном бушевал туманный шквал, и сирена потонула в нем, как в мешке.

Калеб давно переоделся в свою голубоватую полосатую пижаму, правда, находился он отнюдь не в кровати. Время было по́зднее, и мама уже трижды велела ему идти спать, но как он мог лечь и уснуть, когда здесь такое происходило!

Всякий раз, как Калеб забирался в постель и клал голову на подушку, его взгляд натыкался на Малыша Кобба, который сидел на ковре в центре детской.

Малыш Кобб был очень недоволен тем, что его оставляют, он обиженно складывал руки на груди и принимался канючить:

– Ну давай, поиграй со мной, не ложись спать. Все равно никто не узнает. Давай поиграем еще немножко.

Поддаваясь его увещеваниям, мальчик послушно выбирался из-под теплого одеяла, сползал с кровати на ковер и включался в игру.

Разумеется, Калеб понял, что Малыш Кобб живой, сразу же, как только папа вытащил его из коробки.

В тот миг он просто не мог поверить своему счастью. Девочке из его школы, курносой Глэдис Хейл, родители однажды подарили живую куклу по имени Сюзанна, и Калеб ей очень завидовал. Глэдис же ее кукла быстро наскучила, и она отослала ее своей кузине в другой город. Калеб эту курносую Хейл не понимал: он часто мечтал о том, что и ему дарят деревянного друга, воображал, как они играют вместе, гуляют, придумывают различные интересные штуки, – как такое может наскучить?!

Само собой, он был уверен, что ему никогда не подарят ничего подобного, потому что у его родителей нет столько денег. Мама однажды сказала, что такие куклы очень редкие, очень дорогие и это отнюдь не игрушки. Так что Калеб едва не умер от восторга, когда увидел Малыша Кобба. Он и представить себе не мог, чего папе стоило добыть такой подарок, и боялся даже предположить, сколько он потратил на него денег. Мама, в свою очередь, конечно же, злилась – наверное, этот Малыш Кобб стоил целое состояние.

Кажется, Малыш Кобб стеснялся маму и папу и поэтому в их присутствии не подавал вида, что он живой. Но лишь стоило двери детской за папой закрыться, как тут же поднял голову, уставился на мальчика и спросил хрипловатым, но при этом тоненьким голоском:

– Это моя новая комната?

Калеб сжал кулачки от восторга и кивнул.

– Ты будешь жить со мной! Будешь жить со мной! – От нахлынувших чувств мальчик попытался обнять своего нового друга, но Малыш Кобб отстранился.

– У меня правило – никаких объятий! И никаких… фу… тьфу… поцелуйчиков!

– Что? – оскорбился Калеб. – Я что, какая-то девчонка? Нет у меня никаких поцелуйчиков!

– Глупые девчонки, – кивнул Малыш Кобб. – Глупые поцелуйчики.

– Хочешь посмотреть, как летает мой новый дирижабль? – предложил Калеб.

– Угу.

Мальчик несколько раз крутанул ключик, поставил дирижабль на ковер – и спустя мгновение тот взлетел. Красно-золотой аэростатик принялся кружить по комнате, жужжа и стрекоча. Малыш Кобб попытался отогнать его рукой. Его раздражало это мельтешение.

– Ничего особенного! – презрительно заявил он. – Глупая финтифлюха!

– А вот и нет! – обиженно сказал Калеб. – Он замечательный!

– Нет, он глупый. Вот я летал на настоящем дирижабле!

– Врешь! – воскликнул мальчик. Глаза его едва на лоб не полезли.

Дирижабли были страстью Калеба: он мечтал однажды стать капитаном летающего судна и отправиться на нем в дальние страны, чтобы пережить там невероятные приключения. Сам-то он никогда не летал на дирижабле, хотя часто видел их огромные дымные туши, лениво ползущие по небу, видел пришвартованный на площади Неми-Дрё «Воблиш», а однажды на крышу школы ненадолго приземлился небольшой почтовый дирижабль – впечатлений хватило на неделю. Мама обещала, что, если он закончит этот год по всем предметам с отметками «Без нареканий», она купит для них троих билеты до парка Элмз. И Калеб, вылезая вон из кожи, добывал хорошие отметки, а еще очень переживал из-за плохих.

– Ничего я не вру! – Малыш Кобб тем временем подпер острый подбородок деревянной ладонью и лениво постучал длинными пальцами по скуле. – Я летал на настоящем дирижабле! Один раз. Хоть я и сидел в чемодане, но все видел через дырку в крышке. Там были красные ковры и бархатные шторы, а еще полированные золоченые перильца и обтянутые кожей сиденья. И там подавали яйца всмятку. И ходили всякие служители в форме. Меня выпустили только один раз. В каюте. Но я ничего там не успел рассмотреть. Мне велели залезть в крошечный проем воздуховода и перебраться в соседнюю каюту. Там был этот мерзкий Мистер Толстяк. Он спал и отвратительно храпел. Хотелось его задушить. Но мне запретили его душить, потому что могли остаться следы, и я просто обтер ему лицо мокрым платочком, который мне всучили. А потом я вернулся, и меня снова посадили в чемодан.

Калеба совершенно не впечатлила история о каком-то храпящем толстяке – его больше интересовали дирижабли. А еще он понял, что жизнь Малыша Кобба была очень насыщенной и состояла сплошь из приключений. Мальчик стал допытываться, и Малыш Кобб сперва нехотя, а потом, увлекшись и сам, начал рассказывать о том, где был, что видел, каких людей встречал. И хотя он очень редко покидал лавку игрушек, ему было о чем рассказать.

Многого Калеб не понимал, как будто какой-то взрослый вдруг решил поболтать с ним, как со своим старым приятелем, на свои взрослые темы, и все же он слушал раскрыв рот. Мальчик не замечал, что время уже перевалило за полночь, – просто слушал и боялся моргнуть, чтобы что-нибудь не пропустить. Поэтому даже вздрогнул, когда рассказ Малыша Кобба неожиданно прервали.

– Пора спать, Калеб! Гаси свет! – раздалось снизу.

Малыш Кобб со скрипом повернул голову и уставился на дверь детской. После чего снова повернулся к мальчику.

– Не слушай ее, – посоветовал он. – Взрослые – такие злые и строгие. Как будто ты умрешь, если сейчас не пойдешь и не ляжешь спать. Ты же не умрешь?

– Наверное, нет, – ответил Калеб. – Вряд ли.

– Вот видишь. Что она понимает!

И он продолжил рассказывать…

Поначалу истории Малыша Кобба были захватывающими. Он рассказывал о жизни на задворках старого кабаре и о прочих куклах, о том, какой он сам храбрец и интересная личность; и, пусть это немного походило на хвастовство и совсем чуть-чуть – на бессовестное хвастовство, Малыш Кобб был поистине чем-то совсем уж невероятным. Так, по крайней мере, казалось мальчику.

И все же постепенно Калеб стал замечать, что в рассказе его нового деревянного друга появляется все больше мрачных и по-настоящему пугающих деталей. То и дело он упоминал какого-то… Хозяина. В его историях порой проскальзывало красивое, отдающее грустными нотками имя Сабрина, раз за разом всплывало то, как кому-то делают больно… Малыш Кобб словно открывал один за другим внутренние ящички своей кукольной души, вытаскивая из них на свет все более неприятные подробности.

– Я люблю расхаживать повсюду голышом, – сообщил он. – И тогда Малыш Кобб становится Мистером Неглиже. А чинные костюмчики пусть поедаются молью в гардеробах. Не люблю свой костюм – вообще одежонку презираю.

По признанию Малыша Кобба, Хозяин издевался над ним – временами переодевал его в девичье платье, из-за чего он часами сидел в совершенно глупом и неподобающем виде, громко ругался и всех ненавидел. И тогда прочие куклы смеялись над бедолагой и унижали его. Помимо этого, за какую-нибудь провинность Хозяин мог, не усыпляя, разобрать его и разложить все его части в разных углах мастерской, и так он лежал дни напролет: нога в одном месте, рука еще где-то, голова бранится. И это, мол, было мучительно больно.

– У нас все строго, – подчеркнул Малыш Кобб. – Раздражаешь Хозяина – получаешь плеткой… Тебя били плеткой? Это очень неприятно.

А еще он рассказывал о каких-то жутких тварях, которые порой посещали Хозяина. Это были то ли черви, то ли спруты, сотканные из чернил.

– Да! И они носят людей как костюмы! Хотя, может, я это и выдумал. Не помню точно!

Слушая истории Малыша Кобба, Калеб неожиданно ощутил неподдельный страх. Он почти перестал дышать и шмыгать сопливым носом, а его сердце словно прекратило биться.

Малыш Кобб оказался если не подлинным злодеем, то как минимум фантазером с больным и очень темным воображением. Он рассказывал, как ябедничал и крал, как подставлял «эту глупую дуру в зеленом платье», постоянно говорил, как он ненавидит Хозяина. Ко всему прочему, Малыш Кобб поделился «по секрету» тем, что больше всего ему нравится наблюдать, как Хозяин издевается над бедной Сабриной. В эти моменты, по его словам, он получал просто невиданное наслаждение и, если бы мог, с радостью подключился бы к пыткам.

Калеб не замечал, что Малыш Кобб, смеясь и прибавляя к рассказу еще какую-нибудь отвратительную подробность из его богатой на мерзости жизни, играет его игрушками: взводит ключиком дирижаблик, крутит-вертит в руках деревянного солдата с нарисованными усами, грубо вминает пуговичный глаз в голову плюшевого медведя Броуди. И при этом порой скребет грудь, словно там, под рубашкой и жилеткой, что-то очень сильно чешется.

В какой-то момент Малыш Кобб пристально поглядел на Калеба, понял, что мальчик уже давно не шевелится, словно окоченевший покойник, и велел ему:

– Отомри.

И Калеб действительно отмер. Дернул головой и чуть подался назад, не спуская испуганного взгляда с этой куклы и все силясь понять, как она вообще могла показаться ему хорошей.

Огонь в камине почти погас, и тени поднялись до потолка, словно в комнате вмиг вырос черный лес. В коконе из этих теней Малыш Кобб явно чувствовал себя увереннее – он ведь, если верить его рассказам, всю свою жизнь провел в темных, мрачных местах: в чемоданах, сундуках и чуланах, на чердаках и в подвалах. Он больше не выглядел угловатым и неловким – его движения стали плавными, даже скрип деревянных шарниров вроде бы перестал раздаваться. Лицо, которое прежде казалось Калебу очень задорным и забавным, теперь походило на искаженную в гримасе рожу, не имеющую с человеческим лицом ничего общего.

Малыш Кобб презрительно оглядел мальчика с головы до ног и сказал:

– Хозяин говорит, что дети – совершенно бессмысленные существа. Полные ничтожества.

– Нет, это не так! – ответил Калеб. И хоть речь к нему вернулась, прозвучали его слова жалко и неуверенно.

– Неужели? – спросил Малыш Кобб. – И что же ты умеешь?

– Ну, не знаю. Всякое…

Малыш Кобб, казалось, улыбнулся еще шире. Его голова была повернута таким образом, что лицо все утонуло в тени – из этой тени торчал лишь кончик его носа да проглядывали круглые глаза.

– Например? Высунь язык. Ты умеешь показывать язык?

– А зачем?

– Когда тебе кто-то не нравится, ты показываешь ему язык. Высунь язык!

– Но…

– Я тебе нравлюсь или нет?!

– Я н-не…

– Видно же, что не нравлюсь! Показывай язык! Немедленно!

Калеб неуверенно сделал, что было велено, но Малыш Кобб одним движением подскочил к нему и схватил за язык.

– Больше показывай! Еще больше!

– Я йеее маау…

Калеб заплакал. Малыш Кобб поглядел на него с отвращением.

– Не смей реветь! – прошипел он в самое лицо мальчика. – Иначе хуже будет!

Малыш Кобб отпустил Калеба и снова уселся на ковер. Ткнул в него пальцем и рассмеялся:

– Плачут только грязные плаксы. Плаксы-ваксы.

Калеб обнял коленки и вытер рукавом пижамы слезы. Малыш Кобб по-настоящему его пугал – даже сильнее, чем Тревор и Хоули, задиры в школе.

Кукла яростно заскребла собственную грудь, после чего сложила длинные пальцы домиком. Калеб только и мог, что смотреть на эти руки, – они были словно специально предназначены, чтобы душить. И неважно, детскую шею или же взрослую, шею котенка или же собачонки.

– Что еще ты умеешь? – тем временем спросил Малыш Кобб.

– Я… я не знаю.

– Скажи, ты умеешь прятаться в чемодан?

– А зачем мне прятаться в чемодан?

– Всякий должен уметь прятаться в чемодан! – авторитетно заявил Малыш Кобб. – Так Хозяин говорит! Чтобы было удобно носить с собой по городу или брать в поездку!

– Я не знаю, я не пробовал…

– У тебя есть чемодан? Принеси чемодан!

За чемоданом пришлось идти на чердак. А еще пришлось делать это незаметно и тихо. Кукла велела мальчику солгать, если он попадется родителям. Малыш Кобб не боялся, что Калеб пожалуется на него. Он угрожал, что, если тот наябедничает или не вернется с чемоданом в ближайшее время, сломает и изуродует все его игрушки.

И Калеб ему поверил – он выполнил все в точности, как требовал Малыш Кобб. Осторожно приоткрыл дверь детской. На цыпочках вышел в коридор…

Снизу, из гостиной, раздавались какие-то жуткие звуки. Почти сразу мальчик понял, что родители слушают передачу по радиофору. Ему невероятно захотелось побежать туда, рассказать им про Малыша Кобба, но он вдруг ясно представил, как деревянные кукольные пальцы ломают все его игрушки, и это наполнило его душу таким глубоким чувством потери, что он не рискнул ослушаться своего нового… друга. Поднявшись по узенькой лесенке в конце коридора на чердак, он нашел там пыльный темно-зеленый чемодан, взял его за ручку и потащил вниз.

Вернувшись в комнату, Калеб обнаружил, что Малыш Кобб лежит на ковре, нелепо раскинув ручонки в стороны. На мгновение мальчик понадеялся, что тот сломался.

– Я заболел, – прохрипел Малыш Кобб, не поворачивая головы. – Мне так плохо!

– Ты врешь! – ответил на это Калеб.

Кукла судорожно дернула ручонками, но так и не поднялась. Мальчик поверил – выглядел его комнатный злодей действительно очень жалко.

– Это потому, что я плохо себя вел… – проканючила кукла. – Хозяин говорил, что я заболею, если буду плохо себя вести… Помоги мне… Я больше не буду себя плохо вести… Помоги мне подняться.

Мальчик осторожно двинулся к Малышу Коббу, опасаясь, что тот в любой момент может вскочить и схватить его, к примеру, за нос. Но тот продолжал валяться, как куча тряпья.

– Я же пошутил… – сказала кукла. – Просто пошутил… Помоги мне… Помоги мне подняться.

Калеб пожалел Малыша Кобба – столько неподдельного страдания было в его голосе. Он подошел и склонился над куклой, и та вдруг дернулась. Калеб успел отшатнуться в последнее мгновение – длинные пальцы Малыша Кобба клацнули, схватив пустоту. Оторвав спину от пола, кукла с удобством уселась, уперев руки в ковер.

– Попался! Попался! Попался! – мерзко захихикал Малыш Кобб. – Глупый мальчишка! Я просто прикидывался! На случай, если ты, дурачина, приведешь своих глупых родителей. Они бы увидели обычную деревянную игрушку на полу и не поверили бы тебе. А когда ты все-таки пришел один, я решил подшутить… ха-ха-ха… я такой остроумный!

Калеб почувствовал, как слезы подбираются к глазам.

– Открывай! – велел Малыш Кобб.

Мальчик положил чемодан на бок, немного повозился с защелками и откинул крышку. Малыш Кобб вытянул свою тонкую шею.

– Что тут у нас? Любопытненько!

В чемодане хранились старые, милые сердцу мамы и папы вещи – их любовные письма и прочие предметы, цена которых измеряется бессонными ночами, пролитыми слезами и часами ожидания. Это был чемодан, полный потаенных надежд, полузабытых страстей и прочих взрослых штук, которые Калеб пока что не понимал.

Малыш Кобб схватил одно из писем и принялся его громко читать, после чего, презрительно рассмеявшись, порвал вместе с конвертом на мелкие кусочки.

– Что за бездарность! Что за нелепость! Фу! Фу! – Он порвал еще несколько писем, после чего повернулся к Калебу и велел ему: – Доставай! Всё доставай!

Калеб начал аккуратненько вытаскивать связки писем и прочие вещи, что там хранились, чтобы они не помялись и не испортились, но Малыш Кобб нетерпеливо взвизгнул:

– Быстрее! Быстрее, я сказал!

После чего принялся сам вышвыривать все, что хранилось в чемодане, и, когда тот опустел, велел мальчику забираться внутрь. Перепуганный и оттого совершенно безвольный, Калеб покорно влез в чемодан.

– А теперь подгибай ноги! Сгибайся! Сгибайся сильнее!

Но Калеб никак не мог уместиться в чемодан – что бы ни делал, как бы ни сгибался, как бы ни ворочался.

Малыш Кобб был недоволен, он стучал ногами по полу, пинал чемодан и все твердил:

– Сгибайся! Всякий должен уметь прятаться в чемодан!

Но у Калеба ничего не выходило. Его шея, руки и ноги неимоверно болели. Он несколько раз получил крышкой чемодана по спине, но результат был все тем же. В какой-то момент кукла, видимо, поняла, что из этого ничего не выйдет, и велела:

– Вылазь! Вылазь, ты, жалкое ничтожество! Не зря Хозяин говорил, что дети – бессмысленные существа!

Когда заплаканный Калеб вылез наружу, кукла напомнила ему про грязных плакс, но отчаянного хныканья это не остановило. Мальчик шмыгал носом и вытирал всё прибывающие слезы рукавом пижамы.

– Ты плохой, – проныл Калеб. – Я думал, ты хороший, а ты плохой! Ты порвал мамины письма и дернул меня за язык. Очень больно! И в чемодан заставил залезать! Я думал, ты будешь моим другом и мы будем все время вместе. Думал, мы будем играть…

Малыш Кобб завертел головой.

– Ну, ладно-ладно, не плачь, – едва сдерживая отвращение, проговорил он. – Давай играть.

Калеб поднял на него мокрые глаза.

– А ты будешь хорошо себя вести? Обещаешь?

– У меня правило – никаких обещаний! – важно заявила кукла.

– Пообещай! – потребовал мальчик.

– Ну, ла-а-адно, – протянул Малыш Кобб. – Обеща-а-аю. Буду хорошо себя вести. Давай уже играть.

Но, разумеется, Малыш Кобб соврал. Он ни на мгновение не думал хорошо себя вести. А быть может, просто не знал, как это.

– Нам все еще нужно понять, что ты умеешь! – заявил он. – Хозяин говорит, что детям самое место на свалке и они ничего не умеют, потому что все они – полные ничтожества.

– Ты обещал! – напомнил ему Калеб, но Малыш Кобб поднял руку – мол, подожди, это еще не всё.

– Хозяин – дурак, – сказал он и вдруг огляделся по сторонам, бросил испуганный взгляд на зашторенное окно и в страхе вжал голову в плечи. – Что он может знать! Ты вот не такой уж и ничтожный. Тебе только надо немного научиться. И тогда ты перестанешь быть бессмысленным.

– Научиться? – удивился Калеб.

– Ну да, – кукла усмехнулась. – Так что давай тебя обучим хорошим манерам! Согласен?

Малыш Кобб не стал дожидаться ответа и принялся руководить Калебом: он заставлял его делать сперва одно, затем другое, после третье, но всякий раз был недоволен – прямо как строгий учитель. Он требовал, чтобы Калеб плевался и каркал по-вороньи, учил его показывать плохие жесты, велел ему браниться – да так, что мальчик не понимал практически ни слова из того, что был вынужден повторять. Малыш Кобб его шпынял, больно тыкал острыми пальцами, один раз даже дернул за ухо. И в какой-то момент Калеб почувствовал, что с некоторых пор вовсе не Малыш Кобб его игрушка, а что он сам – игрушка Малыша Кобба.

Он хотел позвать папу или маму, но не отваживался вызвать гнев куклы.

«Вот бы они зашли, просто зашли в комнату!» – думал мальчик с надеждой, но папа с мамой сидели внизу и ничего не слышали, кроме своей передачи по радиофору. Выхода, кроме как сбежать самому и позвать их, не было.

Калеб попытался незаметно прикинуть путь к двери так, чтобы Малыш Кобб его не схватил, но кукла поняла, что он задумал, и сказала:

– И что ты им скажешь? Посмотри, какой бедлам ты устроил в комнате! Твои мамочка и папочка ни за что не поверят, что это сделал я! Они решат, что это ты все здесь разворотил и порвал их слезовыжимательные любовные письма! Неужели ты обвинишь во всем куклу? Свалишь все на игрушку? Знаешь, что будет, если ты скажешь им: «Это все Малыш Кобб! Это все Малыш Кобб»?

Калеб отчаянно закачал головой, и Малыш Кобб продолжил:

– Тебя отдадут в психушку! Так и знай! А это ж-у-у-у-ткое место! Хозяин оттуда сбежал. Он говорит, что туда попадают только самые отъявленные безумцы. Их там ужасно мучают, морят голодом и держат в смирительных рубашках… ну, у которых рукава завязываются за спиной! У этих несчастных нет ни одной игрушки, им никогда-никогда не дают сладости и не рассказывают сказки на ночь! А еще их никто не навещает. Мамочки и папочки совсем по ним не скучают! Знаешь почему?

– Почему? – едва слышно спросил запуганный всеми этими ужасами Калеб.

– Потому что они заводят себе новых детей! Лучше прежних! Зачем им безумцы и вруны, которые сваливают все на игрушки! Они быстренько забывают таких, как ты! – Малыш Кобб на мгновение замолчал, а затем поспешно добавил: – Ну, так Хозяин рассказывал, конечно.

Кукла говорила очень убедительно, и Калеб поверил всем ее словам. Он во всех красках представил, как родители вызывают к нему страшного доктора, а доктор натягивает на него рубашку, завязывает рукава за спиной. Мама стоит, заплаканная, и прижимает к лицу платок, а папа понуро глядит в пол. Весь их вид выказывает разочарование в нем, завравшемся и не оправдавшем их надежд. А затем его засовывают в лязгающий ржавый фургон с решетчатыми окошками и везут в ужасное место, так подробно описанное Малышом Коббом.

Разумеется, он больше не думал о том, чтобы звать родителей или пытаться сбежать.

Тем временем Малыша Кобба, видимо, утомило сморщенное лицо мальчика. Он сказал, что знает о его сундуке с игрушками, и велел показать, что там хранится.

Дрожа от страха, Калеб потащил из-под кровати здоровенный сундук и, когда тот полностью оказался на ковре, откинул крышку.

Малыш Кобб оттолкнул его в сторону и принялся проводить смотр. Солдатики, щелкунчики, плюшевые медведи – каждую игрушку он критиковал, говорил, какая она отвратительная и уродливая, находил в каждой какие-то изъяны, и так игрушка за игрушкой маленький мир Калеба рушился. А Малыш Кобб продолжал отбраковывать и расшвыривать содержимое сундука по всей комнате. Похвалил он лишь старую дедушкину двууголку, которую Калеб надевал всякий раз, когда играл солдатиками, представляя себя их генералом. Вытащив шляпу из сундука, Малыш Кобб возопил: «Прямо как у Хозяина! Прямо как у Хозяина!» – после чего аккуратненько положил ее на ковер и вернулся к критике и унижениям таких любимых, таких дорогих для Калеба вещей.

Когда с игрушками было покончено и сундук оказался пуст, настал черед мальчика. Малыш Кобб вцепился в лицо Калеба и принялся ощупывать его своими жесткими деревянными пальцами.

Калебу было больно, но он не мог вырваться. А еще ему было отчаянно стыдно и неловко из-за того, что его так разглядывают. Казалось, будто он сам сейчас всего лишь очередной солдатик или плюшевый медведь, которого Малыш Кобб осматривает в поисках недостатков. Калеб ожидал, что злобная кукла вот-вот рассмеется и скажет, что у него кривой нос, или глаза выпученные, или рот как у лягушки. Но тем не менее Малыш Кобб никак не комментировал его внешность и мнимые недостатки, а вместо этого хмыкал, словно чему-то радуясь.

Проведя подробный осмотр лица Калеба, Малыш Кобб вдруг сказал:

– Расстегни-ка пуговички на моей жилетке.

Это было произнесено таким жутким голосом, что Калеб в руках куклы задрожал. Он понял, что Малыш Кобб вот-вот сделает что-то ужасное.

– У меня вообще-то правило – не повторять, но я тебе снова говорю: расстегни-ка пуговички на моей жилетке.

– Зачем? – только и выдавил мальчик.

– Быстро! – велел Малыш Кобб, сдавив плечи Калеба своими грубыми пальцами так сильно, что тот даже вскрикнул. – Или хуже будет.

Мальчик послушался и расстегнул.

– А теперь на рубашке расстегни.

И Калеб снова последовал приказу.

В деревянной груди Малыша Кобба была проделана дверка. Крошечная квадратная дверка, запертая на крючок.

– А теперь откинь крючок в сторону! – велел Малыш Кобб и, когда мальчик сделал это, оттолкнул его в сторону.

Засунув руку в чернеющее отверстие в собственной деревянной груди и покопавшись там, он извлек наружу большой кухонный нож.

– Никакая это не отвалившаяся деталь! – со смехом сказал Малыш Кобб. – А всего лишь то, что мой Хозяин положил внутрь меня! Здесь есть еще кое-что. Но это на потом! Да, на потом! У меня слишком длинные пальцы: ими удобно хватать и душить, но я не могу сам расстегнуть крохотные пуговички. Это очередная насмешка Хозяина. Но ты сделал все за меня! Благодарю тебя!

Калеб дрожащим голосом спросил:

– Зачем он тебе?

От нахлынувшего ужаса слезы мгновенно высохли, на лице остались лишь блестящие скользкие следы.

– Мой нож? А зачем нужны ножи? Чтобы резать, конечно! Хм… Он острый, очень острый! Не веришь?

В доказательство своих слов Малыш Кобб взял валявшегося на ковре плюшевого мишку Броуди и одним быстрым движением отрезал ему голову.

Калеб не успел никак отреагировать на это, поскольку Малыш Кобб тут же схватил его за ворот пижамной рубашки и притянул к себе. Их лица оказались совсем близко – напротив глаз мальчика застыли холодные мертвые глаза куклы.

– Отдай мне свое лицо, – прошептал Малыш Кобб дрожащим от предвкушения голосом.

Ледяное лезвие коснулось щеки Калеба, и кукла едва слышно зарычала-запела:

– Отдай мне свое лицо, маленький мальчик, и я надену его, будто маску. После чего я превращусь в тебя. Я так долго этого ждал, ты даже не представляешь… Так долго об этом просил Хозяина. И вот я здесь. Сперва я заберу себе эту хнычущую рожицу, затем твою комнату, а следом и твою жизнь. Я стану настоящим мальчиком, вот ведь номер! А затем возьму твои милые игрушки, и мы с ними устроим небольшое представление. Как в театре. Погаснет свет, загорится прожектор, и кукольное шоу уродцев даст первый спектакль для своего единственного маленького зрителя. О, уверен, такого спектакля ты еще не видел, но это потом, а сперва…

Малыш Кобб разжал перепуганному Калебу рот и запихнул туда отрезанную голову плюшевого мишки, чтобы заглушить крики.

– Я вырежу твое лицо, словно картину из рамы. Как тебе такая игра? Что, дружок, не ожидал такого?! Ты наивно думал, что твой глупый папочка купил тебе что-то необычное, что-то особенное в лавке игрушек мистера Гудвина?! Что ж, ты был прав. Я не какая-то там банальность. Я! Нечто! Особенное!

Сказав это, Малыш Кобб расхохотался, и в тот же миг Калеб почувствовал неописуемую боль – нож вспорол его тонкую кожу. Кукла принялась кромсать и резать. Калеб кричал, но наружу вырывалось лишь сдавленное мычание из-за странного и нелепого кляпа в виде головы плюшевого медведя у него во рту, а кукла продолжала, дико хохоча, свое страшное дело.

В конце концов Калеб почти перестал что-либо различать. Его мечущийся взгляд улавливал лишь фрагменты. Кровать с отвернутым в сторону одеялом. Камин – в нем за кованой решеткой тлеют угли. Штора на окне. Лицо куклы… жуткое, отвратительное лицо куклы так близко…

Тело Калеба по инерции еще дергалось, но тварь крепко держала его, не останавливая своей жуткой работы. Это все не могло быть взаправду. Это все просто ему снилось, ведь иначе он уже должен был умереть от того, что с ним творили.

Жуткий кошмар… Это все не более чем кошмар… и он вот-вот проснется… проснется…

Красные угли в камине стынут и чернеют, комната погружается в темноту, кошмар, как и любой сон, заканчивается. И все ужасы остаются в прошлом, и все снова хорошо и… гаснет свет.

Часть вторая. Колыбельная

– Ты слышал? – спросила Марго, глядя в потолок.

Вместе с Джонатаном они сидели в гостиной. Негромко звучало радио. Полуночная аудиодрама, транслируемая из Старого центра, вещала о некоторых подозрительных делах, таинственных встречах и запутанной интриге. Интрига эта привела к тому, что Мистер Убийца в черном плаще и цилиндре стоял у дома своей будущей жертвы, прятался под карнизом от проливного дождя и выжидал.

Вещание было настолько живым, что дождь, казалось, шел и в гостиной.

Джонатан устроился в кресле с газетой, смешивая скучные городские новости и зловещие нотки истории, пробивающиеся через шум помех. Марго вязала новую шапку Калебу в школу и всякий раз вздрагивала, стоило кому-то из персонажей радиоспектакля неожиданно распахнуть дверь, или обнаружить вырезанное на подушке угрожающее послание, или на мгновение заметить фигуру незнакомца в отблесках молнии. Она не могла понять Джонатана, которого совершенно не пугала вся эта жуть, – в то время как он «следил лишь за развитием сюжета», Марго, затаив дыхание, ловила каждый звук, каждый скрип или приглушенный вдох. Ну а когда посреди ночи дворецкий из дома, вокруг которого вращалось действие «Таинственного убийства», обнаружил дверь, ведущую в сад, открытой (несмотря на то, что лично ее закрывал), она даже прекратила вязать.

«Шорох за спиной привлек внимание дворецкого, он обернулся и…»

Марго не мигая глядела в темнеющие недра медного рога радиофора. «Что же будет дальше? Что же сейчас произойдет?!» Застыв в тревожном ожидании, она и сама будто бы превратилась в натянутую нить, которую кто-то собрался поддеть спицей…

И именно в этот момент, посреди драматично затянутой паузы, наверху что-то стукнуло.

Марго вздрогнула и уставилась в потолок – кажется, стук раздался из комнаты Калеба.

– Ты слышал?

Джонатан отвернул уголок газеты и удивленно поглядел на жену. Марго уточнила:

– Наверху что-то творится.

Джонатан сделал вид, что прислушался, а Марго вдруг почувствовала, как похолодела спина. В том, что она услышала, не было чего-то странного или жуткого – ничего такого, что прямо сейчас звучало из радиофора, но что-то все же испугало ее. Она не могла точно объяснить, что именно, не могла подобрать нужные слова.

– Я ничего не слышу. – Джонатан по-своему прочитал страх Марго и попытался успокоить ее: – Не бойся, милая, «Таинственное убийство» – выдуманная история. Это все не по-настоящему.

Посчитав, что потрудился на славу, он вновь уткнулся в газету.

Марго попыталась сосредоточиться на вязании, но ее сердце больше было не на месте…

С первого взгляда в гостиной дома № 24 на Каштановой улице ничего не изменилось. Спицы, как и до того, звенели, странички газеты порой шуршали, переворачиваемые, а Мистер Убийца под тягучий монолог рассказчика брел по коридору, с каждым шагом все приближаясь к двери спальни своей следующей жертвы.

Что именно произошло с несчастным дворецким, история умалчивала. Говорилось лишь: «Верный слуга увидел, как странная тень в двух шагах от него приобретает форму высокого человека в плаще и цилиндре. Его глаза расширились от ужаса, рот раскрылся в немом крике и…» После чего трансляция потонула в шуме помех, а когда вещание восстановилось, было уже: «Прошептав: “Тик-так, тик-так”, Мистер Убийца развернулся и направился к комнате слуг, где, как он знал, спала кухарка, жена дворецкого…»

Скрипнула вымышленная дверь комнаты вымышленных слуг, едва слышные шаги и шорох одежд выдали то, что Мистер Убийца приблизился к кровати, на которой негромко сопела кухарка. Мистер Убийца уже во второй раз прошептал: «Тик-так, тик-так…» – и женщина проснулась. Увидев черную фигуру у кровати, она закричала…

И тут, среди воплей, профессионально и очень реалистично записанных актрисой-«жертвой», Марго различила топот по потолку. Топот вовсе не в радиоспектакле, а над ее собственной головой.

Марго снова устремила взгляд в потолок. Судя по всему, хмурилась она так сильно, что Джонатан почувствовал это. Опустив газету, он посмотрел на жену.

– Ну уж это ты слышал? – спросила Марго.

– Он просто играет. У него же день рождения. Не будь как…

– Даже не думай договаривать! – прервала его Марго. Было очевидно, что Джонатан собирался сказать: «Не будь как Джеральдин», прекрасно зная, как сильно она раздражается, когда кто-то сравнивает ее с сестрой.

Джонатан пожал плечами и снова скрылся за газетой.

«И вовсе я не как Джеральдин!» – подумала Марго и вернулась к вязанию; ее движения стали резкими, нервными, она пропустила одну петлю и сделала парочку лишних, но даже не заметила этого. Как не заметила и того, что Мистер Убийца, покинув комнату слуг, пошагал вверх по лестнице, преодолел второй этаж и поднялся на третий, после чего вошел на чердак с большими часами, где его уже ждал тот, за кем он явился на самом деле, хозяин дома…

Марго теперь волновало лишь то, что происходило наверху, – игнорируя радиофор, она напряженно прислушивалась и в какой-то момент услышала. В детской как будто захлопнули крышку сундука. После чего раздался отчетливый лязг.

«Так, с меня достаточно!»

Отложив вязание, она поднялась с кресла и сказала:

– Он завтра будет как лунатик. Если его не уложить, он может проиграть так до самого утра.

– Как знаешь, – ответил Джонатан и добавил с многозначительной улыбкой: – Но то, что в детстве из своих родителей меньше я любил именно маму, должно тебе о чем-то сказать.

Марго, нахмурившись, направилась к лестнице. Она не была строгой женщиной – скорее, она была в меру строгой женщиной, а в сравнении с Джеральдин так и вовсе была очень даже доброй и мягкой. Джеральдин считала, что Марго и Джонатан слишком балуют Калеба и однажды из него непременно должен вырасти бродяга или, что хуже, какой-нибудь актер, а быть может, и вовсе продавец рыбы (рыбу и все с ней связанное она просто ненавидела). Марго не сильно полагалась на мнение сестры, поскольку Джеральдин была из тех матерей, которые за малейшую провинность сажают детей в чулан, бьют их по пальцам или по спине и используют едва ли не в качестве домашних слуг. И сегодня она уж точно не думала отправлять сына спать, лишив его возможности поиграть со своими новыми игрушками, но что-то внутри будто бы подталкивало ее, твердило не замолкая: «Тебе стоит пойти. Прямо сейчас… Иди…»

И вот она поднимается по лестнице, а ощущение тревоги крепнет в ней с каждой пройденной ступенькой.

– Когда будешь возвращаться, заведи, пожалуйста, варитель! – воскликнул Джонатан. – Что может быть лучше к убийству, чем горячий желудевый чай!

Марго не ответила.

Из детской доносился топот. Там кто-то ходил, меряя комнату тяжелыми шагами. А еще она услышала голос. Голос этот, как ей показалось, не принадлежал ее сыну.

– Джонатан! – шепотом позвала Марго, но тот ее не слышал. Радиоспектакль подходил к своей кульминации: крики, гром, «тик-так, тик-так…» и револьверные выстрелы заполонили гостиную…

Марго заглянула в чулан на лестничной площадке и взяла там метлу. Она не совсем понимала, что будет с ней делать, – сметет Калеба с ковра, как мышонка? Или пригрозит, что выметет все игрушки из детской, если он не станет слушаться?

Что-то ей подсказывало: «Метла тебе не за этим… Ты ее схватила только потому, что под рукой не нашлось ничего получше…»

Что именно это «получше» и для чего оно могло бы понадобиться, она боялась даже подумать.

Поднявшись на второй этаж и подойдя к двери детской, Марго прислушалась. Из комнаты раздавалось сиплое старческое бормотание, а еще тоненький писк, имитирующий женский голос, как будто Калеб и в самом деле всего лишь играл со своими игрушками: раздав им роли, озвучивал реплики на разный манер. Голоса о чем-то спорили, а потом внезапно смолкли. Повисла тишина.

Марго положила руку на дверную ручку, и тут из детской прозвучало ехидное и самодовольное:

– Конец первого действия! Как тебе представление, мой маленький зритель? Нравится?

«Это не Калеб, – испуганно подумала Марго. – Он бы не смог изобразить настолько мерзкий голосок. Там кто-то есть… кто-то в комнате с моим сыном…»

Она бросила взгляд в сторону лестницы – позвать Джонатана? И тут же покачала головой: а что, если она себе все это надумала? Вдруг это просто ее страхи?

Крепче сжав метлу, Марго повернула дверную ручку и вошла в комнату.

Свет в детской не горел, и все равно Марго разобрала, что в ней стоит такой бардак, словно здесь прогулялась армия мелких проказливых гремлинов.

Игрушки Калеба валялись по всей комнате. У порога под ногами у Марго лежал медвежонок Броуди. На самом деле Броуди было трудно опознать – голова его отсутствовала, а из дырки наружу лез белесый пух. Кто-то жестоко расправился с несчастным Броуди. Когда-то Калеб обожал этого медвежонка, был с ним неразлучен…

Марго подняла взгляд на сына.

– Калеб, – пытаясь унять дрожь в голосе, сказала она, – что ты делаешь?

Калеб даже не повернул головы. Никак не отреагировал, словно не услышал ее слов. Он сидел на ковре к ней спиной и передвигал туда-сюда перед собой – Марго пригляделась – игрушечный паровозик. На Калебе была его пижама, а еще он напялил на голову старую двууголку отца Джонатана, которую Марго давно порывалась выбросить, – шляпу сильно погрызла моль, и от нее пахло гремлинской отравой.

Марго оглядела комнату. Бросила взгляд на остывший камин, на затянутое шторой окно. Никого, кроме играющего на ковре сына, она не увидела. Тем не менее чувство тревоги никуда не делось, и его подкрепила мрачная мысль: «Почему он не оборачивается?»

– Калеб Мортон, – строго сказала Марго. – Хватит игр на сегодня. Пора спать.

Мальчик мелко затрясся и захихикал.

– Прячь игрушки. – Марго добавила в голос чуть больше строгости: – Пора отправляться спать, дружок. И даже не думай со мной спорить. Вряд ли туманный шквал скоро закончится – у тебя будет целый день для игр. Я позволю тебе немного поиграть даже перед завтраком.

– Зачем тебе метла, мамочка? – тихо спросил Калеб, не поворачивая головы. – Ты решила поубирать немного?

То, как он это сказал, заставило ее оцепенеть. Голос сына звучал так, будто его записали на граммофонную пластинку. В нем проскальзывали вкрадчивые, словно пробирающиеся под кожу нотки. Прежде Калеб с ней никогда так не говорил.

– Мне просто показалось, что ты здесь не один, – ответила Марго. – Решила, что кто-то залез в дом. Я услышала… странные звуки, шум…

– Я здесь один. Никого больше нет. Только я и мои игрушки. Мы ставим пьесу.

Вкрадчивость исчезла из голоса Калеба. Он снова говорил как всегда: слегка шепелявил, и только.

Марго прищурилась – она едва могла разобрать сына в темноте комнаты, и это притом, что стояла от него всего в нескольких шагах. Ей захотелось подойти, взять его за руку, но что-то ее останавливало.

– Почему ты вообще сидишь в темноте?

Калеб на это едва слышно что-то забубнил себе под нос, и из всего его невнятного бормотания Марго разобрала лишь концовку:

– …не какой-то там бессмысленный ребенок, а настоящий кукловод в этой кошмарной ми… ми… мистерии…

– Где ты его услышал, Калеб? – недоуменно спросила она.

– Что?

– Это слово. «Мистерия».

– Папочка сказал.

– Ясно.

– Папочка говорит много плохих слов, когда ты не слышишь, – принялся ябедничать мальчик. – Мерзавец, падаль, висельник, ублюдок, дурачина…

– Достаточно!

Марго глядела в спину сына, а тот как ни в чем не бывало продолжал водить паровозиком по ковру, снова что-то забубнив.

На этот раз Марго не разобрала ни слова. Ее сердце бешено колотилось. Она никак не могла взять в толк, что происходит. Здесь творилось нечто странное и неправильное, но… что именно?

– Я ведь говорила тебе, Калеб, что бормотать невежливо. Говори громче.

– Громче? Как пожелаешь… мамочка! – ответил Калеб, и в его голосе вдруг прорезалось что-то незнакомое, чужое, как будто до этого момента кто-то просто играл роль Калеба и он устал притворяться.

Этот кто-то был зол. Оттолкнув в сторону паровозик, он захрипел, словно выплевывая слово за словом:

– Мне надоело, что меня вечно воспитывают: «Гаси свет!», «Иди в кровать!», «Говори громче!», «Не отламывай палец Сабрине!» Ты думаешь, что, раз на мне глупая пижама, я какой-то рохля? Никто мне не указ! Делаю что хочу! Наверное, ты забыла надеть свои очки и не видишь, что, вообще-то, я очень занят – ставлю пьесу! И ты ее портишь! Появление родителей должно было произойти только в конце третьего действия, а сейчас второе! Но раз уж ты здесь… Прежде чем заходить в мою комнату, мамочка, тебе стоило бы купить билетик! Ведь это – театр! А в каждый театр вход только по билету! Только по билету!

Марго от потрясения не могла произнести ни слова. Это был не Калеб! Тот, кто называл ее мамочкой, сидел на ковре в комнате Калеба, он надел пижаму Калеба, играл игрушками Калеба. Но это был не ее сын!

Будто подслушав ее мысли, не-Калеб рассмеялся:

– Погляди, мамочка. Ты видишь этих куколок? Знаешь, что их ждет? Знаешь, о чем второе действие?

Свет плавно зажегся, и Марго поняла, что тот, кого она приняла за Калеба, держит в руках керосиновую лампу. А еще она увидела… Старые добрые и такие знакомые игрушки ее сына были выстроены в боевые порядки. Солдатики стояли со вскинутыми саблями, плюшевые медведи, марионетки и щелкунчики были поставлены под ружье – они словно ожидали приказа.

– Второе действие называется «Война», – злобно прошептал маленький генерал в двууголке и пижаме. – Мое любимое действие… Вот-вот деревянные мечи взмоют и опустятся! Игрушечные ружья начнут стрелять! А кровавая краска забрызжет во все стороны! И тогда они все встретят свою смерть! Один за другим! Падут на поле брани, раненые и убитые, со вспоротыми животами и пронзенными сердцами! Я натяну нити марионеток, чтобы им стало мучительно больно! Я повешу на этих нитях всех дезертиров! А потом будет третье действие… Полное страданий, горящих любовных писем и предательства! Кого-то ждет нож в спину, кого-то – чудесное спасение, а еще кого-то – совсем немного… немного мелодрамы… Третье действие так и называется: «Мелодрама». Ты ведь знаешь, что такое мелодрама, мамочка?!

Марго знала, что такое мелодрама. Она с ужасом глядела на маленького монстра, который играл с керосиновой лампой: крутил колесико фитиля, то погружая комнату в кромешную темноту, то ярко ее освещая.

Марго попыталась хоть что-то выдавить из себя. Голос ее дрожал, слова застревали где-то на полпути, но она все же проговорила:

– Кто ты такой?

– Кто я такой? – последовал удивленный ответ. – Ты что, ослепла? Это же я! Твой маленький сыночек! Твой малыш, твой дружочек! Кто же еще здесь может быть, в этой милой, прелестной комнатке? В этой пижамке? С этим лицом?!

Сидящая на ковре тварь вдруг резко дернула головой и повернулась. Марго предстало настолько ужасающее зрелище, что она выронила метлу, непроизвольно вскинув руки ко рту в попытке сдержать крик.

У твари было лицо ее сына! В буквальном смысле! Лицо ее сына, словно маска, было натянуто на чужую, уродливую рожу!

Края лица неровно топорщились, с подбородка на воротник пижамной рубашки капала кровь. Там, где было левое ухо, кожа сморщилась жуткими складками, а веки мерзко наползали на глаза, отчего тварь, казалось, прищуривается и подглядывает в щелочки.

– Что такое, мамочка? Я тебе не нравлюсь?

– Т-твое лицо, – запинаясь, произнесла Марго. – Твое л-лицо…

– Да, мое новое лицо… – тварь чуть склонила голову, – я немного приболел! На мне просто лица нет! Хотя… – уродец хмыкнул, – ты знаешь, мамочка, на самом деле как раз таки есть!

К горлу Марго подступил ком от посетившего ее внезапно осознания, и она почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Она поняла, что ее сын, ее маленький Калеб, мертв. Что его больше нет.

Ужас заполонил ее мысли. Она будто проглотила острый крючок на бечевке, крючок этот зацепился за что-то внутри, и его потянули наружу. Все ее естество при этом потянулось следом за ним, выворачиваемое наизнанку… Она отказывалась верить. Где-то на дне ее души кто-то крепко сжимал рубильник, пока что не позволяющий затопить ее всю тьмой, и этот кто-то отчаянно, непримиримо вопил во тьме: «Не-е-ет!» Все внутри восставало против мысли, что ее ребенок убит.

– Что не так, мамочка? – прохрипела тем временем тварь, после чего поднялась на ноги и пошагала к Марго неровной, угловатой походкой. – Неужели я не похож на мальчика с фотографии на каминной полке?

Из рукавов пижамы торчали руки с длинными, вырезанными из дерева пальцами, гладкие, лакированные ступни топали по ковру. Шарниры скрипели, большая голова на тонкой шее дергалась с каждым шагом.

Марго будто вросла в пол. Она узнала это существо. Это была та самая кукла! Малыш Кобб, которого Джонатан принес их сыну в подарок на день рождения. Живая колченогая кукла…

Малыш Кобб подошел к Марго и, задрав голову, поглядел на нее.

– Ну почему ты меня не узнаёшь? – Когда он говорил, лицо Калеба дрожало и шевелилось. – Это же я… Я всегда здесь жил. С тех самых пор, как однажды вылез из тебя наружу!

Марго не могла оторвать взгляд от кошмарной маски, не могла даже моргнуть. В легких будто закончился весь воздух.

– Нет, – одними губами произнесла она. – Ты не мой сын. Не мой!

Кукла медленно подняла руку, что-то в ней сжимая. Револьвер! Это была не какая-то глупая игрушка. Малыш Кобб направил на нее самое настоящее оружие!

– Я советую тебе следить за словами, мамочка, – сказал он. – Если ты попытаешься испортить мою пьесу, я выстрелю! Один, два, три, четыре, пять, шесть, восемь, двенадцать! Я плохо считаю, но стреляю я намного лучше. Может, самое время убраться отсюда и дать мне доиграть?

– Я никуда не уйду, – сжав зубы, процедила Марго.

Ей было все равно, убьет ее кукла или нет. Она останется здесь, пока не узнает, что эта тварь сделала с ее сыном. Она должна увидеть его…

И Малыш Кобб понял, что прогонять ее бессмысленно.

– Упрямая какая! – воскликнул он. – Хочешь собственными глазами увидеть мой спектакль? Я не рассчитывал на еще одного зрителя…

«Еще одного?»

Марго вспомнила слова, которые услышала из-за двери. «Маленький зритель!» – это ведь ее Калеб! Он по-прежнему где-то здесь, спрятан в комнате! Если кукла хочет, чтобы он наблюдал за спектаклем, о котором постоянно талдычит, то он рядом – и он… жив!

Первым порывом было закричать и позвать Джонатана, но Марго вовремя себя остановила – вдруг кукла выстрелит?

Она внезапно почувствовала, как ужас… нет, не отступил – он приобрел иную форму. Липкую, вязкую, холодную.

– Где он? – спросила Марго.

– Кто «он»? – Тварь в двууголке пожала плечами с наигранным непониманием.

Марго едва сдержала себя, чтобы не наброситься на куклу.

– Мой сын! Мой маленький мальчик! Где он? Куда ты его дел?

– Я ведь тебе уже сказал, – со злостью прорычал Малыш Кобб. – Ты что, еще и глухая? Я! Я твой сын! Живой! Настоящий мальчик! Это мое лицо, моя комната, моя жизнь!

Револьвер в его руке задрожал, но Марго не обратила на это внимания. Она прислушалась – не раздастся ли откуда-нибудь приглушенный стон – и снова оглядела комнату. Камин пуст. Окно заперто, и вряд ли Калеб или это низкорослое существо, которое им притворялось, смогли бы дотянуться до защелок. К тому же снаружи туманный шквал… Оставалось два варианта: либо в шкафу, либо под кроватью. Других мест, чтобы спрятать Калеба, здесь просто не было.

– Куда ты его дел? – повторила Марго.

– Я никого никуда не девал! – Малыш Кобб топнул ногой. – Ты немного, совсем чуть-чуть сошла с ума, да, мамочка? Женщины все слегка сумасшедшие, как однажды сказал мой… – Он внезапно замолчал. Не сводя с Марго взгляда, опустил револьвер, повел головой и жалобно проканючил голосом, один в один похожим на голос Калеба: – Мне очень жаль. Я больше не буду. Честно! Ты на меня злишься, потому что я устроил здесь беспорядок? Да, мамочка?

Марго застыла. Она внезапно поняла, что́ эта безумная тварь делает и зачем прикидывается. «Настоящий мальчик», «мамочка»… Малыш Кобб надеется занять место Калеба! Вот для чего он забрал лицо ее сына! Его заботит вовсе не пьеса…

А еще она поняла, что напрямую ответа не добьется.

Сквозь пелену отчаяния и боли в голову Марго, словно в нору, проникла идея: единственный способ все узнать у Малыша Кобба – это притвориться и подыграть ему. Как бы ей ни было мерзко и отвратительно, она должна сыграть свою роль. И сыграть ее как можно лучше, ведь, если кукла почует фальшь, она в любой момент вскинет револьвер и выстрелит, после чего выйдет за дверь, спустится в гостиную и убьет Джонатана. Их смерть точно никак не поможет бедному Калебу, если он… если он все еще жив.

Ненависть к твари вытекала из Марго, как кровь из раны, и она будто зажала эту рану рукой, надеясь, что не слишком много просочится сквозь пальцы.

– Д-да, дружок, – сказала Марго, сжав кулаки так крепко, что ногти впились в ладони. – Все верно. Я злюсь. Очень злюсь. Сама не знаю, что на меня нашло.

Она насильно заставила себя встать ровно и вскинуть подбородок. Кто бы только знал, чего ей сейчас стоило измениться в лице и сложить губы в слабую, блеклую, но все же улыбку.

Увидев эту улыбку, Малыш Кобб тут же затопал ногами – видимо, он был несказанно доволен тем, что «мамочка» поддержала его игру.

Марго подняла метлу, прислонила ее к стене и прикрыла дверь.

– Ты очень плохо себя вел, дружок! – сказала она, пряча ярость за поддельной строгостью. – И ты знаешь правила, юный джентльмен! Ты не должен разбрасывать игрушки по полу!

– Да-а-а! – Кукла затрясла руками в предвкушении. – И что ты сделаешь? Ты ведь накажешь меня? Накажешь?

– Да, ты не получишь сладкого!

– И это всё? – разочарованно произнес Малыш Кобб. – Может быть, еще что-то?

– И еще ты должен будешь прочитать до конца книжку! Ту, большую скучную книжку, которую так не хотел читать!

– Книжку? Что за детские глупости! Где настоящие наказания?

– Настоящие? – спросила Марго. Она почувствовала, что сейчас сорвется – просто не выдержит.

– Да, настоящие! Например, отрезать мне палец! Засунуть мне в рот мышь! Или даже двух – пусть дерутся внутри! Или еще что-нибудь в том же духе.

Марго всю передернуло.

– Я… я подумаю. А пока что нужно уложить тебя в постель. Уже слишком поздно!

– Да, слишком поздно! Но я совсем не хочу спать! Как же моя пьеса?!

– Пьеса никуда не денется. Продолжишь ее утром, а я принесу тебе целую банку с красной краской. Ты же хочешь, чтобы все было очень… кроваво?

– Да, но…

Марго прервала его:

– Ты знаешь, как себя ведут хорошие, – она осторожно добавила: – настоящие мальчики?

– Конечно, знаю! – воскликнул Малыш Кобб и тут же спросил: – А как себя ведут настоящие мальчики?

– Настоящие хорошие мальчики не спорят с мамой, ложатся спать вовремя, не разбрасывают и уж тем более не ломают игрушки. Что бы сказал мамочке сейчас настоящий мальчик, как думаешь?

– Гм… – Малыш Кобб задумчиво поскреб револьвером макушку и пробормотал, на мгновение выйдя из образа: – Хозяин предупреждал, что это будет непросто. Кажется, у меня закончились реплики… Кхм… что бы сказал, что бы сказал, что бы сказал сейчас на моем месте глупый ребенок? Попросил бы конфету? Пожелал бы спокойной ночи? Или?..

– Настоящий мальчик попросил бы разжечь камин, – подсказала Марго.

– Что? Зачем?

– В комнате так холодно, а дети… они постоянно мерзнут. В отличие от игрушек. Деревянные куклы никогда не мерзнут. Что ты об этом думаешь?

– Ничего не думаю. Я же не кукла.

– Так ты замерз, дружок?

Малыш Кобб чуть подумал и кивнул.

– Мне так холодно, мамочка. Кажется, я… кхе-кхе… – делано покашлял он, – простудился. Разожги камин, ну пожалуйста! Ты же не хочешь, чтобы я болел, мамочка?

– В кровать! Быстрее! – велела Марго.

Малыш Кобб ринулся к кровати, вскарабкался на нее и забрался в постель.

Подняв с пола лампу, Марго поставила ее на прикроватную тумбочку, после чего заботливо подоткнула кукле одеяло, не отрывая взгляда от револьвера, который та по-прежнему сжимала в руке.

– Камин, – напомнил Малыш Кобб. – Я все еще мерзну…

Марго подошла к камину и отодвинула кованую решетку – та лязгнула на петлях. Выложив на остывшие угли несколько сухих поленьев из стоявшего тут же ящика, она нашарила в кармане платья длинный спичечный коробок и достала из него тоненький цилиндр с этикеткой: «Чимнизз. Химрастопка для каминов». Марго подожгла его спичкой и быстро сунула под поленья. Почти сразу же из камина раздалось шипение, химрастопка испустила облачко багрового дыма, и жарко разгоревшийся за какие-то мгновения огонь жадно облизал приготовленную для него снедь.

Хлопоча у камина, боковым зрением Марго пыталась разобрать, что же делает проклятая тварь в постели ее сына. Малыш Кобб не шевелился – просто глядел на нее.

Добавив в огонь еще пару поленьев, Марго подошла к кровати и села на краешек.

– Долгий-долгий день, да, дружок? – спросила она, крепко сцепив дрожащие пальцы.

– Да, очень долгий.

– И такой насыщенный… День рождения! Тебе понравились подарки?

– Очень! Просто замечательные! Больше всего мне понравилось их ломать!

Марго на мгновение закрыла глаза и сглотнула. После чего вновь поглядела на тварь, стараясь не коситься на револьвер, который та держала поверх одеяла.

– Расскажи мне про свой спектакль. О чем было первое действие?

– Оно называется «Бал», – с гордостью сказал Малыш Кобб. – Куклы танцевали. Они дергались, крутились-вертелись, спотыкались и падали. Я велел им быть расторопнее. Я просто хотел увидеть прекрасный танец, понимаешь? А они не слушались, и мне пришлось отломать некоторым из них ручонки – для того, чтобы плясать, ручонки им без надобности! И тогда они стали танцевать лучше – дергались, как сверчки, проткнутые булавкой. Ох, что это был за танец! Крутясь и вертясь, они отламывали друг другу ножки и головешки, а затем безвольно падали на ковер – уродцы, бьющиеся в конвульсиях, скрипящие, скрежещущие и страдающие. Прямо как тот старикашка, которому я однажды отрезал пальцы, а потом засунул их ему в рот…

Слушая все это, Марго с трудом сдерживала тошноту. Буквально от каждой фразы маленького монстра ее едва ли не выворачивало наизнанку.

– Тебе понравилось первое действие? – спросила она.

– Да! Лучший танец!

– А твоим… – Марго замялась, – твоим зрителям?

– Каким еще зрителям? – с подозрением на нее глянув, спросил Малыш Кобб.

– Твоему маленькому зрителю… – едва слышно произнесла Марго.

– Никого здесь не было! – завопила кукла. – Только я! Только я! Ты что, пытаешься жульничать?!

Рука с револьвером уже начала подниматься, но Марго поспешила успокоить Малыша Кобба.

– Вовсе нет! – быстро проговорила она. – Конечно же, здесь никого не было. Только ты, дружок.

Когда Малыш Кобб успокоился, Марго вновь заговорила:

– Какой подарок понравился тебе больше всего? Расскажи! Тебе понравился мой дирижаблик?

– Нет, – презрительно бросил Малыш Кобб. – Глупая финтифлюха.

Иного ответа Марго и не ожидала.

– Если мне не изменяет память, – начала она осторожно, – был еще один подарок… м-м-м… изумительный подарок… Кажется, его принес Джонатан.

– Джонатан?

– Твой папа.

– А, ну да.

– Он принес его… – для пущей убедительности Марго даже приставила палец ко лбу, – откуда же? Из какой-то лавки игрушек в переулке Фейр. Как же она называлась?

– «Лавка игрушек мистера Гудвина»! – подсказала кукла. – Это мой… гм… вернее, его, Малыша Кобба, старый дом. Он там жил с Хозяином и другими деревянными уродцами.

– Владелец лавки мистер Гудвин и есть Хозяин Малыша Кобба?

Могла бы кукла морщиться, она явно сделала бы это прямо сейчас.

– Ты можешь мне рассказать про этого Малыша Кобба? – спросила Марго. – Кто он такой?

– Всего лишь резное полено! Хоть и не обделенное очарованием!

Тут Марго бы поспорила, но она не имела права выходить из роли.

– А как так вышло, что он… живой?

– Я не знаю, – сказал Малыш Кобб. – Это все Хозяин. Тьма однажды просто рассеялась, и Малыш Кобб открыл глаза. И ему очень не понравилось то место, где он оказался. Отвратительное, мерзкое место. Малыш Кобб презирает его.

– Это мистер Гудвин дал Малышу Коббу жизнь?

– Думаю, да.

– Как он это сделал? Он какой-то ученый?

– Что значит «ученый»?

– Ну, это очень умный человек, который знает всякие науки.

– Да, Хозяин очень умный! Он умнее всех!

– А почему он продал Малыша Кобба?

Кукла поежилась, как от несуществующего сквозняка.

– Малыш Кобб ему надоел. Он так и сказал: «Ты мне надоел, Малыш Кобб! Пусть с тобой возится кто-то другой!»

Марго отвела взгляд и уставилась на груду сваленных у шкафа бедных покалеченных игрушек, лишенных ручек, ножек, с отломанными головами и вспоротыми животами. Где-то здесь и Калеб. Сломанный и изувеченный, будто просто еще одна игрушка… Он там, в шкафу?

И тут Марго отметила кое-что странное. Расставленные на ковре для пьесы игрушки и те, что лежали возле шкафа, раньше хранились в сундуке, но где же в таком случае сам сундук? Под кроватью, на своем месте? Почему злобная кукла убрала его? Чтобы он не мешал или же?..

Марго прикусила губу и едва слышно застонала. Она поняла…

– Малыш Кобб очень похож на настоящего мальчика, – сказала Марго. – Я это поняла, как только его увидела. Но очень похож – это еще не значит, что он и есть настоящий мальчик. Всякие там переодевания ему не помогут. Нужно кое-что другое…

Кукла приподняла голову.

– Что? Что «другое»?

– Он должен ходить в школу, как другие дети…

– Это легко! Там много жалких маленьких бестолочей, которых можно бить и мучить!

– Еще он должен слушаться маму.

– Это сложнее, но Малыш Кобб умеет слушаться – он долго слушался Хозяина. Хотя ему очень не хотелось! Да, не хотелось!

– И самое сложное… То, чего никогда не сможет сделать никакая кукла…

– Что? Что это?

– То, что умеют делать лишь настоящие мальчики…

– Ну… что же это такое?

– Он должен отправляться спать, когда ему велят. И… – она пресекла его попытку что-то сказать в ответ, – не просто ложиться в кровать и укрываться одеялом, а спать по-настоящему. И в этом нельзя притворяться!

– Малыш Кобб умеет спать! По-настоящему!

– Нет. Это вряд ли.

– Умеет, говорю тебе!

– Но Малыш Кобб ведь всего лишь кукла.

– Что? Обзываешься?

– Нет-нет, дружок, что ты… Просто не понимаю. Ты можешь мне объяснить?

– Малыш Кобб умеет спать! Как самый настоящий мальчик! Он знает, что такое спать! Это когда все темнеет и ты видишь сны, а потом просыпаешься, а часы показывают другое время! Малыш Кобб часто спит. Хозяин его усыплял. Его и прочих деревянных уродцев…

– Ну-у-у… – Марго попыталась вложить в это короткое слово все возможное сомнение, на которое только была способна.

Малыш Кобб приподнялся в постели от возмущения.

– Не веришь?!

– В это сложно поверить. А ты можешь мне показать?

– Конечно, могу! Нужно только взять и уснуть! Могу хоть прямо сейчас…

Малыш Кобб опустил голову на подушку и изо всех сил напрягся… но ничего не происходило.

– Не выходит? – с деланым сочувствием спросила Марго.

– Так просто не получается, – вынужденно признал Малыш Кобб. – Кое-что нужно…

– Что же?!

– Куклу может усыпить только колыбельная.

– В самом деле?

– Ну да! Ты знаешь колыбельную «Уродцы, все спать! Уродцы, в кровать!»?

Марго вздрогнула.

– Нет. К сожалению, я ее не знаю. Но я знаю другую. Хочешь послушать?

– Ты ее пела этому… мне? Ты ее пела мне? Раньше, я имею в виду.

Не в силах сдержать накативший на нее приступ ненависти, Марго просто кивнула.

– Спой! Спой! Спой! – завизжал Малыш Кобб.

– Только ты должен лежать и не шевелиться, – предупредила Марго, – а то нипочем не заснешь.

Он кивнул, потянулся перед сном и замер в ожидании.

Марго показалось, что она вот-вот совершит нечто гадкое, отвратительное, нечто неправильное и извращенное. Все ее существо противилось петь такую дорогую для нее колыбельную этой твари. Баюкать монстра, как родного ребенка, было настолько противоестественно, что она возненавидела саму себя за то, что собиралась сделать. Марго чувствовала себя так, будто окунулась в чан, полный соплей, после чего отправилась на чаепитие в зловонную клоаку канализации, прикупив при этом пару фунтов человеческих глаз на сладкое. Но тем не менее она начала петь. Срывающимся робким голосом, пытаясь подавить всхлипы, вытирая слезы рукавом платья.

Тик-так. Тик-так,
Пусть навеки сгинет мрак.
Дин-дон. Дин-дон,
Пусть укутывает сон.

Стоило ей на мгновение замолчать, чтобы перевести дух, как Малыш Кобб дернулся и ткнул ее в руку револьверным дулом.

– Еще! Еще!

Марго кивнула и продолжила:

Пусть приснятся тебе стрелки часов,
Пусть приснятся мягкие лапки котов,
Пусть приснится ползущий дым из трубы,
Пусть приснятся волн крутые горбы!
На кораблик ты сядешь и вдаль поплывешь,
Заведешь своим ключиком правду и ложь,
Оседлаешь на дне рыбу в шляпе и фраке,
И пускай не смутят тебя все эти враки.
На зонте ты взмоешь в пенное небо
И увидишь внизу все места, где ты не был.
По дороге из мха – и в большие часы,
По мостам, что торчат, как кривые носы,
Вверх по ступенькам из фонарных столбов
Ты отправишься в путь, или дверь – на засов.

Малыш Кобб почти прекратил вертеться. Марго не верила своим глазам: деревянная кукла действительно засыпала, убаюканная колыбельной! До сего мгновения Марго считала, что Малыш Кобб нагло врет и ей придется как-то его заговорить, отвлечь, но он и правда… уснул.

Кукла захрапела.

Тик-так. Тик-так,
Пусть навеки сгинет мрак.
Дин-дон. Дин-дон,
Пусть укутывает сон.

Марго подняла руку и осторожно взяла ствол револьвера двумя пальцами, потянула. Но, видимо, она сделала это слишком резко, поскольку Малыш Кобб громко всхрапнул и еще крепче сжал рукоять. Вытащить револьвер было невозможно, и тогда Марго решилась на кое-что более опасное…

Пусть приснится тебе из мышей пирожок,
Пусть из пуговиц дождь тебя омоет, дружок,
Пусть приснится страна велосипедных колес,
Пусть приснятся наперстки, полные слез.
Ты возьмешь их и выпьешь и вспомнишь тогда,
Что возвел ты на звездах, на луне города.
Заберешься на дерево – взмоют в небо грачи,
Ты с веток сорвешь и съешь все ключи.
И в стране из подушек и сахарной пудры
По холмам, где растут золотистые кудри,
Из окошка в окошко, дружок, прыг да скок!
В кармашке спит кошка – ты не одинок.
Она песенку напоет тебе тихо свою,
Нашепчет-расскажет, как тебя я люблю.

С содроганием Марго прикоснулась к подбородку спящей куклы. Или, вернее, к подбородку собственного сына. Под ее пальцами была тонкая, нежная и влажная от крови кожа, и ее едва не стошнило.

Она почти перестала дышать. Потянула… медленно-медленно… И лицо поползло, словно простая тряпочка.

Тик-так. Тик-так,
Пусть навеки сгинет мрак.
Дин-дон. Дин-дон,
Пусть укутывает сон.

Дюйм за дюймом… она тянула лицо с проклятой куклы, и под ним все больше обнажалось лакированное окровавленное дерево.

В какой-то момент Малыш Кобб пошевелился, и ей показалось, что он проснулся. Марго замерла, ожидая, что Малыш Кобб вот-вот вскинет револьвер и выстрелит, но тот спал – храпел, как и раньше. Он не заметил ни того, как она стащила с него лицо, а затем с отчаянием и очередным приступом тошноты положила его на прикроватную тумбочку, ни того, как она потянулась к нему самому, а затем…

Одним движением Марго схватила куклу за ворот пижамной рубашки, вытащила из-под одеяла и зашвырнула в камин. А затем закрыла решетку.

Тварь мгновенно проснулась и заорала. Не понимая, что происходит, она разжала пальцы и выронила револьвер. Тот исчез в углях, но даже если бы кукла не потеряла его, нажала на спусковой крючок и выстрелила, Марго все равно не выпустила бы ее наружу.

Малыш Кобб принялся биться в решетку. Марго придавила ее всем телом, схватилась за раскаленные прутья, отчего ладони тут же покрылись ожогами, и закричала:

– Джонатан! Джонатан!

Подняв тучу золы, Малыш Кобб метался в камине и ревел, как дикий зверь. И все же огонь отчего-то не торопился охватывать его целиком. Он пропалил пижаму, обжигал ноги и руки куклы, но при этом едва облизывал тварь, словно ему был неприятен сам ее вкус.

Малыш Кобб неистово пинал решетку. С каждым ударом та дрожала и отпрыгивала, но Марго не отпускала прутья. Детская уже была вся в дыму – от него резало глаза, копоть и зола лезли в нос, из камина летел пепел, спину и затылок обдавал нестерпимый жар…

И тут прогремели выстрелы. Бам! Бам! Бам!

Марго решила, что кукла все-таки нашарила в углях револьвер, и мысленно простилась с жизнью.

Бам! Бам! Бам! Пуля прошла через прорезь меж прутьями и обожгла ей руку.

Марго вскрикнула и обернулась. Кукла и не думала стрелять – она прыгала, высоко задирая коленки, и дергала руками, как в каком-то жутком танце. А покрытый сажей револьвер по-прежнему лежал среди углей. Видимо, патроны в барабане нагрелись и взорвались.

«Где же Джонатан?! – пронеслось в голове. – Почему он не слышит?!»

Взгляд Марго упал на керосиновую лампу. Решение пришло мгновенно. На миг отпустив решетку, она схватила лампу и зашвырнула ее в камин. Звякнуло разбившееся стекло. Керосин попал на Малыша Кобба, на его волосы, пижаму – и он загорелся как фитиль.

Малыш Кобб завизжал еще громче. С удвоенной силой он начал биться в решетку, но, несмотря на жар, на дым, на душераздирающий визг, Марго по-прежнему держала ее. Нельзя выпускать тварь из камина! Ни за что нельзя!

Малыш Кобб вдруг прекратил бить по решетке, его крики смолкли.

Сгорел? Он сгорел?!

Марго повернула голову. В камине больше никого не было. Уловив шевеление наверху, она подняла взгляд и увидела кукольную ногу, торчащую из дымохода. Тварь пыталась сбежать по трубе!

Марго вскочила на ноги и отодвинула решетку. Схватив кочергу, крючком она подцепила куклу за лодыжку, а затем что было сил дернула. Малыш Кобб выскользнул из дымохода и рухнул в огонь. Чувствуя, как жар облизывает лицо, Марго придавила куклу кочергой ко дну камина, прямо к раскаленным углям.

Пламя объяло Малыша Кобба, он заорал, завизжал пуще прежнего. Пижама давно сгорела, как и волосы. Кукла сейчас напоминала уродливого черного ребенка, и казалось, что ее крики, вырываясь из дымохода, разлетаются по всему Тремпл-Толл не хуже штормовой тревоги.

Тварь трепыхалась и изворачивалась, сучила ногами, вздымая все больше золы и пепла, хватала руками кочергу. Деревянные конечности уже почти рассыпались, голова была обожжена до неузнаваемости, а Марго сжимала кочергу и давила, не замечая, что и сама кричит. Безумно кричит на весь дом. Глаза ее жгло от сажи, она готова была рухнуть в обморок от дыма и нестерпимого жара, но насильно держала себя в сознании, не позволяла себе ослабить хватку.

– Марго! – до нее донесся крик Джонатана. – Марго! Что здесь творится?! Марго!

– Помоги! Джонатан, помоги! Эта тварь… она пытается…

Джонатан схватил кочергу, оттолкнул жену в сторону и сам придавил изуродованную обугленную куклу ко дну камина.

Кукла все еще загребала уголь руками, из последних сил кричала: «Хозяин! Хозяин! Помоги мне!» – но никто не ответил на ее мольбы и призывы. И тут тварь наконец прекратила дергаться и замолкла. Огонь укутал ее, будто мягкое одеяло.

Малыш Кобб был мертв.

Марго, вся в саже и ожогах, растрепанная, с тлеющим платьем, едва стояла на ногах. Ее мутило, комната перед глазами кружилась и подпрыгивала. Но она и не думала тратить время на то, чтобы пытаться прийти в себя.

Ринувшись к кровати, Марго откинула в сторону край одеяла и, застонав от натуги, за ручку вытащила сундук, в котором Калеб держал свои игрушки.

Она откинула крышку…

То, что она увидела, ужасало. Внутри, свернувшись калачиком, совершенно голый, лежал ее сын, и на месте его лица была кровавая маска.

Мелко труся головой от невероятной боли, он поглядел на нее. Его лишенные век глаза встретились с глазами Марго… Из приоткрытого рта вырвалось:

– Ма… ма…

Часть третья. Ты все еще будешь любить меня утром, мама?

Капсула пневматической почты скользила внутри трубы, как кусок пирога в горле. Конечно, если представить, что данный кусочек способен преодолевать около шестидесяти миль в час, а мнимое горло растянулось на весь Саквояжный район.

Быстро преодолев участок пути вдоль домов Каштановой улицы (под карнизами на уровне второго этажа), капсула добралась до угла и нырнула под землю. Меньше чем за минуту она прошла по трубе, проложенной под сводами коллектора, достигла площади Неми-Дрё и уже внутри здания ведомства Пневмопочты, главной станции в Тремпл-Толл, поднялась до пересыльной рубки.

Навстречу капсуле был выпущен поток воздуха, и она, замедлившись, плавно подошла к точке приема. Мягко стукнув о круглую крышку, контейнер с посланием заявил о своем прибытии свистом. Руки в кожаных перчатках откинули крышку, извлекли его, перенесли через помещение и поместили в одну из нескольких дюжин зияющих в стене горловин.

Капсула продолжила путь – вдоль домов и по столбам, спускаясь под землю и выныривая обратно, пока не оказался на станции «Полицейская площадь». Здесь с ней проделали то же самое – переместили в новую трубу. Не успела капсула заскучать, а тут еще одна станция – «Чемоданная площадь» у вокзала. Очередной пересыльщик в рабочем фартуке и грубых перчатках прочитал адрес, указанный на ярлыке в ячейке капсулы, и отправил ее дальше по маршруту. Служащий ведомства машинально пожелал этой крохе удачного пути, но стоило ей исчезнуть, как тут же забыл о ней, поскольку его внимания требовала уже следующая…

А наша капсула тем временем на всех парах скользила по трубе над крышами домов, пробираясь между чердаками, птичниками и дымоходами на восток, в сторону канала Брилли-Моу. Пневматическая паровая почта Габена работала быстро, и спустя всего лишь пять минут после того, как капсулу отправили изначально, она уже подошла к точке своего назначения.

Снова раздался свист, крышка откинулась, и бледные руки извлекли пересыльный контейнер на свет. Открыв заслонку, достали конверт.

Прочитав письмо, высокий человек в черном костюме взял чистый листок бумаги и, макнув ручку в чернильницу, спешно написал список инструкций, пообещал скоро быть и вывел внизу лаконичную подпись: «Н. Ф. Доу». Изменив адрес на ярлыке в ячейке, поместил послание в ту же капсулу, а капсулу – в трубу.

Крышка закрылась, скрипнул вентиль – и контейнер отправился в обратном направлении.

– Мне нужно отлучиться, Джаспер, – сказал человек в черном костюме холодным строгим голосом. Он не был зол или расстроен – этот джентльмен всегда так говорил.

– Хорошо, дядюшка, – прозвучал ответ из глубокого кресла. Там кто-то сидел, закрывшись большой ветхой книгой с изображением бабочки на обложке.

Тот, кого назвали дядюшкой, надел пальто, перчатки и обтянутый черным шелком цилиндр, взял со стойки антитуманный зонтик, подхватил саквояж, но вместо того, чтобы направиться к входной двери, вошел в чулан в прихожей и потянул за рычаг на стене. Тут же в полу поднялась тяжелая крышка люка.

Цепляясь за железные скобы-ступени, вмонтированные в стену колодца, Н. Ф. Доу спустился под дом. Через какое-то время крышка люка в чулане закрылась…

В гостиной тикали часы.

Марго Мортон, застыв в кресле и почти не моргая, глядела на циферблат. Скованная страхами и ожиданием, она ничего не замечала кругом, кроме медленно сдвигающихся стрелок.

Джонатан сидел на ступенях, опустив лицо в ладони. Он мало что понимал. Сперва пытался расспрашивать Марго, но та могла лишь плакать. Поначалу. Теперь в ней не осталось даже слез.

На лестнице раздались шаги.

Джонатан обернулся и вскочил на ноги. Марго, поднявшись из кресла, бросилась к появившемуся в гостиной джентльмену с черным кожаным саквояжем.

– Вам удалось, доктор? Что с моим сыном?!

Доктор Доу прибыл на Каштановую улицу очень быстро – что удивительно, учитывая туманный шквал, бушующий в городе. Он словно прилетел сюда в капсуле пневмопочты и появился ненамного позже собственных инструкций.

Три часа назад, лишь только войдя в дом Мортонов, доктор Доу, не обременяя себя приветствиями, сложил зонт и окинул быстрым взглядом Марго – отметил ее ожоги, полоску разорванной кожи на плече.

– Боюсь, вам придется подождать своей очереди, миссис Мортон, – сказал он таким тоном, будто само присутствие Марго и то, что она позволила себе быть раненой, его невероятно утомляло.

Джонатан уже раскрыл было рот, чтобы возмутиться, но Марго кивнула.

– Конечно-конечно! Главное – мой сын! Позаботьтесь о Калебе, доктор, я молю вас! Сделайте все возможное…

– Я здесь именно для этого, – прервал грозящий разрастись на полчаса поток женских переживаний доктор. Отсутствие каких-либо эмоций на его бледном узком лице можно было принять за безразличие, а вскинутый подбородок и извечно прищуренные глаза – за надменность и презрительность. Никто не знал, что в действительности происходило в голове у доктора, но то, что он не слишком-то приятная в общении личность, было несомненно.

Без долгих рассуждений доктор отправился наверх. Изгнав Марго и Джонатана из детской, он запер дверь. Чета Мортонов прильнула к ней, пытаясь услышать, что там происходит, и до них тут же донеслось:

– Ваше сопение отвлекает! Попрошу вас избавить меня от себя на некоторое время!

Как бы Джонатану и Марго ни хотелось остаться, они послушались и вынужденно спустились в гостиную.

– Мне не нравится этот тип, – сказал Джонатан. – Я слышал о нем много дурного…

О докторе из переулка Трокар действительно ходили весьма неоднозначные слухи. Натаниэль Френсис Доу был мрачен, как тень, и холоден, как сквозняк, прошедшийся по спине. А еще он выглядел и вел себя так, словно перманентно раздражен. Кто-то назвал бы его черствым, но правда в том, что за черствость люди частенько принимают прямоту, с которой им сообщают неудобную для них правду. Они не любят тех, кто обходится без смягчения и не боится ранить чью-то чрезмерно чувствительную натуру. Ну а доктор Доу был профессиональным ранителем чрезмерно чувствительных натур. В какой-нибудь книжке он запросто мог бы состояться в качестве злодея, к которому ни за что не рекомендуется подпускать ребенка.

Тем не менее Марго гневно ответила:

– Он пришел сюда сразу же, как только я ему написала. Несмотря на то, что уже два часа ночи. Несмотря на туманный шквал. Мне нет дела до того, какие у него манеры, я хочу, чтобы он спас нашего сына.

– И все же, – продолжал ворчать Джонатан, – почему было не написать доктору Грейхиллу из Больницы Странных Болезней? У него хорошая репутация и…

– Доктор Грейхилл, – перебила Марго, – неторопливый, как Старый трамвай на Набережных. А репутацию ему делают старухи, которым спешить уже некуда. Думаешь, он пришел бы сюда посреди ночи? Да он даже за дверь нос не высунул бы, пока воет сирена! А между тем доктор Доу, который тебе так не нравится, уже здесь, борется за жизнь нашего сына. Я больше не хочу об этом говорить!

Джонатан вздохнул.

– Прости меня. Ты права. Я и сам не понимаю, что говорю. Это всё… – Он замолчал и уставился в пол, после чего поглядел на обожженные руки жены. – Позволь, я помогу тебе.

Марго кивнула…

Доктор Доу проводил свою операцию, казалось, целую вечность. Несколько раз он требовал: «Воды!» и «Полотенца!» – при этом не позволяя чете Мортон заглянуть в детскую даже краешком глаза. С каждым часом, проведенным в неведении, тревога в сердце Марго крепла, с каждой минутой ожидания что-то отмирало в душе. Когда же доктор наконец показался на лестнице, она со страхом отметила его хмурый, не предвещающий ничего хорошего взгляд.

– Ваш сын очень серьезно пострадал, – сказал доктор. – Несомненно, это один из сложнейших случаев в моей практике.

– Но вам удалось?! – нетерпеливо воскликнул Джонатан.

Доктор Доу перевел на него медленный, тягучий взгляд.

– Я пришил лицо на место, – сказал он с таким видом, будто речь шла о какой-то простой заплатке. – Пришлось применить шов Кеххлера. Также во время операции я использовал «Заживительную сыворотку Бёрра» и «Регенеративный ускоритель Пойшлитца». Вам очень повезло, ведь эти средства изобрели совсем недавно. Полагаю, хирург-коллегия из Старого центра заслуживает получить от вас благодарственное письмо. Упомянутые препараты – это регенераторы, они значительно ускоряют процесс заживления и восстановления тканей, хоть и имеют множество побочных эффектов. Самые серьезные – это заикание, временные судороги в левой ноге и непереносимость пения сверчков. Будут и другие, но они… гм… менее существенны. Я напишу полный список.

Ни Марго, ни Джонатан почти ничего не поняли, кроме того, что лицо их сына к нему вернулось.

– Он… он… – Марго не смогла продолжить.

– Выживет, да, – сказал доктор. – Но его лицо претерпело определенные изменения. Вы должны понимать, что убрать все следы никому не по силам. Я делал едва ли не самые тонкие швы за всю свою карьеру, но все равно шрамы останутся.

– Он станет?.. – начал Джонатан.

– Уродом? – безжалостно уточнил доктор Доу. – Нет, что вы. Внешние последствия будут минимальны, я полагаю. Вы четко следовали моим инструкциям, и это многое решило, но, если бы операция началась на каких-то двадцать минут позже, все могло закончиться значительно хуже.

Марго взяла доктора Доу за руки и зарыдала.

– Я не знаю, как вас благодарить, доктор! Просто не знаю…

Доктор Доу отстранил ее и поморщился – женские слезы его раздражали, о чем он тут же во всеуслышание заявил. Впрочем, на этот раз Мортоны никак не отреагировали на грубость этого начисто лишенного такта человека. Он спас их сына – лишь это их сейчас заботило.

Раскрыв саквояж, доктор Доу достал оттуда тюбик с этикеткой «Антижгин. Средство от ожогов доктора Перре» и протянул его Марго.

– Это для ваших ожогов. Втирать три раза в день. Побочные эффекты – заложенный нос, но только в правой ноздре, и галлюцинации в виде мухи в комнате.

– Благодарю, благодарю!

– С повязками вы и сами справились… – доктор, казалось, едва сдержался, чтобы не закатить глаза, – приемлемо.

Джонатан бросил опасливый взгляд на Марго и опустошенно сказал:

– Должно быть, вы хотите узнать, как… – он сглотнул, – как это произошло… с Калебом.

Доктор Доу покачал головой:

– Мне достаточно того, что вы написали в письме. Я приду через три дня – к тому времени «Бёрр» и «Пойшлитц» уже подействуют. Если все пройдет так, как я думаю, можно будет снять бинты и швы. Кое-какие обезболивающие препараты я оставил на тумбочке – они весьма действенны, но опять же много побочных эффектов. Также вам потребуется купить определенные лекарства – список я оставил там же, на тумбочке. Если состояние Калеба ухудшится, сразу же сообщите.

Не прибавив ни слова, доктор развернулся, раскрыл антитуманный зонтик, запустил винт на нем и вышел за дверь.

И это было едва ли не последнее, что Марго четко помнила, осознавала и понимала. Когда доктор ушел, ее буквально накрыло потоком чувств, эмоций, страхов, шумом, криками, спорами, чьими-то лицами…

Туманный шквал длился почти два дня. Когда он закончился, Габен вернулся к своей обычной жизни, а дом № 24 на Каштановой улице тем временем превратился в проходной двор. Хлопали двери, по коридору и лестнице сновали какие-то люди. Мальчишки-посыльные из «Аптеки Медоуза». Полицейские. Совсем непонятные личности…

Марго никого не впускала в детскую и постоянно призывала присутствующих вести себя потише. В какой-то момент ей надоела толкотня у комнаты сына, и не терпящим возражений тоном, которому не смогли не подчиниться даже констебли, она велела всем покинуть второй этаж.

Как только упомянутые «все» оказались в гостиной, важный сержант с рыжими подкрученными усами, глянув на чайный варитель, спросил:

– Полиция может рассчитывать на чашечку чая, мистер Мортон?

– Никакого чая, пока вы не арестуете этого мерзавца!

Сержант хмуро покачал головой.

– Мистер Мортон, я ведь уже сказал…

– Это все он! Он! – перебил Джонатан. – Вы должны мне поверить, мистер Кручинс! Проклятый кукольник стоит за тем, что произошло с моим сыном! Ему не должно сойти это с рук! Кто знает, вдруг у него есть и другие куклы? Вдруг он их еще кому-то продаст?! Весь город в опасности! Все дети в опасности!

Констебли обменялись многозначительными взглядами – один из них и вовсе щелкнул себя по шлему: мол, кто-то тут совсем спятил.

– Я ведь вам уже сказал, сэр, – непреклонно ответил сержант Кручинс. – Мы пришли по указанному вами адресу, но не похоже, что лавка работает. Вряд ли вы могли купить там… гм… игрушку. К тому же…

– Вряд ли мог купить?!

– К тому же, – продолжил сержант, – то, о чем вы рассказываете, смахивает на сущий бред или несмешную шутку. А я, знаете ли, не люблю шутки. Неужели вы думаете, что мы такие дураки и поверим в какую-то злобную живую куклу?

– То есть вы ничего не собираетесь делать?!

Сержант пожал плечами.

– Мы уже все сделали, мистер Мортон.

– Я этого так просто не оставлю! – негодующе воскликнул Джонатан. – Я сообщу в газеты! В «Сплетне» из этого раздуют настоящую сенсацию! Можете мне поверить, Бенни Трилби понравится наша история, а уж он, как вам известно, не упустит случая уделить пару абзацев доблестной габенской полиции!

Угроза привлечь ненавидимого едва ли не всеми в Тремпл-Толл ведущего репортера «Сплетни» и профессионального раздувателя слонов из мух, судя по звукам, раздавшимся из живота сержанта Кручинса, вызвала у него острое несварение.

– Вы бы это полегче, сэр, – угрюмо сказал полицейский. – Я понимаю, что у вас горе и все такое, но я бы на вашем месте поостерегся разбрасываться угрозами. Речь идет о клевете. Если вы продолжите настаивать на том, что почтенный мистер Гудвин, которого у нас подозревать нет никаких причин, является виновником произошедшего, то он подаст на вас в суд за попытку очернить его имя. И в таком случае, что-то мне подсказывает, шансы будут не в вашу пользу, поскольку это всего лишь ваше слово против его.

Джонатан решил, что ослышался.

– Подаст в суд?! На меня?!

Теряя терпение, сержант Кручинс сказал:

– Вы утверждаете, что сожгли куклу, – это очень подозрительно. Но даже если предположить, что она и правда существовала, у вас нет доказательств, что вы купили ее в лавке игрушек мистера Гудвина. Нет никаких квитанций, вас никто не видел в лавке или возле нее. Женщина, о которой вы нам сообщили, – та, что живет в футляре от контрабаса, – совершенно чокнутая и немая к тому же. Не слишком надежный свидетель. При этом в книге учета лавки игрушек не значатся сведения ни о каком… – сержант сверился с записями в блокноте, – Малыше Коббе. Мы всё тщательно проверили.

– Я был там! Говорил с Гудвином! И купил у него проклятую куклу!

– Мистер Гудвин заявляет, что незнаком с вами, никогда вас прежде не видел и уж тем более не продавал вам никакую куклу.

– Проклятый лжец! – закричал Джонатан, сжимая кулаки в бессильной ярости.

Он уже догадался, что ни в чем не переубедит этого сержанта и его синемундирных прихвостней. Лень и безразличие полиции его, разумеется, не удивили, но от подобной несправедливости у него даже перехватило дыхание. Их послушать, так они с Марго все придумали, никакой куклы не было, а их сын просто якобы неудачно порезался или что-то в том же духе.

Уяснив, что хозяин дома успокаиваться не намерен, сержант стал намекать, что, быть может, полиции стоит уделить особое внимание тому, как именно ребенок получил свои ранения во время туманного шквала, в запертой квартире, в присутствии отца и матери. И лишь тогда Джонатан понял, что, если продолжит настаивать на своей версии случившегося, из жертв их самих сделают виновными. Для Габена подобный исход был не редкостью.

Нехотя Джонатан заставил себя замолчать и, с трудом сдерживая бушующие внутри эмоции, проводил господ полицейских к двери.

Когда они покинули дом № 24, он еще какое-то время возмущался в пустоту, угрожал, проклинал констеблей, призывал на их головы падения дирижаблей, а под ноги – обрушения мостов, но вскоре его запал весь «сошел на нет». Он словно выгорел и потух…

Постепенно дом наполнился тишиной. Никто больше не топал по лестнице, никто не хлопал дверями, никто ни о чем ни с кем не говорил.

Марго полностью ушла в себя. Почти все время она проводила возле постели Калеба, кормила его с ложечки кашей из тертых желудей. Джонатан и вовсе превратился в тень. Он уходил на работу, возвращался поздно, молчал и часами глядел в пустоту, о чем-то раздумывая.

Слух о том, что в доме № 24 случилось что-то мрачное и зловещее, разошелся по Каштановой улице словно подхваченный ветром.

Перестал приходить старый почтальон мистер Лейни, а молочник мистер Миллн всякий раз, когда оставлял у порога свои бутылки, старался ретироваться от «жуткой» двери как можно быстрее. Судя по ковру опавших листьев и обрывкам газет у крыльца, которые никто не спешил убирать, даже дворник, мистер Тувиш, обходил, или в его случае, скорее, обметал, их порог стороной.

Марго и прежде не особо общалась с соседями, но сейчас она буквально чувствовала, как они все смотрят, пытаются пронзить любопытными взглядами затянутые занавесками окна, перешептываются между собой, выясняют, что же именно произошло в доме № 24. Даже не выходя за дверь, она ощущала тучу злорадства, которая будто зависла над их крышей. Таковы были Габен и его жители – никакого сочувствия, никакого сопереживания, лишь потаенная радость, что это случилось не с ними.

Даже сестра Марго Джеральдин вела себя с ней так отстраненно, словно они чужие. Явилась к ним домой лишь однажды, спросила с порога: «Это правда?» – и после того, как Марго со слезами бросилась к ней в объятия, отстранилась, развернулась и ушла. Она будто боялась заразиться несчастьем, постигшим семейство Мортон.

За эти дни Марго осунулась и постарела. Бледная, исхудавшая и поседевшая, похожая на призрак, она неслышно бродила по дому, то и дело заглушая рыдания платком.

Калеб ничего не говорил. Он лежал в кровати с закрытыми глазами и забинтованным лицом, и она понимала, что сын до сих пор жив, лишь по изредка поднимающейся при дыхании груди и по тонкому посвистывающему хрипу, вырывающемуся через неплотно сомкнутые губы. Обезболивающие средства доктора Доу вроде бы работали. Марго теперь всегда давала их Калебу заранее: у нее в ушах до сих пор стоял жуткий крик сына, когда действие одного из лекарств прошло.

На третий день доктор вернулся и снял повязки, снял швы. Марго очень боялась того, что ей откроется, когда бинты спадут, но, увидев такое родное и любимое, хоть и бледное лицо сына, она почти сразу же успокоилась. Доктор Доу справился просто замечательно – вряд ли можно было сделать лучше. О случившемся свидетельствовали лишь тоненький красный шрам, нитью протянувшийся по контуру лица, да несколько крошечных шрамиков у губ и в уголках глаз.

– Все, как я и предполагал, – сказал доктор Доу, осмотрев лицо маленького пациента. – Заживление и восстановление все еще продолжаются, но моя работа на этом закончена. Я оставлю вам новый список лекарств…

Он собрал бинты, сложил инструменты в саквояж и ушел.

С того момента, как дверь за ним закрылась, жизнь была готова вернуться в дом № 24 на Каштановой улице.

Средства для заживления ран, как и обещал доктор Доу, действовали довольно быстро, и в скором времени Калеб почти полностью пришел в себя.

Он уже мог сам есть, ходил, двигался. Моргать, правда, было все еще больно – глаза закрывались невпопад, по очереди, веки будто жили своей собственной жизнью: то дрожали и не сдвигались с места, то захлопывались, как крышки чемоданов. Это было довольно странное и пугающее зрелище. Примерно так же дело обстояло и с губами. Всякий раз, как Калеб шевелил ими, они или провисали, или растягивались в неестественной улыбке.

А еще от пилюль мальчик сильно заикался. Он едва мог выдавить из себя целое слово, и на это уходила почти минута. Поэтому вскоре Калеб и вовсе оставил все попытки говорить.

Тихий, молчаливый, задумчивый, он почти не покидал свою комнату, ел очень мало и реагировал, когда к нему обращались, не сразу, словно какое-то время пытался понять, что этим странным людям от него нужно.

Марго как могла пыталась его расшевелить, старалась окружить заботой, но было видно, что его это лишь раздражает. В какой-то момент ей удалось разговорить сына, и он, заикаясь и сбиваясь, признался, что лицо, его старое лицо, кажется ему чужим. Калеб боялся, что, если он резко наклонится или кашлянет, оно отпадет.

Марго хотела его утешить, но он отвернулся и замкнулся в себе, и ей не оставалось ничего иного, кроме как оставить его в покое. Она чувствовала себя совершенно беспомощной, понимала, что произошедшее травмировало Калеба сильнее внутри, чем снаружи, но ничего не могла с этим поделать.

О произошедшем, к слову, не говорили. Совсем. Эта тема висела в спертом воздухе квартиры, пряталась в пыли под кроватями, покоилась в ящичках комодов и гардеробов, но никто не хотел ее поднимать. Мортонам казалось, что, если только заговорить об этом, все вернется, ужас снова поселится в их доме, и они просто не смогут еще раз его пережить.

Марго между тем избавилась от всех следов трагедии, надеясь, что вместе с ними избавится и от ощущения безысходности. Вооружившись щетками и совком, она вычистила уголь, золу и пепел из камина в детской, собрала все это в мешок, а мешок выставила за дверь. Ей казалось, что пока эта тварь, пусть и в виде золы, находится в доме, ее семья не сможет оставить случившееся. Марго ощущала, что проклятая кукла как будто до сих пор здесь: сидит с ними за одним столом, бродит по лестнице, прячется на чердаке. Ей постоянно чудилось в тишине квартиры мерзкое и ехидное «м-м-мам-м-мочка».

Когда стемнело, она выглянула в окно, чтобы удостовериться, что праха куклы больше нет рядом с их домом, но вместо этого с раздражением отметила, что дворник снова «забыл» забрать мешок, а еще она увидела, как что-то копошится у двери. Что-то большое – вроде бы уличный пес, – опустив морду и лапы в мешок, обнюхивало его содержимое в поисках чего-нибудь съедобного.

Марго уже думала выйти за дверь и прогнать животное, но тут свет фонаря упал на его отвратную морду, на шесть тонких, поросших редкими волосами ног, и она в ужасе задернула штору. Блоха! Гигантская блоха из Фли! Откуда она здесь, в самом сердце Тремпл-Толл?!

Наутро ни блохи, ни мешка, ни ответов не было.

Улица Каштановая была тихой и сонной. Никаких драм, истерик и скандалов. Живущих здесь людей спокойно можно было принять за лунатиков, и это несмотря на то, что улица располагалась неподалеку от Неми-Дрё, шумной центральной площади Саквояжного района.

Росшие здесь каштаны почти полностью облетели. Клочки тумана, оставшегося после шквала, запутались в ветвях. Порой по выложенной брусчаткой узенькой мостовой стучали колеса экипажей, трещали звонки велоциклов. В какой-то момент прогромыхала дымная пароцистерна рыбника; «Карасики мистера Доуза» – было выведено черными трафаретными буквами на ее покатом боку. Девушка в твидовом платье и клетчатом коричневом пальто пронеслась на паровых роликовых коньках, из тоненьких выхлопных труб которых в воздух поднимались струйки красноватого дыма. Девушка исчезла так же быстро, как появилась, умчалась, и вряд ли ее ждало впереди что-то плохое.

Марго захотелось вот так же: надеть пылящиеся на дне обувного комода старые роликовые коньки, толкнуть дверь и… разумеется, она никуда никогда не отправилась бы.

Миссис Мортон сидела у окна. Она больше не могла находиться в этой темной затхлой квартире, но и мысль выйти на улицу была для нее невыносима. С недавних пор внешний мир ее пугал: слишком много зла бродит по улицам и переулкам, слишком много тьмы ездит в трамваях и ждет на станциях. Но эта затхлость… Марго тошнило от одного взгляда на полосатые обои, на обитую старым плюшем мебель, на стопки газет со всеми этими заголовками, криками восклицательных знаков, недоумением знаков вопросительных и нерешительностью многоточий. А еще здесь стоял запах… Нафталин и тягучее, вяло протекающее отчаяние.

Поэтому Марго просто поставила кресло напротив окна в гостиной и представила, будто она одновременно и дома, и на улице. Или, скорее, ее нет ни здесь, ни там. И просто часами сидела в кресле, безразличным взглядом провожая спешащих мимо прохожих и проезжающие экипажи. Мистер Миллн на своем трехколесном велоцикле развозит молоко. Откуда-то с той стороны улицы доносится шелест метлы – это мистер Тувиш сметает листья под каштанами. Мимо окна, что-то обсуждая, прошли миссис Тиззл и ее подруга миссис Хенн. Поравнявшись с № 24, они покосились на «зловещий дом», увидели Марго в окне и ускорили шаг. Ей было все равно.

Марго глядела на падающие листья, на кота, чешущегося на гидранте, на Пуффа, пса из дома № 18, который вечно ходил как в воду опущенный. Она так привыкла к сонной неторопливости происходящего за окном, что сперва не обратила внимания на неподвижную фигуру, стоящую на другой стороне улицы и глядящую будто бы прямо на нее. Куда именно незнакомец смотрит, она определить не смогла, поскольку человек в длинном пальто и двууголке был в маске – белой носатой маске. Не сразу Марго поняла, кто это такой, а когда до нее внезапно дошло, тут же вскочила на ноги, намереваясь позвать Джонатана, но, бросив еще один взгляд в окно, вдруг обнаружила, что там больше никого нет.

Она тряхнула головой, протерла глаза. Никого. Лишь Пуфф грустно уставился на свое отражение в луже.

– Уже мерещится, – пробормотала Марго и вернулась в кресло. – Все эти мысли…

Джонатану об этом, решила она, лучше не говорить, а то еще неизвестно, что он устроит.

И то верно – в последнее время с ним творилось много чего неладного. Он был совершенно на себя не похож: стал злым, грубым и дерганым – в те моменты, когда ей все-таки удавалось вытащить из него хоть слово. Они очень отдалились.

Радиофор Джонатан больше не включал, газет не читал. Было видно, что вина пожирает его, медленно отгрызает по кусочку. Из-за того, что принес эту проклятую куклу, из-за того, что в тот вечер слушал аудиодраму в то время, как настоящая драма разворачивалась в его собственном доме. Он винил себя за то, что не услышал крики сына из-за дурацкого радиоспектакля.

В один из дней, когда Джонатан был якобы на работе, засвистел датчик пневмопочты. Марго достала из капсулы конверт с печатью конторы «Лейпшиц и Лейпшиц». Внутри обнаружилось уведомление об увольнении за неявку на службу и пропуск подряд пяти дней без сообщения причины. Когда Джонатан вернулся поздно вечером, Марго ткнула рукой в раскрытое письмо, лежащее на столике у патрубка пневмопочты, и спросила:

– Куда ты ходишь, Джонатан?

Тот хмуро отвернулся.

– Куда ты ходишь, Джонатан? – повторила она.

– В переулок Фейр, – с ненавистью выдавил сквозь зубы Джонатан.

– Зачем? – испуганным шепотом произнесла Марго.

– Я хочу узнать…

– Что?

– Хочу узнать зачем. Зачем ему это понадобилось!

– Кому? Кукольнику?

– Да, этому проклятому кукольнику Гудвину. Зачем ему понадобилось уродовать нашего мальчика. Я не понимаю, что происходит. И это сводит меня с ума. Мне никто не верит! Почему никто не верит?!

– Джонатан, – сказала Марго. – Мы должны быть рады, что все закончилось так, как закончилось. Калеб выздоравливает. Мы должны верить, что он вернется, станет прежним. Я просто хочу, чтобы все это забылось как страшный сон.

– Это никакой не сон, – упрямо проговорил Джонатан. – Это никогда не забудется. Все это произошло не просто так. И я хочу знать почему.

– Ты сделаешь только хуже, – сказала Марго.

Он развернулся и, не проронив больше ни слова, отправился в комнату.

Что ж, в итоге Джонатан сделал хуже. Намного хуже.

Ветер носил по тротуару опавшие листья. С ветвей росших вдоль улицы каштанов время от времени срывались и падали новые.

Было довольно прохладно, и прохожие, подняв воротники и кутаясь в пальто, грели руки в карманах. Осень намекала некоторым забывчивым жителям Тремпл-Толл, что оставить дома перчатки было большой ошибкой.

Марго в очередной раз поправила Калебу шапку, чтобы она не сползала на глаза. Обычно он не любил, когда мама так делала, и восклицал: «Ну ма-ам!» – но сейчас вообще никак не отреагировал.

Да, раньше много чего было иначе. К примеру, Калеб вечно норовил высвободить свою руку из ее – он обожал носиться кругом, пиная листья, подбирая каштаны и швыряя их затем в уличных автоматонов, – мальчик полагал, что мама не видит. Автоматоны, по его мнению, невероятно забавно звенели, когда в них ударялся каштан…

Но это все было так давно – неделю назад, а кажется, в прошлой жизни. Сейчас Калеб молча шел рядом, понуро глядя под ноги. Рука сына в ладони Марго была вялой и постоянно выскальзывала, но та крепко держала – боялась отпустить.

Почти всю дорогу с момента, как они вышли из дома, молчали. Марго лишь однажды спросила: «Хочешь, я понесу твой портфель?» Калеб на это покачал головой и отвернулся.

Она знала, о чем он думает. А все потому, что думала о том же: «Что его ждет в школе? Как отреагируют прочие ученики на его шрамы и заикание? Что скажут учителя?..»

Марго не хотела вести туда сына, не хотела оставлять его одного. Еще утром у нее не было и мысли, чтобы отправить Калеба в школу так скоро после всего, что случилось. А потом пришло письмо, в котором помощник господина школьного директора сообщал, что Калеба ждет отчисление за прогулы («Больше трех прогулов – и вы изгоняетесь без права вернуться!»).

Марго написала ответ. Пыталась все объяснить – не вдаваясь в подробности, рассказала, что произошла трагедия, как могла старалась вызвать у школьного клерка сочувствие, обещала, что, как только Калеб окончательно придет в себя, он вернется в школу, и молила дать им время. Но все было тщетно – никакого сочувствия, никакой жалости: «Правила есть правила, и никаких исключений!» До отчисления оставался еще один прогул, но как Калеб мог пойти в школу в таком состоянии?!

Все это было настолько несправедливо, что Марго в стиле Джонатана, утратив самообладание, какое-то время разорялась и проклинала черствых людей, а потом рухнула в кресло без сил и заплакала.

И тогда Калеб подошел к ней, тронул ее за руку и сказал: «Я пойду».

Марго ответила, что никуда он не пойдет, пока не вылечится, но он просто повторил: «Я пойду» – и, заикаясь, добавил, что хочет выйти из дома, где все напоминает ему о случившемся, хотя бы ненадолго…

Калеб пристально на нее глядел, даже не моргал, и она поняла, что не переспорит его.

Тогда Марго написала доктору Доу, спросила, можно ли Калебу идти в школу и не последует ли из-за этого какое-нибудь ухудшение. Она надеялась, что доктор категорически запретит, но на удивление он не был против, лишь добавил, что в принципе считает посещение школы бесполезной тратой времени, поскольку, по его словам, там не учат ничему полезному. Также он весьма критически отозвался о нелепой школьной форме.

Не получив союзника в лице доктора Доу, Марго вынужденно согласилась и отправила в школу письмо, сообщив, что Калеб сегодня появится на занятиях.

И вот они туда идут. Как самые обычные мама и сын. Как те, с кем ничего не произошло, потому что они слишком обычные и скучные, чтобы с ними что-то происходило.

«Наверное, – подумала Марго, – со стороны может показаться, что мы просто…»

Она вдруг почувствовала, что кто-то за ними идет. И резко обернулась.

Прохожие, как и до того, торопились по своим делам или просто были слишком заняты, погруженные в себя и ничего не замечающие кругом… Какая-то дама с собачкой остановилась у фонарного столба, и собачка, задрав лапку, с довольным видом удобрила его. Два джентльмена стояли у газетной тумбы и спорили, стоит ли «Сплетня» своей четверти фунта или нет. Какой-то мистер в видавшем виды зеленом пальто, котелке и очках, почесывая короткую и неухоженную рыжую бороду, стучал по бронзовому боку уличного кофейного варителя, требуя немедленно выдать ему чашечку кофе, при этом он словно не замечал имевшуюся на нем прорезь для монет…

– Показалось… – задумчиво пробормотала Марго.

Они продолжили путь. Вот только Марго не знала, что за ними и правда кое-кто следил. Большой зловещий комок мрака полз за ними, цепляясь за проходящие вдоль дома трубы на третьем этаже, порой перебирался на балкончики и эркеры, а порой и вовсе перепрыгивал через улицу. Комок мрака неотступно следовал за Марго и Калебом, прыгая с крыши на крышу.

Но они его не замечали…

Мортоны между тем подошли к темно-коричневому кирпичному зданию с высокими дубовыми дверями и круглым окном под самой крышей.

У главного входа в школу толпились ученики и их родители. Некоторые дети традиционно упрашивали мам и пап не отправлять их в «это жуткое место». Кто-то из учеников цеплялся за пожарный гидрант и вопил, кто-то плакал, повиснув на руке у мамы, еще кто-то сучил ногами и прыгал на канализационном люке, пытаясь, видимо, заставить крышку перевернуться, – уж лучше угодить в канализацию, чем в школу. Одна маленькая девочка и вовсе ползала по отцу, как мартышка по дереву, цепляясь за его пальто, – вот она взобралась к нему на плечи, а вот уже переместилась за спину. Отец крутился-вертелся и все пытался поймать юркое создание, но пару раз девочка его чуть не укусила. Наконец ему удалось схватить ее за шкирку. Держа дочь на вытянутой руке, мужчина подбежал к двери школы, зашвырнул девочку в проем и бросился прочь, придерживая на бегу котелок.

Все это было обычным делом – Марго почти даже не обращала на происходящее внимания.

– Миссис Мортон!

Из двери выскользнул тощий сутулый и похожий на мышь субъект. Уродливо улыбнувшись (уголки его губ при этом всегда почему-то опускались), он принялся пробираться через очередь заходящих в школу учеников, самые высокие из которых достигали ему максимум до груди.

Марго поморщилась. Мистер Рутичч, помощник господина директора, был личностью на редкость лицемерной и гадливо приветливой. Очевидно, этот тип ждал их с Калебом и караулил у двери.

– Доброе утро, миссис Мортон, – сказал мистер Рутичч, подойдя и поправив круглые очки на носу. – Вы все же привели вашего сына, несмотря на то что мы просили вас этого не делать. Рад, бесконечно рад!

– Калеб сам захотел прийти сегодня в школу. Ему стало лучше и…

– Похвально-похвально, но ведь мы очень многозначительно намекали вам, что, согласно правилам школы, ваш сын будет отчислен за прогулы…

– Если так называемых прогулов будет больше трех! – негодующе перебила Марго. – Если бы мой сын сегодня не пришел, вы смогли бы его отчислить, согласно этим вашим дрянным правилам школы. Но он здесь, поэтому я не желаю больше слушать о каких-либо отчислениях.

Мистер Рутичч пожевал губами. Как бы ему ни хотелось спорить, миссис Мортон была права. Бюрократически говоря, строгие школьные правила пока что нарушены не были.

Склонившись к мальчику, он принялся беззастенчиво разглядывать его лицо.

– Вы писали, что произошла какая-то трагедия, – с любопытством сказал мистер Рутичч. – Какая именно?

– Вам не нужно это знать, – сухо ответила Марго.

– До нас дошли слухи, что мальчику… отрезали лицо?

Марго сжала губы с такой силой, что они побелели. «Слухи!» Несомненно, эти слухи разнес кто-то из соседей.

Мистер Рутичч продолжал:

– Понимаете ли, миссис Мортон, правилами школы установлена строгая форма учеников, а лицо… кхм… является важной часть этой формы.

– Вам дать платок, чтобы вы протерли свои очки? – теряя терпение, процедила Марго. – Внешний вид Калеба полностью соответствует вашим правилам.

– Это так, это так, – нехотя согласился помощник директора. – Что ж, к своему огорчению, вынужден признать, что вид мальчика соответствует, количество прогулов не достигло отметки для отчисления, а его… гм… шрамы, наверное, не будут особо смущать других учеников.

– К своему огорчению? – прищурилась Марго.

– Ну, мы надеялись, что его шрамы будут более… выделяющимися…

Марго не выдержала и, отпустив руку Калеба, шагнула к мистеру Рутиччу. Ее лицо полыхало от ярости, и помощник директора испуганно попятился.

– Вам не стоит меня злить, мистер Рутичч. Если вы еще хоть слово скажете о шрамах моего сына или я узнаю, что это как-то обсуждается в школе, вы пожалеете.

– Вы мне угрожаете, миссис Мор…

– Именно так. Если в школе будут потворствовать слухам о произошедшем с моим сыном… я очень не хочу этого делать, но, если потребуется, поговорю с близким другом моего отца, капитаном Криглихом, который живет на улице Гримо. Вы знаете, о ком я?

О, он знал, этот гадкий человечишка. Услышав имя капитана, услышав название улицы, он побледнел и затрясся так сильно, что очки запрыгали на его носу.

– В-враний п-полк? – заикаясь от страха, проговорил мистер Рутичч.

– Именно. Думаю, вы не хотите, чтобы господин капитан и его люди заглянули к вам в гости и поинтересовались, почему вы огорчаете миссис Марго Мортон.

На самом деле угроза Марго была пустой, как бумажник транжиры. Она ни за что не пошла бы на улицу Гримо, ни за что бы не попросила об услуге одного из самых жутких людей города. Но мистер Рутичч поверил.

– Конечно-конечно, мэм, – залепетал он. – Не стоит по пустякам беспокоить таких важных джентльменов. Не волнуйтесь, я лично придушу все слухи – изловлю их сачком, засуну в банку, а банку выброшу в канал. Не смею больше отнимать ваше время. Скоро ударит колокол. Вынужден откланяться.

Помощник директора развернулся и опрометью бросился к двери школы, расталкивая учеников в стороны и гневно покрикивая на них: «С дороги, бестолковые коротышки!»

Марго положила руку на плечо Калеба:

– Если ты хочешь, мы можем уйти. Просто вернемся домой и…

– Я н-не хочу быть д-дома, – чуть слышно произнес мальчик.

– Калеб…

– Н-нужно идти.

Марго кивнула, поцеловала его в лоб и крепко обняла – она не хотела отпускать сына, но он выскользнул из ее объятий и направился ко входу в школу. Уже почти все ученики скрылись внутри. Вскоре и Калеб исчез из виду.

– Я заберу тебя! – запоздало воскликнула Марго. – Я буду здесь, когда уроки закончатся!

Марго почувствовала на себе пристальные взгляды, и сбоку раздалось хихиканье из разряда такого хихиканья, которое вроде как пытаются заглушить перчаткой, но так, чтобы его непременно услышали.

Слева от дверей школы стояла троица дам в пальто с меховыми воротниками, в модных шляпках и с чудовищными, но не менее модными ридикюлями из змеиной кожи разных цветов. Марго знала этих дам, особенно хорошо она знала миссис Гриззелоу, мать Эдгара, одного из одноклассников Калеба.

– О, миссис Мортон, – с тонкой ядовитой улыбкой сказала миссис Гриззелоу. – Не ожидали вас здесь увидеть. Как и вашего невоспитанного мальчишку, который вечно грубит моему Эдгару.

– Я тоже не ожидала вас здесь увидеть, миссис Гриззелоу, – ответила Марго. – Не знала, что в городском зоосаду сегодня выходной и страусов отпустили погулять.

Миссис Гриззелоу и ее спутницы гневно заворковали, одна из дам так возмутилась, что нечаянно стукнула себя по лицу веером, которым до того обмахивалась.

– Каков сынок, такова и мамаша! – воскликнула миссис Гриззелоу. – Пойдемте, дамы. Нас ждет чаепитие и партия в бридж. В таком замечательном месте, где пахнет уж всяко получше, чем здесь!

Поджав губы, миссис Гриззелоу и ее спутницы сели в ожидавший их экипаж, и, как только дверцы за ними закрылись, тот тронулся в путь. Далеко, впрочем, он не проехал. Сделав разворот, экипаж подкатил к зданию на противоположной от школы стороне улицы, и все три дамы вышли на тротуар.

Миссис Гриззелоу с гордым видом повернулась к Марго и важно кивнула на вывеску «Трюмо мадам Деманш. Клуб для благородных дам» с намеком, что, мол, таких, как миссис Мортон, туда и на порог не пустят. После чего вся троица, по очереди стукнув по голове сложенными веерами открывшего им двери автоматона, отправилась пить чай и играть в карты.

Улица у школы опустела. Марго, быстро позабыв о различных высокомерных личностях, стояла и глядела на окна – пыталась угадать, за каким из них сейчас Калеб. Ей было страшно… ее сын сейчас там совсем один. Школа и в обычное время – довольно неприятное место, но сейчас…

«Он справится… – насильно успокоила себя Марго. – Не думать о плохом… Уроки продлятся не так уж и долго, а я тем временем порадую его чем-нибудь вкусным… загляну в кондитерскую, куплю конфет “Бонибон” – он их так любит… любил…»

Марго почувствовала, как к глазам подкатывают слезы, достала платок из-за отворота манжеты и, всхлипывая, направилась вниз по улице, в сторону дома.

Черный комок на крыше здания напротив, замерев на карнизе, глядел ей вслед.

Школьный двор с трех сторон был обнесен угрюмыми кирпичными стенами учебного здания, а с четвертой перегорожен высокой кованой оградой. По двору, напоминая больших унылых жаб в мире, где не осталось ни одной мухи, бродили дети в клетчатой темно-зеленой школьной форме. Понурые, не в силах сбросить с себя пристальные строгие взгляды, они были похожи на заключенных в тюрьме.

У ведущей во двор двери застыла сутулая фигура мистера Споллвуда, учителя манер и воспитания, которого, судя по его выражению лица, сейчас жутко пытали, – он ненавидел это место. В руках мистер Споллвуд держал шумомер с датчиком и следил, чтобы стоявший во дворе гул не достигал регламентированного школьными правилами предела детского шума. В глазах-окнах здания школы виднелись серые фигуры других учителей, неотрывно глядящих на двор: пусть сейчас и была большая перемена, дети не должны чувствовать себя слишком веселыми и радостными, ведь «радость – это прямая дорога к нарушению правил» – так считал Горнон Гокби, господин школьный директор.

По углам двора сиротливо жались оставшиеся от шквала клочья тумана – за прошедшие дни они так до конца и не развеялись. Кто-то из детей запускал в клочья руки и, с опаской оглядываясь на мистера Споллвуда, ел их. Больше от скуки и любопытства, чем от голода.

Калеб Мортон сидел отдельно от других на качелях в паре ярдов от решетки ограды – в паре ярдов от огромного шумного мира взрослых.

Уныло скрипели натянутые цепи. Мальчик покачивался совсем чуть-чуть, не отрывая ног от земли. Прочие дети глядели на него исподлобья, перешептывались, но, когда он смотрел на них в ответ, тут же отворачивались. Если бы учителя не били их по рукам указками, они непременно тыкали бы в него пальцами.

То, что с ним что-то произошло, ни для кого не было тайной. Когда Калеб вернулся в школу, его прежние друзья, Эмили, Фред и Картавый Суили, сделали вид, что незнакомы с ним. Признаться, у него и не было особого желания поддерживать общение как с ними, так и с кем бы то ни было вообще. Он говорил с трудом и, когда отвечал на какой-нибудь заданный учителем вопрос, выдавал слова коротко, отрывисто, с тяжелым придыханием. А еще он отчаянно заикался, отчего другие дети смеялись.

Ученикам было запрещено каким-либо образом привлекать внимание к случившемуся или поднимать эту тему, но, разумеется, несмотря на все запреты, какие только истории не ходили по школьным коридорам, а с ударом колокола, знаменующим начало большой перемены, эти истории выскользнули и во двор.

Старые друзья во что-то играли, лениво болтали о том, как тяжело учиться, а еще о том, что хочется поскорее вернуться домой. Картавый Суили хвастался новой игрушкой…

После всего, что произошло, Калеба не интересовали игрушки, игры и тому подобное. Ничто не приносило ему радости – откуда-то он знал, что больше никогда не сможет улыбаться. Впрочем, ему и не хотелось.

Так он и сидел первые десять минут перемены, думал о произошедшем, думал обо всем плохом, что еще случится впереди, когда вдруг почувствовал, что кто-то стоит у ограды со стороны улицы. Он обернулся и увидел… его.

Это был высокий худой человек в двууголке и длинном пальто. Лицо его скрывалось за белой носатой маской, а вокруг шеи был обмотан длинный красный шарф.

– Эй, мальчик, подойди-ка сюда, – негромко позвал незнакомец.

Калеб огляделся по сторонам. Другие дети совершенно о нем позабыли и занимались своими никому не нужными делами. Мистер Споллвуд, как обычно, мечтал об аэробомбе, которая просто обязана была вот-вот рухнуть прямо в центр этого двора. Всем было все равно. Мама часто твердила Калебу, что ни в коем случае нельзя заговаривать с незнакомцами, но все же что-то подтолкнуло его, он встал с качелей и подошел к ограде…

Вблизи незнакомец казался еще более высоким и тощим. В руках он держал трость.

Незнакомец заговорил. Все началось с вопроса, а затем переросло в целый монолог – человек в маске что-то спрашивал, уточнял, Калеб ему что-то отвечал. Речь была о чем-то настолько странном, что мальчик даже не особо понимал сути.

За спиной вдруг раздался строгий голос:

– Мортон!

Калеб вздрогнул, обернулся и увидел идущего к нему быстрой походкой мистера Споллвуда.

– Кто это был? – спросил учитель, подойдя.

Калеб повернулся к ограде, но за ней уже никого не было.

– К-к-какой-то джентльмен, – заикаясь, ответил мальчик. – С-с-спрашивал дорогу, с-с-сэр…

– Сейчас будет звонить колокол, – подозрительно косясь на опустевшую улицу за оградой, проговорил учитель, после чего поглядел на Калеба. – Возвращайтесь в школу, Мортон, и больше не заговаривайте с незнакомыми людьми.

– Х-х-хорошо, сэр.

– Мортон!

– Да, с-с-сэр?

– Куда нужно было этому джентльмену?

Калеб пожал плечами:

– Улица К-к-кошмаров, на к-к-которой находится дом… э-э-э… с т-т-тайнами.

– Не знаю такого места.

– Я т-т-тоже, сэр.

Калеб поплелся ко входу в школу, но не успел он пересечь двор, как к нему сзади подошли два старших ученика, Тревор и Хоули, известные задиры.

– Эй ты, уродец! – засмеялся Хоули. – У тебя лицо сползло! Не хочешь поправить?!

– Вы только поглядите! – вторил ему Тревор. – Его криворукая мамочка криворуко пришила ему личико на место. И что ты нам промямлишь на это, глупый заика?

Калеб вжал голову в плечи, он заставлял себя не оборачиваться, а задиры продолжали идти в паре шагов позади и шпыняли его, но тут ударил школьный колокол – и толпа учеников разделила их. Дети вернулись в классы. Занятия продолжились…

День тянулся неимоверно долго. Как в каком-то сне. В школе все было так же уныло, как и всегда. По коридорам и в классах летали мухи – здесь они водились в избытке. Окна были затянуты пылью. Учителя и вовсе представляли собой самых скучных существ на всем свете.

Первый день после возвращения Калеба в школу ничем особо примечательным не запомнился. После большой перемены прошло еще четыре урока. Колокол снова прозвенел. Родители пришли за учениками. А за Тревором и Хоули приехал больничный экипаж: кто-то столкнул их с лестницы и они переломали себе руки и ноги, а Хоули – свернул шею…

Почти сразу после возвращения из школы, Калеб переоделся в пижаму и лег спать, хотя было еще совсем рано. Теперь он почти все время спал. Весь день на уроках он мечтал лишь о том, как придет домой, опустит голову на подушку, укроется одеялом и… всё.

Калеб закрыл глаза и прислушался. В доме было тихо. Мама – внизу, сидит в своем кресле. Она привела его домой, не говоря ни слова. Ее рука была ледяной и совершенно… не маминой. Папа – в комнате за стеной, сидит на кровати, сходит с ума. А может, и нет. Может, просто о чем-то думает… Калеб больше не понимал родителей. Они очень изменились, как будто это были и не они вовсе, как будто это с них… с них сняли лица.

На улице раздался гудок клаксона, взвыла испуганная собака. Кто-то прошел по коридору, скрипнула половица прямо за дверью детской – словно этот кто-то застыл там в нерешительности, раздумывая, войти или нет. Калеб не открывал глаза, просто слушал.

Повернулась ручка, дверь открылась, кто-то подошел и сел на край кровати.

– Я знаю, что ты не спишь, – раздался голос, и это был совершенно не тот голос, который Калеб ожидал услышать. Принадлежал он тому странному человеку, подошедшему к нему на большой перемене.

Калеб открыл глаза, но веки, как и всегда после продолжительного времени в опущенном состоянии, задергались невпопад, и ему пришлось поправить их пальцами.

На краю кровати действительно сидел незнакомец в двууголке и маске. Воротник пальто поднят, длинный красный шарф стелется по постели, голова склонена набок. Калеб уже собирался было закричать, но из его горла вырвался лишь стон. Он ощущал себя совершенно беспомощным, как бывает в снах. Ни пошевелиться, ни убежать… можно только глядеть и в ужасе ожидать неминуемого…

– Улица Кошмаров… – сказал незнакомец, положил обе руки в тонких белых перчатках на маску и снял ее, словно оторвал с кожей. Под маской было лицо, которое… которое… Это казалось просто невозможным!

– Т-тетушка Джеральдин?

Женщина с бледным лицом, впалыми щеками и темными кругами под глазами глядела на него мрачно и самодовольно. Ее взгляд словно прибивал голову мальчика гвоздем к подушке, а тонкие губы были, как и всегда, недовольно поджаты. Калеб не любил и боялся тетушку. Ему не говорили об этом, но он знал, что она презирала папу и строила всяческие козни, пытаясь помешать их с мамой счастью, а после того, как ей это не удалось, делано смирилась, но при этом вела себя холодно, зло и отстраненно. Но почему она здесь? В этом костюме!

– Все это как-то уж слишком сложно, – сказала тетушка Джеральдин, презрительно глядя на Калеба. – Слишком мудрено. Я уверена, что это можно сделать намного проще…

– Что? – прошептал мальчик. – Что сделать?

Она покачала головой и надела маску.

– Улица Кошмаров… – сказала тетушка, только вот голос был уже отнюдь не тетушкин. Это снова был голос незнакомца, спрашивавшего дорогу.

Он в очередной раз снял-оторвал маску, и под ней было уже другое лицо. Такое же бледное, как и предыдущее, но мужское. Хмурое и строгое. Прямой нос, узкий подбородок и тьма в глазах.

– Д-доктор Доу?

Мужчина придвинулся и наклонился к Калебу. Он принялся его осматривать, словно проверял свою работу. Калеб очень боялся этого доктора. Энджи Уиткинс из школы рассказывала, что доктор Доу ставит опыты на детях, а еще что к нему ходят одни лишь убийцы и грабители… И что даже те его боятся. Все эти иглы, ледяные пальцы, придирчивый характер. Когда доктор приходил к Калебу, тот так трясся от страха, что, если бы мама не держала его за руку и не твердила, что все будет хорошо, он точно прятался бы в шкаф.

– Это совершенно невозможно с научной точки зрения, – сказал доктор Доу неожиданно пустым и глухим голосом. – Это очень… очень странная наука. Я с ней не знаком.

– Я… – начал Калеб, – доктор…

Но доктор его не слушал – он отстранился и вновь надел маску. После чего в очередной раз проговорил:

– Улица Кошмаров… Как мне ее найти?

– Я н-не знаю.

– Как? Где этот дом?

– К-какой дом?

– С тайнами…

– Я не знаю никаких т-т-тайн…

– Министерство Тайных Дел.

Калеб затряс головой. Он почувствовал, что не может дышать. Голос из-под маски превратился в шипение.

– Улица Кошмаров. Как мне дойти?

– Я…

Сидящий на краю кровати незнакомец снова снял маску. Под ней больше не было человеческого лица. Теперь там оказалась черная морда твари, огромного насекомого. Покатая и лоснящаяся морда, по бокам которой чернели круглые глаза без зрачков, большая пасть была полна длинных игольных зубов. Блоха. Гигантская блоха в пальто!

Тварь открыла пасть, и на красный шарф закапала вязкая желтая слюна.

– Я сожрал столько детей… – прошипела блоха, – столько детей… В этом городе не осталось ни одного приюта. Мои куклы спрашивают меня: «Хозяин, почему в Габене нет ни одного детского приюта? Куда делись все сироты?» Дело в том, что Гудвин сожрал всех сирот, но никто не заметил. Слепота и равнодушие… Я так их… люблю… просто обожаю…

Блоха наклонилась к мальчику, ее пальто распахнулось, и наружу вылезла еще одна пара конечностей – две покрытые мерзкими редкими волосками черные блошиные ноги.

Калеб дернулся изо всех сил, пытаясь отстраниться…

Он упал с кровати, завопил и проснулся.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежал перепуганный Джонатан. Увидев, что сын лежит на полу, жалко и безвольно шевеля руками, он бросился к нему, поднял его и положил на кровать.

– Папочка… – прошептал Калеб. Его лицо было мокрым от пота и слез. Он задыхался.

– Что случилось, Калеб? Что случилось, малыш?

– Г-где он? К-куда он делся?

Джонатан ничего не понимал. Нервно оглядев Калеба, он убедился, что с ним вроде бы все в порядке, – сын тяжело дышал, но никакого недомогания, кажется, не испытывал.

– О ком ты говоришь, Калеб? – спросил он. – Кто делся?

– Х-хозяин… – прошептал Калеб.

– Какой еще хозяин?

– Кукольник Гудвин.

Джонатан сжал зубы. Поднявшись на ноги, он заглянул под кровать, открыл дверцы шкафа. Никого не обнаружив, он вновь поглядел на Калеба.

Мальчик сидел на кровати, трясясь от страха. В комнате никого, кроме них, не было.

– Ты просто заснул, малыш, – сказал Джонатан. – Это просто дурной сон. Его здесь не было. Просто сон…

– Но мне п-показалось…

– Не бойся, малыш, мы с мамой не подпустим его к тебе.

– Он хотел… хотел…

Джонатан подошел к окну, выглянул на улицу. Внизу все было как обычно. Серая габенская осень…

– Что он хотел?

– Он спрашивал п-п-про ми-министерство. Министерство Т-т-тайных Дел.

Джонатан удивленно обернулся:

– У нас нет такого министерства.

– Мне п-приснилось, – едва не плача проговорил Калеб. – Мне постоянно что-то с-с-снится… Я боюсь спать…

Джонатан глядел на него совершенно бессильным взглядом. Калеб слышал разговоры родителей и знал, что папа ненавидит себя за то, что ничем не может помочь сыну, за то, что не способен никак облегчить его муки.

– А доктор Д-Доу не даст мне что-нибудь… чтобы спать без снов? Ты можешь у него спросить?

– Я узнаю, сын. Прямо сейчас. Мы с мамой напишем ему. – Джонатан направился к двери. Он уже почти покинул детскую, когда Калеб негромко произнес, глядя в потолок:

– Марджори мне все уши прожужжала об этих куклах.

Джонатан замер и обернулся.

– Что?

– Моя Клотильда вся обзавидуется, – сказал Калеб, по-прежнему не сводя глаз с потолка.

Джонатан внезапно все понял и даже рот раскрыл от нахлынувшего на него осознания.

– Откуда ты знаешь? – спросил он дрогнувшим голосом. – Где ты это услышал?

Калеб будто очнулся, повернул голову и поглядел на него.

– Что? Что такое, папочка?

– То, что ты только что сказал. Где ты это услышал?

– Я не знаю… мне приснилось. Мне снится много чего плохого. А что такое, папочка?

– Ничего, малыш, – глухо ответил Джонатан и, пошатнувшись, вышел за дверь…

Дом № 24 на Каштановой улице снова наполнился шумом.

Марго глядела на Джонатана со страхом, а тот как заведенный твердил о каких-то странных вещах, о том, что все связано, что все произошло не случайно, что его и их семью выбрали заранее.

Марго пыталась утихомирить мужа, напоминала ему, что в доме больной ребенок, но он и не думал успокаиваться или хотя бы понизить голос.

– Лейпшиц-старший! – воскликнул Джонатан. Заложив руки за спину, он суматошно бродил по гостиной, задевая мебель и то, что на ней стояло. – Старый хрыч с ними заодно! Он намеренно задержал меня в конторе в тот день, чтобы я не успел в «Тио-Тио» до закрытия!

Марго ходила тенью следом за ним и возвращала все, что он опрокидывал и сдвигал, на место.

– Он и прежде тебя задерживал, – напомнила она. – Мистер Лейпшиц-старший просто строгий и дотошный начальник, вот и всё…

Джонатан ее будто не слышал.

– Лейпшиц-старший знал, что у моего сына день рождения! Что я собирался в «Тио-Тио»! – вслух рассуждал он, продолжив мысль на оборванном месте. – Я должен был попасть на станцию именно тогда, не раньше… Те дамы из трамвая тоже с ними заодно – они обманули меня: знали, что я подслушиваю. Нет! Они намеренно говорили громко, чтобы я не мог их не услышать! Лгуньи! На деле лавка «Тио-Тио» работала допоздна! Я узнал! Миссис Фрункель не закрывалась накануне шквала аж до десяти вечера – у нее были чаепития с куклами!

– Может, они просто что-то напутали… – Марго принялась собирать с пола газеты и письма, которые разлетелись по сторонам, когда Джонатан задел коленом журнальный столик.

– И знаешь что? «Детские манатки Монти» работают. Монти не разорился! Это все вранье! Более того – это заговор… Кругом уловки, подделки и мистификации. К примеру, констебль с угла Бремроук и Харт, о котором я тебе рассказывал, – это вовсе не констебль! Все дело в усах, понимаешь? В усах! На том углу обычно стоит мистер Домби!

– Может, тем вечером ты встретил как раз мистера Домби?

– Как бы не так, Марго! Я говорил сегодня с мистером Домби! И знаешь что? У него – усы! Пышные усы, а у самозванца их не было! Мнимый констебль, который направил меня в лавку к проклятому Гудвину, подставной!

– Что за чушь несусветная! Подставные констебли в Габене? Может, усы тоже участвовали в заговоре?

Джонатану было не до смеха: Марго совершенно не воспринимала его подозрения всерьез.

– Трамвай не случайно сломался прямо возле подставного констебля… – раздраженно продолжал Джонатан. – А еще я был на углу Бремроук и Фейр – там нет никакой афиши с названием лавки игрушек. Думаю, ее повесили тем вечером специально для меня. Все это связано, понимаешь? Меня вели, как по ниточке, в эту проклятую лавку! Все сходится! Они все в сговоре! Лейпшиц-старший, люди на станции, которые убедили меня, что трамвай приедет, дамы из трамвая, трамвайщик, подставной констебль… Ну, и не стоит забывать об этих полицейских во главе с сержантом Кручинсом, которые даже не удосужились ничего расследовать! Теперь все ясно! Конечно, они не стали бы искать улики и кого-то обвинять, ведь сами заодно с кукольником! Как же я был слеп! Как же я был глуп! Я их разгадал, раскрыл! А мистер Граймль… он пропал. Я тебе не рассказывал – боялся, что ты расстроишься.

– Так, постой-ка, – решительно прервала мужа Марго. – Что еще за мистер Граймль?

– Это частный сыщик с площади Неми-Дрё, он обладает богатым опытом негласного наблюдения, репутацией профессионального обнаружителя потерянных вещей и пропавших людей, а также цепким бульдожьим характером. Я нанял его, чтобы он выяснил, что происходит, и он решил проникнуть в лавку игрушек мистера Гудвина. Так вот, прошлым вечером он пропал! С того момента, как дверь лавки игрушек за ним закрылась, больше о мистере Граймле я ничего не слышал… Ты смотришь на меня так, как будто я с ума сошел!

– Может, так и есть? – тихо предположила Марго. Она слушала Джонатана, и ей действительно стало страшно: он уже не ограничивался угрозами, а перешел к решительным действиям! Нанял какого-то сыщика, велел ему шпионить за кукольником! Для нее все это было уж слишком – словно принять ванну, полную канцелярских кнопок.

Марго взяла Джонатана за руки, с тревогой заглянула ему в глаза.

– Только послушай себя, Джонатан! О чем ты говоришь? Может, еще и штормовое предупреждение было подстроено? Ну, чтобы город был пуст и никто не помешал планам коварных заговорщиков?

Глаза Джонатана округлились. Он словно впервые ее услышал.

– Конечно! И как я сразу не догадался! Туманный шквал! Лучше и не придумаешь, чтобы все это провернуть, – во время шквала город пуст, констебли (я имею в виду настоящие) сидят по домам, ничего не работает…

– Успокойся, Джонатан. Прошу тебя! Так больше не может продолжаться! До чего дошло! Ты уже каких-то сыщиков нанимаешь! Забудь об этом. Давай попытаемся жить дальше. Просто жить дальше.

– Как будто ничего и не было?! – возмущенно воскликнул он. – Как будто они не изуродовали нашего ребенка? Как будто они не изуродовали нашу семью?

– Да. Как будто они не изуродовали нашу семью.

– Он даже не может спать спокойно. Ему все это снится…

Марго схватила с каминной полки склянку с зеленоватым порошком и ткнула ее Джонатану под самый нос.

– Доктор Доу прислал «Сонный сон». Он избавит Калеба от кошмаров. Может, и нам с тобой принять немного этого порошка? Нам не помешает выспаться…

– Нет, – сказал Джонатан и отцепил руку Марго от своей. – Я высплюсь только тогда, когда этот мерзавец ответит по заслугам. Когда они все ответят по заслугам…

Калеб сидел на лестнице, слушал весь этот спор, и в какой-то миг его губы тронула едва заметная улыбка…

…Это определенно был сон. Ощущалось в нем что-то такое… лекарственное, с горько-гадостным привкусом.

Все дело в чае, который Марго выпила после обеда. Несмотря на отчаянное желание, сама она не сыпала в чай «Сонный сон», а больше усыпить ее никто не мог: почти сразу после их ссоры Джонатан ушел куда-то, хлопнув дверью, а Калеб… ну не Калеб же, в самом деле, подсыпал ей снотворное…

Дом № 24 полнился тишиной. Даже часы встали – никто вовремя не подтянул гирьки. Камин не горел, все лампы были погашены, в гостиную через окно воришкой проникал серый дневной свет.

Джонатан, вероятно, бродил сейчас по городу, вынашивал бессмысленные планы мести, ломал голову над тем, как доказать всем и каждому свою правоту. Калеб был наверху и лежал у себя в кровати – как и все эти дни.

Марго спала. В этом своем сне она, как обычно, сидела в кресле напротив окна, глядела на улицу. Прохожие медленно брели по своим делам. Лениво гудя в клаксон, проехал на служебном самокате констебль, после чего улочка снова погрузилась в монотонное тремпл-толльское жужжание.

Все вроде бы шло своим чередом, так почему же она думала, что это сон? Просто начали происходить странные вещи. Слишком странные и ненормальные, чтобы быть реальными.

К примеру, Марго увидела Джеральдин. Сестра выглядывала из окошка потертого черного экипажа «Трудс», стоявшего у обочины на другой стороне улицы. В руке у нее был театральный бинокль, и она глядела прямо на нее, Марго. Она следила… будто бы ждала чего-то.

Марго ни за что не заметила бы сестру, если бы рядом с экипажем не остановились какие-то мальчишки, швырявшие друг в друга каштаны. Джеральдин на мгновение высунулась из окошка и прогнала их. После чего вернулась к наблюдению за окнами дома № 24.

И зачем ей это понадобилось? Почему она просто не зайдет к ним в гости? Это было очень странно… по-сонному странно. Был бы здесь Джонатан, он непременно заявил бы, что и Джеральдин «с ними» в сговоре или еще что-то в том же духе.

Еще страннее было то, что над землей снова клубился туман. Он сплетался быстро, уверенно, будто под чьими-то спицами.

– Ву-у-у-у… ву-у-у-у-у… – неожиданно взвыла сирена.

Срочное Тревожное Предупреждение звучало уже второй раз за одну только неделю. Этого просто не могло быть! Туманные шквалы и прежде обрушивались на Габен, но не чаще одного раза за осень, а сейчас… Гудок сирены забрался в уши Марго и поселился в голове. Тревога наполнила ее всю, словно газ – воздушный шарик.

И тут входная дверь приотворилась – притом что Марго после ухода Джонатана заперла ее на замок!

Кто-то вошел в дом.

В прихожей раздались шаги и негромкое, но очень жуткое шипение.

Марго повернула голову и увидела высокого человека в пальто, маске и двууголке. В руке он держал поводок, на котором сидела блоха размером с собаку. Вернее, тварь очень походила на блоху, но кое-что ее все же отличало. В частности, наличие слюнявой пасти, полной острых зубов.

Даже не глянув на Марго, незваный гость и его питомец ринулись вверх по лестнице. Блоха прыгала по ступеням, взбудораженно носилась туда-сюда, как настоящая собачонка, которую вывели на прогулку.

Марго хотела было подняться с кресла и последовать за ними, она думала позвать кого-то, но не смогла пошевелить и пальцем. Проклятая сонная беспомощность…

Глянув в окно, Марго попыталась помахать Джеральдин. Туман становился все гуще, поднимался все выше – он уже вырос фута на два от земли, скрыв под собой брусчатку, гидранты, тротуар и котов… Он разрастался и ширился и вскоре затянул собой и экипаж Джеральдин.

Последним, что увидела Марго, была улыбка глядящей на нее в бинокль сестры. Самодовольная, вероломная улыбка, как будто сейчас происходило нечто, чего она очень долго ждала. То, что она каким-то образом самолично подстроила…

Джонатан вернулся домой. Морщась и фыркая, он повесил пальто и котелок на вешалку, разулся, вошел в гостиную.

В доме было холодно. Марго спала в кресле у открытого окна, легонько подрагивали занавески. Он не стал ее будить – просто закрыл окно и поднялся на второй этаж. Зайдя в спальню и притворив за собой дверь, сел на кровать. Задумался.

После ссоры с Марго он отправился на площадь Неми-Дрё, чтобы узнать, не объявился ли его сыщик. Не объявился. Мистера Граймля никто не видел уже два дня. Его контора, как и прежде, была заперта, соседи ничего не знали. И это притом, что каморка, в которой обретался Граймль, находилась по соседству с редакцией «Сплетни». Исчезновение сыщика никого не волновало: что был человек, что его нет!

После бессмысленного топтания у дверей мистера Граймля, Джонатан заглянул в редакцию газеты с намерением воплотить свою угрозу в жизнь и рассказать обо всем, что произошло, Бенни Трилби. Ведущего репортера «Сплетни» на месте, как назло, не оказалось. Прождав его почти час, злой и подавленный, Джонатан сел на трамвай и поехал на Полицейскую площадь, чтобы сообщить о пропаже мистера Граймля. В Доме-с-синей-крышей его слушать не стали – как только он назвал имя сыщика, констебли, не сговариваясь, расхохотались и посоветовали Джонатану поискать «этого никчемного пьянчугу» в какой-нибудь канаве.

Делать было нечего, и Джонатан пошагал домой. Тогда-то и появился этот подозрительный туман…

Застал врасплох, надо сказать, он не его одного. Обычно о том, что надвигается шквал, предупреждали заранее, но тут… сирены завыли совершенно неожиданно, да и то лишь когда туман уже накрыл тротуары и мостовые ковром в фут высотой…

Ступая по колено в грязно-серой мгле и ежась от сырости в своем старом пальто, Джонатан глядел на прохожих. Кто-то ускорил шаг, кто-то, задрав голову, с тревогой смотрел на бронзовый вещатель на столбе, еще кто-то лихорадочно листал полуденную газету, пытаясь найти метеорологическую рубрику и убедиться, что глаза и уши его не обманывают. Город постепенно вновь затягивало беспокойство…

Джонатан хмурился: все же тогда, в разговоре с Марго, он несколько перегнул с поддельным шквалом – организовать такое было бы слишком сложно, если не сказать невозможно. Это ведь погода – кому по силам ее контролировать?

С этими мыслями он и вернулся домой…

Тревога снова взвыла – проникла через дымоход в камин спальни. На сей раз она прозвучала так резко и пронзительно, что Джонатан невольно вздрогнул, пришел в себя и поднялся на ноги. Нужно разбудить Марго, извиниться перед ней за то, что накричал, и узнать, что на обед…

Джонатан вышел из комнаты и прислушался. С недавних пор он всякий раз так делал, когда оказывался в коридоре. Ему хотелось думать, что, если снова случится что-то ужасное, он вовремя услышит.

Сирена смолкла, и в повисшей в доме тишине до Джонатана донесся… приглушенный плач…

«Калеб!»

Джонатан бросился к детской и, распахнув дверь, быстро оглядел комнату. Калеба нигде не было.

– Сынок! – позвал он. – Это папа! Ты где?!

Плач не стихал. Кажется, раздавался он из шкафа.

Открыв дверцы, Джонатан раздвинул вешалки с верхней одеждой в стороны. Калеб сидел внизу, обхватив колени руками и опустив голову.

Джонатан потянулся к нему дрожащей рукой, но прикоснуться не успел. Калеб резко поднял голову – и Джонатан от неожиданности отшатнулся. В расширенных глазах мальчика застыл страх, словно он рассчитывал увидеть кого-то другого.

– Тебе плохо?! – испуганно спросил Джонатан. – Что случилось?

– Я боюсь…

– Боишься? Но чего?

– Тот человек. Он меня заберет!

– Какой человек? О ком ты говоришь?

– Тот человек, который приходил!

– Кто и куда приходил?

Губы Калеба дрожали, щеки были мокры от слез. Он отвел взгляд в сторону и направил его чуть левее от отца, будто пытался увидеть, не стоит ли кто за его спиной.

– Это был… – Мальчик схватился за лицо, словно боялся, что его снова у него отнимут. – Тот страшный человек сказал, что это он передал мне Малыша Кобба. Его зовут мистер Гудвин.

Джонатан пошатнулся. В глазах на миг потемнело.

– Гудвин был здесь? – чуть слышно произнес он, отказываясь верить в происходящее.

– Да.

– Марго! – Джонатан повернулся к двери. – Марго!

– С ним была большущая страшная блоха, – прошептал Калеб. – Она хотела меня укусить, но он не позволил ей. Мистер Гудвин сказал, что я ему нужен целым и невредимым. А еще он говорил о тебе.

– Обо мне?

– Он сказал, что ты раскрыл его заговор, но никто тебе не поверит, потому что полиция на его стороне. Потому что все на его стороне…

Джонатан так крепко сжал кулаки, что костяшки пальцев хрустнули.

– Когда он приходил?

– Сегодня… когда тебя не было, приходил.

– Марго! – снова закричал Джонатан. – Где была твоя мама? Где она была?

– Она… она заснула. Он сказал, что усыпил ее. Она спала внизу, а он поднялся по лестнице, вошел сюда и сказал, что доберется до меня! Что скоро доберется до меня!

– Ну уж нет, – ответил Джонатан. – Ничего не бойся, слышишь, Калеб? Ничего не бойся. Он не доберется до тебя. Поверь мне. Я тебе обещаю!

Джонатан вытащил сына из шкафа, усадил его на кровать и выбежал из детской. Ворвавшись в свою комнату, он достал из-под перины спрятанный там револьвер и с криком «Я не позволю ему забрать моего сына!» бросился вниз по лестнице.

Марго как раз поднималась. Она еще толком не пришла в себя после сна и ничего не понимала.

– Джонатан?

Он едва не сбил ее с ног, пронесшись мимо. В последний момент она успела отскочить в сторону и вжаться в стену.

– Джонатан! Что происходит?! Ты куда?! Джонатан, стой!

Но Джонатан не слушал ее. Он схватил пальто и, даже не обратив внимания на шляпу, бросился вон из дома. Хлопнула дверь.

– Мама! – раздался голос Калеба.

Марго ринулась наверх и забежала в детскую.

Калеб стоял у окна и глядел на улицу, следил немигающим взглядом за быстро отдаляющейся в тумане фигурой отца. Тот сжимал в руке оружие, а прохожие шарахались от него в стороны. Распахнутое пальто трепетало на бегу.

– А куда пошел папа? – спросил Калеб, обернувшись.

На лице мальчика не было и следа былых слез, весь страх куда-то исчез, а в уголках глаз поселился совершенно недетский прищур.

Марго стояла в центре гостиной. На ней было застегнутое на все пуговицы черное платье с удушливым воротником, обхватывающим горло, словно пальцами душителя. Беспросветно-угольное траурное платье. Рядом, на столе, лежала шляпка с черной вуалью.

За эти дни много чего произошло. Сюда приходили и полиция, и душеприказчик мистер Гришем из конторы «Гришем и Томм», и Джеральдин, которая внезапно оживилась, словно наконец дождалась того, о чем невероятно долго мечтала. Марго прекрасно чувствовала плохо прикрытое удовольствие, которое та испытывала. Джеральдин с порога принялась лживо утешать ее, играя роль любящей старшей сестры, заботливой нянюшки и строгой учительницы в одном лице. Она заверила Марго, что той не о чем беспокоиться, что она сама организует похороны и все с этим связанное.

После самоубийства Джонатана прошло целых пять дней. Квартира не то что опустела, в ней за это время будто появился черный угол, из которого разрасталась тьма, и он, этот угол, с каждой минутой затягивал в себя всю прежнюю жизнь дома № 24. Постепенно ничего не осталось. Никаких эмоций, мыслей и чувств.

Часы пробили девять утра. С их последним ударом внутри Марго словно заработал какой-то механизм. Она отмерла, медленно повернулась и направилась вверх по лестнице, сжимая в руке большой кухонный нож.

Марго знала, что именно произошло. Она все поняла. Но было слишком поздно. Было поздно корить себя за то, что не поверила Джонатану, за то, что не поддержала его и оставила наедине с отчаянием. Кто-то словно откачал из нее специальной машиной все сожаления. Их место с недавних пор заняло лишь какое-то придушенное подушкой холодное осознание происходящего.

Она поднялась по лестнице, прошла мимо их с Джонатаном спальни и двинулась прямиком к детской. Зайдя в комнату, тихонько прикрыла за собой дверь.

Калеб стоял возле кровати, глядел в пол и ждал. На нем был черный костюмчик: штаны, жилетка и пиджачок. Из руки свисал непослушный галстук, который он так и не смог завязать. Когда мама зашла, мальчик даже не посмотрел на нее, но его губы тронула улыбка.

– Зачем тебе нож, мамочка? Ты хочешь порезать пирог? – негромко произнес Калеб. Это было сказано тем же голосом, который она слышала в этой комнате в ночь туманного шквала. Голосом, который она изо всех сил пыталась забыть.

Марго не ответила.

– Все хуже не бывает, да, мамочка? – спросил Калеб. – Почему ты их всех терпишь? Тетушка Джеральдин слишком груба с тобой! Тетушке Джеральдин никто не позволял так говорить с моей мамочкой. А еще те злые полицейские… Как бы они не споткнулись и случайно не упали в канаву со свернутыми шейками. Они не пожалели мамочку – даже не предложили ей платочек.

Марго опустила взгляд и шагнула вперед, не в силах смотреть на мальчика. Нож в ее руке был направлен острием в пол.

– Я знаю, что у тебя на уме, мамочка, – сказал Калеб. – Я вижу, что ты задумала…

– Неужели?

– Да. Ты хочешь, чтобы тетушка Джеральдин организовала не одни похороны, а трое… трое грустных похорон! Это очень-очень плохая идея, мамочка.

– Да? – безразлично спросила она. – Почему же?

– Потому что мне очень хочется жить! Как ты не понимаешь?! Это же так хорошо, когда ты – настоящий мальчик. Когда у тебя есть комната, игрушки и даже мамочка! Это же просто чудесно!

– А как же… как же… – Марго не смогла произнести его имя.

– Папочка сошел с ума и застрелился. Выстрелил себе в рот на скамейке в парке Элмз.

– Он не застрелился! Он бы не стал этого делать!

– Но так сказал мистер констебль.

Марго зажмурилась до боли в веках, после чего открыла глаза и ненавидяще уставилась на мальчика.

– Зачем эти игры? – спросила она. – Мы ведь с тобой сейчас здесь одни. Зачем ты продолжаешь играть и прикидываться? Это твой Хозяин убил Джонатана.

– Хм… нет же! Папочка сошел с ума и застрелился. Выстрелил себе в рот на скамейке в парке Элмз, – слово в слово повторил мальчик. – Так сказал мистер констебль.

У нее не было сил спорить.

– Ты не должна делать то, что задумала, мамочка, – продолжил Калеб. – Я знаю, что ты хочешь вонзить нож сперва в своего любимого сыночка, а потом вонзить его в себя.

Она промолчала.

– Ты просто пока что не видишь, но у тебя есть выбор…

– Выбор? – усмехнулась Марго. Это существо говорило не так, как ее восьмилетний ребенок. Судя по словам, которые оно произносило, оно было намного, намного старше.

– Да, выбор, мамочка. Ты можешь умереть, а можешь продолжать жить. И все будет как прежде.

– Как прежде ничего не будет.

– Да. Но у тебя будет твой сыночек. Хозяин сказал…

Из ее горла вырвался отчаянный хрип.

– Твой проклятый Хозяин!

– Он сказал, – не обратил внимания на ее слова Калеб, – что любовь мамочки к своему сыночку безгранична, потому что он ее плоть и кровь. Потому что он – продолжение ее самой. И я – твое продолжение…

– Ты не мое продолжение! Ты маленький гаденыш…

– Гаденыш! Мне нравится это слово, – широко улыбаясь, проговорил мальчик. – Может, я и гаденыш, но где-то здесь, внутри, еще живет милый, загнанный, забитый в угол Калеб. Он плачет и зовет тебя: «Мама! Мама! Ты же не бросишь меня, мама?! Ты же не убьешь меня, мама?!»

Нож в ее руке дрогнул.

– Его уже нет. Он давно исчез.

– Не-ет, – протянул мальчик. – Он по-прежнему здесь, и, если хочешь, я буду его иногда выпускать.

– Ты лжешь.

– Я не лгу. Я никогда тебе не солгу. Знаешь почему?

– И почему же?

– Потому что я тебя люблю, мамочка.

– Любишь? – с ненавистью процедила она. – А Джонатана?

– Папочка сошел с ума и…

– Хватит! – закричала Марго.

Ее не интересовало, как именно проклятая кукла заняла место Калеба, было ли это как-то связано с отрезанным, а потом снова пришитым лицом, планировал ли заранее Малыш Кобб, чтобы его сожгли, или просто все удачно для него совпало. Она хотела узнать другое. Джонатан словно завещал ей непонимание и неуемное желание понять причины…

– Что мы сделали этому проклятому Гудвину? За что он так с нами? Что ему от нас нужно?

– Ой, ему ничего не нужно. У него всё есть. Это был… был… экс-пе-ри-мент…

– Эксперимент?

Калеб кивнул:

– Он просто пытался подарить мне мамочку. Подарить мне жизнь настоящего мальчика. У него не получалось до этого, а тут получилось. Но ты не должна об этом думать, мамочка. Лучше подумай о другом. Здесь есть я, есть ты, где-то внутри стенает тот, кто жил в этой комнате до меня. Я буду иногда его выпускать. Мы закопаем папочку, и все будет хорошо. Ты будешь готовить разное вкусное, а я буду учиться в школе и играть в игрушки. Я обещаю примерно себя вести… временами. Ну, или ты сейчас убьешь нас. Но только представь: а что, если я и правда не лгу и Калеб все еще здесь? Зная, что существует такая вероятность, ты сможешь убить его? Так что же ты выберешь, мамочка?

Она почувствовала, что сходит с ума. В этот момент Марго Мортон просто не стало. Как будто она уже взяла и сделала то, что собиралась сделать. Как будто вонзила нож сначала своему сыну, а потом и себе прямо в сердце. Ее просто не стало, ведь как еще объяснить то, что случилось дальше.

Марго положила нож на тумбочку, взяла из руки Калеба галстук и, обвив его вокруг воротника рубашки мальчика, принялась аккуратно повязывать: обернула, снова обернула, продела в петельку, затянула…

Калеб глядел на нее не моргая и улыбался.

Когда дело было сделано, Марго взяла мальчика за руку, и они покинули детскую.

Моё пост-имаго. История о таинственном происшествии, жуткой твари и кулинарных рецептах

Часть первая. Таинственное происшествие

Глава 1. Пассажир с поезда «Дурбурд»

Доктор Доу отчаянно не хотел этого делать, но в итоге все же надел шарф. Он потянул за неприметный шнурок – и шарф ожил, зашевелился: сам собой обернулся вокруг шеи и затянулся узлом.

Шарфы доктор не любил – было в них, по его мнению, что-то неизящное, неаккуратное. То же касалось и «Самозавязывающихся шарфов Хоффа». И хоть это новомодное изобретение считалось «выбором настоящего джентльмена», в понимании Натаниэля Френсиса Доу, своим легкомысленным видом оно не отличалось от старых, обычных шарфов.

«Утешает, что это хотя бы ненадолго», – подумал доктор.

Надев цилиндр и перчатки, он придирчиво осмотрел себя в зеркале, которое висело на стене у вешалки.

«Безупречно. За исключением шарфа…»

Его взгляд упал на торчавшую из прорези погодного датчика метеокарточку:

Внимание!
Объявлено Срочное Тревожное Предупреждение.
Близится туманный шквал.

Доктор Доу предпочел бы сейчас остаться дома, в удобном кресле у камина, в компании тостов, кофе и романа «Семнадцать миль на запад в сторону вчера», но у него было дело в городе. Дело, которое не отменить и не перенести.

Насилу отринув мысли о завтраке и книге, доктор взял саквояж и антитуманный зонтик, сообщил миссис Трикк, экономке, что скоро вернется, и, выйдя за дверь, нырнул во мглу Тремпл-Толл.

Тремпл-Толл, или, по-простому, Саквояжный район, и в лучшее время не слыл приятным местом, а сейчас и вовсе представлял собой нечто крайне тоскливое.

На улице было серо, мерзко и слякотно. Туманное утро напоминало дурной полузабытый сон. Дома проглядывали лишь фрагментами: там – окно, здесь – водосток, еще где-то – почтовый ящик или ржавая труба паропровода. Неприятные личности ворочались во мгле, словно куколки бабочек в коконах. Порой появлялись, но тут же исчезали, будто их никогда и не было… будто они просто приснились…

Доктор раскрыл антитуманный зонтик и переключил рычажок на ручке. Трехлопастный винт с шуршанием пришел в движение и завращался. По трубке, скрытой внутри ножки, на лопасти потек раствор «Дефогг», они подхватили его и принялись разбрызгивать по сторонам. Туман на пару футов вокруг начал таять.

Подняв зонтик повыше, доктор пошагал по переулку.

Короткий путь до Чемоданной площади занял бы у него минут пятнадцать, но пролегал он через задворки Рынка-в-сером-колодце, а места это были, мягко говоря, не слишком выдающиеся. К тому же тамошняя публика знала «га-аспадина дохтора» в лицо и, очевидно, не упустила бы случая к нему пристать, словно голодная моль к только что повешенной в гардероб новенькой шубе: «Ой, у меня болит то!», «Ой, у меня свербит это!», «А рука должна так гнуться?», «А у меня нос отпал – это же не нормально, да?»

Чтобы избежать всех этих мелких раздражающих глупостей, доктор и предпочел длинный путь.

Быстрым шагом дойдя до конца переулка Трокар, он оказался на улочке Худых Ставен.

Мимо проехал паровой экипаж, хлопнула какая-то дверь, у стены дома шмыгнула здоровенная крыса с кошкой в зубах.

Прислонившись к фонарному столбу, прямо на грязном тротуаре сидел престранный тип в ветхом, латаном-перелатаном мундире и шляпе-двууголке. У его ног бродила парочка ворон на тонких поводочках. Завидев доктора, черные птицы разразились карканьем, а тип прохрипел:

– Не найдется пары пенсов для старого ветерана? Враний полк, сэр, подайте…

Доктор Доу прошел мимо, не сдержав отвращения на лице. На месте этого человека он бы не разбрасывался подобными признаниями: Враний полк делал во время Старой войны ужасные, отвратительные вещи, и оставшиеся в живых солдаты, которые в нем когда-то служили, влачили свое ничтожное существование вполне заслуженно.

Вороны закаркали доктору вслед, но он даже не обернулся: пусть только тип в двууголке попробует натравить на него своих питомцев – пожалеет, что его не прикончили на войне. Впрочем, тот, видимо, предпочел не связываться и подыскать себе другую жертву. Жертву короткой памяти…

Доктор Доу свернул на Фили. Обычно шумная улица сейчас пустовала: на дверях лавчонок и мастерских висели замки, окна домов не светились – с сообщением о приближающемся шквале местные будто залегли в спячку.

Чем дальше доктор отходил от дома, тем сильнее портилось его настроение. И дело было не только в погоде. Натаниэль Доу относился к различного рода предчувствиям весьма скептически, но сейчас в его душе поселилась твердая убежденность, что грядет нечто крайне неприятное.

В Габене была примета: мол, встретить солдата из Враньего полка – не к добру.

Доктор Доу не верил ни в какие приметы, но мрачные мысли набросились на него всем скопом, словно стая бродячих собак, и он начал гадать, что сегодня может пойти не так. Все его предположения так или иначе сводились к туманному шквалу…

Из размышлений доктора вывел резкий, пронзительный звонок, и из мглы выполз дряхлый, как само время, трамвай.

Натаниэль Доу остановился. Подумать только: он и не заметил, как вышел на Бремроук!

Ну а улица Бремроук не заметила его появления. Мимо шли прохожие, гудели экипажи и лязгали велоциклы, грохот, стук и скрежет заполонили собой все. Туман тут и там смешивался с разноцветными облачками дыма от папиреток, трубок и сигар.

«А это еще что за новости?» – подумал доктор.

У афишной тумбы на углу толпились люди, во все глаза рассматривая то, что на ней висело.

Доктор пригляделся. Афиши сообщали, что сегодня, ровно в полночь, состоится премьера радиоспектакля «Таинственное убийство», великолепной в своей жути аудиодрамы, которую, если верить заявлениям с плакатов, «вы так ждали».

Натаниэль Доу удивился, ведь он ничего не ждал. Да и в принципе он считал себя человеком, которого невозможно завлечь на что бы то ни было громкими призывами с афиш, поскольку рассчитаны такие призывы сугубо на простаков. Но с другой стороны, что ему мешало обличить авторов афиш во вранье, ведь шансы того, что эта аудиодрама настолько великолепна, как о ней пишут, исчезающе малы.

Доктор Доу задумался: «В эту полночь у меня вроде бы нет никаких важных дел». И записал в свой мысленный блокнот: «Полночь. Кофе. “Таинственное убийство”».

После чего, начисто позабыв о любых аудиодрамах, с головой погрузился в уличную сутолоку.

На Бремроук было не протолкнуться. Дамы и господа спешили по своим делам, сжимая ручки антитуманных зонтиков и поводки с собачонками. На всех без исключения лицах (как и на мордах собачонок) читалась нервозность: туманный шквал все ближе и ближе – скоро мгла станет непроглядной, плотной, удушающей.

Доктор Доу разделял тревогу людей. Вспомнить только то, что творилось в городе во время прошлого туманного шквала. Хотя нет, лучше не вспоминать…

Преодолев два квартала и оставив за спиной меблированные комнаты Жубера, а с ними и «Пуговичный пассаж», он наконец оказался на Чемоданной площади.

Здесь было еще многолюднее, чем на Бремроук: громыхали бредущие по тротуару механоиды; экипажи, стоя в заторе, лихорадочно клаксонировали.

В тумане виднелись очертания причаленного дирижабля, но «Фоннир» там стоит или же «Бреннелинг», никак не удавалось разглядеть. Впрочем, для довольно внушительной толпы у трапа, какой именно дирижабль не отправится сегодня в Старый центр, значения не имело. Официальные представители причальной службы сообщали возмущенным людям с чемоданами, что все полеты над Габеном отменены из-за непогоды, и советовали воспользоваться кебом, паротрамваем или омнибусом. За что в ответ получали совет провалиться пропадом.

«Хорошо, что мне сегодня не нужно никуда лететь», – подумал доктор Доу.

Подойдя ко входу в здание вокзала, он достал жилетные часы. Без пяти восемь. Идеально!

Скрипучий во всех суставах, как старая пружинная кровать, латунный автоматон в темно-зеленой форме Паровозного ведомства открыл перед доктором двери и с почтением отошел в сторону.

Стоило Натаниэлю Доу сделать шаг в зал ожидания, как его тут же окружили чистильщики башмаков («Бриллиантовый блеск ваших туфель!»), продавцы газет («Свежая “Сплетня”!») и прочие раздражающие личности, которых, как он считал, стоило бы рассадить по спичечным коробкам и выпускать наружу лишь в случае крайней необходимости.

Отмахнувшись от приставал, доктор выключил зонтик и, дождавшись, когда лопасти остановятся, быстро сложил его. А затем погрузился в мышиный цирк Габенского вокзала.

Что-то невнятно бормотали бронзовые вещатели, чуть более разборчиво звучала музыка из рогов граммофонов, стоявших на столиках вокзального кафе, монотонно жужжали обладатели чемоданов и обладательницы ковровых сумок.

Для убежденного мизантропа Натаниэля Доу здесь было слишком много людей – прибывших, отправляющихся, блуждающих без определенного дела. Последние так и вовсе, в понимании доктора, являлись худшими представителями рода человеческого, и он каждому с удовольствием нашел бы чем заняться.

В толпе шныряли профессиональные и не очень нищие, промышляли воришки. Несмотря на то что в зале ожидания располагался полицейский пост, местные ловкачи без особой опаски обчищали рассеянных бедолаг, которые ни на что, кроме собственного билета, вокзальных часов и табличек с названиями перронов, не обращали внимания.

И словно в подтверждение этому в начале перрона под вывеской «Платформа “Корябб”» неожиданно раздалось гневное:

– Проклятый Габен! Мерзавцы! Прохиндеи! Целый ящик умыкнули! А вам и дела нет, зеленая вы жаба!

Скандалил лысый носатый господин в полосатом черно-сером пальто. Кипя от негодования, он размахивал цилиндром и тыкал пальцем в стоявшие рядом деревянные ящики, сплошь покрытые трафаретными надписями: «Хрупко!», «Очень хрупко!», «Невероятно хрупко!», «Не трясти, не дышать!»

Служащий Паровозного ведомства в темно-зеленой форме и фуражке с утомлением на лице выслушивал жалобы и оскорбления хозяина ящиков и отвечал унылым голосом, растягивая слова, как резиновые конфеты «Лизетто»:

– Сэр, Паровозное ведомство не в ответе за…

Носатый ничего не хотел слушать.

– Это ваша вина! – вопил он. – У вас из-под носа умыкнули целый ящик невообразимо ценного груза! Вы себе даже не представляете, какие я понес потери!

Тут служащий неподдельно заинтересовался. Сняв с пояса планшетку на цепочке, он перевернул на ней несколько листков и нашел в списке груз разгневанного пассажира.

– Согласно декларации, это какие-то куклы и…

– Это не просто куклы! – запротестовал носатый, важно вскинув указательный палец. – Это новейшие фарфоровые куклы «Миранда» из «Коллекции для послушных девочек». А воры…

Служащий Паровозного ведомства, с трудом сдержав улыбку, перебил его:

– Что ж, смею полагать, они будут очень разочарованы.

Доктор Доу был согласен. Он во всех красках представил себе недоуменные лица этих типов, когда они вскроют похищенный ящик и обнаружат там кукол. Для послушных девочек.

Оставив спорщиков за спиной, доктор Доу ступил на перрон, и ему предстал «Дурбурд», последний поезд, прибывший в город перед туманным шквалом.

В лучшие времена бордовый, а ныне бурый паровоз отчаянно не походил на те миленькие блестящие модели, которые продавались в лавках игрушек. Кривобокие горбатые трубы, черные от копоти окна, название на боку едва угадывалось под толстым слоем ржавчины. Неприятный и вызывающий горький привкус во рту, одним своим видом он напоминал прокуренного насквозь дедушку, валяющегося на постели любимого внука в алкогольном обмороке.

Сразу за локомотивом и угольным тендером шла пара багажных кофр-вагонов с откидывающимися на петлях боковыми стенками и складными крышами-гармошками.

Разгрузка багажа уже началась: крыши были сложены, а стенки откинуты, открывая взору чемоданы и футляры, сумки и свертки, коробки и мешки. Рядом, на перроне, стояли два механических багажных перегружателя – каждый с дюжиной многосуставных манипуляторов, оканчивающихся латунными кистями рук в белых перчатках. Вот только почему-то руки эти были опущены, а кожаные кресла механиков пустовали.

То, что перегружатели никто не обслуживал, вновь пробудило у доктора затихшее было по дороге нехорошее предчувствие.

Платформа «Корябб» меж тем, казалось, жила своей привычной жизнью. Тут и там сновали автоматоны-носильщики, толкая перед собой багажные тележки. Пассажиры покидали вагоны с угрюмыми, недовольными лицами – еще бы: кто будет рад тому, что сходит в Габене. Все как обычно… Ничего странного не…

– Разрешите, сэр! – раздалось за спиной, и доктор, вздрогнув, отошел в сторону. Мимо промчались трое станционных служащих.

Доктор Доу не любил спешку и считал, что куда бы то ни было спешат люди, которые не умеют распределять свое время, засиживаются до последней минуты, а потом стараются нагнать то, что от них давно ускользнуло. И лишь официальным лицам при исполнении он мог сделать небольшую поблажку.

Но сейчас именно вид упомянутых лиц – взволнованных и хмурых – подтвердил его опасения: «Что-то случилось…»

Ускорив шаг, Натаниэль Доу двинулся следом. Со стороны могло показаться, что он предельно спокоен, но с каждым оставленным позади вагоном дурное предчувствие в нем крепло все сильнее.

Еще издали доктор увидел столпотворение. Люди сгрудились у вагона «№ 9, второй класс». Натаниэль Доу похолодел: именно этот вагон ему и был нужен.

И пассажиры, и служащие вокзала стояли по пояс в клубах пара и заглядывали в занавешенные иллюминаторы. Люди в толпе шумели и толкались, топтались друг у друга по обуви и тянули шеи.

Доктор Доу ненавидел зевак. И тех, кто просто зевает, и тех, кто праздно толпится, – для него они все были недоумками и бездельниками. Сам он никогда не зевал и не бездельничал. К тому же, по его мнению, чаще всего вместе людей собирало то, что явно не стоило того, чтобы глазеть на это даже поодиночке.

Где-то в глубине людского сборища раздался громкий пронзительный звук – как будто заплакал младенец. Очень назойливый младенец. Доктор Доу придерживался мнения, что если ты несмышленый ребенок, это не является оправданием, чтобы нарушать общественный покой.

Из толпы, волоча здоровенный кофр, выбрался какой-то джентльмен в котелке, обмотавшийся шарфом по самые глаза, чтобы защититься от пара и станционной вони. Пассажир не заметил подошедшего доктора и наступил тому на ногу.

– Про-простите, – глухо проговорил человек с кофром, – я не хотел.

Доктор Доу уже собирался посоветовать этому неуклюжему господину хорошие глазные капли, как тут в толпе кто-то спросил:

– Что там стряслось? Вам видно?

На что ему ответили:

– Говорят, кого-то укачало.

– Да. До смерти, – добавил еще один зевака.

Кто-то умер…

Натаниэль Доу сжал зубы и принялся протискиваться через толпу.

– Пропустите! Пропустите меня! Я доктор!

Изрядно помятый и истыканный локтями, он все же попал в вагон.

Любопытствующие стояли и здесь, заполняя собой все узкое пространство обитого темным деревом прохода. Тускло горели газовые рожки, висевшие в простенках между дверями купе, в вагоне было неимоверно душно и жарко, ко всему прочему в толпе курили, а кто-то надрывно чахоточно кашлял.

– Да пр-р-ропустите вы! – прорычал доктор, пробираясь все глубже в вагон.

Кто-то ткнул его в бок, кто-то потянул за лацкан пальто, еще кто-то выдохнул ему прямо в лицо облако зловонного дыма от папиретки. Доктора посетило острое желание достать из саквояжа ланцет и проложить себе путь с его помощью, как вдруг он увидел впереди знакомый каштановый затылок.

– Джаспер! – позвал доктор Доу.

Мальчик в узеньком черном костюмчике, стоявший у двери в купе, обернулся. Он был настолько лохмат, что казалось, будто у него нет ни бровей, ни ушей. Густые волосы закрывали половину его лица, оставляя на виду лишь один большой карий глаз, тонкие губы и нос торчком.

Было видно, что Джаспер пытался причесаться, он даже галстук повязал – мальчик явно расстарался, чтобы привести себя в приличный вид перед прибытием в Габен. Что ж, вышло у него не очень: по мнению доктора, выглядел он как бродяга, которому сообщили, что через полчаса ему предстоит встреча с судьей. Но чего еще ждать от мальчишки…

Доктор нисколько не удивился тому, что Джаспер оказался в самом сердце этой толчеи: его двенадцатилетний племянник был существом раздражающе любопытным и утомительно прытким – отучить его совать всюду свой нос не смог даже Натаниэль Френсис Доу.

– О, дядюшка! – воскликнул Джаспер. – Пропустите! Мой дядюшка доктор! Пропустите его!

Служащие Паровозного ведомства дали доктору Доу дорогу, и стоило ему протиснуться к племяннику, как он тут же увидел, что́ стало причиной столпотворения.

В обшитом вишневой кожей купе на одном из сидений лежал человек. На пол капала кровь, рука, откинутая в сторону, застыла в судороге. Лицо человека пересекала длинная багровеющая рана, вид которой тут же вызвал у доктора легкое покалывание профессионального интереса.

Большой иллюминатор был задернут тяжелой бордовой шторой, обе газовые лампы светились едва ли не на пределе. В купе находились господин начальник перрона, старший проводник поезда «Дурбурд» и проводник вагона № 9, что явствовало из их медных жетонов. Начальник перрона, коренастый усатый мужчина с пышными бакенбардами, отодвинул проводников в сторону:

– Доктор, прошу вас.

Натаниэль Доу поглядел на племянника.

– Джаспер, с тобой все в порядке?

– Конечно, дядюшка! Тут такое происходит…

Доктор прищурился, изучая живое взбудораженное лицо мальчика. Так и не обнаружив на нем каких-либо признаков недомогания или хотя бы испуга перед увиденным, он повернулся к начальнику перрона и сказал:

– Боюсь, мои услуги здесь не пригодятся. Этому джентльмену нужен патологоанатом и…

– Господин доктор! – взволнованно перебил усач. – Мы сообщили в городскую лечебницу, но близится туманный шквал, и еще неизвестно, как скоро кто-то сюда доберется. Вы, в свою очередь, уже здесь, а я как официальный представитель Паровозного ведомства прошу вас помочь мне разобраться в этой… ситуации.

– Конечно, мой дядюшка вам поможет, сэр! – радостно сообщил Джаспер. – Ведь так, дядюшка?

Доктор Доу нахмурился. Он отчаянно не хотел во все это впутываться, но Джаспер с его длинным языком, кажется, не оставил ему выбора. А ведь он уверил миссис Трикк в том, что скоро вернется. Она очень огорчится, если они не успеют к чаю.

– Я могу рассчитывать на полную свободу действий? – спросил доктор Доу.

– Разумеется!

– Что ж, тогда я бы попросил вас очистить вагон от зевак, сэр. Помимо этого, я хотел бы, чтобы все присутствующие покинули купе. Здесь невыносимо шумно, нестерпимо людно и невероятно тесно.

– Конечно-конечно! – Начальник перрона повернулся к одному из подчиненных: – Паркер, разберитесь! Очистить вагон! И поставьте кого-то у подножки, чтобы никто не пролез обратно.

Доктор Доу меж тем вручил племяннику зонт и, войдя в купе, поставил саквояж на откидной столик, снял черные кожаные перчатки. А затем словно поднял иглу с граммофонной пластинки, отключив у себя в голове протестующие возгласы изгоняемых зевак, и, надев белые рабочие перчатки, склонился над телом.

Принадлежало оно мужчине сорока – сорока пяти лет. Чуть скругленное лицо обрамляли светлые волосы, спутанные и залитые кровью. У покойного были бакенбарды и кустистые брови. Нос, рот и левый глаз почти полностью отсутствовали.

Доктор достал из саквояжа линеечку и замерил края раны (длина – пять с половиной дюймов, ширина – чуть больше полутора). После чего зажег переносную лампу и через увеличительное стекло взглянул на рану поближе.

Края ее были рваными, в самых глубоких местах белел череп. При этом там, где кожа обрывалась, обнаружилось кое-что весьма странное…

Доктор взял пинцет и, поддев «странное», поместил его в пустую скляночку. Снова взглянув на рану, задумчиво покачал головой: он не понимал, что оставило такие повреждения. Может, осмотр тела даст хоть какие-то ответы?

Покойный был одет в коричневый твидовый костюм-тройку неплохого качества, но, видно, не новый: манжеты потертые, на локтях заплаты. Помимо раны на лице, других повреждений на теле не обнаружилось…

Пока доктор проводил осмотр, служащие Паровозного ведомства обсуждали мертвеца и обстоятельства происшествия.

– Согласно билету, – сообщил проводник вагона № 9, заглядывая в купе из прохода, – пассажира зовут Реджинальд М. Руффус. Сел на поезд он в порту Керруотер, заказывал чай и много-много сахара – я едва ли не весь запас рафинада на этого сладкоежку истратил…

– Кто-то еще ехал в этом купе? – спросил начальник перрона.

– Нет, сэр. Только мистер Руффус.

– Так что здесь произошло?

– Не знаю, сэр. Никто ничего не видел и не слышал.

– Как всегда, – раздраженно произнес начальник перрона. – Где носит этих полицейских?

– Их уже позвали, сэр…

Доктор слушал вполуха. Его заинтересовал исходящий от мертвеца запах… странный запах, обладающий явно лекарственной основой, – вероятно, какая-то мазь.

Он развязал галстук-бабочку покойного, расстегнул пару верхних пуговиц рубашки. На шее обнаружилась едва заметная сиреневатая сыпь – запах шел от нее: судя по всему, этот Реджинальд М. Руффус чем-то ее смазывал.

Доктор Доу принялся обыскивать карманы пиджака покойного в поисках тюбика мази, но нашел лишь носовой платок и пачку жевательного табака «Хюмм». При этом он нащупал завалившийся за подкладку какой-то предмет цилиндрической формы (слишком большой, как для тюбика).

– Кто обнаружил тело? – спросил доктор.

– Я, сэр. – Проводник дрожащей рукой промокнул пот на лбу платком. – Я шел по вагону, сообщая пассажирам, что мы прибыли. Как всегда, согласно инструкции, напоминал, чтобы не забывали вещи и оставляли чаевые. Дверь купе была приоткрыта, и я увидел его… гм… руку… Мне показалось, что пассажир заснул. Тогда я открыл дверь и увидел… увидел…

– Держите себя в руках, Хемфри, – велел начальник перрона.

– Когда вы видели этого человека живым в последний раз? – спросил доктор.

Проводник задумался:

– За десять минут до прибытия. Зашел сообщить ему, что мы вот-вот будем на месте. Он выглядел нетерпеливым и… был жив.

Доктор вывернул карман пиджака покойного, пытаясь достать непонятный цилиндрический предмет, но дыры так и не нашел – очевидно, тот не завалился, а был намеренно вшит под подкладку. Он потянулся к своему саквояжу за ланцетом, чтобы распороть шов, но тут его взгляд упал на пустующее сиденье напротив.

Доктор нахмурился.

– Взгляните, сэр, – сказал он начальнику перрона, и тот подошел.

Кожаная спинка сиденья была вспорота. Длинная кривая прореха начиналась почти у самого окна, доходила примерно до середины сиденья, обрывалась на два-три фута, а затем начиналась снова и тянулась до дверей. Как будто что-то вонзилось в кожу, прошло сверху по какой-то преграде, после чего вернулось на прежний маршрут.

– Поразительно! – начальник перрона недоуменно распахнул рот.

– Сэр, вы не присядете вот сюда? – доктор указал на место посередине, между двумя разрезанными участками, и начальник перрона исполнил его просьбу.

Доктор Доу кивнул – его догадка подтвердилась: и пусть вокзальный служащий занимал чуть больше места, чем требовалось, было ясно, что именно стало преградой для чьего-то немыслимого удара.

– Кто-то здесь был! Кто-то еще! – воскликнул Джаспер, любопытные глаза которого мелькали то тут, то там; неугомонный мальчишка выглядывал из-под рук и из-за спин служащих ведомства, тянул шею и вставал на цыпочки, пытаясь увидеть как можно больше.

Мальчик был прав, вот только, очевидно, в купе кое-чего не хватало. Второго трупа.

Доктор Доу уже собирался озвучить свое предположение, как тут вдруг заметил что-то на полу. Наклонившись, он подсветил находку лампой.

Вдоль сиденья была рассыпана… зола?

Натаниэль Доу взял щепотку черной пыли, растер между пальцами. Бросил взгляд на газовые рожки – все верно, золе здесь взяться было неоткуда.

Достав из кармашка саквояжа небольшой конвертик, доктор насыпал в него щепотку золы.

– Ваше мнение, доктор? – спросил начальник перрона, по-прежнему сидевший на месте неизвестного участника происшествия.

– Слишком шумно, – раздраженно бросил доктор Доу.

– А по поводу покойника?

Доктор покачал головой и прищурился.

– Я сейчас скажу то, с чего начинаются многие мрачные истории: я никогда прежде не видел таких ран… и не представляю, чем она была нанесена…

– Может, топором? – затаив дыхание от восторга, предположил Джаспер, для которого все происходящее явно было чем-то сродни театральному представлению.

– Точно не топором, – сказал доктор. – Я не могу определить орудие прямо здесь, нужно изучить все подробнее. К тому же этот шум очень отвлекает…

На перроне что-то происходило. У вагона раздались крики, кто-то басил, что-то требовал, велел всем и каждому убираться вон и щедро сыпал угрозами.

– Кажется, наша славная полиция прибыла, – заметил доктор.

И верно: в вагон, а затем и в купе, тяжело ступая, вошли двое констеблей в темно-синей форме, высоких шлемах и с дубинками на поясе. Один был толстым увальнем с глазами навыкат, а другой – настоящим громилой с квадратной челюстью и мелкими, как пуговички-пенни, глазками.

– Что здесь творится? – рявкнул толстяк. – Требую ответа!

– Найден человек, сэр, – сообщил начальник перрона, мгновенно оказавшись на ногах. – Мертвым. К счастью, тут поблизости оказался доктор и…

– К чьему это счастью? – гаркнул полицейский с квадратной челюстью. – Покойника? Хе-хе-хе!

Служащие Паровозного ведомства кто побелел, кто покраснел еще сильнее. Полицейских боялись. Начальник перрона неуверенно обратился к Натаниэлю Доу:

– Господин доктор, позвольте представить, это вокзальные констебли, господа Бэнкс и Хоппер.

– Доктор Доу, – представился доктор.

– Это место преступления, – сообщил Бэнкс.

– Убийства, – добавил Хоппер.

– Предположительно, господа, – уточнил доктор. Он был человеком педантичным и дотошным до мозга костей, и неточность – почти во всех ее проявлениях – вызывала у него зубную боль.

– Предположительно? – хмыкнул толстяк Бэнкс. – Да вы только поглядите на это кровавое месиво! Или вы думаете, что это несчастный случай? Или – что этот красавчик сам себе пол-лица сбрил?

– Да уж, – расхохотался громила Хоппер. – Мертвячник взял и распанахал себе рожу. А вы точно доктор? Всамделишный?

Натаниэль Доу поднял бровь. Он окончательно все для себя решил по поводу двух этих личностей: как можно всерьез относиться к человеку, употребляющему слово «всамделишный»? Даже отцеженное лично ему оскорбление в сравнении с этим отошло на второй план.

Констебль Бэнкс меж тем скривился и непохоже спародировал доктора.

– Самоубийца в поезде! – заголосил он на весь вагон. – Самоубийца в поезде! Свежие новости!

По толпе на перроне тут же пошли разговоры о самоубийце, что лишь усугубило раздражение доктора Доу: он терпеть не мог заблуждения, искажение фактов и невежество. Оба констебля, несомненно, были склонны ко всему вышеперечисленному.

И тут произошло то, чего никто не ожидал: побагровевший от возмущения Джаспер ткнул пальцем в спину констебля Бэнкса.

– Эй вы! Не смейте так непочтительно говорить с дядюшкой, глупые полицейские!

В купе повисла тишина. Служащие ведомства выпучили глаза – на лицах у паровозников было четко и ясно написано: «Ой! Что сейчас начнется!»

Бэнкс и Хоппер с треском и хрустом нахмурили брови, а затем… расхохотались: вагон наполнился гортанным ухающим смехом обоих констеблей.

– Что за наглый босяк! Нет, ну ты видал, Хоппер?

The free sample has ended.