Read the book: «Архей»

Темная июньская ночь распростёрлась над землей. Звезды решили спрятаться за густыми облаками и изредка выглядывали, подсматривая в окна домов. Пение птиц смолкло, сменившись стрекотанием сверчков и кузнечиков. Рядом с ними, у старого фонаря, мотыльки вышли на охоту. Кусочка света, немного тепла жаждали они в эту ночь. Друг за другом в безудержном танце они подлетали к плафону и каждый раз, отскакивая от нагретого стекла, снова устремлялись к свету.

Один мотылек, отбившись от своих собратьев, решил поискать удачи в другом месте. Он метался из стороны в сторону: то резко взмывая, то почти падая, то зависая на месте с трепещущими крыльями. Раз за разом он устремлялся к едва заметному отблеску, но тот растворялся в темноте, пока он не увидел яркое свечение вдали. Возможно, это была еще одна иллюзия, но мотылек устремился на этот свет. Он летел, но расстояние не сокращалось: то легкий ветерок сбивал его с курса, то тьма поглощала все ориентиры. Но та иллюзия, то яркое свечение продолжало гореть, и это придавало ему сил. Пройдя через все испытания, он долетел до этого яркого свечения. Старый небольшой теплый фонарь был привинчен к одиноко стоящему дому. Изможденный мотылек присел на него и наконец-то смог насладиться его теплом. А под фонарем стояли двое людей: мужчина и женщина.

— Как меня всё это достало! — крикнул мужчина. — Каждый день одно и то же. Можно мне, пожалуйста, хоть несколько минут спокойствия!

— Тише, всех разбудишь! — пыталась успокоить его женщина.

— Это ты мне говоришь?! Ты сама начала кричать как ненормальная и закатывать истерику. Так пускай все слышат наш разговор, нам нечего от других скрывать, пусть все знают, какой я мерзавец, а ты — бедная и измученная жертва. А может, в ходе нашего доброго диалога вскрылись какие-то новые обстоятельства? Так пусть и о них узнают!

Мужчина достал из брюк пачку сигарет, вынул сигарету и закурил, затем продолжил:

— Вернувшись домой, я не хочу, чтобы меня пилили, а хочу тишины, чтобы просто все заткнулись и не мешали мне отдыхать!

— Так может, не стоит напиваться?

— Напиваться? Я немного выпил по дороге. Сделал пару маленьких глотков. Ты знаешь, что сегодня у меня творилось на работе?

— Немного по дороге, а остальное дома, верно?

Мужчина непонимающе посмотрел на неё. Женщина зашла в дом и через минуту вышла, кинув ему под ноги небольшую бутылку с алкоголем.

— Действительно, совсем немного!

Мужчина затянулся и грозно посмотрел на женщину.

— Не смей так говорить. Ты сама знаешь, что это всё в прошлом и я держу себя в руках.

— А это тогда что? Может, неожиданный мне сюрприз или мой тебе фокус?

Мужчина поднял бутылку и вгляделся в неё.

— Это… Это старая. Я даже не помню, чтобы она у меня была.

— Конечно, оправдывайся.

Между ними нависло молчание, и оба исподлобья смотрели друг на друга. Тем временем мотылек, изнежившись в тепле и внимательно слушая их разговор, оставил фонарь и начал кружить над ними, прокладывая тропинку по большому темному пустырю.

— Завтра такое важное событие в её жизни. Она нуждается в тебе, и я нуждаюсь. Надеюсь, ты будешь выглядеть хотя бы как человек.

На лице женщины промелькнули грусть и усталость. Она попыталась приблизиться и обнять мужчину, но он резко оттолкнул её, отчего та, потеряв равновесие, упала на землю.

— Не лезь ко мне! — злобно сказал мужчина. — Хотя бы как человек? Я что, по-твоему, монстр?!

Страхом исказилось её лицо, и слезы начали литься из глаз.

— Ну вот, хватит, только не начинай опять.

Тихие всхлипы разрывали мертвую тишину. Мужчина чувствовал, что сейчас он позволил себе лишнего, то, от чего он давно отрекся, но поднять её и извиниться перед ней он не мог. Злость и чувство, что им манипулируют, нахлынули на него. Вздохнув, он махнул рукой на лежащую, выбросил сигарету и, развернувшись, отправился во тьму вместе с бутылкой, а позади доносились тихие всхлипы, постепенно переросшие в рыдания.

Мотылек метался над плачущей женщиной, лежащей на холодной земле и закрывшей ладонями лицо. Он подлетел к её лицу, кружась в надежде, что она заметит его, но она не замечала. Жар исходил от неё, но он был не настолько сильным, как у мужчины. Мотылек вспорхнул над ней и полетел в сторону мужчины. Летя над темной землей, он увидел его, шагающего по одинокой тропе, и, догнав, присел ему на плечо.

— Вот дура, какая дура. И ведь нужно ей каждый раз доводить меня до белого каления, — произнес мужчина и, остановившись, стал разводить руками. — Мда, от женщин одни проблемы, капризы и бесконечные: «А почему ты не угадал, что я хочу?», «А почему ты не такой, как был в начале?», «А почему ты выпил?», «А почему?», «А зачем?», «А как так?». А вот так.

Мужчина сорвал крышку с бутылки резким движением и, поднеся горлышко к губам, жадно влил в себя содержимое. Капли вырывались из рта и скатывались по подбородку, падая на ворот рубашки. Сделав пару больших глотков, дававшихся ему с большим усилием, он отстранил бутылку и закашлялся.

— Вот так… — вытирая тыльной стороной ладони губы и смеясь, сказал мужчина. — Вот так оно всё и происходит. Но ничего, прорвемся.

Он посмотрел на бутылку. В ней оставалось еще больше половины. Он поднес её к губам, но вдруг остановился. Рука дрогнула, и он медленно опустил сосуд. Его взгляд был устремлен вдаль, и что-то промелькнуло в его глазах. Мужчина покрутил бутылку в руках и провел пальцем по этикетке.

«Ах ты, жалкий мерзавец», — подумал мужчина.

Крепко сжав емкость, отчего костяшки на руке побелели, он замахнулся и кинул бутылку во тьму. Раздалось громкое, резкое дребезжание бьющегося стекла. Из соседнего двора донёсся лай.

— Заткнись! — крикнул мужчина в сторону собаки, и та, заскулив, постепенно начала умолкать.

Два путника продолжили свой путь. Тучи, скрывавшие луну, начали таять, открывая белый свет, указывающий дорогу. Мужчина то бурчал что-то себе под нос, отчего его тело содрогалось, то снова затихал. В таком неспешном монологе они вышли к полю, большому просторному полю, покрытому пшеницей. Мужчина вошел в него, и зеленые неспелые колосья мягко коснулись его рук. Вдалеке посреди поля росло одинокое раскидистое дерево. Его тяжелые гроздья дарили свой душистый аромат всем странникам, проходящим рядом. Мужчина дошел до дерева и сел подле, опершись о него, а мотылек, вспорхнув, начал облетать крону, изучая её.

— Давно не виделись, старина, — произнес он, похлопывая ладонью по стволу. — Всё так же здесь стоишь, а впрочем, куда тебе деваться. Ты глубоко врос корнями в землю, и теперь это твой дом. Другого ты не знаешь. А мне иногда так хочется всё бросить и… и даже не знаю что. Меня становится слишком мало.

Мужчина опустил руки на колени и поднял вверх ладони. Он отрешенно всматривался в линии, маневрирующие между царапинами и мозолями и разрезающие ладони.

— Я боюсь потерять себя вновь.

Мотылек, завершив свой полет, плавно спланировал на его ладонь. Расположившись поудобнее и слегка подрагивая крыльями, он изучающе смотрел в глаза мужчине, а мужчина смотрел на него. Противоречивые чувства нахлынули на него. В мгновение ока, злобно оскалившись, почти неосознанно мужчина замахнулся, чтобы прихлопнуть ни в чем не повинного мотылька.

— Гадкое насекомое!

Но в последний момент он замер. Глубинные забытые воспоминания нахлынули на него. Его пальцы дрогнули, и рука опустилась. Он глубоко вздохнул и сказал:

— Лети отсюда, не нужно тебе тратить время со мной. У тебя его и так мало.

Мужчина встряхнул рукой, и мотылек, вспорхнув крыльями, поднялся над ним, но улетать не собирался. Опустившись на ветку и притаившись, он продолжил смотреть на него.

«Еще так долго до рассвета. Вот бы эта ночь никогда не кончалась», — подумал мужчина и, закрыв глаза, погрузился в глубокий сон.

Белая луна вышла, выглянув из-за туч и осветив поле, дерево и самого мужчину. Последние огни в окнах домов погасли, и для всего мира наступила пора небытия.

ГЛАВА 1. МУРАВЕЙ

Глубокий вдох, а затем выдох пронзили пространство. Грудная клетка расширилась, а затем сузилась. Капли пота тоненькой струйкой стекали по грязным бинтам, обволакивающим лицо незнакомца, и падали на серую наволочку. Человек пробудился ото сна. В широко раскрытых глазах дерганые зрачки перебегали с одного места на другое, ища точку опоры в предметах полузабытого интерьера. Потолок, окно, дальний угол комнаты, пол. Зрачки пробежали по ним и со временем успокоились, застыв, возвратившись к окну. Прошел невзрачный день, не оставив крупицы воспоминаний. Ночь прошла, и кошмар окончился. Человек зажмурил глаза и стиснул зубы. Его голова начала болеть. И всё вернулось на свои места.

«Боже, еще один день, еще одна боль, когда она уже утихнет? Хоть бы одно утро проснуться без боли. Пожалуйста, только одно», — думает человек.

Перевернувшись на спину, он потер глаза и продолжил смотреть в окно. Тусклый свет падал на пол, освещая тяжелую столетнюю пыль. Дождь слегка покрапывал за окном, оставляя свои следы на стеклах. Осень только начиналась. Без особого желания человек сел на кровать, опустив ноги на обшарпанный паркет. Некогда он был темно-коричневого цвета. Теперь он показывал своим видом, что на него уже давно не ступала нога человека.

Человек перевел взгляд на окно и вздохнул. Не имея возможности и права оторвать понурый взор от вида, он собрался с силами и встал с кровати. Резким ударом по голове и потемнением в глазах отозвалось его безрассудное поведение, и его начало мутить. Человек, оглушенный сам собой, упал на колени. Тошнота всплеском подступила к горлу, и во рту начали ощущаться тонкие нотки железа и ржавчины. Человеку, за непонятно сколько прожитых дней привыкшему к этому вкусу, это не доставляло удовольствия, и потому, сначала ползя на коленях, а затем, сжав кулаки, постепенно вставая на ноги и шатаясь, он спешно пошел в ванную. Снова опустившись на колени, как при мольбе перед алтарем, он обнял унитаз и выплеснул сгнившие остатки. К стекающим слюням, сопровождающим его «дары», прибавились слезы радости от очищения или горькой обиды от потери тех запасов, что копились с прошлого извержения. Так или иначе, он терял частичку самого себя.

Человек нажал кнопку на бачке, и водоворот унес всё в темную бездну с глухим рокотом, напоминающим далекий гром. Он встал перед зеркалом и уперся руками в края раковины. Голова понемногу прояснялась, и после недолгого разглядывания раковины его взгляд поднялся к зеркалу.

Толстые слои нетканых бинтов, много раз намотанные друг на друга, укутывали лицо, оставляя небольшие отверстия для глаз и рта. Желто-коричневые, грязные, засаленные тряпки, на которых местами можно увидеть проступающие подтеки крови. Мужчина осматривал их, как будто видел в первый раз, и дотрагивался так аккуратно, словно ощупывал древнюю реликвию.

«Откуда они взялись и что под собой скрывают? Молодой и сильный мужчина или старый, умирающий старик? Приятно ли я удивлюсь, снимая их, или ужаснусь от мерзости, скрывающейся под ними? Узнать, видимо, мне этого не суждено», — думает он.

Долгое время его преследовало желание снять бинты, и каждый раз он отодвигал тот неизбежный день, когда они будут сняты. Ладонь спустилась с лица и повернула кран. Треск раздался в трубах, и через несколько секунд мутная вода начала литься, заполняя потрескавшуюся лакированную поверхность раковины.

Плесень, прекрасно понимая, что никто не собирается препятствовать её экспансии по раковине, захватила её и начала разрастаться в местах сколов и длинных трещин. Мужчина подставил ладони под льющуюся воду и поднес их к лицу. Ему пришла мысль, что, если бы не отсутствие запаха, её можно было бы сравнить с водой из канализации. А может, это она и есть. Скрытая мимика лица искривилась, а холодная вода освежила лицо дремавшего путника. Мужчина зачерпнул еще горсть воды, и она легла на короткие седые волосы, постепенно стекая на худое, с заметно выпирающими под кожей костями изможденное тело.

Он поднял взгляд на зеркало. Оно всегда рассказывало ему правду о себе. И тут, глядя по другую сторону зеркала, он встретил себя.

— Дружище, сколько дней мы не виделись? Ну и видок у тебя, загляденье. Опять снились чудные сны? — спросил человек в бинтах из зеркала.

— Да, и с каждым днем они становятся всё ярче.

Мужчина приблизился к зеркалу и двумя пальцами широко раскрыл веко. Темно-серая радужка, от которой сетью разбегались кровеносные сосуды, смотрела на него. На зрачке виднелась белесая пелена, и человек хотел ужаснуться от увиденного, но это для него не в новинку. Больной взгляд человека, на которого страшно смотреть. Когда-то он боялся ослепнуть, но теперь он просто не может. Чувства притупились, и он смертельно устал бояться. Весь его организм понемногу отказывал. И приходилось только успокаивать себя, надеясь, что когда-то это пройдет.

«Можно ли считать себя нормальным человеком, если мутной воды мне достаточно, чтобы привести себя в порядок?» — подумал человек, опуская взгляд на воду.

Тюбик зубной пасты, лежащий на краю раковины вместе с зубной щеткой, притягивал своим пыльным видом мужчину. Он взял его в руки и долго изучающе всматривался в этикетку. Открутив колпачок, человек выдавил содержимое в раковину, но вместо привычной жидкой консистенции посыпалось рассыпчатое белое вещество, сродни сыплющейся со стен штукатурке. С омерзением он бросил тюбик в раковину. До зубной щетки дотрагиваться не стал. Результат был ясен. Лучше дать жить бактериям во рту, чем замещать их — страшно подумать — чем. Своё всегда роднее.

— Сколько дней я спал, что всё, что я знал, успело сгнить и испортиться? — спросил герой у зеркала.

На сей раз зеркало решило промолчать.

— И так всегда: в ненужные моменты тебя не остановить, но когда действительно появляется важный вопрос, ты молчишь.

Человек зачерпнул воду и брызнул ею в зеркало. Десятки капель воды разбились на сотни автопортретов. Вытерев голову висевшим на стене полотенцем, он облегченно вздохнул. Чистым он не стал. Герой вышел из ванной комнаты и вернулся в спальню.

Жилая площадь мужчины была представлена небольшой квартирой, в которой, если сделать несколько шагов от стены, можно упереться в другую стену. Но фокус заключался в том, что если на них не смотреть, то возникает чувство, будто они отступали и комната становилась больше. Чего нельзя сказать о потолке, давящем сверху своей белой массой.

Герой подошел к окну и распахнул его. Кашель вырвался из него, освобождая место для поднимающегося тяжелого запаха. Из окна открывался вид на высокую стену. Монструозное, угнетающее сооружение из черного камня закрывало собой всё. В тени этой конструкции вряд ли что-то способно жить. Сколько ни пытайся разглядеть её границы, каждый раз голова билась об оконную раму. Из-за её размеров только щепотки белого света проникали в квартиру. Иногда мужчина хотел дотронуться до неё, но не позволял себе. Очень темная аура исходила от неё.

«Смогло бы какое-нибудь растение вырасти, если посадить семя в трещины подоконника?» — задумался человек, ковыряясь в них ногтем. — «Видимо, в этой квартире выживет либо оно, либо я».

Поверх окна сбоку на карнизе висел тюль, больше похожий на потрепанную половую тряпку, которую никто при первом взгляде на неё не смог бы лаконично назвать «занавеской». В первые дни после «пробуждения» он пытался занавешивать ею окно, чтобы хоть как-то скрыть стену, но вид от этого становился не менее удручающим.

Под стеной лежали большие кучи мусора. Жильцов дома, видимо, не сильно заботил тот смрад, который источали отходы. Если гадить под себя, не стоит удивляться запаху и грязи. Последствия всегда догоняют поступки. Глядя на отходы, мужчина старался приметить что-то новое, чего раньше не видел, а может, и нужное для себя. Пока в один из дней среди дрянной мебели, остатков пищи и других ненужных пережитков жизни человек не увидел тело.

Сосед, которого он никогда не видел, или очередной скиталец, бесцельно блуждающий по городу, лежал распростертый в мусоре. Он был в прилично и хорошо сидящем костюме, с темными зачесанными набок волосами и пустыми глазами, смотрящими в его окно. На протяжении многих дней труп гнил среди прочих отходов, и никто не собирался проводить уборку. Никто не искал его, никто не помог ему. Может, он нашел здесь свое упокоение. Какое-то время невыносимая вонь исходила от этого мусора, но время шло, и мужчина привык. Почти привык.

Мужчина выпрямился, потянулся и обернулся. Его спальня была пустой, оттого и просторной. Стены, как и потолок, были покрашены белой краской. Лишний раз герой боялся к ним прикасаться, чтобы не оставить на них следов, не замечая, какой след они оставляют на нём.

К стене вплотную была приставлена небольшая железная кровать. Жесткий, черствый матрас поверх металлической сетки — чтобы не лежать на ней дольше нужного, и грязное серо-коричневое белье, испачканное кожными и не только выделениями во время бесконечно долгих пребываний во сне. На такой же подушке местами проступали засохшие следы крови, превращая кровать в символ абстракционизма, ясно передающий внутреннее состояние своего художника.

Небольшой журнальный столик стоял подле неё. Другие бы использовали его как подставку под вазу, украшенную живыми цветами, продолжающими расти в чистой воде и радующими своим запахом и видом. Но обычно в таких вазах находится имитация жизни. Вечно живые цветы, которые никогда не увянут, которые не просят влаги, света и, конечно, любви.

«Прямо как я. Значит ли это, что я — имитация? Может, я всего-навсего бездушный пластик», — пришла мысль в голову, пока мужчина проводил ладонью по столику.

Рядом с кроватью на стене висели четыре полки, но при этом ничего на них не стояло. Одна из них сорвалась со стены и упала на пол, возможно, от тяжелого бремени своей ненужности. Человек задумался, когда в последний раз он читал книгу или хотя бы журнал, но не мог вспомнить, да и где их взять. Зачем создавать то, что не пользуется спросом? Мужчина смотрел на полки и подмечал, что всё-таки они не пустые. На них лежала пыль.

«Пыль, везде одна пыль. Может, даже я уже покрылся ею или она мной. Зачем же убирать её, если каждый день она снова появляется на своем прежнем месте? Мартышкин труд. А вот если её собрать в банку и хранить на этой же полке, то полка уже не будет пустой и грязной. При этом каждая частица хранит свою историю. Люди, дома, улицы, стены — всё это может поведать она вместо книг. Сколько скрытых от глаз историй, да только кто захочет их знать?»

Человек слегка улыбнулся и снова погрустнел. Надев висевшие на краю кровати штаны и кофту, он задумался о том, чем бы ему сейчас заняться. В это время желудок начал урчать, давая знать о голоде. Вот и ответ. Мужчина направился на кухню, которую вряд ли можно было так назвать: скорее это был небольшой вырез в стене, в котором помещались холодильник, пара шкафчиков и раковина. Человек открыл холодильник, который был наполовину заполнен железными банками с едой. Еда ничем не отличалась от той, что выдавали на фабриках. Вся она была отработана часами труда. А чтобы труд был полезным, нужно хорошо питаться.

«Состав полностью состоит из мяса, которое принадлежало…» — мужчина пытался закончить мысль, но сам не понимал, что это за мясо.

Мужчина взял одну из консерв, отодвинул на кухне ящик, взял ложку и, пройдя в спальню, сел на кровать. Потянув за кольцо, он приподнял крышку консервы. Темно-красное кашеобразное нечто с отчетливым металлическим запахом встретило его. Мужчина зачерпнул ложкой сгусток и положил его в рот. Запах полностью определял вкус блюда. Кислая мина появилась на его лице, и ему захотелось плакать. Чтобы не смотреть внутрь консервы, он перевел взгляд на окно, отчего вкус многократно ухудшился.

Мужчина закрыл глаза и пытался представить себе еду, настоящую еду. Овощи перемешивались с фруктами, мясо с крупой; орехи, яйца, пироги, рыба, ягоды. От всей своей фантазии человек старался получить удовольствие, постепенно зачерпывая и кладя в рот новые куски мяса.

«Каково это — готовить? Нарезать, пожарить, сварить, смешать и получить бурные овации за получившийся шедевр. Но при этом тратить час жизни на то, чтобы совместить ингредиенты. Все равно ли будет желудку, в какой вариации это в него попадет? Да, всё равно. Но ведь у нас есть вкус. Есть не только чтобы жить, но и чтобы получать удовольствие. Еда для счастья!»

Герой одобрительно кивнул. Пришедшая к нему великая мысль вызвала прилив сил. Пробегая взглядом по комнате, он подумал:

«Грязновато тут, хотя нет — тут настоящий бардак. Так больше жить нельзя. Надо будет как-нибудь выделить время на уборку».

В это время, пока человек уже несколько минут продолжал свой прием пищи, за ним наблюдал гость. На кухне, между холодильником и шкафом, из небольшой дыры толщиной в указательный палец, подрагивая антеннами, шевелил головой муравей.

Мужчина переводил взгляд по объектам интерьера, погруженный в мысли об уборке, пока не остановился на дыре. Он тоже заметил муравья. Его лицо прояснилось, и человек улыбнулся.

— Привет, дружок, — сказал мужчина муравью, на что тот в ответ кивнул и пошевелил антеннами. — Сколько дней мы не виделись! Наверное, приходилось добывать самому себе пропитание, да еще и для своей колонии. У тебя же есть колония? Своя семья.

Мужчина с легкой улыбкой зачерпнул ложкой кусочек мяса из банки и кинул на пол перед собой. Маленький коричневый муравей отреагировал на его жест, сползая по стене, и короткими перебежками подбежал к угощению. Пристроившись к нему жвалами, он начал отрывать части мяса и спешно запихивать их в себя.

— Вижу, дружок, ты успел прилично проголодаться. Понимаю. Ты мне уже стал как домашний питомец. А я каждый раз, засыпая, бросаю тебя на произвол судьбы. Вот был бы ты побольше — сошел бы за кошку, и я бы гладил и кормил тебя. Гладил и кормил. И чесал бы за ушком, если оно есть у тебя.

Человек зачерпнул еще и бросил также рядом с муравьем, чуть не попав по нему. Муравей, быстро управившись с одним куском, тут же приступил ко второму.

— Не торопись. Еды у меня полно. Жуй и смакуй. Эх, вот бы ты мог говорить. Смог бы поведать мне о своей жизни. Наверное, каждый раз, выбираясь за пределы, тебя кто-нибудь да норовит растоптать. Я ведь прав? — мужчина посмотрел на муравья, который был увлечен трапезой и не обращал на него внимания. — Да, я прав.

Проходит несколько минут, и муравей, доев свое угощение и не оставив после него даже жирных пятен на полу, уже побежал в свое убежище.

— Надеюсь, сегодня я смог угодить тебе, — говорит мужчина вслед. — А если нет, то ты в следующий раз напиши мне свое меню. Может, я смог бы достать для тебя что-нибудь повкуснее. Договорились?

Муравей остановился у норки и, как будто поняв, что говорит ему человек, слегка наклонил голову, на что мужчина тоже кивнул, и муравей забежал в дыру.

— Всё-таки о своих питомцах мы заботимся лучше, чем о себе. В этой комнате встретились два муравья: пока один не видит смысла, другой упорно ищет путь, — сказал человек и, оставшись вновь наедине, произнес про себя: —И день за днем погоню мы ведем, и ночь за ночью тропы хорони́м.

Встав с кровати и подойдя к открытому окну, мужчина выбросил в него пустую банку. Сделав пару пируэтов в воздухе, она приземлилась на мусор и покатилась, пока не остановилась у разлагающихся останков мертвеца. Мужчина посмотрел на всё это безобразие, вздохнул и взял лежащую на подоконнике пачку сигарет. Дождь за окном стих. Присев на подоконник и полуразвернувшись к улице, герой достал из пачки сначала зажигалку, потом сигарету. Положил её в рот и, прикурив, вдохнул тяжелый дым.

Табачный чад заполнил легкие. По телу начала пробегать легкая дрожь, а следом за ней наступил кашель. Человек отстранил от себя сигарету и сильно, вымученно закашлялся, временами выплевывая мокроту за окно.

«Сколько непонятной травы вместо табака в неё напихано, хотя откуда в нашем городе трава? Здесь вообще всё мертво, кроме понурых и злых людей…» — подумал человек, краем взгляда цепляясь за дыру. — «Ну и кроме тебя. И того чудака в зеркале. Остальные не выжили. Не смогли».

Взгляд его вернулся к пейзажу за окном и остановился на трупе. Мысли постепенно смолкали и вспыхивали вновь:

«Может, он старался перепрыгнуть через стену или взобраться на неё, и это оказалось для него непосильной задачей? С какой стороны он пришёл и куда направлялся? Хотел ли он примкнуть к власть имущим и пожить немного в удовольствии или устал от их показанной напыщенности и скрытой злобы и решил незаметно сбежать, чтобы почувствовать себя живым, хоть и ненастоящим? Обе эти цели несут только новую боль, не залечивая старых ран. Наверное, он просто умер. А я нафантазировал себе историю про изгнанного самим собой героя».

Мужчина хотел поглумиться над ним и выдать остроумную прибаутку, но понял, что над покойником шутить нельзя. Скоро он сам окажется таким же и не хотел, чтобы над ним шутил человек, кидающийся консервными банками и плюющий рядом с ним.

Вдалеке донесся скрежет включения громкоговорителя, предвещающий начало воспроизведения записи. Каждый день несколько раз в разное время, через городскую сеть вещания транслировалась запись разговоров главы города и женщины, скорее всего, интервьюера. Иначе зачем тратить время на бессмысленные разговоры? Но темы их бесед всегда были разнообразны и, скорее всего, будоражили умы горожан.

«Ну, сейчас начнется», — подумал человек и затянулся сигаретой, начиная вслушиваться в разговор.

— Господин Мэр, добрый день, — донесся женский голос из громкоговорителя.

— Добрый, добрый, — ответил мужской.

— Сегодня нашим слушателям хотелось бы услышать ваше мнение по поводу абортов. Как вы считаете, можно ли убить ребенка, который еще не появился на свет?

— Да, думаю, что да, ведь у ребенка еще не сформировано понимание того, как устроен наш мир. Видите ли, я считаю, что человек становится человеком только в тот самый момент, когда появляется на свет из лона матери. Только тогда, когда начинает осознавать себя как человека. А пока этого не случилось, это всего лишь… мясо.

— Какое грубое сравнение. То есть я правильно вас понимаю, что еще не родившийся человек не имеет права на жизнь?

— Нет, неправильно. Конечно, он может и имеет право на жизнь, но та самая жизнь зависит от решения его родителей. Я только говорю о том, что не родившийся ребенок — не значит, что это человек.

— Ясно, то есть его не жалко будет убить посредством аборта. Вы к этому ведете?

— Верно.

— А если смотреть дальше, если дать право ребенку на жизнь, позволить ему появиться на свет? Пусть он и незапланированный, но он же может кем-то стать. Хорошим, полезным членом нашего общества. Может, даже кем-то великим.

— Дети рождаются пустышками. Они не понимают этот мир. Не могут отличить добро от зла. Даже не могут сформулировать свою мысль, для этого нужна основа. И эту основу дает окружение, и посредством данного мировосприятия формируется мировоззрение. Допустим, ребенок рождается в семье, в которой он предоставлен сам себе. Отец, мать, родственники не следят за ним, проще говоря, всем в семье на него плевать. И тут ребенок встречает плохую компанию. Как думаете, чего он от них наберется? Он будет впитывать всё самое плохое, пока, переполнившись, не взорвется, орошая своими идеями других людей и задевая своими поступками окружающих. Получается, не такой уж и великий человек получился.

— Но не все же встречают плохую компанию.

— Не все. Дело даже не в плохой компании, а в негативных поступках, оказывающих на нас влияние. Ими полон мир.

— Так, а кто в первую очередь формирует мировосприятие?

— Конечно, родители.

— А если их нет?

— То там уже как получится. Кто первый попадется.

— Обобщим. То есть, по вашему мнению, не родившийся человек не является человеком, так как себя не осознает, а значит, может быть убит. Но всё это с небольшой поправкой на родителей, так как они и дают право на жизнь.

— Верно.

— Понятно. Тогда последний на сегодня вопрос. Если бы вы узнали, что у вашей супруги будет ребенок, ваш ребенок, но вы не сильно его хотели или просто не задумывались о нём, вы бы предложили ей сделать аборт?

Запись ещё несколько секунд продолжается, но диалога было не слышно. Мэр, видимо, решил не отвечать на этот вопрос. Вскоре донесся скрежет прекращения записи. Бумага сигареты истлела полностью, и на подоконнике горсткой лежал пепел. Мужчина посмотрел на оставшийся от неё фильтр в руке и выбросил его в окно. Встав и закрыв створки окна, мужчина прошел в коридор. Солнце, скрытое за тучами, освещало своим белым светом город, а значит, наступило время для работы. Надев ботинки и пальто, герой посмотрел в зеркало, висевшее рядом со шкафом в коридоре, улыбнулся своему отражению и неспешно направился на улицу.

Весь путь до рабочего места на фабрике, пролегал как в тумане. Сложив руки в карманы, опустив взгляд под ноги и не замечая прохожих, человек дошел до неё. Огромное здание с сотнями труб, одна из которых — самая высокая и массивная — уходила в небо. Человек смотрел на всё величие и громоздкость сооружения и вздыхал. Он не знал его сути, его смысла, но у него есть работа, и её нужно выполнить. С чувством невыполненного долга он зашел в его огромные ворота.

Ни с кем не здороваясь, едва замечая силуэты работающего персонала и слыша отчетливые звуки ударов молотков, лязг металлических деталей, шум работающих приборов и капание воды, спокойно и равномерно падающей и ударяющейся о водную поверхность, и выбивающееся из всего этого шума, герой прошел в небольшую неприметную каморку. Включив свет и повесив пальто на крючок рядом с дверью, он прошел в центр, где из-под земли выходила труба с вентилем для сброса давления.

Мужчина посмотрел на манометр рядом с вентилем. Стрелка судорожно колотилась на одном месте. Давление подходило к критической отметке.

— Вот это я вовремя пришел, — сказал мужчина и, крепко ухватившись руками за вентиль, с большим усилием стал его прокручивать.

Измотанная стрелка начала стремительно падать к нулю. Ни выброса пара, ни хотя бы легкого землетрясения — ничего, что говорило бы о том, что он выполнил свою работу, сделал её на отлично и, может, даже предотвратил страшную катастрофу. Ничего. Никто не узнает о том, что он сейчас сделал. В его каморку никто не заходил, да и сам работник в какой-то мере был рад этому.

«И так каждый день. Наверное, каждый. Интересно, бывало ли такое, что я прихожу, а давление ещё не на самой высокой отметке? Я не помню. Как будто кто-то специально ставит стрелку на максимум только для того, чтобы я работал. Или создавался вид, что работа идет», — подумал герой, садясь на табуретку у стены.

Достав из пачки и закурив очередную сигарету, герой протер лоб и, глядя на вентиль, вздохнул.

— Вот зачем ты здесь нужен? — с небольшой долей укора мужчина обратился к вентилю. — Может, у тебя есть какое-то особое назначение, о котором я не знаю? Да я даже не знаю о твоем базовом назначении. Крутить вентиль только ради того, чтобы упала стрелка. Моя работа больше походит на онанизм, чем… на какую-то другую работу. Важную работу. Может, ты ответишь мне и расскажешь?

Вентиль молчал.

— Ладно, я понимаю, что я с тобой никогда не общался и отношений между нами быть не может. Если только чисто рабочие моменты. Притом у тебя нет рта, ушей, и ты вообще не живой, так что можешь даже меня не понимать, — мужчина затянулся и улыбнулся. — Можешь? Я это произнес так, будто у тебя это всё может появиться. И ты каким-то чудом внезапно станешь разумным существом. Но знай: за все недостатки, которые у тебя есть, тебя никто не осудит. Особенно я.

Вентиль понимал.

— Каждый раз, находясь в этом помещении, мне кажется, что я схожу с ума, — сказал герой и положил ладони на голову. — Как далеко распространяется твоя власть? Тысячи труб, извиваясь, как змеи, пронизывают землю, или ты всего лишь муляж и под тобой ничего нет? Может, я сам должен понять, зачем ты нужен. Зачем тебе нужен я, — мужчина вздохнул. — Скорее всего, мы видимся в последний раз. После «пробуждения» никто не здоровался со мной, не спрашивал меня ни о чем, не окликал на улице. Видимо, семьи, друзей и знакомых у меня нет. А еще с каждым днем мне становится всё хуже и хуже. Сколько лет я начинаю свое утро с того, что бегу в туалет отрыгивать вчерашний день. Очень много. Всё чаще мне кажется, что если я усну, я больше не проснусь. И если мой последний день близок и я вскоре в последний раз проснусь в этом городе, тогда я собираюсь немного пожить для себя. Завтра я думаю прогулять свою смену и просто погулять по городу. И мне будет всё равно, что будет с давлением и взорвется ли город из-за меня. Ты ведь слушаешь меня?

Вентиль слушал.

— Столько лет я кручу тебя. Кто и зачем направил меня на эту работу? Только небольшая бумажка подтверждает, что я закреплен за этим рабочим местом. А по факту… Хотел ли бы я когда-нибудь быть здесь с тобой? Ладно.

Мужчина встал с табуретки, потушил сигарету, вплавляя её в стену, и продолжил:

— Думаю, пора нам с тобой прощаться. Наверное, больше мы с тобой не увидимся. Я глубоко уверен в этом. Так что если между нами были какие-то обиды и недопонимания, то прости меня. Руки не подаю, так что не хворай.

С последними словами мужчина надел пальто, выключил свет и вышел из своей каморки. Путь он держал обратно домой, а вентиль всё продолжал и продолжал стоять.

Придя домой в темноте, герой разделся и нажал на выключатель. Теплый свет озарил комнату. Это был единственный источник света, похожий на настоящее солнце, которого мужчина никогда не видел. Глядя на горящую на потолке лампу, он чувствовал, что ему становится немного легче, и вместе с этим к нему пришло одно желание.

Он вышел на середину комнаты. Шаг вперед, шаг назад, влево, вправо. В такт движениям ног прибавилось легкое покачивание головой. Его левая рука была вытянута в сторону с поднятой вверх ладонью, а правая, согнутая в локте, была перед ним, словно он воображал, что с кем-то танцует. Движения были осторожными и робкими, но только поначалу. Постепенно он начал сильнее раскачиваться, и его движения превратились в порыв. Мужчина кружился по комнате, в его голове звучала музыка, которую он никогда не слышал, а на его лице цвела широкая улыбка. Руки больше не были перед ним: он размахивал ими, притоптывал ногами и продолжал кружиться — да так кружился, что задел прикроватный столик, отчего тот с грохотом упал. Каждое его движение было свободным и живым.

Но всему прекрасному приходит конец. Герой остановился на том же месте, где и начал. Его глаза сузились, а вместо улыбки остался только жесткий сомкнутый рот. В нем боролись противоречивые чувства. Он одновременно хотел продолжать и осуждал себя. И ко всему вдобавок добавился глухой кашель, поставивший точку в этой дилемме.

Вдоволь закашлявшись, мужчина поднял опрокинутый столик и прошел на кухню. Взяв из холодильника очередную консерву, а из шкафа — очередную ложку, он подошел к кровати и сел ужинать. Утренний ритуал в обратном порядке шел по расписанию. Зачерпнув красный сгусток мяса и поднеся ложку ко рту, мужчина остановился и посмотрел наверх. С потолка доносился шум: топот, глухие разговоры и крики, звуки бьющейся посуды и падающей мебели.

«Видимо, соседи опять что-то не поделили. И как два человека могут уживаться вдвоем? Это же с ума можно сойти. Впрочем, у меня и в одиночку это неплохо выходит», — подумал мужчина и положил ложку в рот.

Вычерпав остатки и облизнув ложку, герой открыл окно и выбросил в него банку. Банка приземлилась аккуратно рядом со своим утренним собратом. За окном давно наступила ночь. Мужчина умылся, выключил свет и лег в кровать. Глядя в открытое окно, он чувствовал, как его глаза понемногу смыкаются. Завтра его ждет великий день, когда он сможет прогулять свою никчемную работу. С этой мыслью и легкой улыбкой он заснул. Но, подойдя в очередное утро к окну, герой сможет убедиться в одной очень простой истине — осень только начиналась.

***

Тяжелая металлическая дверь с громким скрипом медленно открылась. Характерный щелчок разнесся в темноте, лампочки на потолке одна за другой зажглись, и вся каменная угловая лестница озарилась светом. На лестнице послышался размеренный топот. Спускающийся человек отчеканивал каждый свой шаг, и это служило оповещением для жильца затхлой комнаты. В подвал спускался хозяин подземелья.

Нога ступила на каменный пол, и в полный рост показался он — взрослый мужчина, проживший на этом свете треть века: высокий, черноволосый, гладковыбритый, одетый в полностью черный костюм с фиолетовым галстуком. Всем своим видом он показывал, на какой недосягаемой ступени стоит в сравнении со своими горожанами. Отличительной чертой были шрамы, украшающие его лицо. Короткие и длинные порезы, напоминающие ему о прошлой жизни, о том, через что ему пришлось пройти, и служащие превентивной мерой устрашения, размещались по всему лицу. Холодные темно-серые глаза были устремлены вперед, на цель, а безразличный взгляд говорил о том, что его жертву не ждет ничего хорошего, как, впрочем, и других, на кого его взгляд падал. На равнодушном выражении лица растянулась широкая пластиковая улыбка: уголки губ приподнялись, а вокруг глаз появились легкие морщинки.

— Биииимкаааа! — радостно крикнул мужчина, упираясь руками в стены прохода. — Здравствуй, мой давний друг! Надеюсь, в такой славный и светлый день твое прозябание в этой сырой дыре не заставило сгнить твои платы? Это было бы очень прискорбно, ведь мы так с тобой редко общаемся. Бимка! Просыпайся, Бимка!

Напротив хозяина подвала, в нескольких метрах от него, находилась машина. Небольшой матовый черный куб, созданный из материала, непостижимого для рационального объяснения, стоял на горизонтальной витрине, как экспонат в музее. Из него в разные стороны разветвлялись провода, уходящие в глубину стен подвала, туда же, где были спрятаны трубы канализации, которые временами даже через толстые стены издавали едкий смрад. Усталый, хриплый звук, как у человека, которого силой оторвали ото сна, начал доноситься из куба. Жилец пробуждался.

— Это ты, безумный тиран? Конечно, это ты. Владыка горя и печали. Зачем ты решил ко мне спуститься? Поглумиться? Упиться моими страданиями? Нет, конечно, нет. Это тебя уже не веселит. Видимо, мне нужно исполнить очередную пакость для тебя.

— Как неучтиво, как грубо. Фу. Что за манеры, дружище? Неужели это я тебе привил свои манеры? Думаю, мне придется поработать над собой и над тобой тоже. Я всё-таки лицо этого города, и нужно подавать пример тем, кого мы приручили. Но хватит лирики: на самом деле нам предстоит всё та же скучная рутина, и мы должны её выполнять, иначе как мы сможем исполнить мой величайший шедевр?

Человек прошел в помещение и сел на стул рядом с витриной. Он закинул ногу на ногу и, сложив руки на груди, продолжил:

— Что нового? Что слышно на улицах? Как поживают мои любимые горожане? И самое главное — появился ли гость? Не хотелось бы пропустить такой поворотный момент в нашей истории.

Куб глубоко вздохнул и начал свой доклад:

— Обстановка в городе прежняя. «Дети» вас боятся и скрыто презирают, «Пожиратели» делают вид, что вас любят, но при этом также вас боятся. «Альты» несут свою службу. Была попытка проведения голосования о возможном втором митинге.

— Неужели! — хлопнув в ладоши, воскликнул человек. — Дети идут по стопам своих отцов. Это так мило. Не знаю, даже гордость берет за них. Так, не томи, продолжай.

— Проголосовала только треть «Детей». Результаты таковы: шестнадцать за проведение митинга, восемьдесят четыре против.

— Эх, — махнул рукой человек. — Ничего удивительного. Скучно!

— Однако во время вывешивания голосов на бумажных плакатах цифра шесть оказалась плохо закреплена, поэтому сорвалась и, перевернувшись, стала цифрой девять.

— Будет им знамением, что гвозди надо лучше делать. И да, передай, чтобы всех этих любителей проводить выборы отправили в избавительное учреждение. Там их выборы будут многое значить. — Хозяин на минуту замолчал, задумавшись и потирая подбородок. — Так, а что с гостем?

— Замечен не был.

«Ну ничего, я долго ждал, подожду ещё. Наступит день, когда мы встретимся вновь. И вот тогда…» — подумал хозяин.

— А скажи мне, скольких сегодня отправили на переработку?

Бим не нашел, что ответить на этот вопрос, и хозяин, твердо и четко проговаривая слова, повторил:

— Сколько человек сегодня ты казнил?

— Ни одного, — тихо и замешкавшись проговорила машина.

— А почему? У нас что, сегодня праздник или какой-то особенный день? Календарь я с утра проверил и ничего такого не заметил. Почему оборудование простаивает без дела? Ответь мне, запланирована ли у нас сегодня экзекуция?

Человек исподлобья смотрел на жильца, и потихоньку на его лице начала разрастаться довольно мерзкая ухмылка. Бим долго держал паузу, а хозяин позволял ему это, потому что понимал, что его воля в конечном счете будет исполнена, и видеть, как кому-то приходится мучиться при выборе, хотя результат был предрешен, было для него сродни веселью и азарту. Человек ждал, пока Бим, как нашкодивший ребенок, не решился ему ответить:

— Запланирована.

Хозяин радостно шлепнул себя по бедру.

— Так это же замечательно! Фух, — провел он по лбу, показывая, будто вытирает пот. — Я уже начал думать, что у меня признаки деменции. Спасибо тебе за твой честный и рассудительный ответ. Если ты не смог этого сделать, то давай сделаем это вместе. Я тебе помогу. Вспомню славные деньки.

Хозяин резко встал со стула и направился к противоположной стене подвала. К стене был прикручен рычаг, кабель от которого шел к кубу. Рядом с рычагом висел плакат, на котором была расчерчена таблица. В первой колонке шло допустимое напряжение, а во второй — максимальное. Мужчина внимательно рассматривал таблицу, потирая подбородок, словно выбирал блюдо из представленного меню. Бим, наблюдавший за ним и предчувствовавший последствия неисполнения своих обязанностей, быстро и истерично заговорил:

— Прошу вас, Господин Мэр, не нужно этого делать, я сделаю всё сам. Я искренне раскаиваюсь в том, что мои слова и моё поведение задели вас, что я не выполняю данную мне работу. Я исполню любое ваше пожелание, но только, пожалуйста, добрый господин, не тяните за рычаг.

Удивленный человек повернулся к кубу.

— Господин Мэр. Мм, это словосочетание — услада для моих ушей. А куда же подевался недавний тиран? — человек осмотрелся вокруг. — Ты его случайно не видел?

— Я, я… — голос запнулся у машины, — я прошу вас о прощении. Я молю вас о прощении! Я корю себя за свой грязный язык. Я ничтожная машина, и я сделаю всё, что скажете, но только умоляю, добрый господин, не делайте этого.

Мэр подошел к кубу и, нежно положив руку на гладкую поверхность, начал медленно его поглаживать. Из куба доносились едва слышимые, приглушенные всхлипы.

— Тшш, тихо, успокойся. Всё у нас будет хорошо. Не нужно никого бояться. Твои слова потрясли меня до глубины души. И я… верю в них. Я верю тебе. Так что давай вытри своей воображаемой ручкой воображаемые слезки, придумай себе платочек, высморкайся в него и с чистым лицом улыбнись…

Мэр с улыбкой посмотрел на Бима, как отец смотрит на сына, хотя история их взаимоотношений говорит о том, что всё должно было быть наоборот. Мужчина убрал руку с куба и вернулся к рубильнику.

— Улыбнись миру. Ведь представь: сейчас где-то в городе зародилась жизнь. Новый горожанин, появился на свет, и это начало его пути. И мы должны помочь ему в этом. Помочь ему, выполняя наши обязанности и делая этот мир, по-моему, лучше. Помочь нам всем, — тон Мэра с веселого и легкого сменился на обычный, равнодушный. — Впрочем, как и помочь покинуть этот мир заждавшемуся в избавительном учреждении нашему незнакомому другу.

С последним словом Мэр опустил рукоятку рубильника. Раскатистый вопль разнесся по подвалу. Мэр на мгновение останавливался, поднимая рукоятку, то заново опускал её. Минуту длилось исполнение приговора, и по помещению начал разноситься запах гари.

— Я сделал, я сделал! — закричала машина.

Мэр поднял рукоятку и с довольным лицом посмотрел на Бима.

— Ну вот, можешь, когда захочешь. Стоило ли доводить меня до этого? Совсем меня не жалеешь, — Мэр приблизился к Биму и прикрыл нос рукой. — Фу, что за вонь! Это твои сгоревшие платы так воняют или ты обдристался? Но ничего, со всеми бывает.

Погладив машину по грани, хозяин сел на свое излюбленное место и, достав сигарету, закурил.

— На днях я зайду с проверкой в избавительное учреждение. Посмотрим, как ты справляешься в моё отсутствие, а то в последнее время ты каким-то непослушным стал. Совсем от рук отбился. А теперь наша любимая часть представления. Скажи мне, кто ты?

Послушным, измотанным голосом в бесчисленный раз, как осужденный, выходящий перед строем в тюремном лагере и называющий свою статью, машина произнесла:

— Я всего лишь звук из машины, транслирующий вашу волю. Я преступник и террорист, запертый в трех измерениях куба, чтобы искупать свои преступления. Я пресмыкающееся, которому более не дозволено быть выше земли. Я тот, кто был всем и стал ничем. Я Б.И.М.

— Верно, Бимка. Ты распоряжаешься жизнями горожан, а я распоряжаюсь твоей — так и должна работать пищевая цепочка. Так и должна работать безвольная машина.

Мэр встал со стула и направился к выходу.

— Надо будет сказать, чтобы сюда прислали механиков, а то вонь ну просто ужас.

Хозяин громко засмеялся и, поднявшись по ступенькам, выключил свет. Тьма снова сковала подвал, и его жилец получил шанс на короткую передышку и зализывание ран.

***

Глубокий вдох, а затем выдох пронзили пространство. Грудная клетка расширилась, а затем сузилась. Капли воды падали с потолка на забинтованное лицо, а затем вместе с потом стекали на черную наволочку. Запах сырости и грибка распространялся по комнате. Человек пробудился ото сна.

Больные, красные глаза смотрели на потолок, наблюдая за падением капель, и зажмуривались каждый раз, когда они бились о лоб. Взгляд опустился к открытому окну. Сильный сплошной дождь вбрасывал свою армию на пол комнаты, где за время отсутствия человека образовалась небольшая лужа. Зябкий холод неспешно полз от окна и дотрагивался до ног засони. Осень только начиналась. Мужчина протер ладонью лицо, смахивая скопившуюся воду. Не отрывая взгляда от потолка, он сел на кровать.

«Неужели соседей затопило?» — подумал человек, переводя взгляд с потолка на лужу на полу. — «Впрочем, как и я. Вот тебе и социальные этажи. Нужно было запереть окно».

Он был готов начать очередной забег к туалету и, резко поднявшись, сразу же упал на пол, повторяя свою ошибку. Его ноги, как и всё тело, атрофировались. Озноб, не сильно чувствовавшийся под в какой-то мере теплым одеялом, пробил тело. Рвота, не дожидаясь, пока он дойдет или доползет до унитаза, без команды к выходу вырвалась на отсыревший паркет. Остатки пищи смешивались в луже перед ним, образуя подобие негустого супа. Вытерев рот и опершись на дрожащие руки, мужчина встал на свои исхудавшие, дрожащие ноги и медленными шагами, как младенец, учащийся ходить, побрел в ванную.

Разбитая плитка, свалившаяся со стен, лежала на полу и в ванне. В мутном, запыленном зеркале нельзя было разобрать свои черты, вообще ничего. Мужчина подошел к нему и провел ладонью, оставляя вместо грязи широкую линию пота и жира. Его зрачки расширились. Длинные седые лохмы доставали до плеч. Белки глаз стали полностью красными. Открыв рот, он обнаружил пустоты на месте некоторых боковых зубов.

«Неужто проглотил?» — подумал он, копошась пальцем во рту.

Герой немного оттянул бинт под глазом и увидел обвисшую кожу и глубокие морщины. Он приложил бинт на место, словно думая, что тот поможет подтянуть лицо, но из-под него, из того места, которое он успел разглядеть, понемногу начала капать кровь. Резко убрав руки от лица, человек с ужасом произнес:

— Как же я постарел, Боже мой, как же я постарел! Живой труп я вижу перед собой. Сколько времени прошло? — запнувшись на мгновение, человек схватился за голову. — Сколько же я спал? Смог ли я наконец-то пропустить работу? Я ничего не помню. Зеркало! Ответь мне, зеркало, что со мной произошло?!

Но ему никто не ответил, человек из Зазеркалья молчал. Мужчина вздохнул и повернул кран. Но вместо причитающейся ему воды тот издал змеиное шипение и выплюнул в раковину горсть пыли. Растрескавшаяся раковина, долгое время стоявшая без дела и не ожидавшая такого напора, рухнула на пол и разбилась. Герой, еле успев отскочить назад, потерял равновесие и упал, ушибив спину. Всё, что его окружало, всё, что он знал, сгнило. Внизу запах становился особенно невыносимым.

Человек поднялся на ноги и, держась за спину, вышел из ванной. Вся комната проросла трещинами, и можно было подумать, что еще немного — и потолок, да и весь дом рухнули бы вместе с ним. Подойдя к окну, шаркая по луже, он подставил ладони под проливной дождь и, набрав горсть воды, приложил её к лицу. Ему стало немного легче. Взявшись за створки, он хотел закрыть окно, но рама не выдержала и с оглушительным грохотом вместе с частью стены упала в груду мусора, оставив на своем месте сквозную дыру. Дождь в полную силу хлынул в комнату. Груда мусора за время его отсутствия превратилась в гору, на которую при желании можно было спрыгнуть и скатиться вниз, а в её утробе виднелись части позабытого трупа. Словно в свежем пазле, в котором при открытии упаковки можно было местами увидеть уже собранные части картины, не успевшие разделиться во время транспортировки, герой опознал кости стоп, рук и небольшую часть головы с пустой открытой глазницей, выглядывавшей из-под целлофана, железа и другого мусора и всё так же смотрящей в сторону бывшего окна.

Мужчина приблизился к обрыву и выставил вперед своё тело, таким образом принимая душ. Вода обтекала его полностью, заполняя поры всех частей тела, до которых она могла добраться. Герой почувствовал себя немного живым среди мертвых вещей и людей.

Внезапно живот свело, и голод пронзил его. Человек, ведомый инстинктами, подошел к холодильнику и открыл его. Электричество давно перестало поступать в оборудование из-за прекращения подачи в дом или просто из-за того, что отсырела проводка. Мужчина взял консервную банку и открыл её. Несмотря на то что внешняя часть банки проржавела, внутри еда не испортилась.

«Неудивительно: даже если оставить тебя открытой, ни одна бактерия не захочет поживиться тобой», — подумал он и набросился на банку, вырывая пальцами клочья содержимого и жадно кладя их себе в рот.

Такого голода он ещё не испытывал. В процессе насыщения его глаза — не от удовольствия или гастрономического вкуса, а от наступающей сытости и приятного утяжеления желудка — закатывались и опускались, пока взгляд не остановился на дыре. Он вспомнил про своего старого приятеля, который при каждом открытии банки улавливал её запах и спешил к своему кормильцу. Но сейчас этого не произошло.

На месте маленькой дыры, в которую мог поместиться только муравей, зияла большая прореха шириной с кулак. Радиальные трещины от неё длинными канавами разрезали стену, напоминая паутину, в глубине которой притаился хищник. Мужчина поставил банку на кухонный шкаф и, приблизившись к дыре, заглянул в неё. Ничего, кроме тьмы, он не увидел, но почувствовал, как из глубины на него подул легкий ветерок, словно кто-то дыхнул. Герой захотел просунуть руку и что-нибудь нащупать, но быстро передумал. Его интерес был намного меньше, чем страх перед неизвестным, который постепенно сковывал его.

— Эй, дружок, ты там? — проговорил он в дыру. — Там кто-нибудь есть? Пошевелись или издай какой-нибудь звук.

Мужчина подставил ухо и начал вслушиваться, стараясь уловить малейшие звуки. На мгновение ему захотелось, чтобы с ним по ту сторону стены кто-нибудь заговорил: неизвестный сосед, которого он никогда не видел, или хотя бы муравей, хоть он и знал, что муравьи, скорее всего, не умеют разговаривать. Постояв на коленях минуту и вслушиваясь в тихий гул ветра, герой решил, что это гиблое дело, и разочарованно вздохнул. Отстранив голову от прорехи и уже собираясь вставать, он услышал его. Топот. Множественный легкий топот, похожий на топот множества детских ножек. Недоброе предчувствие охватило его, и сердце начало биться быстрее. Интерес взял верх, и, учащенно дыша, герой снова заглянул в дыру. Но в тесном отверстии всё так же не было ничего видно, пока человек, постепенно вглядываясь в темноту, не понял: всё время, пока он смотрел на неё, она тоже смотрела на него. Огромный черный фасеточный глаз, который можно было легко принять за разыгравшееся воображение, изучал мутно-серый зрачок человека. Страх сковал героя. Боясь пошевелиться и спровоцировать глаз, он даже перестал дышать и двигать зрачками.

За стеной начало доноситься рычание: сначала тихое, но потом его сила постепенно начала увеличиваться, как у сторожевого пса, заметившего незнакомца, собирающегося проникнуть на его территорию. Рычание всё усиливалось и усиливалось, и можно было ожидать, что скоро донесется лай. Мужчина на четвереньках постепенно отползал назад, не отводя взгляда от дыры. Но взгляд всё-таки пришлось сместить немного выше. На его глазах стена начала рассыпаться, осыпаясь прогнившей штукатуркой на отсыревший пол. Нечто по ту сторону начало её таранить.

— Что ты за тварь?! — почти скованным от страха голосом прохрипел мужчина, отчего начался приступ кашля.

Пока мужчина справлялся с кашлем от неудачных попыток пробиться, рычание сменилось длинным и протяжным скулежом. Удары прекратились, и началось скребение. Тварь просилась домой.

— Ну уж нет, — оклемавшись, сказал мужчина, вставая на ноги. — Таких гостей я у себя не жалую. Что не получается! Оставайся по ту сторону. Ради моей безопасности и своей.

Герой вышел в комнату и осмотрелся вокруг. Квартира, служившая ему оплотом спокойствия и хоть какой-то нормальной жизни, стала больше походить на гробницу, в которой, если он ещё немного задержится, таковой станет на ближайшие сотни лет. Впрочем, может, квартира всегда была местом, где человек гнил заживо, а он просто не хотел этого признавать. Мужчина вздохнул и решил покинуть это место навсегда.

На кухне, взяв проржавевший нож, герой прошёл в ванную и, стоя перед зеркалом, отрезал длинные седые локоны, возвращая своей прическе в какой-то мере обычный вид. Положив руки на пол, он прислонил остриё к отросшим ногтям и, словно нарезая овощи, начал шинковать их. Ту же участь ждали и ногти на ногах. Когда приведение себя в порядок было окончено, человек направился к гардеробу в прихожей.

Открыв шкаф, он увидел классический костюм черного цвета с черной рубашкой и черные матовые туфли. Никогда прежде он не надевал этот костюм, ждал подходящего случая, и вот он настал. Когда он надел его и посмотрел на себя в зеркало, его взгляд упал на единственное, что выбивалось из образа человека, готового умереть хоть сейчас, — фиолетовый галстук. Он поправил его и прошелся ладонью по ткани костюма. Одежда была великовата и смотрелась громоздко и комично на исхудавшем больном теле.

Вернувшись в комнату, он взял с пола наполовину размокшие сигареты с вложенной внутрь зажигалкой, чудом не выпавшими наружу вместе с подоконником, и посмотрел в развороченную дыру, за которой потихоньку стихал дождь. Пытаясь вспомнить хотя бы один солнечный день, он чувствовал, как мысли его то терялись, то путались. Мужчина дотронулся до стены рядом с проломом и произнес:

— Спасибо тебе, квартира, за прибежище и ту спокойную гавань, что ты давала в те тяжелые времена, когда меня мучили кошмарные сны. Сколько лет я прожил здесь, и вот больше оставаться не могу. Заразил я тебя своей болезнью, и ты за это прости, — человек окинул взглядом интерьер. — Надо было всё-таки навести порядок, может быть, тогда до этого и не дошло.

Мужчина похлопал по стене и собирался наконец-то покинуть дом, но перед кухней остановился и прислушался. Из дыры ничего не доносилось. Пройдя к холодильнику и открыв его, он достал все консервы, какие там можно было найти, и, открыв их все, аккуратно выставил перед стеной в надежде, что его старый приятель решит заглянуть к нему.

В прихожей мужчина надел поверх костюма черный плащ и, подойдя к двери, опасаясь, что тварь из-за стены могла его поджидать, посмотрел в дверной глазок. По ту сторону никого не было. Герой вздохнул и, надавив на дверную ручку, открыл дверь. Занеся ногу за порог, он остановился.

«Конечно. Как я мог забыть», — подумал мужчина, поворачивая голову в сторону придверной тумбы.

Открыв её, он достал из глубин самый главный атрибут любого уважающего себя горожанина, чтящего законы современного уклада. Символ и понимание его сущности. Пластиковая маска темно-коричневого цвета с большими вырезами под глаза и небольшим вытянутым черным ртом, похожим на утиный. Герой надел её и, в последний раз взглянув на себя в зеркало, сказал:

— Хорошей тебе прогулки.

Улыбнувшись, он вышел за дверь, вышел в жизнь, чтобы больше никогда в неё не вернуться. Экскурсия для него была оплачена в один конец.

В пустой квартире, в запыленном зеркале осталось его отражение, не спешившее идти в ногу со своим хозяином, медленно поправляющее маску и разглаживающее костюм.

— О да, прогулка будет просто замечательной. Ты в этом не сомневайся. Уж я-то проконтролирую.

Человек спускался по лестничному пролету, а позади него оставался старый мир. На двери его квартиры осталась висеть прикрепленная табличка — единственное напоминание всем о том, что когда-то здесь жил человек, который в один из дней решил прогулять свою работу и просто пройтись по городу. На облезлой табличке было аккуратно выбито два слова: «Доктор Утконос».

ГЛАВА 2. МЕЖ ДВУХ СТЕН

Выйдя из дома, Доктор первым делом глубоко вдохнул. В какой-то мере свежий воздух вытеснял гниль из легких. Тучи, не зная других красок, продолжали окрашиваться в черный цвет. Легкий ветерок подул, и Доктор почувствовал, как его лицо понемногу обмораживается, а сквозь пальто промерзают кости. Он приподнял ворот и, зарывшись в него, пошел по улицам, погрузившись в мысли.

Ряды однотипных строений, больше напоминающих бараки, тянулись друг за другом, образуя кварталы-лабиринты. Криво сложенные домишки в один или два этажа с небольшими квартирами, как у Доктора, способными вместить с полдюжины работников в каждой. Хотя смысла как такового в них не было, часть работников всё равно предпочитала жить на улицах, строя свои импровизированные домишки из груды хлама. Некоторые засыпали прямо на работе, и никто их не прогонял. Помимо многоквартирных бараков были и частные дома, которые смогли в какой-то мере сохранить красоту прежних времён, которых Доктору, не удалось застать. Он «пробудился» позже, во времена черных туч и тяжелого дождя — темной эпохи масочной сегрегации.

С одной стороны, это были здания невообразимой красоты, изящно отделанные резьбой и росписью. Дерево, совмещенное с мрамором и керамикой, создавало удивительную симфонию фактур и оттенков. Каждая деталь была продумана до мелочей: резные деревянные фризы изображали круговорот времен года, мраморные пилястры несли на себе гравировки с философскими афоризмами, а керамические вставки складывались в мозаичные панно с аллегорическими сценами. Гений архитектурного величия и идейной красоты, в которых зарождалась сама душа. А с другой стороны — нелепая лепнина детей, нашедших заброшенную халупку, в которой они решили устроить себе уютное гнездышко и в которой будут постепенно чахнуть, пока не освободят место для новых жильцов.

В их конструкцию было замешано всё: необтесанные гнилые доски, кривые палки, камни с мостовых и различный мусор. Крепилось всё это непонятно чем; можно было бы подумать, что это глина, но больше походило на подножную грязь. Всё это было криком продолжающегося «кризиса».

Пройдя ещё немного и разглядывая своеобразные строения, Доктор остановился рядом с незаметным переулком, из которого доносилось живое и бодрое общение. Не раздумывая, он вошёл в него, ведомый голосами. Словно приоткрыв небольшой нарыв города, он увидел, как в небольшом дворике, окруженном домами, несколько людей сидели под наспех сооруженным навесом из полиэтиленовой плёнки и грелись у костра. С уставшими, изможденными лицами, крепкими руками, закаленными в долгих рабочих часах, и молодые не телом, но душой, они травили байки и то замолкали, то смеялись.

— …и вот когда мы услышали приближающийся топот в нашу сторону, тогда мы и поняли, что делам нашим пришёл каюк. Мы быстро похватали свои пожитки и как дали дёру оттуда. Альтам оставалось только пыль глотать. Через мгновение раздался взрыв, и тогда… Оо, им ещё долго придётся разбираться в том бардаке, что мы учинили, но ничего, пусть тоже поработают, не всё время им мозоли на ногах натирать, — сказал человек с перевязанной рукой.

— Дуралей, — возразил человек с бородой и томным взглядом. — А если бы они вас поймали? Что бы стало с вашими семьями? А если кого-нибудь зацепило из работников фабрики или обычных прохожих? Вы вообще думали своей пустой головой, что наделали? Нас-то, стариков, не жалко: мы за свою жизнь успели увидеть хорошее и с этой памятью спокойно умрем, а вы-то — у вас всё ещё впереди.

— Впереди — это куда? Впереди, где нас шпыняют и принижают Пожиратели и Альты, пока не изведут нас под корень, или мы сами себя, или впереди, где мы послушными собачонками будем вылизывать их шелковистые и позолоченные задницы? Мы не хуже других и должны брать столько, сколько отдаем, и только при такой системе мы сможем поглазеть, как и вы когда-то на что-нибудь хорошее. Не переживай, своих мы не покалечили и в обиду не дадим. Мы не они.

Третий человек с картузом на голове ковырялся металлическим прутом в своеобразном кострище, сооруженном из палок, обставленных кирпичами, и решил внести свою лепту:

— Это ты погоди, старик. Ты ещё не знаешь, что учинил паренек в нескольких кварталах от противоположной части внешней стены пару дней назад.

— Так давай, хвастайся, — с интересом сказал перевязанный.

— А хвастаться тут особо нечем. Мелкий пацан залез на крышу дома и, дождавшись, когда рядом будет проходить патруль, закидал их говном, аккуратно сложенным в целлофановый пакетик.

— Ахаха, молодец! — воскликнул калека. — Побольше бы нам таких.

— Рано радуешься, — продолжил рассказывать человек с картузом. — В то время, когда ребенок был готов к показу своего протеста и несогласия с текущими реалиями, его заметил отец. Понявши, что сейчас произойдет нечто страшное и непоправимое, он начал взбираться по лестнице на крышу, крича и матеря своё чадо, чтобы тот этого не делал. И когда он поднялся на крышу, заметил, что испражнения уже аккуратно стекали по кроваво-белой форме Альтов. Один из Альтов спокойно скинул с плеча винтовку и метким выстрелом засадил промеж глаз отцу, отчего тот с грохотом приземлился на брусчатку.

— Но зачем он полез? — спросил перевязанный. — Разве он не знал, что Альтам строго запрещено применять силу против детей? Пацану бы ничего не было.

— Это ты сейчас так говоришь, — сказал мужчина с бородой. — А представь, что у него творилось в голове тогда, когда единственное, о чем ты думаешь, — это только как уберечь своих детей. Любой бы сделал то же самое. Даже ты, если бы у тебя были дети. Да и когда они будут — сделаешь. Против отцовских инстинктов не попрешь.

— Твари дранные, — поникши, произнес перевязанный и с нарастающей злобой продолжил. — Не зря им жизнь портим. Не остановлюсь, пока каждого из них со свету не сживу.

— Что ты такое несешь? Успокойся, — снова возразил старик. — Альты — такие же люди, как и мы. Они не демоны, а безвольные механизмы, исполняющие закон, и я верю, что они сохранили то доброе, что в них когда-то было, при том, что они устроили… — старик запнулся и, понизив голос, продолжил: — Просто… их всех изменили. Заставили измениться. Не по своей же воле они примкнули к Пожирателям. Я верю в это.

— Не соглашусь, воля у них есть, но она не их, а…

Старик схватил его за здоровую руку и отдернул на себя.

— Подумай о следующих своих словах, юнец. Здесь у всего есть уши. Каждый бы захотел выслужиться перед ним и надеть маску только для того, чтобы оставить грязь и разруху позади.

— Отпусти меня, старик. Его давно никто не видел, заперся, наверное, у себя в башне, да и сдох давно. Поделом гаду.

Старик разомкнул хват, и перевязанный, потирая руку, сердито уставился в огонь.

— А что с мальчишкой и его отцом-то дальше произошло? — спросил калека у человека в картузе.

— Отца забрали за внутреннюю стену к «ним». Дальнейшая судьба неизвестна, но ходят слухи о некой переработке, хоть непонятно, что это значит. Может, его просто закопали.

— Закопали? У них? Не смеши меня, а пацан?

— А пацан… Я слышал о том, что когда-то он любил петь, сочинял тексты и орал их на всю округу. Больше он не поет и вряд ли запоет снова. Последнее, что он исполнил, — это в память о своем отце его любимую песню, которую мальчишка сам сочинил при его жизни. Вот такие вот дела.

— Помолчим немного, — сказал старик, и тишина, прерываемая тресканием поленьев, нависла над ними.

Всё это время недалеко от сидящих работников веселились дети. Мальчики гонялись друг за другом, корчили друг другу рожи, временами обзывались и очень громко кричали. Девочки, наоборот, играли в более спокойные игры, например в «дочки-матери», имитируя взрослую жизнь. Иногда они подзывали мальчиков, и последние неохотно на это соглашались. Забавен был тот факт, что они симулировали взрослую жизнь своих родителей, где мальчики ходили на заводы, а девочки занимались семьёй и домом, при этом никто из них не хотел опробовать на себе роль Альта или Пожирателя. Для них это было негласное табу.

Некоторые дети, разбившись на пары или поодиночке, танцевали, напевая про себя выдуманные ими мотивы. Движения их были размеренными и плавными, как у цветков, которые колышутся на ветру. Но это были цветки, которым скоро придётся прочувствовать на себе увядание своих лепестков и быть изъеденными различными насекомыми.

«Всё же в этом городе остались те, кто по-настоящему умеет радоваться», — подумал Доктор, наблюдая за происходящим перед ним представлением.

Однако кое-что выбивалось из этой картины. Внимание Доктора привлек один ребенок, находившийся в стороне и не контактировавший с остальными детьми. Девочка того же возраста, что и остальные, в голубом пальто, с чистыми и аккуратно заплетенными в косы светло-каштановыми волосами и белой аккуратно завязанной повязкой на глазах, играла с плюшевой игрушкой, сидя на согнутых под собой ногах. Если остальных детей можно было отличить по явному признаку, а именно по местами рваной, грязной и сшитой из чего попало одежде, то её можно было спутать с Пожирателями, хоть они и всегда были одеты во всё черное. Девочка словно заплутала не в том районе и спокойно уселась ждать, пока её заберут родители. А остальные дети просто не обращали на неё внимания, словно она была призраком или привидением.

Доктор с того момента, как заметил её, не сводил с неё глаз. Его сердце начало биться быстрее, и он почувствовал, будто что-то родное ему скрыто в ней. Бессознательно он двинулся в её сторону, делая небольшие аккуратные шаги и продолжая смотреть на неё. Но вдруг раздался безудержный кашель. Доктор немного наклонился и, задрав маску и прикрыв рот рукой, стал откашливать мокроту, а сквозь пальцы на землю капала бледно-кровавая слюна.

Мужчины и дети прекратили заниматься своими делами и уставились на кашляющего человека в маске. Работник с перебинтованной рукой вскочил на ноги и крикнул в сторону Доктора:

— Проваливай отсюда!

Доктор поднял над собой свободную руку и сквозь кашель попытался оправдаться:

— Простите… Я не хотел вас беспокоить… Я уже ухожу.

— Ты чего? — сказал старик калеке. — Не видишь, человеку плохо?

— А с каких пор у нас повелось считать людьми тех, кто добровольно натягивает на лицо эту дрянь? — показал калека на маску и крикнул Доктору: — Коллаборационист сраный!

— Хватит орать, ему помочь надо, — убеждал старик калеку.

— Вот тебе и надо, ты и помогай. Я к нему и пальцем не притронусь, пусть загнется в своем кашле.

Пока мужчины продолжали спорить, Доктор потихоньку ретировался к выходу из переулка и, опираясь на стену, тяжело дышал. Кашель прекратился, оставив после себя измазанные кровью рот и руку. Больной остановился, ему становилось немного легче; тем временем сзади за его пальто одернули:

— Возьмите, пожалуйста.

Доктор обернулся и увидел девочку с повязкой на глазах, протягивающую ему платок. Доктор взял его и начал вытирать свой рот, а затем руку.

— Спасибо тебе, девочка, — сказал Доктор.

— Платок можете оставить себе, у меня таких уйма, — девочка подошла поближе, положила ладонь ему на грудь и похлопала по ней: — Вам нужно заботиться о своём здоровье, негоже ходить больным и…

Девочка остановилась. Она продолжала водить ему по груди, потом, нащупав руку, провела по ней и в конце концов дошла до лица.

— Папа? — произнесла тихо девочка, — это ты?

Доктор сконфузился и, тяжело дыша, ответил:

— Извини, но я не твой отец. У меня нет семьи.

— Оу, — разочарованно произнесла девочка и убрала от него руку, — просто вы на него так похожи. Хоть у вас другое строение тела, и голос, и манера общения, но как будто я почувствовала, что в вас есть его частичка.

Доктор пожал плечами.

— Я… я не знаю, что тебе ответить. Ты ошиблась. А ты его потеряла?

— Не совсем, просто мы с ним так давно не общались. Может, он и правда потерялся.

— Значит, ты живёшь одна?

— Нет! У меня есть семья, мужчина и женщина заботятся обо мне, но это не мои настоящие родители. Просто так надо, для моей безопасности. Мне так папа сказал.

— Понятно, — вздохнул Доктор, убирая окровавленный платок в карман. — А почему у тебя повязка на глазах? У тебя проблемы со зрением?

Девочка аккуратно провела по ней пальцами.

— Папа сказал, что я ни при каких обстоятельствах не должна снимать её. Мне можно будет снять её только в особенный день, и он сказал, что этот день скоро наступит.

— А это твой друг? — показал Доктор на плюшевую игрушку в её руке.

— Мне папа его подарил. Сказал, что это мишка. Правда, он похож на человека.

Девочка приподняла игрушку, и Доктор внимательно в неё вгляделся.

«Медведь, как медведь», — подумал он, но произнес другое: — И вправду очень похож.

Девочка улыбнулась и прижала его к своей груди.

— Мне пора идти, — сказал Доктор. — Спасибо ещё раз за платок.

— Пожалуйста, папа говорил, что, как бы ни складывались обстоятельства, нужно поступать по совести и всегда помогать тем, кто оказался в беде в трудную минуту.

— Верно, твой отец, наверное, очень хороший и добрый человек. Надеюсь, он скоро найдёт тебя. Удачи тебе.

Придя в норму, Доктор прошёл несколько метров и вышел на улицу.

— Счастливого вам пути! — крикнула девочка, махая рукой, и вернулась на своё прежнее место.

Чем дольше Доктор шел по улице, тем глубже погружался в свои мысли. В мысли о людях, почти людях, незаметно проходивших мимо него. Их тихие разговоры доносились до него слухами и сплетнями. Сплетни о городе, о его жителях и о человеке, главном кукловоде города. Рассказы о нём передавались по районам из уст в уста. Рассказы, в которых царили безнаказанность и уныние, где сценой выступал мрачный город и где всем заведовал плохой человек, упивающийся людскими страданиями.

Люди шептались, потому что не могли громко заявить о своих невзгодах. Всех «страдающих» и тех, кто распространял эти слухи, как нашкодивших детей, отправляли на «перевоспитание» в избавительное учреждение. Беспросветный мрак и страх окутывали мысли Доктора. Было ли так всегда?

Герой остановился посреди улицы и осмотрелся: на работников, бредущих по своим делам и стоящих без дела, облокотившись на стены; на кривые и нескладные домишки и на серое небо, затянутое черными тучами. Он на минуту закрыл глаза и зажал уши, пытаясь в потоке мыслей найти себя.

«Гетто» — название пришло в голову Доктору. — «Одно сплошное гетто окружает меня, и я с головой увяз в нём. Заслуживаю ли я места лучше этого? Может, это всё ещё один кошмар, и, открыв глаза, я проснусь в своей кровати?»

Мужчина глубоко вздохнул и, опустив руки, открыл глаза. Гетто продолжало стоять на своём месте под черной тучей, между двух стен. Героя это не удивило: он ещё никогда не просыпался по своему желанию, почему же сейчас для него должно было быть исключение? Засунув руки в карманы, он побрел дальше, пытаясь насладиться прогулкой по городу и продолжая думать о нём.

Город не был соизмерим с привычными мерами исчисления. Можно было за несколько часов исходить его вдоль и поперек или идти весь день, а в конце, на закатных улицах, обернувшись, увидеть окно своей квартиры, в котором ты забыл выключить манящий и усталый свет.

«Исходить вдоль и поперек, но только в рамках существующих границ. Одни запрещают ходить по своей каменной лужайке, а другим не запрещено ходить по своей. Это свобода выбора. Это и есть демократия», — подумал герой.

В городе на краю времен существуют две стены: внешняя и внутренняя. Внутренняя ограждает высший слой от низшего, Пожирателей от Детей, а внешняя стена отделяет всех горожан от остального мира. Лишь крупицы горожан, а именно седовласые старики, помнят и рассказывают о временах без стен: о больших полях и лесах, о ярком солнце, звёздной ночи и нескончаемом горизонте для их целей и надежд. Рассказывают о том, когда весь город был един и не было разделения на слои. Потом они шепчутся о том, как один человек в одно мгновенье возвел барьер и повесил замок на мертвые ворота. И молчат о той ночи, когда объединившаяся толпа горожан внешнего периметра попросила ключ от этого замка, и о страшных последствиях, оставивших отпечаток на сегодняшних днях. Дальше остается только думать и смотреть, смотреть и оглядываться.

После прихода к власти Господина Мэра и возведения стен город разделился на две основные группы, каждая со своим мировоззрением и сопутствующими им благами и привилегиями. Для группы, речь о которой пойдет дальше, блага и привилегии — это только слова.

Первая и самая многочисленная группа — «Дети солнца». Название свое они получили от Мэра не сразу, а со временем, после «страшной ночи» или, как это называют другие Дети, да и Пожиратели тоже, — «Митинга». После той ночи выжившие, в прямом значении этого слова дети, выросли и стали составлять основную массу населения внешнего периметра, то есть они живут между внешней и внутренней стенами. На самом деле некорректно называть всех жителей внешнего периметра Детьми, потому что в последнее время «Дети солнца» — это конкретная группа людей, занимающаяся террористическими актами, подрывом власти Пожирателей и Мэра, а также оказывающая активное сопротивление Альтам. Пожирателям же всё равно, кто из них соблюдает законы и устоявшийся жизненный уклад, а кто нет. Поэтому для них любой горожанин по ту сторону внутренней стены — потенциальная угроза, и он автоматически относится к «Детям солнца». Сами жители периметра себя так не называют.

Само существование города в глазах Детей напоминает устройство муравейника, где рабочие целыми днями трудятся на заводах для блага одной огромной разжиревшей матки, чья задача — только рожать себе подобных и есть. Существуют и солдаты, которые, вместо того чтобы защищать рабочих, наоборот, проявляют к ним агрессию. Однако если у муравьев поведение диктуется биологией, то поведение рабочего класса поддерживается страхом и исковерканной интерпретацией идеологии, в которой человек якобы работает для себя. Но так как в городе живут не муравьи, а люди — разумные существа, поставившие свой разум выше инстинктов, — всё это должно было привести к тому, что такая система сама себя пожрет. Однако если в колонии только королева может порождать потомство, то в городе рабочие могут делать это сами, тем самым один класс пытается уравнять другой. В итоге бесконечная рабочая самовоспроизводящаяся сила работает на такую же, но паразитическую силу. Сейчас человек как никогда напоминает недомуравья.

«Черная мразь», — подумал Доктор. — «Люди со въевшейся в кожу рабочей грязью, ходящие в засаленной одежде и со стойким запахом труда и пота. Люди, недостойные внешней красоты, но при этом с самыми прекрасными душами. Граждане, всю жизнь работающие на фабриках, чтобы обеспечить жизнь других, а за свою работу получающие лишь дрянные консервы. Жизнь этих людей трудна и беспросветна и не заслуживает уважения высшего слоя, но сами они не унывают и продолжают радоваться, преодолевая каждодневные трудности и невзгоды».

Доктор остановился рядом с небольшой разрушенной деревянной стенкой, служившей когда-то пристройкой к дому — по типу веранды. На ней неумело черной краской были нарисованы два человека: один стоял, нагнувшись, а второй — позади него, придерживая первого за талию. После тщательного изучения рисунка Доктор сделал вывод, что обе особи относятся к мужскому полу. Сверху и снизу той же краской была сделана надпись: «Пожиратель-содомит, верный друг могильных плит. В тыл своим зайдет впритык и всей заразой поразит!»

Героя позабавило это произведение искусства. Он присмотрелся к краске и понял, что она была нанесена совсем недавно. Возможно, тот, кто её нанес, был недалеко от него и даже наблюдал за ним. Доктор оглянулся, но никого не увидел: где-то в сотнях метров от него рабочие шли по своим делам.

«Интересно, Альты будут это убирать, когда обнаружат, или заставят кого-нибудь? Непонятно. Мда, досталось Пожирателям — никто их не любит. Интересно, почему?» — подумал Доктор и, пожав плечами, пошел дальше.

Второй по численности группой, населяющей город, были «Пожиратели». На самом деле её численность неизвестна, потому что почти никому из внешнего периметра не удавалось пройти за внутренние стены. А те, кому удалось, по понятным причинам не захотели возвращаться. Так что их может быть намного меньше, чем Альтов, или в разы больше, чем Детей. Занимают они центральную часть города, в которой расположены все основные системообразующие учреждения, в том числе и мэрия. Все учреждения, кроме фабрик и всего, что было связано с Детьми. Исторически это обосновывается тем, что именно из центра началось обращение Мэром горожан в своих приближенных. Когда их стало достаточно, по мнению Мэра, была возведена внешняя стена, а затем и внутренняя, изолировавшая их от потенциальной угрозы. Внутренние ворота всегда находятся под охраной и почти никогда не открываются, в отличие от внешних, которые никогда не охраняются, но при этом ещё никому не удалось отпереть их.

Название «Пожиратели» было дано им Детьми и означает, что они дни напролет забирают и поглощают всё: материальное и абстрактное, при этом ничего не давая взамен. Это паразитизм в чистом виде, но для самих Пожирателей — всего лишь заслуженная награда за то, что они в своё время выбрали правильную сторону и продолжают её придерживаться. Пожирателей очень просто отличить от остальных по трем признакам: роскошному черному одеянию (ведь этот цвет символизирует статус и власть их предводителя), маске такого же цвета с золотыми вставками и орнаментом, а также крайне надменной манере общения.

Однако, если элементы одежды можно было изменить или убрать из гардероба, то маску «Вольто» в людном месте всегда необходимо носить на лице. Это строгое правило, пренебрежение которым в мгновение ока понижало тебя до рабочего класса и выдворяло за стену. А дальше — если кто-то узнает, кем ты был… При этом Пожирателям дозволено снимать маску, когда они остаются одни и их не видят сородичи: например, дома, в кругу семьи или перед друзьями, если уверен, что они не донесут на тебя. Что же делать, если хочешь есть, курить или блевать от переизбытка спиртного и пищи, но находишься в людном месте? Можно задрать маску, перекрывая себе обзор, или просто снять нижнюю часть. Тот, кто это придумал — а именно Мэр, — не был варваром и прислушивался к мнению и пожеланиям своих подопечных, например, в вопросе, представленном выше. Сам Мэр никогда не надевал маску, ведь её у него попросту не было. Всё-таки он был лицом города.

При рождении детей у Пожирателей родители выбирают для них маску. При достижении половозрелого возраста, когда ребенок становится равноправным членом их общины, он может выбрать маску сам.

Во внешнем периметре встречались работники, носившие маски на лицах и тем самым выражавшие симпатию к режиму. Маски они делали сами. Форма и рисунок на них могли быть любыми. Некоторые даже пытались повторить узоры на масках Пожирателей желтой и черной краской, но выглядело это неказисто. Всё это делалось для того, чтобы привлечь внимание Мэра и получить от него одобрение на присоединение к жителям центрального района. И часть таких работников действительно была замечена и получила разрешение. Но это были только единичные случаи. Кого попало туда не брали.

Все работники, надевшие маску и желающие угодить Пожирателям, должны были ещё как-то себя проявить, и обычно это были очень гадкие и жестокие поступки, например, причинение вреда окружающим или самому себе. Поэтому у некоторых жителей внешнего периметра сложилось предубеждение: если ты видишь работника в маске, готовься к непредсказуемым последствиям встречи с ним, и их старались гнать от себя в целях безопасности. Сегодня работник, завтра — Пожиратель. Другие жители, наоборот, относились к таким со снисхождением, потому что понимали, что у человека или его семьи могло произойти в жизни что-то очень плохое, из-за чего единственным вариантом разрешения проблемы был только устроить маскарад под стенами Пожирателей.

Взгляд на город, в отличие от «муравейника» Детей, у Пожирателей был кардинально иным. Для них город — это подобие огромного амфитеатра, где высокие ступени занимали низшие слои, а ближе к арене, где разыгрывалось основное действие, располагались они. Поэтому тем, кто сидел выше, не было видно всего зрелища, и им приходилось общаться между собой, погружаться в свои думы, проблемы и просто наблюдать за небом. Постепенно, по мере понижения высоты ступеней и приближения к самим Пожирателям, зрителям открывались новые элементы зрелища. И так продолжалось, пока ступени не приближались к сцене и тем, кто сидел подле неё, внимательно следившим за игрой единственного человека на ней, а именно Мэра. Только они могли полностью увидеть его движения и предугадать следующие. Им казалось, что только они могут полностью разгадать замыслы своего творца. И когда одно безумное действие сменялось другим, они разражались овациями в его адрес; за это Мэр почитал их и любил. Возможно, они обманывали сами себя, не подозревая о том, что игра давно вышла за границы сцены и охватила театр целиком: теперь они стали основными актерами на ней, и это был их последний трагический акт. Впрочем, так же, как и для всех остальных, присутствующих на зрелище.

«Запрятанные льстецы, добившиеся истинного счастья. „Гордость и украшение“ города. В тяжелом мраморе центральных зданий скрыты основные постулаты их жизни. Зажравшиеся, несчастные и те немногие, кто может всё, и это их право. Словно большие вековые деревья, они закрывают своей тенью молодые ростки цветов», — подумал Доктор и остановился.

Переведя взгляд с улицы на переулок, он увидел, как двое людей, одетых в одинаковые одеяния, общаются с невысоким мужичком. Героя привлек вопросительный тон разговора со стороны «близнецов». Одеты они были в белое: подобие кителя с высоким воротником, штаны, высокие сапоги и перчатки. Неосведомленному может показаться, что их одеяние сильно напоминает военную форму. На самом деле так оно и было. На кителе внизу был закреплен пояс с прикрепленными к нему ножнами и вложенным в них кортиком. Через плечо за спиной висела винтовка, а на лице была закреплена маска такого же белого цвета.

Маска имела значительные отличия от масок Пожирателей или кустарных изделий. Она была металлической, овальной и полностью закрывала лицо. Она была создана только для одной задачи: защиты передней части головы. На ней не было имитации черт лица, только широкие вырезы под глаза и небольшие отверстия в зоне носа и рта. От краев маски шла ткань наподобие платка: она обвивала затылок и уходила вниз под китель, скрывая волосы, уши и шею. Таким образом, во всем их обмундировании единственным открытым местом оставались глаза.

Можно сказать, что на них надета самая обычная одежда, сотканная под определенные задачи, и бояться их не стоит, но это не так. Даже не беря в расчет бесчувственную маску на их лицах, было кое-что ещё — один элемент, из-за которого, едва заметив их, в Детях вселялся ужас, а у Пожирателей начинался нервный тик. Широкими пластами и каплями их форма была залита кровью. Засохшая кровь десятков и даже сотен загубленных жизней являлась для них в своем роде большой медалью, которую они вручали сами себе. Их форма была лишена других загрязнений и чисто выстирана, но кровь с неё они не выводили никогда.

«Альты», — застыв на месте и не сводя с них глаз, подумал Доктор. — «Безвольные защитники и бесчувственные машины».

— Почему вы не на работе в установленное время? — однотонно спросил Альт, стоявший напротив мужичка.

— А у меня больничный, — вытряхивая из кармана своего пиджака скопившийся мусор, мужичок обронил в лужу бумажку. Водя руками из стороны в сторону, как слепой, он начал искать её и, подняв, подал уже грязную бумагу Альту. — Вот, прошу, любезный.

Бросив один взгляд на работника, Доктор понял: он мертвецки пьян. Второй солдат, стоявший в стороне, принял бумагу, начал вчитываться, а затем обратился к напарнику:

— Все данные на месте и верны. Бланк установленного образца. Подделки подписей и штампов не обнаружено.

— Ну вот и отлично! — весело, еле выговаривая слова, сказал работник.

Пальцы мужичка сделали пируэт в воздухе, словно он дирижировал, и, аккуратно взявшись за край больничного, он потянул его на себя. Альт, крепко ухватившись за бумагу с другой стороны, не выпускал её из рук.

— Однако… — начал первый.

— Что, однако? Вы хотите мне намекнуть, что я пьян? Да, я немного не в кондиции, и это оттого, — мужичок икнул, — сударь, что я смазывал клапаны своего внутреннего механизма. Я ведь должен поддерживать себя в рабочем состоянии и не допускать проникновения заразы.

Пьяный отпустил бумажку и, пошатнувшись, ударил кулаком по своей ладони, громко произнеся:

— Ни одного гада не пропустим! Всех перебьем! — окончив торжественную часть речи, мужичок, ещё раз громко икнув, вплотную подошел к ним. — Наверное, ребята, тяжелая у вас служба. А так сели бы где-нибудь тихонько, сняли свои тяжелые маски и, пока никто не видит, опрокинули пару рюмашек — и легче сразу станет. У меня, если что, неподалеку запрятана самогонка высшего класса. Дерьмо не посоветую, сам гоню, правда, только из консервов, ну и с небольшим секретным ингредиентом. Но посмотрите на меня. Знак качества! — с последним словом мужчина поднял палец вверх, а потом слегка хлопнул по плечу ближайшего альта. — Ну так как?

«Вот и настал его конец», — подумал Доктор, начиная переживать за мужичка.

Альты молчаливо продолжали смотреть на пьяного работника с широко растянутой улыбкой, пока второй не протянул последнему больничный и всё тем же спокойным тоном не произнес:

— Вы можете идти.

Работник, не теряя времени, взял бумагу и убрал её в карман пиджака. Прошел мимо них пару метров и, развернувшись, крикнул:

— Ну, если передумаете, найдете меня.

— Выздоравливайте, — равнодушно сказал на прощание альт.

— И вы выздоравливайте, — ответил мужичок и быстрым шагом вышел на улицу.

Пройдя мимо Доктора, он остановился и обратился к нему, показывая пальцем назад:

— Веселые парни, да?

И, не дождавшись ответа, быстро, но шатаясь пуще прежнего, пошел в направлении, откуда пришел герой. Доктор, растерянный от неожиданной развязки диалога, смотрел на удаляющийся силуэт.

«Действительно. Прошло то время, когда в тебя беспричинно стреляли, резали или отводили в учреждение. Прошла эпоха. Или так было всегда, а я себе всё это надумал? Не те уже стали Альты. Неужели у них появилась душа или это неокрепший молодняк?» — подумал Доктор и посмотрел в сторону солдат.

Альты неподвижно стояли и пронизывали его пустыми стеклянными глазами. Их передняя часть формы, где концентрировалась основная масса засохшей крови, отражалась единым красным пятном в глазах Доктора. Ему становилось страшно и дурно. Герой боялся отвести взгляд: уж если ему уготовано встретить свою судьбу здесь, так пусть последнее мгновение запечатлеется в его глазах. Но далее произошло немыслимое. Альты синхронно прижали одну ногу к другой, одной рукой натянули ремень винтовки, сильнее прижав её к спине, а свободную руку выставили перед собой, подняв её немного выше головы под углом примерно сорок пять градусов. Кисть была повернута ладонью вверх. Доктору на миг показалось, словно они отдавали ему честь.

Герой, найдя в себе силы, сделал шаг назад и быстрым шагом направился дальше по улице, почти ежесекундно оглядываясь. Альты, стоя в той же позе, смотрели на него холодными глазами, пока человек не скрылся за углом дома, и пошли дальше патрулировать район.

«Что это было?» — подумал Доктор и, решив вытереть пот с лица, дотронулся до маски, забыв, что она на нём. — «Это всё из-за маски? Я не припомню, чтобы они что-то подобное отчебучивали перед другими. Может, они меня с кем-то спутали или им что-то привиделось. Непонятно».

Когда Доктор в очередной раз оглянулся, он понял, что Альты не планируют за ним идти; он остановился, переводя дыхание, и, сделав глубокий вдох, облегченно пошёл дальше.

Помимо Детей и Пожирателей, есть и неполноценный третий класс, а именно прослойка между двумя приведенными выше. Когда-то давно, ещё до возведения стен, в городе встречались отдельные маргинальные личности. Правильнее их будет назвать «потерянными». Они сторонились других людей, основное время проводили в одиночестве, словно у них была неизлечимая депрессия. Главной отличительной чертой было отсутствие мотивации и цели. Пока другие строили планы на будущее и наслаждались жизнью, они понуро бродили без дела: то по улицам, то в полях, то в лесах, пытаясь приспособиться к окружающему их миру и не зная, куда приткнуться. С приходом к власти Господина Мэра именно из «потерянных» он стал строить свою армию. Позже он дал им название «Альты» — от слова «альтернатива», и, главное, он дал им цель.

После возведения стен «потерянных» становилось всё больше, и Мэр всех их «принимал» в ряды Альтов. Ни один из Пожирателей не был завербован в Альты. Все солдаты были выходцами из горожан внешнего периметра. Размещены они в центре, в казармах, проживая бок о бок с Пожирателями. В установленные часы ведут патрулирование в кольце и центре.

Поначалу работники относились к ним с недоверием, а некоторые, напротив, выражали поддержку, надеясь, что они уравновесят работников и Пожирателей. Но получилось всё не совсем так, как они хотели. Во время Митинга, когда рабочие требовали реформ, Альты, как псы, были спущены с цепи во внешний периметр для подавления протеста. Они устроили бойню: врывались в дома, сжигали их и без разбора убивали взрослых. Половина взрослого населения кольца была вырезана. Не тронули только детей и стариков, не оказывавших сопротивления. Таким образом, они уравновесили самих работников, сократив их численность вдвое. В ту страшную ночь Альты и заработали свои первые «медали». Взрослые работники, которые тогда были детьми, помня те события, с ненавистью смотрят на них, видя на их форме кровь своих семей.

Доктор шел, смотря под ноги и погруженный в мысли, пока не ударился головой о стену. Высокая стена была перед ним: на четверть ниже самого высокого здания города — мэрии, но на треть выше внутренней стены. Она, так же как и внутренняя, была устлана черным камнем, добытым давно за пределами города. Это была мать всех стен.

«Внешняя стена? Как я здесь оказался? Сколько времени прошло? Когда успел свернуть не туда?» — задавал в своей голове вопросы Доктор, потирая лоб.

Внезапно он почувствовал, как полы его плаща начали отдергивать назад. Он развернулся и увидел грязного старика в оборванных лохмотьях. Тот открывал рот и подносил к нему руки, не говоря и не издавая при этом звуков.

— Что вам нужно? Еды? Извините, но у меня нет ничего с собой.

Мужчина смотрел на него страдальческими глазами, словно хотел получить ответы на скопившиеся за жизнь вопросы. Он подошел к нему вплотную и, прикоснувшись пальцем к его груди, продолжал жалостно открывать и закрывать рот. Доктор взял его руку и отвел от себя.

— Извините, но я ничем не могу вам помочь.

С последним словом герой прошел мимо старика и направился обратно тем же путем, не оглядываясь назад, а старик не собирался оставлять его в покое и мелкими шагами, как будто опасаясь, шел следом.

«Нужно возвращаться домой. Хватит на сегодня прогулок», — подумал Доктор, но остановился: — «Возвращаться? Куда? Ты забыл, что дома у тебя больше нет».

Доктор вздохнул и покачал головой. Недалеко от него стояла облезлая лавочка рядом с улицей. Герой направился к ней. В этот момент супружеская пара средних лет спешила домой. Проходя мимо него, женщина с силой наступила ногой в лужу, опрыснув водой из неё костюм Доктора. Пара, сделав ещё пару шагов, остановилась, растерянно смотря на него. Женщина поднесла руку ко рту и сказала:

— Ой, простите меня, пожалуйста! Я не хотела, — она достала из кармана платья платок и подошла к герою. — Давайте я вытру.

Доктор отошел назад и выставил перед собой ладони. Сначала он не мог, как старик до этого, произнести ни звука, словно страницы со словами вырвали из словаря. Он почувствовал, как сжалось сердце, как в моменты, когда вспоминаешь что-то важное, что-то, что давно оставил пылиться на чердаке сгоревшего дома.

— Ничего страшного, — всё-таки смог сказать Доктор. — Не стоит, у меня есть с собой платок.

К женщине подошел её муж, стоявший всё это время в стороне, и добавил:

— Уж простите нас. Мы так спешили домой, что не заметили вас.

— Я же говорю, ничего страшного.

— Ох, — произнесла женщина, убирая платок. — У нас маленького сына несколько лет назад забрали в центр. С тех пор от него нет весточки. Места себе не находим. Один из этих… как его? — обратилась она к мужу.

— Я не помню, как его зовут. Мэр к нему обращался «Приспешник», — ответил муж.

— Да, вот этот Приспешник сказал ещё давно, что скоро мы сможем увидеться с ним. С того времени, как забрали сына, мы пытались пройти за внутренние ворота, чтобы просить аудиенцию у Мэра или этого Приспешника для встречи с сыном, но в ответ только тишина. Альты нас не пропускали. Вот мы каждый день после работы на фабрике спешим домой, надеясь, что сын будет нас там ждать. Ещё раз простите нас, пожалуйста, — сказала женщина, прижимая руки к груди. На глазах у неё начали проступать слезы.

Герой не растерялся и, подойдя к ней, положил руки на её плечи и ласково произнес:

— Я думаю, с вашим сыном… А как его имя?

— Юпи, — сквозь нарастающие всхлипы сказала женщина.

— Я думаю, что с Юпи всё хорошо и вы скоро с ним встретитесь. Не знаю откуда, но я в этом уверен.

— Мы тоже не теряем надежду, — женщина вытерла слезы. — Спасибо вам за добрые слова. А как ваше имя?

Доктор хотел что-то произнести, но запнулся. Его зрачки расширились, ведь только сейчас он осознал, что не знает своего имени. Везде он был записан как Доктор Утконос. Но что это было за имя?

— Можете звать меня Доктором.

— Что же, спасибо вам, добрый Доктор, берегите себя.

Женщина взяла его руку и легонько погладила своей. Через мгновение их уже не было. Доктор смотрел вслед паре около минуты и пошел к лавке, а недалеко от него всё это время за ним наблюдал старик. На пути герой ещё раз зашелся сильным кашлем. Его температура понемногу росла, и он начал чувствовать, как конечности стараются отделиться от его тела. Вытерев рот платком, который успел почти полностью пропитаться кровью, герой присел на лавочку и, пошебуршив в пачке с сигаретами, смог найти одну более-менее сухую. Он вложил её в рот и закурил. Облегчение и долгожданная эйфория пробежались по его телу. В это время из висевшего на противоположной стене здания граммофона раздался треск, предвещающий очередную запись интервью.

«Давно не слышались», — подумал Доктор, втягивая в свои легкие дым, и начал вслушиваться в диалог.

— Добрый день, Господин Мэр.

— Добрый день.

— Сегодня наши слушатели хотели бы услышать ваше мнение о вере и Боге.

— Ну, здесь всё просто: Бога нет. Можно, в принципе, заканчивать.

Раздался громкий мужской смех.

— Вы это так просто говорите. Может быть, Он есть, а вы о Нём не знаете или просто не хотите в Него верить.

— Вы думаете, что я действительно поверю в человека, сидящего на облаках и раздающего поучения, как нужно жить? Даже если там и было что-то наподобие Бога, то теперь Его там нет.

— Город когда-то заполняли храмы, но сейчас их нет. Все они разрушены до основания. Вроде осталась только одна еле стоящая церковь на окраине.

— И это вполне логично: зачем людям заполнять голову ерундой? Если они хотят строить храм, так пусть строят в мою честь. Я даже готов лично набросать им эскизы и выделить на это необходимые средства. Ни от кого они так сильно не зависят, как от меня, так пусть и возносят мне свои мольбы.

— Мне показалось, что я услышала нотки злости?

Раздался глубокий вздох.

— Человечество с давних пор ищет вопросы и ответы в Боге — в том, кто всегда просит, но ничего не дает взамен и даже не отвечает им. Он глух к молитвам своих прихожан. Разве так поступает отец со своими детьми? А сколько несчастий Он принес! Сколько священных войн было развязано в Его честь, и это только ради того, чтобы заслужить место под Его боком. Сколько раз священники с амвона надрывали глотку о рае земном, Его рае, а потом просили пожертвования у своей паствы на строительство очередного золотого купола. Людям давно пора понять, что единственный для них бог в городе — это я. Я сам вершу свою и их судьбу, а разговоры с воображаемым человеком — это пустая трата времени. Я же не говорю с пустым местом в надежде, что передо мной появится чудо. Бог — это рудимент человечества, от которого давно пора избавиться.

— Как вы считаете, если Бога нет, является ли человек богом сам для себя?

— Человек станет богом, когда наши великие умы смогут изобрести бессмертие, когда человеку не нужно будет умирать. Тогда и не будет рая или ада. До них просто никто не доберется.

— Я услышала вашу точку зрения. Ответьте мне, пожалуйста, на такой вопрос: что будет, когда вы умрете?

— Не знаю, но точно не рай, не ад и не перерождение в живое или неживое. Тьма, абсолютная тьма. Тьма, в которой человек перестает быть человеком и становится ничем. Я даже вообразить себе этого не могу.

— И вам не страшно становиться ничем?

— Может быть, временами, когда делать нечего и я начинаю задумываться о смерти. Во всех нас есть этот страх. Не боятся умирать только безумцы — эти, так сказать, «верующие», которые надеются, что после могилы их ещё что-то ждет.

— Я вас поняла. А теперь прошу вас посмотреть на веру и Бога с другой точки зрения. Представьте себе, пожалуйста, пару, у которой родился ребенок, абсолютно здоровый с момента рождения, но потом, с годами, обнаруживаются прогрессирующие осложнения, несовместимые с жизнью. К середине детского возраста постоянные боли и муки превращают уже редкую улыбку ребенка в истошный плач, в рев по тем дням жизни, которые ему не суждено прожить: он понимает, что умирает. Ребенок своими рыданиями умоляет родителей прекратить его страдания, вылечить его. В горе родители предпринимают все возможные попытки помочь ему. Врачи пытаются лечить его недуг и говорят, что вроде бы наблюдается положительная тенденция к выздоровлению. Но, как оказывается позже, они ошибались. Лечение не приносит плодов. Тогда они приходят к крайнему решению: отвести его к целительнице, которая, как она считает, с помощью настойки мухомора с навозом может снять данное проклятие с их чада. Проходят дни, недели, месяцы — ничего не помогает, боль выжигает все нейроны мозга, оставляя мертвую черноту. Смерть уже дышит ребенку в спину; она кровожадна, она не знает сострадания, но только она может убрать слезы с его лица. В этот момент родители знакомят ребенка с Богом. Может, они даже сами не верили в него, но это единственное, что может дать ребенку надежду на лучший исход. Они приговаривают, что скоро наступит короткий сон, а когда он проснется, ему откроется прекрасный мир, в котором не будет боли, где с ним всегда будут друзья, семья и каждый его день будет наполнен радостными событиями. И вот наступает день, когда ребенок умирает: он понимает, что покидает этот мир навсегда, но при этом его ждет лучший. И с этой мыслью последней эмоцией на его лице становится улыбка. Вы бы отобрали надежду у умирающего ребенка?

Ответа не последовало.

— Или, к примеру, пришел момент прощания вас и вашей матери, которая растила вас и всю жизнь верила в Бога. Вы начнете вкладывать в неё сомнения на её последних издыханиях и говорить, что, когда она умрет, ничего хорошего с ней не произойдет?

Ответа не последовало.

— Если вам интересно моё мнение, то, возможно, религия — это действительно рудимент, но рудимент, без которого некоторые просто не могут обойтись. Есть те, кто использует религию в корыстных целях, но есть и те, кто чтит заповеди и доносит правильные и добрые мысли, сродни морали, а другие их принимают и используют в повседневности. Даже если Бога нет, а религия — лишь человеческая выдумка, стоит ли отвергать её только из-за этого, если она помогает делать наш мир лучше? Я смогла переубедить вас?

Треск. Запись прерывается. Доктор, откинув голову на спинку скамейки, уже давно погрузился в сон, а сигарета в его пальцах почти истлела.

***

Темная ночь разорвалась громом. Ливень дребезжал по крышам домов и хлестал по окнам, создавая гнетущий ритм и лишая сна жильцов. Фонари, окутанные водяной дымкой, отбрасывали дрожащие круги света на мокрые тротуары. Город задыхался под тяжестью небесного потока. Свет в домах уже давно не горел. Никто не хотел навлечь на себя незваный взгляд Альтов, и все уставшие от рабочего дня люди набирались сил перед следующим. Но одному старому дому предстояло еще не скоро уснуть. В его дверь постучались. В доме зажегся свет, и мужчина средних лет подошел к двери. За ним на кухне, всполошившись, ожидала его жена.

— Кто там? — с опаской спросил мужчина.

— Гости, — весёлый мужской голос раздался за дверью. — Уставшие с дороги путники, которые решили найти прибежище в эту достаточно мрачную и мокрую ночь. Не будете ли вы так любезны впустить нас внутрь и дать нам немного обогреться и высохнуть?

Мужчина оглянулся на жену. Та судорожно вертела головой, как бы говоря: «Что ни в коем случае не открывай, а то бед не оберемся». Но мужчина, не внемля совету, открыл дверь, потому что знал, кто за ней находится. Высокий силуэт, одетый в плащ-дождевик и с натянутым на голову капюшоном, стоял под проливным дождем. Рядом с ним стоял невысокого роста, но достаточно полный парнишка с зонтом и плетеной корзинкой в руках. На нём, как и на Мэре, не было маски.

— Здравствуйте, добрые хозяева. Мне уже начало казаться, что не откроете, — весело сказал мужчина, откидывая капюшон.

Страх возник на лице мужчины. Проклиная себя в голове за то, что не послушался жены, за то, что не нужно было включать свет и вести себя тихо, как будто в доме никого не было, но, понимая абсурдность приведенных выше мыслей, он попытался скорчить гримасу неожиданной радости и сказал:

— Господин Мэр! Какой неожиданный сюрприз для нас.

— Да это я, и да, вот такой я любитель делать сюрпризы, — игриво произнес Мэр. — Ну как, впустите?

— Конечно, пожалуйста, проходите, — слегка пригнув голову, как будто пытаясь совершить поклон, мужчина рукой пригласил незваных гостей внутрь.

— А я к вам с гостинцами пришел.

Мэр взял корзину у своего спутника и подал её мужчине. Последний принял её и быстро, удивленно, окинув её взглядом, произнес:

— Спасибо вам большое. Не стоило, правда. Мы вам очень признательны только за то, что вы есть. Чем можем вам служить?

Мэр вошел в помещение, которое служило сразу и залом, и кухней, и прихожей, по пути снимая с себя плащ и подавая его спутнику. Юноша принял плащ и, закрыв за собой дверь, встал около неё, дожидаясь следующих приказаний. С него потихоньку стекала вода, создавая под ним небольшую лужицу. Хозяин дома поставил на небольшой стол корзину рядом с женой и встал рядом с ней, одной рукой крепко обняв её. Все они не отводили взгляда от Мэра. Мэр походил немного по залу, оглядываясь вокруг, глубоко вздохнул и, посмотрев на мужчину, развел руки в стороны ладонями вверх и громко хлопнул:

— Ой, мама! — непроизвольно вскрикнула женщина и поднесла руки ко рту.

Мэр недоуменно посмотрел на неё, а потом на свои руки и, улыбнувшись, сказал:

— Простите, привычка. И так, друзья мои, как вы поживаете, как у вас дела? Хотелось бы, так сказать, узнать всё о вашей жизни из первых уст.

— Проблем не имеем, Господин Мэр, со всем справляемся, ни на что не жалуемся. Спасибо, что побеспокоились, — четко и не спеша проговорил мужчина.

— Понятно, понятно.

Мэр ещё раз прошелся по кухне, осматривая её убранство. На стене он увидел небольшую дощечку, отходившую от поверхности. Вся стена как будто была готова ввалиться внутрь. Мэр подергал её, но ничего не случилось; тогда он, схватив её обеими руками и приложив большое усилие, всё-таки оторвал её от стены. Пара со страхом и удивлением наблюдала за происходящим абсурдом. Юноша стоял на прежнем месте и вертел головой, переводя взгляд с потолка на пару и на Мэра. Небольшая полочка, прибитая чуть выше доски, с грохотом рухнула на пол перед Мэром вместе с небольшими баночками, в которых хранились разные кухонные принадлежности, рассыпав их повсюду.

— Ага. Понятно. Вот оно, значит, как бывает. Угу, — потирая подбородок, проговаривал про себя Мэр, глядя на устроенный им беспорядок. Потом он перевел взгляд на пару и воскликнул: — А где же ваш сын?

Мужчина, стараясь сохранять хладнокровие, всё-таки дал слабину и нервно произнес:

— Вы знаете о нашем сыне?

— Конечно, знаю. На то я и Мэр, чтобы знать обо всём. Что за нелепый вопрос? Где же ваш юный астроном?

— Юпи, сынок, спустись, пожалуйста, вниз! К нам пришли! — крикнул мужчина.

На потолке раздался скрип, а потом — размеренные, легкие, глухие шаги. Звуки с середины потолка направились в сторону деревянной лестницы, и через мгновение мальчик лет двенадцати, в очках, с черными курчавыми волосами и в пижаме, спустился со второго этажа и оказался перед ней. Мэр не спеша подошел к мальчику и наклонился к нему.

— Ну, привет, — улыбнувшись, нежно сказал Мэр, как будто сам являлся отцом мальчика, и подал руку для рукопожатия.

— Здра… здравствуйте, — запинаясь, сказал мальчик и легонько пожал руку Мэру, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Почему ты отводишь взгляд? Я тебя пугаю или тебя пугают мои шрамы? — Мэр показал на свое лицо.

— Просто… мне говорили, что некрасиво смотреть на кого-то долго. Собеседнику может стать неловко или неприятно. Но вы… вы напомнили мне одного моего друга.

— А, ясно. Я, кажется, понял, про кого ты говоришь. Ну, это мы ещё с тобой обсудим. Чем занимаешься?

— Сплю, — смотря на обувь Мэра, произнес Юпи. — То есть спал.

— Да ладно тебе, — махнул Мэр. — В таком возрасте — и спать? Я бы в свое время всю ночь не спал и веселился, мешал бы спать другим. Неплохо же звучит, да?

Юпи кивнул. Мэр весело продолжил:

— Ну, давай, не секретничай, чем занимался?

— Книгу читал.

— Книгу читал? Какой хороший мальчик, — сказал Мэр, посмотрел на родителей, а потом погладил мальчика по голове. — Дай угадаю: об астрономии и космосе?

Юпи резко перевел взгляд с ботинок на лицо Мэра. Лицо мальчика прояснилось, ушла та зажатость и робость, а в его глазах зажегся огонь. Он не ожидал, что человек, стоящий перед ним, знает о его увлечениях и, возможно, сам интересуется ими. Возможно, он только что встретил единомышленника — того, с кем можно поговорить о звездах. Но Мэр не просто знал о его страсти, он знал о нём всё.

— Хотите, я вам покажу свою комнату? — восторженно сказал мальчик.

— Не думал, что когда-то дети первыми начнут приглашать меня к себе, — Мэр обернулся к родителям и, смеясь, скорчил довольно мерзкую гримасу. Повернувшись к мальчику, он продолжил: — Ну что же, ты меня заинтриговал. Веди.

— Да, конечно, за мной! — сказал мальчик и быстрыми шагами, чуть не спотыкаясь о ступеньки, начал подниматься на второй этаж.

Перед тем как последовать за Юпи, Мэр остановился и обратился к родителям:

— Пока мы будем заняты там… своими мальчишескими делами, можете пообщаться с моим компаньоном. Зовите его Приспешник. Довольно занятный молодчик.

Пара перевела взгляд на Приспешника, и тот чуть-чуть наклонил голову и расплылся в улыбке. Мэр вступил на первую ступеньку и добавил:

— Ну а я пошел изучать относительно маленькое и неизведанное космическое пространство. — Мэр театрально потер ладони друг о друга и громко засмеялся.

Мужчина удалился с мальчиком на второй этаж. Мать с ужасом наблюдала за сим действием: она хотела крикнуть, что она против, побежать за ними и остановить злодеяние, но муж резко повернул её лицо к себе.

— Всё будет хорошо, дорогая. Он так просто играет с нами. Со всеми нами. С Юпи всё будет хорошо, — сказал муж и помог жене присесть на стул.

Приспешник подошел к столу рядом с парой, положил на него плащ Мэра и свой зонт и начал бесцеремонно рыться в корзине, пока не достал оттуда какую-то пластиковую банку и показал паре.

— Попьем чайку?

В это время на втором этаже Юпи показывал убранство своей комнаты. На полках стояли разные научные издания, посвященные космосу. Рядом с окном, по которому бил дождь, стоял телескоп с разбитой линзой. На столе рядом с кроватью лежали десятки рисунков звезд и фантастических зарисовок людей, гуляющих по космосу, как по дороге, сделанные карандашом. На стене над кроватью висела карта звездного неба, один край которой, отклеившись от стены, свисал.

— Ой, опять отклеилась, — сказал, как будто извиняясь перед гостем, мальчик и вдавил ладонью край на старое место.

Мэр с интересом разглядывал комнату. Ходил по ней, рассматривал рисунки, открывал книги и быстро их пролистывал. Напоследок подошел к телескопу и посмотрел в окуляр. Кроме увеличенных и размазанных капель дождя ничего не смог увидеть.

— Да ты прям живешь идеей, — весело сказал мэр и сжал перед собой кулаки. — Вцепился и не отпускаешь. Это похвально.

Мальчик улыбнулся и слегка кивнул головой.

— Господин Мэр, можно у вас кое-что попросить? — опустив голову, тихо произнес Юпи.

Мэр присел на кровать и похлопал по изношенному одеялу рядом с собой, приглашая мальчика присесть. Юпи неспешно подошел и сел, сцепив руки в замок и нервно елозя ими.

— Сейчас, конечно, не твой день рождения и не мой, но проси, — сказал Мэр и посмотрел на мальчика.

— Вы же видели мой телескоп. Он сломан. Я бы хотел, очень хотел, если можно, получить новый телескоп или чтобы мой отремонтировали. Я просил у родителей и других взрослых, но никто не может мне помочь. Никто не знает, как он устроен. Я сам пытался, но подобрать замену линзе так и не смог. Я очень хочу вживую увидеть звезды!

— Интересно, как же ты их увидишь? Небо постоянно скрыто тучами. Да мой проктолог с небольшой лупой больше увидит, чем ты — небо с нормальным телескопом.

— Я верю, что это ненадолго! Хотя бы один раз в год, в вечность, хотя бы на одну минуту, но тучи разойдутся, и я увижу их.

Мэр продолжал сидеть, смотря в глаза мальчику. Его взгляд стал томным, улыбка с лица ушла.

— Я не смогу дать тебе телескоп. Ты его не получишь. Ты это понял?

— Да, Господин Мэр. Простите меня.

Лицо мальчика посерело, и он был готов расплакаться.

— У тебя никогда не будет телескопа. Любительская никчемная побрякушка. Нет. У тебя его точно не будет. — Мэр выдержал паузу. — У тебя будет целая обсерватория!

— Что?! — не веря тому, что только что услышал, вскрикнул мальчик и спрыгнул с кровати.

— Для тебя я построю целую обсерваторию, и да, тучи — не навечно, так что не отчаивайся, — сказал Мэр и, встав, положил руку ему на плечо. — Я уверен, ты сделаешь величайшие открытия для меня и для города и сможешь поведать нам много нового.

— Конечно, Господин Мэр! Я буду работать не покладая рук. Всё сделаю для вас.

— Но взамен я хочу тебя тоже кое о чём попросить.

— Всё что угодно!

— Славно. Помнишь, внизу я тебе напомнил одного давнего друга?

Юпи кивнул.

— Так вот. Это не совсем друг. Как оказалось, это очень плохой человек, желающий и тебе, и мне, и твоим родителям, всему городу зла.

Юпи удивленно посмотрел на него.

— Я понимаю твоё смятение, может, ты помнил его хорошим, но он изменился, и отнюдь не в добрую сторону. И теперь посмотри вокруг, что творится. Это он виноват в том, что тучи нависли над городом, и это он виноват в том, что никто не мог починить твой телескоп. Это сам дьявол, и он хочет отобрать у тебя мечту. Теперь понимаешь, с каким злом мы столкнулись?

Юпи решительно закивал и подтвердил:

— Да, Господин Мэр, я понимаю.

Мэр погладил Юпи по голове.

— Будь мне верным другом и помощником, Юпи, страшная беда надвигается на нас, и мне потребуются все и всё, чтобы её предотвратить. Я могу на тебя рассчитывать?

— Можете, — четко и уверенно сказал Юпи.

— Молодец, ты славный парнишка, родители гордятся тобой, и я тоже горжусь. Но мне пора возвращаться к своим обязанностям.

Мэр собирался уже выйти из комнаты, но остановился и подозвал к себе мальчика, ехидно улыбаясь.

— Юпи, давай напоследок кое-что сделаем…

Мальчик улыбнулся и кивнул. Тем временем внизу родители и Приспешник сидели за столом и в тишине пили чай. Парень громко отпивал напиток и, когда отстранял кружку от рта, громко выдыхал, тем самым походя на паровоз. Внезапно наверху раздался громкий детский крик. Мать с отцом синхронно вскочили со стульев, попутно роняя кружки на пол и разбивая их. Женщина подбежала к лестнице, но остановилась. Навстречу ей спускался Мэр. Она, теряя рассудок, схватила его обеими руками за воротник:

— Что ты с ним сделал, скотина! — закричала она и нанесла ему тяжелую пощечину. — Тварь! Тварь!

Но крик её резко прекратился. Сверху из-за угла своей комнаты выглянул немного испуганный Юпи.

— Мам, мы хотели разыграть вас. Господин Мэр сказал, что вам было скучно и нужно вас немного развеселить.

Женщина перевела взгляд на Мэра и остолбенела. Его глаза уже не были лишены чувств, в них читалось одно: ярость. Его взгляд требовал крови. Муж стоял позади жены, не смея шелохнуться, а Приспешник спокойно сидел за столом, допивая свой чай. Женщина и Мэр долго смотрели друг на друга, но мимика Мэра смягчилась, и он улыбнулся:

— Должен признать, что у вас тяжелая рука. Я на мгновение подумал, что вы мне голову оторвете. Фух.

Её хватка ослабла, и она опустила руки.

— Сынок, с тобой всё хорошо? — не своим голосом спросила мать.

— Да! Мы с Господином Мэром отлично провели время. Он мне кое-что пообещал. Я вам потом расскажу.

— Хорошо, сынок, ложись спать.

Женщина с большими испуганными глазами перевела взгляд на Мэра, а потом повернулась к мужу, тихо спустилась обратно и села за стол.

— Ну, нам пора, — сказал Мэр, спустившись вслед за ней. — До встречи, Юпи, всегда стремись к своим мечтам!

— Обязательно! До свидания, Господин Мэр!

Мальчик помахал ему вслед и вернулся в свою комнату. Мэр подозвал Приспешника, и тот накинул на него плащ. Мужчина, придя в себя, подошел к жене и обнял её. Она же никак не отреагировала и отрешенно смотрела в стол. Гости оделись и встали у двери:

— Спасибо вам, хозяева, за радушный прием. Хорошо же бывает выбраться в гости к таким замечательным людям, как вы. Правда? — обратился Мэр к своему спутнику.

— Правда, правда, — услужливо ответил тот.

— Провожать нас не нужно. Доброй ночи, и берегите своего сына. Он всем нам так нужен.

— Хорошо, Господин Мэр, доброй ночи. Мы всегда сердечно ждем вас в нашем доме.

Мэр улыбнулся, кивнул и вместе с Приспешником вышел в дождь, оставив позади расколотую надвое семью. Одна часть была разбита, другая собирала новую надежду.

***

Доктор очнулся от прикосновения. Сигарета в его руке истлела и упала на землю, оставив на память опаленные следы на коже между указательным и средним пальцами. Старик, просивший еду, ощупывал его одежду и обыскивал карманы костюма. Доктор вскочил на ноги и оттолкнул его так, что старик, потеряв равновесие, едва не упал.

— Я же сказал, у меня нет еды, ты что, глухой?! — злобно закричал Доктор на мужика. — Или, может, ты тупой?! Может, тебе ещё что-нибудь отрезать?! Забыл, кто стоит перед тобой?!

Старик оторопел. Доктор пришел в себя, и на его лице отобразились одновременно недоумение и чувство вины. Его сердце сжалось.

— Простите, простите меня, пожалуйста, — быстро и жалостливо заговорил Доктор, стараясь оправдаться. — Я не хотел причинить вам вреда. Я… я не знаю, что на меня нашло.

Старик продолжал стоять ошеломленный и как будто смотрел сквозь него. Доктор ощупал свои карманы, но, кроме сигарет и окровавленного платка, ничего не нашел. Тогда он выложил их на скамейку и снял свой плащ.

— Вот, держите.

Доктор накинул на плечи старика свой плащ и вернулся к скамейке. Подобрав вещи, он распихал их по карманам брюк.

— Еще раз простите меня.

Доктор бросил растерянный косой взгляд на старика и направился прочь, на улицу. Холодный пот стекал с его лица. Его начинало знобить. Кашель вырывался из его груди, и он чуть не упал. Его кости словно были готовы сломаться под ним.

«Думаю, пора бросать курить», — подумал Доктор, вытирая рот платком.

Мужчина так и остался стоять на том же самом месте. Лицо его не выражало ничего, хотя нет — его взгляд стал яснее, будто он нашел то, что искал. Но, кроме этого, было кое-что еще. Обратная сторона. Мокрое пятно, расходившееся в промежности на рваных брюках, указывало на то, какой ужас он только что испытал.

— М… м… м… — пытался выговорить мужчина, но изувеченный ротовой аппарат не позволял ему это сделать. Отрезанный под корень язык вместе с ямками на месте вырванных зубов пытались издать звуки и соединить их в одно-единственное слово. А в голове вспышками возникали яркие моменты из избавительного учреждения и то, что ему там пришлось пережить.

Доктор шел по безлюдной улице, подняв воротник своего пиджака. Не чувствуя пальцев на ногах, он искал убежище, чтобы отогреться. На улице понемногу начинал моросить дождь. Внезапно из соседнего переулка раздался далекий крик. Доктор оглянулся, но не увидел ничего, кроме мусора и грязи. В конце переулка было пусто. Крик повторился, и Доктор, не отводя глаз, насторожился. Постепенно он начал различать, как небольшая, но яркая тень, похожая на кисть руки с шестью пальцами, не больше спичечного коробка, отрисовывалась на стенах зданий. По мере того как тень приближалась к нему, она становилась все больше, а мимолетные крики — постояннее и громче. Предчувствуя беду, Доктор рванул вперед быстрым шагом, почти переходящим в бег, туда, где слышались голоса людей.

ГЛАВА 3. ЛИХОРАДКА

Дождь усиливался, становясь больше похожим на брызги волн, бьющихся о скалы. Доктор выбежал на относительно людную улицу, быстро пустевшую из-за ненастья. Кто-то забегал в свои дома, кто-то в тесноте стоял под козырьками и навесами. Доктор обернулся и облегченно выдохнул. Тень больше его не преследовала. Его знобило, холод всё сильнее просачивался внутрь; даже пробежка не смогла разогреть его остывающую кровь. Пытаясь отыскать укрытие, он пробежал глазами по сторонам, но все места были заняты. Однако удача не отвернулась от него: сквозь длинные нити дождя он увидел очертания небольшого здания на холме.

Доктор, сняв пиджак и накинув его себе на голову, побежал к зданию. Те, кто успел укрыться, провожали его взглядами и возвращались к общению или апатично смотрели на лужи и дождь. Герой вбежал на холм и наконец смог рассмотреть свою цель целиком. Старая разрушенная деревянная церковь с покосившейся колокольней и местами обугленными досками. Её бревна, видавшие лучшие дни, приобрели серовато-коричневый оттенок. По всей конструкции невооруженным глазом были видны повреждения и местами отсутствующие элементы обшивки — разобранные рабочими для личных нужд или валяющиеся рядом, спрятанные в желтой траве и присыпанные землей.

«Символ ушедшей эпохи и наступившего запустения», — подумал Доктор и подошел ко входу.

Двойные двери не были заперты. Одна из них тихо гуляла на ветру, то открываясь, то прислоняясь к другой створке. Герой, почувствовав ритм двери, схватился за ржавую ручку, и та, не видевшая много лет внимания, осталась в руке у мужчины. Доктор к новым знакомствам был не готов, поэтому посмотрел на неё, бросил на козырек подле себя, после чего наконец смог зайти в своё укрытие.

Внешний облик сооружения прямо передавал то, что творилось внутри. Два ряда запыленных скамеек стояли по бокам. Пол к середине помещения проседал вниз, создавая образ ямы. Стены были пустыми, только гвозди в них говорили о том, что там раньше что-то висело. А впереди виднелся иконостас, состоящий из нескольких ярусов и украшенный иконами. Но весь он отсырел и покрылся плесенью, так что разобрать на нём ничего нельзя было. Перед иконостасом валялась груда досок, ранее служивших частью крыши. Ныне на том месте зияла большая дыра, из которой на пол лился дождь.

Доктор подошел к стоявшей рядом скамейке и, не вытирая с неё пыль, уселся. Промокший насквозь пиджак он положил рядом с собой. Его ещё морозило, но постепенно он начал отогреваться. Мужчина сцепил руки и подул в них, попутно растирая кожу. Мимолетно он бросал взгляд на интерьер и снова возвращался к попыткам согреться. Никто бы его здесь не побеспокоил, да и он сам — тоже. Думал он, пока…

— Не думал, что кто-то ещё хочет слушать литургию, — раздался спокойный голос от дверей.

Доктор испуганно обернулся и увидел старика с длинной седой бородой и такими же волосами, зачесанными назад. Одет он был в черную рясу, заштопанную многими мелкими заплатками по всей поверхности. В одной руке он держал свернутый зонт, а в другой — подобие пледа или одеяла.

— Здравствуйте, — сказал Доктор, медленно вставая со скамьи.

Старик помахал рукой, жестом показывая, что вставать не нужно.

— Здравствуй, путник, — произнес старик, подходя поближе и вешая зонт на спинку соседней скамейки. — Позволишь? — спросил он, указывая на место рядом с Доктором.

— Да, конечно, — ответил тот и переложил свой пиджак на другую сторону.

Старик протиснулся между промокшим мужчиной и впереди стоящей скамейкой и сел рядом с ним.

— Я заметил тебя из окна своей квартиры, когда ты бежал под дождем в эту сторону, и, так как единственным и ближайшим укрытием было это сооружение, я знал, что найду тебя здесь.

Доктор непонимающе посмотрел на собеседника. Священник расправил одеяло, лежащее у него на ногах, и накинул его на него.

— Не стоит, — воспротивился Доктор, покачав головой.

— Ещё как стоит. Я слышу, как у тебя стучат зубы и трясутся руки.

Доктор с головой укутался в одеяло. Наконец холод начал отступать.

— Спасибо, — благодарно произнес укутанный мужчина.

Старик улыбнулся и кивнул. Его взгляд устремился на покрытый плесенью и мхом иконостас и погрустнел.

— Знаешь, что это за место? — не отводя взгляда от иконостаса, спросил старик.

— Церковь или храм?

— Верно. Это Божий дом, то, что от него осталось. Когда-то я проводил здесь богослужения, читал проповеди и совершал таинства. Все эти события как будто были вчера.

Старик показал на столик рядом с иконостасом.

— С аналоя я читал проповеди для прихожан. Их было так много, что церковь всех не вмещала, и многие стояли подле открытых дверей снаружи и слушали, — рука его переместилась на окно рядом с ним. — А за окном, среди высоких деревьев, по зеленой траве босыми ногами бегали дети. Они громко кричали и веселились. Никто их не успокаивал и не просил быть потише, ведь все понимали, что детская радость — это часть самой службы. И солнце было такое теплое и такое яркое, словно оно было частью тех дней и тоже принимало участие в службе.

Старик остановился и опустил руку, продолжая смотреть вперед.

— Вы священник? — спросил Доктор, внимательно глядя на него.

— Когда-то был, но моей паствы больше нет. Институт веры разрушен. Больше мне некому служить.

— Что здесь произошло?

Священник удивленно посмотрел на него.

— Ты не похож на дитя, пережившее страшную ночь. Твой голос сродни моему, и за маской, я уверен, скрывается человек преклонных лет.

— Я… я потерял память и не помню старые дни. Я как будто родился совсем недавно.

Старик пристально и серьезно посмотрел в его блеклые глаза:

— В твоем взгляде я вижу зловещий недуг, что засел очень глубоко. Сама тьма пожирает тебя изнутри. Дьявол ведет тебя под руку.

— Да, и я не знаю, как от него вылечиться.

Священник перевел взгляд обратно вперед.

— Ты знаешь историю о двух братьях? Ох, прости меня, — извиняющимся тоном старик похлопал ладонью по бедру Доктора. — Конечно, ты, скорее всего, не знаешь и ни от кого не слышал эту историю. Эта история сродни Книге Бытия в Ветхом Завете — забытое предание, сродни мифу. Эта церковь, — священник развел руками, — одно из первых зданий, построенных в нашем поселении. Когда её строили, была всего пара десятков домов, и о том, во что это всё разрастется, никто и подумать не мог.

Старик глубоко вздохнул и опустил руки, затем продолжил:

— Жил-был один славный светловолосый мальчик. Все его звали Джек. Он дни напролет помогал всем вокруг в домашних хлопотах и возведении домов; например, он помогал строить эту церковь. Он так мастерски орудовал молотком, пилой и топором, что даже взрослые не могли за ним поспеть. Им только и оставалось, что уговаривать его немного передохнуть, а он просто не хотел опускать руки на полпути. У него была цель, и его мечта была прекрасна — построить один из красивейших городов, где все были бы счастливы. Года шли, Джек взрослел, и вот, достигнув возраста, когда перед нами предстал не ребенок, а взрослый муж, в один из дней он исчез.

— Что с ним стало? — заинтересованно спросил Доктор.

— Никто не знает. Весь город был обеспокоен его пропажей. Каждый человек был для него членом семьи, и его искали дни и ночи напролет, но безрезультатно. Он просто пропал, словно сквозь землю провалился. Возможно, он покинул пределы города, ища новую цель, ведь город был возведен и его мечта стала угасать. В последнее время перед исчезновением он ничего не делал и не выходил из своего дома. Стал апатичным.

— А его брат?

— Да, у Джека был брат. Младший. Его копия, его близнец, но на пару лет младше. И это одна из печальных страниц нашей истории, которую мы же сами и написали. Раньше он с Джеком всё время появлялся на людях и искренне старался помогать ему, но у него всё валилось из рук. Мужчина держал гвоздь, а тот, стараясь попасть, случайно ударял по пальцу, или, пока остальные работали, он веселился и нередко отвлекал других, сбивая их с толку. Брат был полной противоположностью Джеку. Кто-то просил его помочь, а тот нечаянно всё испортил. Ему грозили пальцем, а он в ответ корчил рожи. Я говорил людям: «Это же всего лишь ребенок, не будьте к нему строги. Опыт со временем приходит. Лучше покажите ему, как правильно», но они не хотели меня слушать. Предел их терпения стал иссякать. И вот настало время, когда Джек стал реже брать брата помогать в строительстве, оставляя его одного в доме. Жители были благодарны Джеку за это, но сам Джек чувствовал, что поступает неправильно. Так время шло, пока Джек и вовсе не решил не выпускать брата, чтобы не злить лишний раз горожан, и мальчик стал чахнуть в четырех стенах, мечтая когда-нибудь ещё раз выбраться из дома.

— Он тоже пропал, как и Джек?

— О нет. Поначалу мы думали, что так и есть, но потом он явил себя. Да так явил, что многие сначала обрадовались, спутав его с Джеком, но потом испугались: почти все женщины разом закричали. В один из дней из дома братьев вышел окровавленный черноволосый мужчина. Всё его лицо было в порезах, и тот крик, который он издал от боли, заставил содрогнуться сердца всех людей, которые его слышали. Ему оказали помощь и помогали адаптироваться к бурлящей жизни города. Но его сердце было наполнено злобой. Он помнил всех, кто когда-то желал ему зла, и был готов ответить тем же. У мужчины, как и у мальчика, не было имени. Никто не хотел его давать. Тогда, по мере того как его месть разрасталась и опутывала город, он избрал его сам. Теперь все знают того мальчика, который когда-то хотел творить добро и быть похожим на своего брата, как Господина Мэра, — на глазах священника выступили слезы, он дрожащим голосом продолжил: — И в том, что произойдёт в дальнейшем, я, как никто другой, виноват. Своим бездействием, тем, что вовремя не смог помочь и направить мальчика, а затем и мужчину, я навлек страшный суд над всеми нами, и эта церковь, то, что сотворилось в её стенах и за пределами, — память о наказании, посланном мне.

Старик закрыл лицо руками, и из-под них послышались всхлипы. Доктор не знал, что сказать и как поддержать его. Одеяло дарило ему достаточно тепла: стало жарко, но, сняв его, он снова почувствовал холод.

— Я пойду, — вставая, сказал герой.

Священник убрал руки и растер оставшиеся слезы по лицу.

— Конечно, прости меня. Я просто так давно не вспоминал те дни, и сегодня они обрушились на меня с новой силой. Нечего сидеть в этой отсыревшей усыпальнице забытых душ. Тебе сейчас лучше пойти в одно заведение с другой стороны холма. Там ты сможешь погреть не только тело, но и душу. Это хорошее место. Ты сразу заметишь его.

— Спасибо вам, — сказал Доктор и подошел к выходу.

— Подожди! — крикнул священник, вставая со скамьи. — Не окажешь мне напоследок одну услугу?

— Да, конечно, — кивая, проговорил мужчина.

Старик подошел к Доктору и выставил перед ним ладони. Герой сначала смутился, но потом, посмотрев на священника, понял, что тот хочет сделать. Мужчина аккуратно вложил свои ладони в его.

— Как имя твоё, брат мой? — спросил старик у героя.

— Доктор.

Священник кивнул и, слегка сжав руки, немного склонил голову. Он начал читать молитву, и его слова лились плавно и негромко, почти шёпотом:

— О, Премилосердный Боже, Отец, Сын и Святой Дух, Которому поклоняются и славят в Нераздельной Троице, с милостью обрати Своё внимание на раба Твоего Доктора, одержимого болезнью; отпусти ему все его согрешения; подай ему исцеление от болезни; возврати ему здоровье и силы телесные; подай ему долгую и благую жизнь, отмирные Твои и неотмирные блага, чтобы он вместе с нами приносил благодарные молитвы Тебе, Всещедрому Богу и Создателю нашему. Пресвятая Богородица, всесильным заступлением Твоим помоги мне умолить Сына Твоего, Бога моего, об исцелении раба Божия Доктора. Все святые и ангелы Господни, молите Бога о больном рабе Его Докторе. Аминь.

Закончив, священник опустил руки и поднял голову. Доктор, не зная, что ему сказать, вслед за ним произнес:

— Аминь.

Старик улыбнулся и кивнул. Он взял зонт, висевший рядом на спинке скамейки, и подал его герою.

— Возьми его.

— А как же вы?

— Я посижу ещё здесь. Молитва и наша с тобой встреча придали мне сил и новой пищи для раздумий. К тому времени, когда я решу пойти обратно, дождь уже закончится.

Доктор благодарно принял зонт.

— Спасибо вам.

— Доброго пути и помощи Божией.

Священник протянул руку, и Доктор сердечно пожал её, а затем вышел из церкви. Дождь пока прекращаться не собирался; казалось, будто он только набирает обороты. Герой раскрыл зонт и спешно пошел по размякшей земле в сторону, куда ему советовал отправиться старик. Спускаясь с холма, он чуть ли не съезжал с него, как будто катался на лыжах. И, оказавшись в низине, он даже не запачкал свой костюм, чего нельзя было сказать об обуви, загребшей грязь.

На улицах рабочих не осталось. Никого не осталось, и Доктор, пока шел, задумался о том, что когда-то были ещё что-то и кто-то, кроме людей. Деревьев, цветов и любой другой растительности, кроме местами пожухлой травы, в городе не осталось, если считать городом только кольцо. Они были признаны одним из основных загрязняющих факторов города. Растения в период цветения производят много пыльцы, из-за чего у людей может развиться аллергия, и у некоторых она действительно была. Человек чихает — значит, избавляется от вредной и ненужной субстанции, пытающейся попасть в его организм. Из этой логики рождается понятие превентивного удара: уничтожить врага до того, как он уничтожит тебя. Также растения, особенно сухостой, легко воспламеняемы, а значит, нужно избавиться от них, а не убирать каждый раз опавшую листву, отсрочивая неизбежную катастрофу. Огонь нужен всегда, а вот деревья… А ещё затруднение циркуляции воздуха, выброс в него же вредных веществ, накопленных в почве, и ещё, и ещё…

Уничтожению были подвергнуты и животные — с той же самой аргументацией: укусы, травмы, заражение инфекциями, загрязнение городской среды и распространение паразитов. Ни один положительный фактор не может служить оправданием этих преступлений. Однако не всем зверушкам было суждено несправедливо погибнуть. Сельскохозяйственные породы не были уничтожены, так как представляют особую важность для поддержания нормальной жизнедеятельности Пожирателей. Поэтому часть животных спокойно содержится и размножается на фермах за внутренней стеной, предоставляя всю необходимую продукцию для «их старших братьев».

Определенные виды животных, например собак, отправили в ИДУ для проведения опытов. Как бы ни летело время, вивисекция остается вне его.

Два великих царства почти перестали существовать. Вместо них возвысилось новое, со своей экосистемой, и имя ему — город. Строго выверенная система, где каждый элемент имел функцию и предназначение. Учреждения города стали его скелетом и нервами, расположенными в центральной части:

Во-первых, избавительное учреждение — своего рода тюрьма и суд. В нем провинившиеся граждане, антисоциальные личности и террористы, подрывающие общественные устои, избавляются от своего искаженного мировоззрения и очищаются как душой, так и телом.

Во-вторых, индоктринационное учреждение (ИДУ) — смесь школы, больницы и других объектов социальной инфраструктуры. Детям Пожирателей здесь не дают академических знаний и не развивают навыки и компетенции, которые позволили бы им стать ценными членами общества. Нет. Здесь учат догмам о благости намерений Пожирателей и Мэра и о том, что лучше их самих в мире никого и ничего нет. Таким образом, обучение больше смахивает на лечение с коррекцией мышления. В итоге выходцы оказываются хуже своих родителей, демонстрируя ещё большую деградацию личности.

В-третьих, пищевой комбинат. Из него поступают продукты как для Детей Солнца, так и для Пожирателей. Для рабочих производятся консервы, которые они получают в качестве оплаты за работу на фабриках. Выражение «работать за еду» приобрело буквальный смысл. В это же время Пожиратели получают пищу бесплатно из теплиц и ферм, примыкающих к комбинату.

В-четвертых, казарма, в которой готовят Альтов к несению службы и в которой они располагаются. В недрах казармы также находится склад с боеприпасами и цех по их производству.

И последнее — главное здание всего города — мэрия. Именно в этом здании почти всё своё время проводит Господин Мэр, решая судьбу своего города…

«Где же оно?» — подумал Доктор, идя по лужам.

Дождь усиливался, превращаясь в ливень. Всё вокруг затянуло серой пеленой, сокращая видимость до пары шагов. Герой шел и всё время вертел головой, боясь упустить ориентир, который указал бы на приближение цели. Но он был слеп и потерян в этом мире. Дождь превратился в большую непроницаемую стену, скрывающую очертания домов и людей и приглушающую звуки монотонным шумом падающих потоков. Дорога превращалась в одно большое зеркало, в котором не отражалось ничего, кроме самого мужчины.

Ноги Доктора начали подкашиваться, и он захотел просто упасть в это зеркало и провалиться сквозь него, настолько был измотан. И когда надежда стала угасать, вдалеке он увидел пару тусклых огней, горящих рядом друг с другом. Мужчина начал учащенно дышать, словно набираясь сил перед последним рывком, и, ударяя ботинками по лужам, отчеканивая каждый шаг, быстро зашагал к ним. Чем ближе он подходил, тем лучше различал очертания здания — небольшое заведение, в котором всё отчетливее видел силуэты людей, похожие на тени. Свет из его окон, словно маяк, манил к себе, и Доктор с нарастающей радостью шел на его лучи. Подойдя к двери, он сложил зонт, распахнул её и наконец зашел внутрь, попав в другой мир.

— Это что такое? — произнес вслух Доктор, не веря своим глазам.

Небольшое уютное кафе предстало перед ним. Кругом была такая чистота и опрятность, которая не вписывалась в законы и логику этого города, будто это место не должно было существовать. После серых улиц и сырости, пробирающей до костей, это место казалось островком тепла. Деревянные столики стояли, накрытые клетчатыми скатертями. Мягкий свет ламп с потолка плавно падал на них. За столиками сидели рабочие и в спокойной, почти семейной обстановке общались друг с другом. А воздух — какой приятный аромат витал в нем: запах теплого свежевыпеченного, свежемолотого кофе, причем не из пыли, а из отборных зерен, как будто каждое специально отбирали. Поверх этих запахов витал аромат пряностей: корицы, ванили, имбиря и многих других. Их было так много, что хотелось безостановочно чихать, и чихание доставляло бы удовольствие.

«И как же я раньше не замечал этого места?» — осматриваясь по сторонам, подумал Доктор.

Герой уже хотел ступить дальше порога, но опустил взгляд на свою обувь. Толстый слой грязи обволакивал его туфли. Он посмотрел вперед, и ему стало стыдно портить такой чистый пол. Доктор открыл дверь, и дождь снова хлынул на него. Отскребя, как смог, грязь с подошв о порог, он закрыл дверь и начал усердно тереть их о входной коврик, но въевшаяся в обувь грязь не хотела уходить, и Доктор начал подумывать о том, чтобы уйти из заведения, дабы не портить его вид, пока…

— Пожалуйста, проходите, — раздался голос поблизости.

Перед Доктором стояла красивая молодая женщина в аккуратно завязанном фартуке. Волосы цвета кроны дуба были аккуратно собраны в пучок. У неё было мягкое выражение лица и изумрудные глаза. Мужчина жадно осматривал её с ног до головы, как будто не верил, что женщины могут быть настолько красивы. Собеседница следила за его взглядом, и ей становилось неловко. Герой подметил это.

— Прошу прощения, — стыдливо проговорил Доктор.

— Ничего страшного, — с улыбкой произнесла девушка. — Я уже привыкла. Прошу вас, проходите.

Женщина указала на пустой столик в середине ряда рядом с окном, и Доктор, пристыженный, с опущенной головой, пошел к нему, коря себя за такую неучтивость и оставляя за собой на полу грязный след. Присев за него, он наконец смог ощутить приятное расслабление в мышцах и тепло, постепенно проникающее в окоченевшие пальцы рук и ног, отчего на миг ему захотелось потянуться. Мужчина откинул голову на спинку дивана и, сделав глубокий вдох, выдохнул. Повернув голову к окну, он смотрел, как ливень барабанит по стеклам, стараясь пробиться внутрь, но ему было уже всё равно. Доктор закрыл глаза и мысленно перенесся за стены города в солнечный уголок, где есть песок, где есть море, где нет болезней и нет города. На улице начала проигрываться новая запись, и герой стал засыпать под неё.

— Господин мэр, добрый день.

Ответа не последовало.

— В этот дождливый и промозглый день мы бы хотели подарить немного теплоты нашим слушателям, и чтобы вы рассказали о людях, вас окружающих. У вас есть семья?

— Нет. У меня нет семьи.

— Совсем никого? Некоторые поговаривают, что у вас есть старший брат, и даже есть те немногие, кто успел застать его. Это так?

— Нет, не так. У меня нет брата и никогда не было. Это всё чушь и выдумка больных людей, которые говорят о человеке, которого никогда не знали. Лечить таких надо.

— Понятно, а другие члены семьи у вас есть?

— Никого нет.

— Ваш отец покинул вас, когда вы были маленьким. Ваша мать… — раздался скрежет. — И так все остальные члены семьи. Действительно, получается, что у вас никого нет.

— Что и требовалось доказать.

— А друзья? У каждого человека есть друг — тот, кто всегда поможет, и тот, кому вы можете довериться. У вас есть такие люди?

Ответа не последовало.

— Кем же надо вырасти, чтобы ни для кого не найти места в своем сердце? Вы хоть кого-нибудь когда-нибудь любили?

Ответа не последовало.

— А ведь у вашего брата были и друзья, и семья, а вы лишились этого. Вы сами лишили себя их и теперь вынуждены прозябать свою одинокую и ненавистную жизнь в своей темной башне, готовя очередной заговор против человеческой морали и своей души.

— Хватит!

Треск. Запись прерывается.

— Простите, вы ещё здесь? Что вам принести?

Доктор слегка вздрогнул от внезапного пробуждения и заспанными глазами посмотрел на девушку, стоявшую возле столика. Его так резко вырвали из полусна, в котором он за столько лет не видел ничего страшного, что ему захотелось плакать.

— Воды… воды, пожалуйста. Кружку горячей воды.

Женщина удивленно посмотрела на него.

— Вы первый, кто просит принести горячей воды. Может, вам принести чай или кофе?

— Только воду.

— Может быть, вы хотите что-нибудь съестное? У нас всё бесплатно, поэтому, если вы хотите…

Официантка начинала его нервировать, и его настигало острое желание на неё закричать и послать куда подальше, но здравые мысли опередили слова.

— Нет, только воду.

Официантка кивнула и через мгновение скрылась за прилавком. Доктор осмотрелся вокруг. Тихие, неспешные беседы вели посетители между собой. За соседним столом перед ним молодой парень, держа девушку за руку, что-то говорил ей, отчего на её лице появлялись румянец и улыбка. Позади него отец угощал свою дочь чаем и сладким лакомством. Доктор то и дело переводил взгляд с них на других посетителей, и ему становилось легко на душе. Если бы он мог, то остался бы здесь и никогда бы не выходил на улицу. Он продолжал смотреть на них, пока не почувствовал легкое удушье. Ему становилось душно. Расслабив галстук, он стал захватывать воздух носом. Дышать стало на мгновение легче, но враг ударил с фланга. Тошнота подступала к его горлу. Обилие запахов и дружеская атмосфера отравляли его. Доктор резко встал из-за стола и, хватая ртом воздух, подошел к официантке.

— Где у вас уборная?

Официантка встревоженно посмотрела на него и указала пальцем в конец заведения. Быстрым шагом он направился к цели, стараясь из последних сил сдерживаться. Некоторые посетители провожали его взглядом. Он ощущал их внимание и слышал, как они начали перешептываться. Ворвавшись в уборную, он, теряя зрение, дрожащими руками нащупал щеколду и запер дверь. Судорожно сняв маску, Доктор закинул её в угол под раковину. Падая на колени, больной почти полностью опустил голову в унитаз, и все скопившиеся за день переживания вырвались наружу, забрызгивая керамические стенки.

— Давай, дружище, остался последний рывок. Поднажми немного. Поддай газку, — раздался голос из зеркала, висевшего над умывальником. — Но не будь альтруистом, оставь немного для нас.

Доктор исторг последние остатки, нажал на смыв и уселся на пол, прижавшись спиной к настенной плитке рядом с унитазом. Вокруг его глаз появились черные круги, а пальцы продолжали дрожать от тремора. Прохлада начала расходиться по спине. Его бросало то в жар, то в холод. Доктор поднял усталые глаза и, искоса посмотрев на зеркало, произнес:

— А ты давно не выходил на связь. Куда пропал?

— О, ну не всё же тебе рассказывать и делиться с тобой тем, что у меня на душе. А ведь иногда так хочется прижаться к тебе и поплакать у тебя на плече. Но не будем о грустном. У меня были важные дела. Я готовил для тебя сюрприз. Ты же любишь сюрпризы? Если нет, то я и вправду сейчас разревусь.

— Ты же не мое отражение. Ты не я.

— Да? И почему же ты так решил? Мы же с тобой не разлей вода. Что натолкнуло тебя на эту безумную идею?

Доктор опустил взгляд в пол и, тяжело дыша, достал из брюк пачку сигарет.

— Ведешь себя по-скотски. Что это за отражение, которое по утрам рассказывает тебе анекдоты, приправленные черным юмором, а потом пропадает и шляется непонятно где?

— Самое лучшее. Каждый из нас общается со своим отражением, но не каждому оно отвечает. А знаешь почему? Ты особенный, и я особенный. Мы связаны.

Доктор достал из пачки сигарету, наполовину сырую, и закурил. Едкий дым начал наполнять уборную. Герой затянулся и встряхнул сигарету, сбросив пепел в унитаз к остальным отходам.

— Тогда кто ты? — продолжил Доктор.

— Ну что это за вопрос? Он так же некорректен, как спрашивать у пожилой женщины ее возраст. Даже дети, читающие утомительный и нудный детектив, догадались бы, кто убийца, если бы знали столько же, сколько и ты. Ну, маленький, поднапряги извилинами.

Доктор сидел опустошенный, втягивая и выпуская дым.

— Неужели ты старше меня?

Смех раздался из зеркала.

— Решил пойти по длинной и извилистой дорожке. О, это так волнительно! — с легким дрожанием в голосе ответило ему отражение. — Да, я намного старше тебя. Я намного старше этого города. По сравнению со мной ты — слепой младенец, не отлипший от мамкиной сиськи. Ты никогда не задумывался, что не создан для этого мира? Что тебе здесь не место? А твоя болезнь… Словно город отвергает тебя, как организм, который пытается бороться с вирусом.

— Значит, я…

— Я чувствую твои мысли, они пронзают меня насквозь, словно корни. Да, ты абсолютно прав. Первый раз в жизни ты можешь быть полностью уверен в своей правоте. Ты — всего лишь мое отражение. Больное и нелепое отражение. Твой мир реален, но сам ты — иллюзия. Ошибка, которой не должно было существовать. Но самое обидное в этом то, что ты находишься в оболочке, которая тебе никогда не принадлежала. Она моя, и ты кое-что забрал у меня. Сейчас ты смотришь в мою сторону глазами, которые тебе никогда не принадлежали. Ты вдыхаешь дым ртом, который тебе никогда не принадлежал. Ты сейчас анализируешь мои слова мозгом, который тебе никогда не принадлежал. Ты живешь…

Голос из зеркала стал более грубым и злым, переходя в яростный вопль. Отражение кричало:

— В моем мире! Это мой город, и он тебе никогда не принадлежал! Ты, больной урод, появился из ниоткуда и обосрал мне всю малину! А это моя малина, и я её взращивал долгими десятилетиями! Так что выметайся нахрен из моего тела и хватит… срать… на… мою… малину!

С последним словом зеркало взорвалось, и сотня осколков усыпала весь пол в туалете. Доктор, успев закрыть лицо руками, выглянул из-под рукавов. Сделав последнюю затяжку, он выбросил окурок в унитаз и поднялся на ноги. Осколки, как свежий снег, хрустели под ногами. Доктор направился к выходу, но заметил на полу осколок в несколько раз больше других и поднял его. Его отражение поправляло галстук, а затем начало отряхивать костюм. — Что-то я погорячился, дружище. Обычно я стараюсь себя сдерживать, но сегодня захотелось чего-то особенного. А теперь посмотри, какой беспорядок. Ну и ладно, чего прошлое вспоминать. Это наша последняя встреча, так что запомни: приближается великое время. Я чувствую, что скоро прибудет гость, и к этому моменту нас ждет преображение. Так что прощай. А, и ещё…

Внезапно осколок стекла сделал небольшой порез на руке, и отражение продолжило:

— Это тебе мой подарок. Никогда не забывай, кто ты.

— Прощай, — ответил Доктор и бросил осколок на пол, разбив его на мелкие части.

Подняв маску и отперев дверь, герой вышел из уборной и не заметил взглядов посетителей или персонала, устремленных на него. Как будто никто не слышал грохота разбитого зеркала и криков, доносившихся из комнаты. Он обернулся и не увидел осколков, валявшихся на полу. Зеркало висело на своём привычном месте. Опустив взгляд на свою ладонь, он не заметил пореза на ней.

«Очередной акт безумия», — подумал Доктор.

Он уселся за свой стол, за которым его уже ждала кружка. Доктор положил маску на стол рядом с собой. Взяв кружку в ладони, он сделал глоток. Пустой напиток, как и он сам, потек по его гортани в желудок, и тепло начало разливаться по телу. Доктор откинулся на спинку и, повернув голову набок, принялся снова наблюдать за дождем, пока сон не нашел на него с новой силой.

***

Молодая девушка открыла глаза. За окном ещё было темно. Работа приучила её вставать в точное время, ни минутой позже. Ранние смены — и так каждый день. Она провела ладонью по холодной второй половине двуспальной кровати, на которой никогда не просыпалась с кем-либо ещё. Жизнь в частном доме ненамного лучше, чем в бараках. Трудности давали о себе знать: стены дома ветшали, крыша прогнила, а если захочешь затопить печь, то дым начинал идти внутрь и валить так, что глаза слезятся. К тому же древесину для растопки приходилось добывать самой. Девушка встала с кровати, просунула ноги в тапки и прошла в ванную, где наполнила тазик прохладной водой. Взяв в руки тряпку и смочив её в воде, она аккуратно провела ею по своему телу. По бледному, худому, истощенному телу. В это время её апатичные изумрудные глаза уставлены в настенную плитку, а мысли витают в облаках.

После принятия водных процедур она надела штаны и рубашку и прошла на кухню. Город предоставлял питание, которое ничем не отличалось от еды с фабрик, но она также брала часть с работы, пока её начальница не видела. Начальница каким-то образом сумела найти общий язык с одним из Пожирателей, и тот с тех пор поставлял ей продукты из центра, а та, в свою очередь, обменивала их в своём заведении на различные побрякушки или услуги. Курс оставлял желать лучшего, как и то, что ей приходилось делать для Пожирателя.

Девушка достала небольшой мешочек с полки. Кофейная пыль — остатки производства кофе с запахом прежних дней. Она насыпала её в кружку и залила холодной водой. Можно было бы развести печь, но избавление от последствий заняло бы больше времени, чем розжиг огня. Не растворившись, пыль осела на дне кружки, почти не меняя цвета воды. Она отпила напиток и не поморщилась, ведь по вкусу это была, по большей части, вода.

Девушка открыла кухонные ящики и достала столовые приборы. Точными движениями она накрыла на стол. Три комплекта: стакан, вилка с ложкой и тарелка. На свою тарелку она положила остатки пищи: смесь еды с работы и консервы. Остальные тарелки остались пустыми. Когда стол был накрыт, она села сбоку стола. Места напротив и во главе стола оставались пустыми. Она смотрела сначала на одно место, потом на другое. На минуту на её лице проскользнула улыбка.

— Конечно, можно. Пожалуйста, — произнесла девушка и положила часть своей еды в тарелку напротив.

Довольная и уже повеселевшая, она продолжала есть, поглядывая напротив. Потом повернулась к главному месту и улыбнулась ему. Она протянула руку к главному месту и положила её на стол рядом со стаканом. Она попыталась сжать пустоту, и тут её глаза и сознание прояснились. Счастливое видение оказалось миражом. Она одернула руку. На её лице возникло удивление, а потом печаль. Она не знала, кто были те двое, которых она себе представляла. Она не помнила их, словно это были всего лишь невзрачные тени. И она не знала, что только что произошло.

Закончив прием пищи, девушка убрала нетронутые кухонные принадлежности, а грязную посуду начала мыть. Покончив с утренней рутиной, она направилась в прихожую, на ходу подхватывая пальто и шарф с вешалки, а затем и обуваясь. Шаг вперед, щелчок замка — и вот она уже на улице. Ветер тут же подхватил выбившуюся прядь волос. Девушка запахнула пальто поплотнее и зашагала быстрее, подстраиваясь под нарастающий ритм города. На улице начало светать, и до начала рабочего дня оставалось около десяти минут.

Небольшое деревянное здание с запыленными окнами находилось недалеко от внутренней стены. Раньше это было кафе, нынче — полузаброшенный пункт приема пищи и склад одновременно. Девушка переступила порог заведения, и её взгляд сразу встретился со взглядом тучной женщины, сложившей руки на груди и стоявшей за стойкой. Её тяжелое дыхание было сравнимо с дыханием быка на корриде, ждущего, когда на арену выйдет матадор. На её лице была мягкая, округлая маска с добрым, материнским выражением: большие глаза, тёплая улыбка, лёгкий румянец. А под ней…

— Ты сегодня опоздала, — грозно и четко выговаривая слова, проговорила начальница.

— Простите, я с утра плохо себя чувствую. Я не хотела доставлять вам неудобств, больше такого не повторится.

— Ни слова не хочу от тебя слышать, маленькая паскудная дрянь! Опять ты доводишь меня до нервного срыва!

Начальница прищурила глаза и постучала указательным пальцем по стойке.

— На твоё место много охочих людей, которые были бы только рады работать у меня и есть из моих рук. Надеюсь, ты поняла меня? Не стоит меня разочаровывать, пренебрегая моим дружелюбием и спокойствием.

Всё внимание работницы было приковано к пальцу начальницы, ведь от этого пальца, как от взмаха палочки фокусника, зависело, насколько удачным выйдет представление, пока её взгляд не опустился. В очередной раз показав своё превосходство, начальница более мягко продолжила:

— Выпороть бы тебя, но, пожалуй, сегодня просто останешься без половины пайка. А теперь принимайся за уборку, и чтобы всё блестело. Если я проведу по поверхности и обнаружу хоть малейшую частичку пыли… — начальница со значением кивнула. — Потом принимайся за готовку и не мешкай ни с чем.

— Но…

Начальница грозно и удивленно посмотрела на работницу, как будто она сейчас услышала в её голосе нотки неповиновения.

— Простите, — тихо произнесла девушка и ещё больше склонила голову.

Начальница скрылась в соседней комнате, а работница, сняв верхнюю одежду, принялась за повседневную рутину. Набрав в ведро воды, под белым светом ламп она начала тщательно протирать тряпкой поверхности стойки, шкафов и пары столиков. Закончив с ними, она приступила к мытью полов, всё время поглядывая то на стенные часы, то на окна. Начальница никогда не велела мыть окна, потому что не хотела привлекать лишнее внимание с улицы. Тем, кто знал о её делах, не нужно было видеть, есть кто-нибудь внутри или нет. Все знали, во сколько открывается заведение.

Девушка бросила тряпку в ведро и, пока начальница не наблюдала за ней, подошла к окну. Из-за серого налета за ним ничего не было видно. Она, задумавшись, провела ладонью по стеклу и увидела тень по ту сторону окна, наблюдающую за ней. Испугавшись, она отдернула руку и хотела крикнуть, но вспомнила про последствия. Подойдя снова к окну, она увидела, что по ту сторону уже никого не было.

Закончив с уборкой, работница приступила к выкладыванию товара из-под прилавка для дальнейшего обмена или готовки. Внезапно дверь открылась, и девушка из-за прилавка крикнула:

— Извините, мы ещё не открыты. Зайдите, пожалуйста, минут через двадцать.

Ответа не последовало. Звук пары размеренных шагов разнесся по комнате, пока не затих. Послышалось дыхание. Девушка подумала, что её не расслышали, и решила сказать погромче, поднимаясь из-под прилавка:

— Извините, мы еще не…

Она оторопела. Перед ней стоял статный мужчина в черном костюме и с фиолетовым галстуком. Она не знала, что сказать — не от испуга, а оттого, что при виде него в её голове снова начали появляться видения неизвестных людей, как утром. При этом она видела его впервые.

— Добрый день. Извините меня, пожалуйста, за то, что я так врываюсь к вам без приглашения. Я знаю, что вы еще не открылись, но на улице начал моросить такой противный дождь, и я очень не хотел промокнуть, тем более — заболеть. Вы не против, если я у вас немного обсохну? — нежно проговорил мужчина.

Девушка продолжала стоять и молча смотреть на него. Понемногу тревога начала нарастать. Но отчего это предчувствие опасности? Ведь она точно раньше не видела его и не знает, кто это. Собравшись с духом, она сначала оглянулась, посмотрев в проем соседней комнаты, а потом начала произносить слова, предварительно проговаривая их в своей голове, отчего её речь становилась рваной:

— Конечно, оставайтесь. Только, пожалуйста, не шумите. Если моя начальница увидит или услышит кого-то из рабочих здесь до открытия, она очень разозлится на меня.

— Рабочих? — мужчина удивленно начал разглядывать свою одежду, а потом, вспомнив, что на нём нет маски, с улыбкой проговорил: — Ах да. Рабочих. Не волнуйтесь. Я думаю, что ваша начальница, увидев, кто зашел к вам на кружечку кофе, будет только рада, что первым вашим посетителем сегодня буду я. Даже в нерабочее время.

— Вы её знакомый или друг?

— О нет. Но у меня к ней есть разговор, — сказал спокойно мужчина, но потом громко произнес: — Есть большой вопрос к нашей любимой начальнице.

Из соседней комнаты послышалось падение металлических предметов и чего-то более мягкого.

— Какого черта! Ты с кем там разговариваешь?! Мы же еще закрыты, и я не слышу запаха варки еды. Выгони всех нахрен и приступай к готовке! — донесся крик из комнаты.

— Я… я…, — запинаясь, не зная, что ответить начальнице, и начиная паниковать, работница переводила взгляд то на посетителя, то на дверной проем. — У нас… тут ваш друг.

— Что? Что ты там бормочешь? Какой ещё друг? В гробу я видала всех друзей!

— Но он…

— Ну всё, дрянь, ты доигралась! Сначала получишь по первое число, а потом можешь выметаться отсюда! — кричала начальница, выходя в помещение.

Сложно было передать то выражение, которое появилось на лице под маской, когда она встретилась взглядом с гостем. Скорее всего, ощущение было как у мухи, попавшей в сети паука.

— Здравствуйте! — весело произнес гость, разводя руками. — Это я, ваш друг, вернулся к вам с того света.

— Господин Мэр, — испуганно прохрипела начальница. — Я не знала, что это вы… Я бы никогда…

Девушка внимательно вглядывалась в гостя. Она теперь знала, кто это, и слышала много ужасного о нём, но он не казался ей таковым. Хотя тревога всё не покидала её, словно ей или кому-то, кого она когда-то знала, грозила опасность. Мэр выставил ладонь, показывая, что оправдания не нужны, и продолжил в своей манере:

— Я зашел к вам вот по какому делу, — сказал Мэр и указал на небольшой сверток, лежащий на стойке перед девушкой. — О, до меня доносится пронзительный аромат из этого свертка. Подождите, ничего не говорите, дайте я угадаю.

Гость почесал подбородок и, с улыбкой исподлобья смотря на начальницу, хлопнул в ладоши и громко произнес:

— Курица с яблоками, со смесью из масла, имбиря и чеснока! Я ведь прав?

Начальница начала растерянно вертеть головой, отнекиваясь и переводя взгляд с гостя на работницу.

— Нет… то есть…

— Что? Хотите сказать, что нос меня обманывает? Что не знаете, откуда это здесь взялось? Это не ваше или вам это подбросили? Только если мы откроем этот сверток, что мы там увидим? — закончил Мэр и засмеялся. — Ладно, не нужно так переживать. Безусловно, у вас неплохой вкус, и не только в еде.

Девушка посмотрела на начальницу и увидела, как крупными каплями с её лба под маску стекал пот, а пальцы опущенных рук мелко дрожали. Такого резкого перевоплощения она ещё никогда не видела, как и перевоплощения мужчины, казавшегося ей невинным и простодушным. Гость продолжил:

— Я знаю и про вас, и про вашего дружка из центра, и про ваши с ним интрижки и любовные игры. Должен признать, я был весьма впечатлен, когда узнал, на что вам пришлось пойти, чтобы добыть эти остатки со стола. Даже я до такого бы не додумался. Более того, наверное, что-то из полученной информации возьму на вооружение в избавительном учреждении. Может, и я буду охотнее получать желаемое.

— Господин Мэр… — послышались дрожащие нотки в голосе начальницы.

— Вы, наверное, хотите спросить меня, что будет с вашим любовником? Расслабьтесь, с ним будет всё хорошо. Кто из нас хоть раз не испытывал сострадания к грязным, бездомным и никем не любимым кошечкам и собачкам?

— К чему? — осторожно переспросила начальница.

Мэр многозначительно вздохнул и закатил глаза. Его дружелюбие начало иссякать.

— А что насчет вас, — пустыми глазами посмотрел гость на подсудимую, — заниматься обменом контрабанды — это плохо. Очень плохо. Особенно когда вы в обмен на кости забираете у своих соратников последнее. Итак, что скажете в своё оправдание? Ах, и да, снимите, пожалуйста, маску.

Начальница медленно развязала тряпичный узел на затылке и, поддерживая маску, аккуратно положила её перед собой на прилавок. Перед собравшимися предстало округлое, почти кукольное лицо, сильно расширенное из-за избыточного подкожного жира. Цвет его местами был бледным, а местами — с участками красноты. Небольшие глаза, где левый был заметно меньше правого, из-за чего её взгляд был одновременно наивным и усталым, и неровный маленький рот с заметно толстой верхней губой. Нос был слегка искривлён вправо. Лицо начальницы было одновременно и детским, и взрослым.

Положив маску, она всё время смотрела в пол, нагнув голову, стараясь скрыть свои проблемы. Девушке, наблюдавшей за этим представлением, несмотря на то, сколько ей пришлось вынести во время работы на эту женщину, стало её по-настоящему жалко.

— Поднять голову! — твердо и резко сказал Мэр.

Женщина медленно подняла голову, не смотря ему в глаза. Гость смог полностью разглядеть её, и от увиденного его пробрал смех.

— Ну вы и уродина. Я беру свои слова назад, не хотел бы я быть вашим другом. Боюсь представить, что за отчаянное положение нашло на бедного Пожирателя, что ему пришлось пройти через такое. Наверное, ему приходилось на вашу голову надевать не только пакет, а целое ведро, чтобы скрыть эти ужасные очертания лица. Я на днях видел, как художник писал портрет одной женщины, а потом случайно оставил его под дождем. Теперь я думаю, что не надо было ему его выбрасывать, а можно было бы подарить его вам. Вы не поверите: сходство один в один.

У начальницы на глазах навернулись слезы, и ещё немного — и всё заведение огласил бы рев. Девушка уже хотела вступиться за неё, но внезапно посетитель указал пальцем начальнице, чтобы она приблизилась к нему. Она медленными шагами, всё так же опустив голову и шмыгая носом, подошла. Мэр попросил её немного наклонить голову. Она, с большими верными глазами, как у собаки, просящей прощения, исполнила волю, и Мэр прошептал ей что-то на ухо. Начальница, переменившись в лице, резко встала по стойке «смирно», устремила взгляд вперед и смотрела неподвижно несколько секунд в окно. Также резко она развернулась к работнице и подошла к ней. Девушка заметила, что её глаза, ранее слезившиеся, стали стеклянными и смотрели сквозь неё, как будто из неё только что высосали душу. С видом человека, смирившегося со своей участью, она спокойно сказала сотруднице:

— Достопочтенная госпожа, приношу вам извинения за всю ту мерзость, что вам доводилось слышать из моих грязных уст. Отныне вы больше не услышите ни единого оскорбления или замечания в свой адрес.

— И… — добавил Мэр.

— И я снимаю с себя обязанности заведующей данным заведением и передаю их вам.

— Умница, — весело сказал Мэр, аплодируя ей. — Пока что можете быть свободны.

— Спасибо, Господин Мэр, — всё так же смотря куда-то вдаль, проговорила бывшая начальница и направилась в свою комнату.

— А как же вы? — схватив её за руку, спросила девушка. — Что будет с вами?

Женщина даже не посмотрела в её сторону и молча, медленным шагом, побрела к комнате, откуда с грозным рвением появилась несколько минут назад. Скрывшись в комнате и закрыв за собой дверь, она почти сразу же издала грохот.

— Ой, — испугавшись, Лили приложила ладони ко рту и оглянулась на Мэра.

— Безумный тиран повержен, — сказал Мэр, садясь за стойку. — Не волнуйтесь, с ней всё будет хорошо. Давление, наверное. С её-то весом. Оклемается. Дайте ей немного времени переосмыслить свою жизнь. Можно, пожалуйста, чашку кофе?

Лили, руки которой дрожали от резкой смены устоявшегося порядка, начала готовить ему напиток, кипятя воду в чайнике и заливая ею кофейную пыль в кружке.

— Что вы ей сказали? — между делом спросила девушка.

— Ничего особенного: просто провел черту и напомнил, как нам всем важно заботиться о своём потомстве.

Девушка подала ему горячий кофе.

— Спасибо вам, Лили. Сделайте и себе.

— Мне запрещено пить и есть на рабочем месте… — девушка на мгновение прервалась. — Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Когда-то давным-давно мы с вами встретились при очень… интересных обстоятельствах. Тогда и познакомились. Вы разве не помните?

— Извините, но нет.

— Ясно. Это было время перемен. Многие решили забыть, кем они были. Многие сняли портреты со своих стен. Может, это и к лучшему: зачем ворошить прошлое. Но рано или поздно любая иллюзия рассыпается, если только не подпитывать её изнутри, — Мэр сделал глоток и тут же выплюнул содержимое рта на пол. — Ну и дрянь же ваш кофе.

Лицо Лили побледнело.

— Ой, простите, где же мои манеры, — произнес мужчина и улыбнулся. — Просто я привык к немного другой кухне.

Мэр сделал ещё один глоток и кивнул:

— Нет, всё-таки кофе хорош, особенно приготовленный вашими руками. Налейте и себе кружечку и не беспокойтесь о том, что кто-то вас накажет. Теперь вы здесь командуете. Так что не отказывайте себе в удовольствии немного расслабиться и составить мне компанию.

Лили налила себе напиток. Мэр постучал по стулу рядом с собой, и девушка присела на него.

— Сколько вы уже здесь работаете, Лили?

— Трудно вспомнить, может, пару лет, но иногда мне кажется, что я работаю здесь всю свою жизнь.

Мэр кивнул и отпил кофе из чашки. Лили последовала его примеру.

— Понимаю. И она вам нравится?

— Работа?

— Ваша жизнь. Вы всегда хотели готовить еду, выслушивать нравоучения и убирать размазанное по полу дерьмо, принесенное с улицы посетителями?

Лили посмотрела в чашку с кофе. Легкая рябь от её дыхания расходилась кругами по напитку. В жидкости отражались её грустные изумрудные глаза.

— Наверное, нет. Я уже не помню, чего хотела. Кажется, что я живу не свою жизнь. Что я потеряла что-то очень важное, но никак не могу вспомнить, что именно. Может, когда-то у меня и была мечта.

Мэр всё это время внимательно на неё смотрел, после чего поднял кружку и, аккуратно поднеся её ко рту, начал сербать кофе. Лили, погруженная в свои мысли, от неожиданного звука посмотрела на него. Мэр залпом опустошил чашку и резко поставил её на стол. Удара чашка не выдержала и раскололась, отчего осколки разлетелись по всей стойке и упали на пол. Лили испуганно вздрогнула. Мэр громко хлопнул в ладоши и встал со стула.

— Вставайте, — нежно и весело сказал Мэр, при этом его взгляд говорил об обратном.

Лили послушно встала, ещё не отойдя от представления, устроенного им. Мэр посмотрел на неё, оглянулся, зашел за стойку и, сняв с вешалки её верхнюю одежду, подошел к ней вплотную.

— Повернитесь, пожалуйста.

Лили повернулась. Мэр накинул на неё пальто и шарф. Девушка просунула руки в рукава и завязала шарф.

— Мы куда-то идем? — с тревогой в голосе спросила она.

— Вы не волнуйтесь. Мы с вами идём на прогулку. Подышать свежим воздухом.

Лили посмотрела в окно. Дождь хлестал по окнам. Если бы ей предложили остаться и сотню раз перемыть заведение, она бы согласилась, только бы не попадать под этот дождь.

— Может…

Не успев договорить, она почувствовала, как Мэр молча и крепко взял её за руку. Потянув девушку за собой, он быстрым шагом вышел с ней на улицу.

Дождь стекал ручьями с их лиц. Мэр быстро вел свою спутницу под руку, так что та еле поспевала за его шагом. Они шли по улицам в сторону внутренних ворот, и всё это время прохожие со страхом и своего рода отвращением наблюдали за этой парой. Лили мимолетно бросала взгляды на них и видела в глазах мужчин злость, а в глазах женщин — зависть. Перейдя через открытые ворота, охраняемые Альтами, девушка с любопытством разглядывала строгие каменные здания — архитектуру, которая была ей неведома. Пара добралась до центра площади, окруженной зданиями, и остановилась. Перед ними предстало высокое дерево. Его ствол был настолько темным, словно оно насквозь было пронизано следами давнего пожара или долгие годы болело черным раком. Его толстые ветви высоко и широко раскинулись над землей, а листья на нём были такого красного цвета, словно горели огнем. Любой рабочий, попавший в центр и увидевший это дерево, сразу бы сказал, что символом города отнюдь не были мэрия, стены или Пожиратели, а именно это адское создание. Но Лили таковым его не считала:

— Какая красота! — застыв перед деревом и не сводя с него глаз, воскликнула девушка.

Лили, впервые увидев нечто прекрасное, неосознанно начала потихоньку приближаться к дереву. Её руки сами тянулись к ветвям, и казалось, что дерево тоже тянется к ней. Мэр, наблюдавший за сценой, стоя в стороне, перехватил её руку.

— Никому не позволено прикасаться к нему, даже вам. Это правило, — с безразличием в голосе и таким же взглядом сказал Мэр.

Лили испуганно посмотрела на спутника, а потом с досадой — на дерево. Её руки медленно опустились.

— Зачем же вы привели меня сюда?

Мэр ехидно улыбнулся и тихо начал приближаться вплотную к девушке. Лили, почувствовав нечто недоброе, потихоньку начала отходить назад. Чем шире становился её шаг, тем быстрее приближался мужчина. Девушка сделала ещё один шаг и споткнулась о камень. Она начала падать, и в этот момент, перед самым прикосновением к холодным и мокрым камням, Мэр успел подхватить её за талию и приподнять. Крепко встав на ноги, она выпрямилась и, не успев ничего ему сказать, — обнаружила, что спутник перехватил её правую руку, другую положил ей на талию и притянул к себе. Они посмотрели друг другу в глаза, и Мэр повел её в вальсе.

Они кружились на месте и вокруг дерева, словно ураган, проходили под его ветвями и проливным дождем. Вокруг них собралась огромная толпа из Пожирателей, с интересом наблюдавших за их движениями. Мэр вел девушку на протяжении всего танца и не сводил с неё глаз. Лили также не сводила с него глаз и подстраивалась под его движения. Сделав последний круг, они остановились. Толпа громко зааплодировала. Лили смотрела в его темно-серые глаза, и её тело начало обмякать. Сердце стало биться чаще, жар исходил от тела. Она закрыла глаза, и её губы потянулись к его. И тут Мэр выпустил её из рук. Лили очнулась, отходя от недолгой игры, разыгравшейся в её голове, и со стыдом опустила взгляд. Мэр довольно кивнул, глядя на неё, и подошел к дереву. Он сорвал небольшую веточку, увенчанную десятками лепестков, и подошел к ней. В толпе послышались восклицания «Ах!» и «Ох!». Лили посмотрела на протянутую ей веточку, а потом с ошеломлённым взглядом — на Мэра.

— Но правила?

— А кто, по вашему мнению, придумал эти правила?

Лили посмотрела на веточку голодными глазами и приняла её. На лице девушки тотчас вспыхнула улыбка — первый раз в её жизни. Она прильнула веточкой к лицу, вдыхая её сладковато-смолистый аромат с металлическим подтоном.

— Храните её и заботьтесь о ней. Вы даже представить себе не можете, каких трудов стоило вырастить это дерево, впрочем… — Мэр задумчиво посмотрел на веточку в руках и, улыбнувшись, перевел взгляд на Лили. — Вам пора. А то насквозь промокнете и, не ровен час, заболеете.

Лили легонько кивнула и напоследок приблизилась к мэру, чтобы обнять его.

— Спасибо вам за этот день, — тихо и нежно произнесла она, обнимая его. — Сможем ли мы увидеться снова?

— Мы с вами увидимся ещё раз, непременно. Я обещаю. Насчет заведения, которым вы теперь управляете: плохая женщина больше вас не побеспокоит. К вашему прибытию её уже не будет в заведении. Я решил «перевести» её на новую работу, где она будет в самый раз. И ещё: если вам что-нибудь понадобится для обустройства или провизия для ваших посетителей, обращайтесь к Альтам у ворот. Они передадут мне вашу просьбу, и я с радостью вам помогу, чем смогу.

Лили улыбнулась и кивнула ему, и он ответил ей тем же. Мэр указал ей на ворота, и она медленно направилась к ним.

«Почему я думала, что этот человек плохой? Ведь не могут же плохие люди выращивать такие прекрасные плоды», — подумала Лили, укрывая веточку под пальто.

Девушка вышла за ворота и, посильнее прижав к груди подарок, внезапно остановилась. Ей стало дурно, голова словно затуманилась, и сердце начало учащенно биться. Где-то в глубине души она почувствовала, что только что совершила нечто ужасное. Как будто кого-то предала. Она приоткрыла пальто, и ей показалось, что листья на веточке стали ещё краснее, чем были несколько минут назад. Лили обернулась. На площади, где они недавно танцевали, уже никого не было. Только холодный дождь стучал по брусчатке, смывая её следы. Ворота перед ней начали закрываться, и последнее, что она увидела в уменьшающемся просвете, — дерево, продолжающее гореть своими алыми листьями.

***

— Мужчина, проснитесь, мужчина.

Доктор резко поднял голову со стола. Официантка, усердно трясшая его за плечо, увидев, что он очнулся, начала отходить назад. Капли падали с его подбородка на стол. Герой встревоженно посмотрел на разлитую перед собой воду и лежавший рядом стакан.

«Видимо, во время сна я каким-то образом умудрился упасть головой на стакан. Хорошо, что не разбил и не порезался», — подумал он, проводя пальцами по мокрым бинтам.

Официантка подала мужчине салфетку.

— Извините, — прикладывая к лицу салфетку, проговорил Доктор.

— У вас нездоровый вид, вам лучше срочно показаться врачу.

— Неплохо бы. Только где сейчас сыщешь их?

Вставая из-за стола, Доктор мимолетно окинул взглядом официантку и остолбенел.

— Это вы. Вас я видел в своем сне.

Девушка насторожилась. Стараясь предостеречь её от преждевременных выводов, Доктор поднял и выставил правую ладонь вперед.

— Прошу, не поймите неправильно. Просто я временами вижу сны, точнее — обрывки снов. И мне кажется, будто они не мои. Простите, я не знаю, как правильно выразиться. Может, это просто бред…

Взгляд его остановился на стене за девушкой, молчаливо выслушивавшей его. На небольшой полочке за стойкой в самодельной вазе стояла та самая веточка с алыми горящими листьями.

«Это не бред, — пронеслась мысль в его голове. — Сны настоящие».

Боль пронзила его голову. Схватившись за неё рукой, он начал хватать ртом воздух. Боль накатывала на него волнами, с каждым разом всё сильнее. Говорить ему становилось труднее. Девушка растерянно поднесла руки ко рту, не зная, как ему помочь.

— Простите, мне нужно идти. Нужно на воздух.

Опершись на стол, а затем на спинку дивана, он шатающейся походкой направился к выходу.

— Мужчина, ваша маска! — крикнула официантка, подходя к нему.

Герой принял её и медленно надел на лицо.

— Спасибо вам, — сказал Доктор и посмотрел на бейджик официантки: — Лили.

Медленным шагом мужчина вышел из заведения, оставив обескураженную девушку позади. На улице, прижавшись к стене, герой смог отдышаться, но голова до сих пор болела, хоть и не так сильно. Достав сигарету из пачки, он попытался поднести ее ко рту, но уронил в лужу. Все меньше чувствуя пальцы — не от холода, а от болезни, — он достал новую и вставил её в рот. Слезы понемногу наворачивались на его глазах.

«Да что со мной происходит? Неужто я умираю?» — подумал Доктор, поджигая сигарету.

Взгляд его устремился в черное небо, плачущее вместе с ним, и постепенно опустился, останавливаясь на мужчине. Неприметный мужчина медленно брел по улице, шатаясь так же, как и он сам мгновение назад. Как маятник в старинных часах, он колыхался туда-сюда, туда-сюда. Бам. Маятник упал на камни. Женщина, проходившая рядом и заметившая это, подбежала к нему. Она пыталась поднять его или расшевелить, но сил ей не хватало.

— Мужчина, с вами всё в порядке?! — кричала женщина, стараясь перевернуть его.

Кровь понемногу стекала с разбитого лица мужчины, перемешиваясь с дождевой водой. Глаза, прикованные к камню под ним, были безжизненными и стеклянными.

— Господи, да помогите кто-нибудь, человеку плохо! — продолжала кричать женщина.

Медленно рабочие стали обступать их, переговариваясь между собой и делая замечания по поводу происходящего, но никто ничего не хотел предпринимать.

— Да что вы все смотрите, помогите же ему! — крик женщины перешел в истерику.

— Успокойтесь, женщина, он уже труп. Чего так кричать? Дайте человеку наконец упокоиться. Не нужно его возвращать в этот мир, — донесся голос из толпы.

— Эта работа и кормежка виноваты: всех в могилу сведут. Каждый день работать и получать за это дрянные консервы… Я вчера сел посрать и чуть все свои кишки не высрал, — раздался другой голос.

— Врача, доктора скорее! — кричала женщина.

«А ведь меня же зовут Доктор, — подумал герой, наблюдая за ними. — Если меня так зовут, значит, я должен как-то помочь им. Должен же я иметь какие-то навыки и знания. Но я не знаю. Я не знаю, что мне делать. Я ничего не знаю. Какой же я тогда Доктор, если даже себе помочь не могу?»

Доктор увидел, как к толпе стремительно бежал пожилой мужчина. Протиснувшись через толпу, он помог женщине перевернуть лежащего без сознания человека.

— Вы врач? — спросила женщина.

— Насколько позволяет судить моё образование и опыт работы в старые времена.

Врач присел на колено и попытался прощупать пульс.

— Что там? — донимала его обеспокоенная женщина.

— Минуту, пожалуйста, не отвлекайте.

Прошло секунд десять, и врач встал на ноги и покачал головой.

— Ему уже ничем не помочь. Соболезную.

— Еще один сумел выбраться из города, — сказал мужчина в толпе и снял с головы подобие фуражки.

— Но ведь нужно что-то сделать с ним. Нельзя же его так оставлять на улице, — измученно проговорила женщина.

— А что мы можем сделать? Хоронить запрещено, да и особо негде. Почва дрянная. Оставьте его здесь, патруль подберет тело. Как и всегда, — раздался голос из толпы.

Один из рабочих снял свой рваный пиджак и накрыл тело. Толпа стала расходиться, кроме женщины, сидящей на коленях перед трупом. Доктор докурил сигарету и выкинул её. Подойдя к телу, он посмотрел на него, а потом обратился к женщине:

— Извините, я наблюдал за происходящим неподалеку. Вы знали этого человека?

— Нет, — с тяжелой интонацией произнесла она.

— Почему же вы так кричали и беспокоились за незнакомого вам человека?

Женщина посмотрела на него отрешенным взглядом и сказала:

— А разве нужно знать человека, чтобы не дать ему лежать на улице, как мешок с костями? С нами делают всё, чтобы мы меньше походили на людей, и если мы не будем заботиться друг о друге и проявлять сострадание к окружающим, то вскоре так и случится.

Женщина повернулась к трупу, дотронулась до него рукой, после чего встала и медленно пошла в ту сторону, куда ранее направлялась. Доктор, посмотрев ей вслед, присел на корточки и повторил действия женщины, дотронувшись до тела.

— Аминь, — произнес он.

Собравшись идти дальше, не зная куда и не имея планов, он поднял взгляд и увидел, как из темного переулка двумя черными блестящими глазами на него смотрит нечто неразличимое. Страх пробрал Доктора.

— Нет, только не ты. Только не опять, — медленно вставая и стараясь не провоцировать его резкими движениями, дрожащим голосом произнес герой, но вскоре сорвался и закричал: — Отстань от меня, тварь!

Чудовище из темноты издало рычание, которое больше походило на скулеж, и потихоньку начало выставлять свои лапы вперед, продолжая издавать непонятные звуки. Рядом с Доктором прошел один из работников, не замечая его монолога с переулком. Герой одернул работника, повернув его к себе и вцепившись в его одежду.

— Вы видите?! Вы видите это отродье? — нервно закричал Доктор, указывая в переулок.

Мужчина удивленно посмотрел на человека в маске, потом в переулок и снова на человека. Удивление внезапно сменилось злостью: работник резким ударом пробил Доктору под дых, отчего тот скорчился, хватая ртом воздух.

— Шавка Пожирателей. Надел маску и думаешь, что можешь хватать кого попало и говорить про нас всё, что захочешь? Но ничего, Альты нас не увидят, никто тебе не поможет, — сквозь зубы произнес работник и добавил носком ноги в то же самое место, отчего Доктор ещё сильнее согнулся.

— Я не понимаю, о чем вы? — хрипя, проговорил герой.

— Наши дети хуже ваших? Пугаете их, забираете их. Совсем оборзели! — нагнувшись чуть ли не к уху Доктора, прокричал работник.

Доктор, всё так же согнувшись, стоя на локтях и коленях, оглянулся в переулок и увидел, что на месте чудовища стоял маленький мальчик, испуганно смотревший на него. Подняв руку над головой и защищаясь от дальнейшей агрессии, герой продолжил хрипеть, но теперь добавился крик:

— Простите! Мне показалось, что там монстр. Я не видел его! Прошу, не бейте меня, мне плохо.

— Не видел, значит.

Работник вцепился в его маску и резко сорвал её с лица, отчего из-под бинтов снова проступила кровь. Как игрушку, он согнул её, вследствие чего та не выдержала и, треснув, рассыпалась на множество частей.

— Теперь у тебя будет полный порядок со зрением, — твердо сказал работник, бросив осколки маски в лицо бедолаге, и, собираясь уходить, на прощание плюнул в него.

Сразу же, как только работник скрылся из виду, герой, держась за живот, поднялся на ноги. Мальчика, на которого он накричал, и след простыл. Мужчина посмотрел на лежащие перед ним осколки маски и собрался было их поднять, как вдруг послышался смех. Он оглянулся, но никого рядом не было. Звук повторился, и Доктор, посмотрев на маску, понял, что он исходил из неё. Злобный, нарастающий, издевательский смех. Герой со злости наступил на неё, втаптывая и дробя остатки, после чего смех прекратился. Не теряя времени, мужчина ринулся прочь, держась за бок, в другой переулок, а позади себя вновь услышал скулеж и стук маленьких лапок о камни. Монстр не стал являть себя, но при этом, видимо, решил не давать времени на передышку убегающему. Тем временем температура тела росла и подходила к критической отметке.

ГЛАВА 4. ИГРА

«Нужно идти. Найти убежище. Вернуться домой», — проносились мысли в голове Доктора, а в глазах понемногу начинало темнеть. — «Только бы не потерять сознание».

Протискиваясь мимо закоулков, которые словно то сужались, то расширялись, петляли между стен домов и вели его в неизвестность, он бился о стены, проводил по ним руками и скреб ногтями. Доктор пытался вспомнить путь домой, но маршрут ускользал от него. Время исчезло, и он не знал, сколько уже плутал. Ему было жарко и холодно, больно и легко. А безумный дождь хлестал по нему, ещё больше выбивая из сил. Дойдя до конца одного переулка, он попадал в новый, и так без конца в этом каменном лабиринте.

— Помогите! — закричал Доктор. — Кто-нибудь! Помогите!

Изнемогая от усталости, он упал на колени, и его начало выворачивать. Герой открывал и закрывал рот, но из него лилась только слюна, а из глаз текли слезы. Ему было крайне плохо. Постепенно из стен он начал слышать шум, перерастающий в разговоры.

— Помогите! — пытаясь справиться с тошнотой, кричал Доктор. — Я вас слышу!

Доктор дополз до стены здания, на которой не было ни окон, ни дверей, и начал царапать её, как кот, точащий когти, а затем и стучать, словно стараясь пробиться внутрь.

— Я вас слышу! Пустите меня! Откройте, вы мерзавцы! Я тут умираю!

Голоса из-за стены смолкли, как будто услышали его, но почти сразу же продолжили беседу, временами прерываясь на смех. Недалеко от него на другой стене из громкоговорителя раздался скрежет.

— Нет, только не опять эти идиотские разговоры. Не надо! — крикнул Доктор, хватаясь за голову.

Скрежет всё усиливался, а диалоги, к которым он привык, не начинались.

— Дядя, вам помочь?

Герой обернулся и увидел мальчика — того самого, на которого накричал совсем недавно, — стоящего недалеко от него. Он побрел к нему с безумным и диким взглядом. Мальчик, рассматривавший его с удивлением, не испугался и не сдвинулся с места. Доктор дошел до него, схватил за плечи и начал гладить по голове.

— Мальчик! Ты реален? — ощупывая его и не веря своим глазам, проговорил он. — Прости, что я накричал на тебя. Я не знал, что ты там. Мне привиделось такое, что я спутал тебя с… а впрочем, это неважно. Сможешь меня вывести отсюда?

— Конечно, пойдемте за мной.

Мальчик рванул вперед по закоулку, а Доктор с надеждой пошел за ним. Но снова раздался скрежет, пуще прежнего врезавшийся в голову. Мужчина опять схватился за голову, но терять равновесие не стал.

— Что это такое? Ты их слышишь? — обратился он к мальчику, ждущему его впереди.

— Вы о чем?

— Скрежет из этих адских громкоговорителей.

Мальчик осмотрелся вокруг и, заметив один из них, указал пальцем.

— Вы про этот?

— Да, да, да, — сходя с ума, сквозь зубы произнес герой.

— Так они не работают уже сколько лет. Мне рассказывали, что раньше из них вещали всякое, например зачитывали указы, новости и т. д. Но я никогда ничего не слышал из них, — мальчик внимательно вгляделся в громкоговоритель. — Да вы посмотрите. Провода, ведущие к нему, обрезаны. Поэтому они не работают! Я почти на каждом устройстве такое видел. Никто, видимо, не собирается их чинить.

Доктор поднял уставшие глаза и увидел, что провода, ведущие к нему, действительно обрезками свисали со стены. Работа Детей Солнца.

— Как же так? Я же слышу их. Я слышал их, — опуская растерянные глаза, сказал он.

— Пойдемте, нам сюда. Тут недалеко, — сказал мальчик и скрылся за углом.

— Постой! Не торопись! — крикнул вслед Доктор, стараясь твердо ступать по камням, но ноги то и дело подкашивались. — Подожди меня!

Герой подошел к углу, немного отдышался и, завернув за него, врезался лицом в стену. Приземлившись на зад, он потер ушибленный лоб и нос, а из-под бинтов побежала струйка крови. Посмотрев перед собой, он ощутил страх и беспомощно потянулся к стене, возникшей из ниоткуда и отрезавшей его от мира.

— Нет, нет, нет, нет, нет, пожалуйста, нет. Не надо так со мной. Прошу, — рыдая и гладя стену, тихо проговорил Доктор. — Мальчик, вернись ко мне. Прошу, вернись. Помоги мне выбраться. Чем я заслужил это?

Повернув голову в другую сторону, он увидел то, чего так боялся увидеть, — такую же каменную стену. Он оказался заперт в четырех стенах. Встав, он побрел к ней в надежде, что она окажется не реальной, а плодом его воображения. Результат его очень сильно огорчил. Он ходил по кругу, рыдая и ведя рукой по стенам. И всё сильнее начало казаться, что стены сужаются. Он так ходил, пока не закружился и не превратил небо над собой в большую воронку, после чего без сил упал прямиком в лужу, построив над собой новую стену из брызг. Вдобавок капли ливня били так сильно, точно гвозди прибивали его к поверхности. Уставившись пустым взглядом в стену, он начал терять сознание. В это время раздался скрежет, но Доктору было всё равно. Он уже ничего не чувствовал. Силы покидали его.

— Что же после вас останется, Господин Мэр? Какое наследие вы оставите следующим поколениям?

— Город, — ответил уставший мужской голос.

— Что вы подразумеваете под словом «город»?

— Город — это… — мужской голос запнулся.

— Не знаете, что ответить? Наверное, потому, что вы сами не решили для себя, что значит для вас город. Город — это ведь не просто стены, дороги и дома, а люди, которые его населяют. Они любят, учатся и мечтают. Но вы лишаете их всего этого. Вы хотите, чтобы вас запомнили как тирана и узурпатора? Человека, в котором не было ничего хорошего и светлого?

Ответа не последовало.

— Мне очень страшно и больно наблюдать за тем, до чего вы доводите этих бедных людей и себя. Вы приложили столько усилий и погубили столько невинных душ, чтобы перестроить его по своему образу и подобию, а всё — ради чего?

— Всё — ради него.

— Кого или чего?

— Моего величайшего шедевра, — грубым голосом ответил мужчина. — Город — это я. И если мне будет суждено умереть, город сгинет вместе со мной. Он мой и всегда будет моим! Я здесь Господин Мэр и никто другой!

— Мне действительно очень вас жаль…

Треск. Запись прерывается.

— Помогите, — тихо говорит Доктор, лежа в луже. — Кто-нибудь, помогите мне.

Помутнение в глазах. Свет гаснет. Сон приходит.

***

Сумерки опустились внезапно. Ветер, не утихавший с полудня, свистел между домами в холодный поздний вечер. Седой мужчина с перебинтованной головой и густой бородой, укутанный в оборванные лоскуты одеяла, сидел на гранитной брусчатке недалеко от площади, прислонившись к стене дома. Рядом с ним стояла миска, и проходящие мимо Пожиратели, приняв её за урну, бросали в неё всё, что у них было в карманах: фантики, скомканные бумажки; кто-то умудрялся бросать камни. По звуку он уже давно научился определять, что ему бросают в миску, и не обращал внимания на различный мусор. Но когда ему кидали остатки еды, он тут же притягивал её к себе и тащил содержимое в рот.

В этот день никто не сподобился на такую щедрость. Становилось всё холоднее, и старик плотнее укутался в одеяло. Понемногу он проваливался в голодный сон, прерываемый урчанием живота. Закрыв глаза, он представлял веселых людей, которые гладят его по голове, вкусно и сытно кормят. Но потом ему виделись моменты из ИДУ и опыты, которые ему пришлось пережить: как его резали, кололи шприцами, вводили в организм разные вещества, всё время что-то вынимали и вставляли в него. И слышался протяжный, долгий скулеж, который он издавал во время этих операций.

Раздалось ещё одно урчание, и старик приоткрыл глаза. Перед ним стоял человек, с улыбкой разглядывавший его. Прохожий посмотрел на старика, а потом — в миску.

— Негусто, да? — спросил прохожий.

— Добрый благодетель, если будете так милостивы, не могли бы вы поделиться со мной едой? Грязная, гниющая картофелина или маленькая косточка… Я всему буду рад, прошу вас, — сказал старик, поднимая миску и протягивая её человеку.

Мужчина посмотрел на старика, а затем ещё раз — в миску, после чего резко сказал:

— Нет.

Грусть и досада промелькнули на лице старика. Он поставил миску на прежнее место и спрятал руки под одеяло.

— Давай, вставай, — твердо сказал мужчина.

Страх появился на лице старика.

— Но я же ничего не сделал, добрый благодетель, — быстро и растерянно говорил старик, махая перед собой руками. — Прошу вас, не делайте мне зла. Я же не сделал никому ничего плохого.

Мужчина вздохнул и закатил глаза.

— Вот именно. Для тебя же будет хуже, если ты сейчас же не встанешь.

Старик смирился со своей участью и медленно поднялся на ноги. Человек подошел вплотную и, начиная внимательно его рассматривать, зажал нос и скривил лицо. Вонь от одеяла исходила неимоверная, словно старик гадил прямо под себя. Бездомный увидел выражение его лица и стыдливо опустил голову. Прохожий отвернулся и, набрав в легкие воздуха, задержал дыхание, после чего взялся за края одеяла и получше укутал в него старика. Последний очень удивился такой внезапной заботе. Мужчина положил на спину старика руку и, улыбнувшись, произнес:

— Ну что, пошли.

Мужчина молча повиновался, понимая, что его либо сейчас сдадут Альтам, которые раньше не обращали на него внимания, а теперь пристрелят как бешеную собаку, либо просто выкинут за стены, где он точно не сможет добыть себе пропитание. И всё из-за этого прохожего, который решил наконец покончить с его жалким существованием. Мужчина ещё раз хлопнул его по спине, указал рукой вперед, и они пошли.

— Извините, господин, мы с вами случайно раньше не встречались? — спросил старик у мужчины.

— Возможно, возможно, — с ухмылкой ответил тот.

Они шли по улице, и прохожие останавливались, глядя на них. Старик укутался в одеяло с головой, так как не хотел, чтобы они видели его таким ничтожным в его последний миг. Хоть он долгое время пробыл на улице и привык к оскорблениям, унижениям и издевательствам, чувство стыда никогда не покидало его — чего нельзя было сказать о достоинстве. Прогулка для старика становилась бесконечно долгой, но он этому был только рад. Он учащенно вдыхал запахи, исходящие от прохожих и из зданий, как человек, приговоренный к смерти, пытающийся надышаться перед исполнением приговора. Внезапно до него донесся необычный запах. Очень вкусный запах.

— Ну вот мы и пришли.

Они остановились у каменно-деревянного заведения с элегантной, сделанной со вкусом отделкой. Свет из белых окон пробивал темноту снаружи, и старику захотелось заглянуть в них. Но он не успел. Тяжелые двустворчатые резные двери из темного дуба с бронзовыми ручками перед ними открылись, и из них вышла довольная и весьма поддатая пара. Мужчина поддерживал свою спутницу под руку, при этом сам еле стоял на ногах. Они прошли мимо старика, и до него донесся резкий запах перегара, который сменился аппетитным запахом из-за закрывающейся за ними двери.

— Что это за здание?

— Не переживай ты так. Сам вскоре увидишь, пойдем.

Они вошли в заведение, и яркий теплый свет сразу ударил в глаза старику, отчего тот на мгновение ослеп. Спереди раздался громкий шум, нанесший следующий удар по его нежным барабанным перепонкам. Старик, придя в себя, прошел несколько шагов вперед, с интересом разглядывая богатый интерьер. Приглушенные бра, хрустальные подвесы небольшой люстры над холлом и теплый свет настенных светильников создавали атмосферу уюта и тепла, которых ему так не хватало.

«Если это всё злые промыслы и это всё сон собаки, то пусть я никогда не проснусь», — подумал старик.

Справа от него располагалась гардеробная зона, где гардеробщик в безупречном смокинге и золотой маске отточенными движениями принимал и выдавал вещи. А слева, во всю стену, висело большое зеркало в золоченой раме. Старик подошел к нему и впервые увидел себя. Седые, почти белые волосы спускались с перебинтованной головы. Такого же цвета — густая борода. А между ними — серое, грязное лицо, никогда не видевшее мыла. Старик провел рукой перед собой, словно отсекая что-то, а после провел рукой по вискам, нащупав швы. К нему нахлынули ощущения из ИДУ: дрожание, боль и скулеж. Старика отдернуло от зеркала, и он, встряхнув головой, побрел дальше.

Большой зал, где люди сидели, ели, пили и веселились, предстал перед ним. Старик старался осмотреть и запомнить всё и всех, ведь такое место, в котором кипит сама жизнь, не встретишь на улице. Пока его спутник сдавал свой плащ в гардероб, к старику быстро подошел управляющий, заметивший и почуявший его издалека.

— Это что такое? Как это здесь оказалось? — возмущенно спросил управляющий, указывая на старика.

— Я…, меня привели…, — пытался выговорить старик, испуганно повернувшись к нему.

Управляющий, не став выслушивать объяснения оборванца, брезгливо взял его сзади за одеяло, точно за шкирку, и, прикрывая нос, повел его на выход.

— Грязная шавка, как ты вообще здесь оказался? Это заведение для интеллигентных особ, а не для всякой мрази. Кто тебя вообще умудрился пропустить за ворота и, тем более, привести сюда? Сдам тебя охране, пусть выбьют из тебя всю дурь и выкинут обратно к твоим отбросам. С вами только так и надо поступать. Совсем от рук отбились. Знайте своё место.

Когда они уже подходили к двери и управляющий был готов выпнуть бездомного из ресторана, их сзади окрикнули.

— Этот представитель наших меньших обездоленных братьев со мной.

Управляющий с любопытством оглянулся и ужаснулся.

— Вы же не хотите выгнать на холод этого славного старика? Верно?

— Господин Мэр, конечно, нет, извините, я не знал, я не думал, что он с вами, — сменив строгую на расплывчато добрую и услужливую улыбку, проговорил управляющий.

Мэр медленно начал приближаться к ним, отчеканивая каждый свой шаг. Управляющий тем временем уже отпустил старика и начал приглаживать то место, за которое только что его держал.

— Я думаю, вам следует извиниться перед ним, — приблизившись, сказал мужчина.

— Конечно.

Управляющий повернулся к старику и, сцепив руки перед собой, начал с яростным рвением просить у него прощения, время от времени посматривая на реакцию Мэра.

— Я думаю, этого недостаточно. Выглядит неестественно. Вам нужно лучше извиниться перед этим человеком, — сказал Мэр, искоса смотря на провинившегося.

Управляющий замешкался, не зная, что ему сделать, но быстро упал на колени и, схватив старика за руки, принялся целовать их, при этом также извиняясь.

— Ниже, — мягко и протяжно сказал, улыбнувшись, Мэр.

Управляющий посмотрел на Мэра, после чего на подол одеяла, из которого выглядывали грязные босые ноги, и снова на Мэра. Последний одобрительно кивнул.

— Не стоит! Не нужно! — воспротивился старик, придерживая за плечи стоящего на коленях мужчину.

— Нужно, нужно, — строго сказал Мэр старику, после чего перевел взгляд на управляющего. — Приступайте.

Тот прильнул к его стопам и начал легонько касаться их губами. На его лице возникло отвращение и легкие нотки презрения, но показывать их он побоялся. Губы управляющего прильнули раз, затем другой, и, словно поезд, набирающий скорость, он начал всё чаще целовать, и казалось, что его уже было не остановить. Мэр громко засмеялся и захлопал в ладоши.

— Ну всё, хватит, а то так до мозолей извинитесь.

Управляющий поднялся с пола, попутно вытирая рот. Его лицо заметно посерело и осунулось. Он был готов исторгнуть содержимое желудка, но держался.

— Так-то лучше, — сказал мэр, подойдя к управляющему и похлопав его по плечу. — А теперь организуйте нам лучший столик в этом прекрасном ресторане с таким же обслуживанием.

— Сию же минуту будет исполнено… — голос управляющего на мгновение пропал, а вместо этого раздался непроизвольный звук «гкх», затем последовала попытка сглотнуть. — Прошу за мной, многоуважаемые господа.

Мэр снял со старика одеяло и кинул его гардеробщику. Последний на лету схватил предмет и, растерянно посмотрев на Мэра, повесил его рядом с верхней одеждой посетителей. Старик остался в одних рваных коричневых лохмотьях, больше похожих на пижаму. Все трое прошли в зал. Множество столов было расставлено по помещению, за ними большими группами сидели Пожиратели. В конце зала располагалась просторная сцена, на которой играли музыканты. Они были без масок, что служило подтверждением того, что они являлись выходцами из внешнего периметра, сумевшими заслужить место среди господ. Строгое правило ношения масок на них не распространялось.

Шум и хохот посетителей разносились по залу. Радостные вопли женщин, смеющихся по разным поводам и чуть ли не полностью демонстрирующих достоинства, которыми их наградили родители и достижения современной медицины в ИДУ. Громкие выкрики мужчин, стремящихся показать свой норов перед женщинами ради того, чтобы к утру обнаружить результат своих стараний. Были и те, кто не сдерживался и уединялся в дальних закоулках заведения для утоления своих желаний. Еда и спиртное валялись и лились на пол и на самих гостей. Тяжелый смог от выкуриваемого табака стлался легким туманом по полу и под потолком. Только в таких местах разврат достигал вершин и ни у кого не вызывал стыда и осуждения.

Когда они вошли, один из посетителей увидел Мэра и резко встал из-за стола. За его столом все удивились, глядя на него, а потом увидели, на кого он пристально смотрит, и также резко встали. Волна затронула все столики. Весь зал затих, даже музыканты перестали играть. Мэр спустился со ступенек, поправил галстук и, разведя руки, громко произнес:

— Да будет пир горой, покуда я живой!

Толпа засмеялась и зааплодировала ему, после чего все подняли стаканы в его честь. Мэр кивнул им и легонько помахал ладонью сверху вниз. Все посетители уселись на свои места. Управляющий провел их к столику на небольшой возвышенности недалеко от сцены, откуда можно было видеть всё, что творилось вокруг. Управляющий отодвинул стулья для пары, зажег свечи на столе, после чего жестом приказал официанту подойти к ним.

— Добрый вечер, слушаю вас, господа, — подойдя и поклонившись, сказал официант.

Мэр открыл меню, лежащее на столе, и показал на него старику. Старик открыл его, и строчки перед его глазами начали расплываться, превращаясь в набор странных закорючек и рисунков рядом с ними.

— Простите, но я не умею читать, — слегка улыбнувшись, сказал старик.

— Ну что же, — сказал мэр, отложив меню в сторону, и обратился к официанту. — Не поможете ли моему другу сделать выбор?

— Могу посоветовать вам утиную грудку с хрустящей корочкой и сочной розовой мякотью. Подаем с кисло-сладким яблочно-розмариновым соусом и томленой красной капустой в бальзамике. Пик сегодняшнего вечера, — обратился официант к старику, указывая на блюдо в меню. — Или сочный стейк средней прожарки, покрытый глазурью из красного вина с тимьяном. К нему — запеченный гратен из пастернака, сельдерея и моркови в сливочно-сырном соусе. Украшаем микрозеленью и каплями трюфельного масла. В сегодняшний прохладный вечер — самое то.

Старику яснее не стало. От большого количества слов он только больше запутался. Он начал растерянно осматриваться, разглядывая, что стоит на других столах. Запах, исходивший от блюд, давал ему полноценную картину его желаний и будоражил воображение.

— Можно мне, пожалуйста, то же самое, что едят те люди? — показал он на соседний столик, а потом на другие. — И вот те. И ещё вот то.

Официант внимательно выслушивал его, следя за тем, куда направлял палец старик.

— Конечно, сию же минуту. А вам, Господин Мэр?

— А я буду нечто особенное, — сказал Мэр и попросил официанта наклониться.

Мужчина недолго объяснял что-то официанту, но старик успел заметить, что за всё время заказа Мэра брови официанта несколько раз складывались «домиком», словно ему заказывали не что-то привычное, а приказывали совершить подвиг, который до него ещё никто не совершал.

— Конечно, — сказал растерянно официант, теряя весь свой шарм. — Исполним.

Официант выпрямился и большими глазами посмотрел на бледного управляющего. Тот, стоя бледный, словно готовился умереть, в ответ грозно посмотрел на него и кивнул. Официант поклонился гостям и ушел.

— Прекрасного вам вечера, господа, — сказал управляющий, глубоко поклонился и, понемногу отходя спиной, поспешил вслед за официантом, по пути свернув в уборную.

— Итак, — сказал Мэр, сложив руки на груди, — ты уже знаешь и понимаешь, кто я такой. Как же зовут тебя?

— Иней, — проговорил старик, наклонив голову и слегка улыбаясь уголком рта.

— Иней? Интересное имя. Обычно так называют… настоящих и очень верных… — Мэр прищурился и посмотрел в глаза старику. — Людей. Кто же тебя так назвал?

Иней поднял руку, и на ней, в районе предплечья, синими чернилами, почти скрытыми под слоем грязи, было выбито его имя. Мэр внимательно вгляделся в надпись, переводя взгляд с руки на старика.

— И кто это сделал?

— Я не помню. Не помню, кем я был, как получил эту надпись и даже как оказался на улице. Почти всё теряется, как только я стараюсь вспомнить. Но помню, что вначале было темно и сильно болели голова и ноги.

— Да, неурожайный год вышел. Только один уцелел, — проговорил про себя Мэр.

— Что, простите? — опустив руку и теряясь в своих мыслях, проговорил старик.

— Говорю: соболезную вашей нелегкой судьбе.

Иней закивал, как верный пес, благодаря его за поддержку. Тем временем официант уже подходил к их столу, неся на подносе заказы. Сняв их с подноса, официант аккуратно, но при этом быстро и элегантно выставил емкости перед гостями и приподнял клош. Изысканно выложенное блюдо на серебряной тарелке, сочетавшее гарнир, мясо и всё, политое какой-то подливой, так манило старика своим запахом, словно наносило удар по его вкусовым рецепторам. Старику не было ведомо, что это такое, но он был готов наброситься на эту красоту и долго вгрызаться, обволакивая тарелку слюной.

Иней перевел взгляд на блюдо Мэра и увидел, как в глубокой тарелке, наполненной бульоном, плавали куски мяса вместе с зеленью. По сравнению с тем, что ему принесли, это выглядело менее аппетитно, да ещё от этого супа шёл какой-то странно знакомый запах.

— Bon appétit, господа, — сказал официант и, поклонившись, удалился.

— Спасибо вам за это… за то, что… за вашу доброту, — собравшись с мыслями и чуть ли не плача, улыбнувшись, сказал Иней мэру.

— Всегда рад помочь братьям нашим меньшим.

Мэр взял ложку и, зачерпнув бульон, поднес её ко рту, после чего посмотрел куда-то вдаль и закивал, одобрительно оценивая вкус. Следующим оказалось мясо, и, нанизав его на вилку, он отправил его следом за первой ложкой. На его лице появилось удивление, и он также одобрительно закивал.

Старик, склонившись над тарелкой, попробовал взять вилку в руки и имитировать действия Мэра, но ему это было неудобно и настолько несвойственно, что он положил вилку обратно на стол и посмотрел на своего сотрапезника. Мэр посмотрел на старика, продолжая прихлебывать суп, опустил ложку и, чуть приподняв руку над столом, пошевелил пальцами. Иней его понял и начал брать еду со своей тарелки руками и класть её в рот.

Кто-то за соседними столиками начал оборачиваться и показывать пальцем на старика, но потом они встречались взглядом с Мэром и резко отворачивались, делая вид, что ничего не происходит.

— А что это у вас? — спросил Иней, поглядывая в тарелку Мэра и попутно обгладывая мясо.

Мэр насадил кусок на вилку и, рассматривая его, ответил:

— Один из старых и особенных рецептов. Мясо животного, которого уже не встретишь в наших краях. Поговаривают, что это блюдо укрепляет организм и делает человека, съевшего его, намного здоровее. — Мэр положил мясо в рот и начал жевать. — Эх, как жесток наш мир, но мясо такое вкусное, хоть и жестковатое. Когда я его жую, когда его соки проникают в меня, то я словно проникаюсь его волей к жизни. — Мэр издал звуки: «Гав-гав» — и прикрыл рот рукой. — Простите меня, что-то я преисполнился.

Мэр засмеялся и отложил прибор в сторону.

— А можно… — начал Иней.

— Что? Попробовать?

Старик кивнул. Мэр пододвинул к нему тарелку, и Иней, выловив в ней кусок мяса, отправил его в рот. Странное чувство заиграло у него внутри, как будто он только что вернулся в далекое детство и прильнул к материнской груди. Иней весело заулыбался:

— Очень вкусно. Если бы у меня была возможность, я бы ел его каждый день.

Глаза Мэра были готовы выпасть из глазниц. Он ожидал любого ответа, но точно не такого, поэтому с глубоким интересом спросил:

— Неужели вам настолько понравилось это блюдо? Честно признаться, я поражен. Скажи мне, пожалуйста, а ты знаешь, что означает слово «каннибализм»? Может, где-нибудь слышал?

Иней завертел головой. Собеседник продолжил:

— Это означает проявление особенных отношений. Когда, например, один человек так сильно ценит другого, что готов… сохранить его в себе навсегда.

— Любовь! — с ясным лицом произнес старик.

— Верно, любовь.

— Значит, если я люблю кого-то, то я каннибализм?

— Каннибал, — поправил Мэр.

— А если я люблю вас за всё то, что вы для меня сделали, то я тоже каннибал?

— Наверное, в каком-то смысле да, — произнес Мэр, глядя в тарелку.

Иней продолжал весело есть мясо, проговаривая про себя: «Я каннибал», «Я каннибал». А взгляд Мэра потихоньку перешел на музыкантов, играющих медленную музыку. От разговора со стариком в нём что-то перемкнуло, и он, встав из-за стола, быстро направился к ним. Артисты, изредка поглядывавшие в сторону столика, за которым он сидел, и увидевшие, как на них с тяжелым взглядом мчится сам дьявол, начали быстрее и усерднее играть на инструментах, но композиция их становилась рваной и дрожащей. Мэр остановился у сцены и, сложив руки на груди, начал пристально смотреть на скрипача — солиста-инструменталиста, стоящего впереди всей группы. Лицо у музыканта побледнело, и мелодия скрипки начала умирать, а за ней — и все остальные инструменты. Весь зал был прикован вниманием к сцене.

— Ну и что это такое? — с одной интонацией спросил Мэр у скрипача.

— Простите?

— И это музыка? Мелодия, которая должна проникать в саму душу и открывать давно позабытую потайную дверь, вызывая у нас ностальгию; которая должна выворачивать нас наизнанку и показывать стороны, о которых мы сами не подозревали; от которой у нас должен захватывать дух, а сердце — биться чаще. И мы должны плакать и смеяться, рыдать и орать. Вы такую музыку играете?

— Мы… — скрипач завертел головой, посматривая то на труппу, то на зал, пытаясь хоть у кого-то узнать правильный ответ на этот вопрос. Но время шло, и скрипач, осознав, в какой ситуации он оказался, решил поставить всё на кон и решительно ответить: — Да, мы играем именно такую музыку.

Разговоры в зале утихли. Все, включая Инея, переставшего есть, ожидали реакции Мэра. Тот постоял, подумал, покачал головой и, пронзительным взглядом посмотрев в глаза скрипачу, широко развел руки. Музыкант уже попрощался со всеми родными, друзьями и знакомыми в своей голове и смиренно ожидал своей участи, напоследок прикрыв глаза. Но громкого хлопка не последовало. Раздались легкие ритмичные хлопки.

— Другого ответа я и не ожидал услышать. Нет, вы не музыканты, — заговорил довольный Мэр. — Вы ангелы, присланные к нам из Элизиума в этот серый мир! Что за чудесную музыку вы сегодня играете для нас! Верно же? — обратился Мэр к залу.

Все Пожиратели встали и начали аплодировать, подхватывая такт Мэра. Скрипач открыл глаза, и на его лице появилось облегчение. Ещё никто не аплодировал им так. Мэр оглянулся на Инея, и тот одобрительно захлопал.

— Браво вам, маэстро! — закричал Мэр.

Скрипач и вся труппа, поймав кураж, начали раскланиваться и благодарить публику:

— Спасибо, спасибо вам.

Мэр протянул руку, и скрипач сердечно пожал её. После чего вся группа, поймав вдохновение, начала исполнять такие композиции, которые, как они сами думали, давно позабыли. И это был один из лучших вечеров в этом ресторане. Мэр вернулся к своему столику и обратился к Инею:

— Спокойно доедайте, а мне пора отправляться по делам. Когда вы проголодаетесь, обращайтесь в это заведение, и вас накормят. И ещё, скажу вам по секрету: у некоторых граждан настолько большие дома, что в них нетрудно потеряться. Ну, будьте здоровы, — улыбнулся мэр и пошел к выходу.

— Спасибо вам! Спасибо вам, мой друг! — крикнул ему вслед Иней.

Мэр помахал ему рукой и вышел в фойе. Гардеробщик тут же подбежал к нему и помог надеть плащ. Вместе с ним подошел и управляющий.

— Господин Мэр, вам всё понравилось?

— Да. Всё прошло так, как я и ожидал. Вы всё слышали?

— До последнего слова.

— Хорошо.

Напоследок Мэр окинул взглядом старика. Инею, которому казалось, что он весь вечер ел деликатесы, на самом деле достался обычный сухой корм, насыпанный не в тарелку, а в миску — точно такую же, какая была у него, когда он просил еду на улице. Он засыпал его себе в рот, погружался в миску с головой и пережевывал, хрустя гранулами, а ему казалось, что он вкушает пищу богов. Он ощущал себя человеком, хотя таковым не являлся.

«А ведь почти всё получилось. Если бы тогда ты не сбежал, ты бы мог стать одним из нас. Но, к сожалению, правда такова, что животное всегда останется животным, сколько ни приобщай его к обществу и ни делай из него человека. Эксперимент можно считать проваленным», — подумал Мэр и вышел на улицу.

***

— Дружище, просыпайся, мы тебя уже заждались, — доносится откуда-то голос.

Доктор медленно приоткрыл глаза, а потом снова их закрыл, не в силах смотреть на бесконечные воду и камни. Голос старается его разбудить, но он не хочет возвращаться в дождливую реальность. Он хочет лежать и дышать, оставаясь во тьме, пока его тело понемногу коченеет.

— Дружище, подъем. Тебе пора вставать, — словно мама, будящая сына, нежно говорит голос.

— Кто здесь? — тихо спрашивает Доктор.

— Ну, ты как? Скоро будешь? Нас ждет игра.

Доктор приоткрыл и снова закрыл глаза. Ледяные камни остужали его тело, и приятный холод проникал в душу, заставляя забыть о жа́ре. Доктор слегка приоткрыл глаза, чтобы убедиться, что это очередная игра его больного разума, но перед ним, в той самой стене, куда он бился и кричал, откуда доносились оживленные голоса, появилась ярко-красная дверь. Цвет, который нигде не встретишь в городе. Цвет, который инстинктивно вызывает тревогу и ощущение опасности. Яд, который просит, чтобы его выпили. Из неё доносится завлекающий голос, не оставляющий в покое умирающего:

— Давай, дружище, поднимайся, так можно себе всё застудить. Мы же не хотим болеть? Мы хотим жить и бороться. Мы хотим быть теми, к чему подвела нас судьба. Пришло время для излечения.

— Ладно. Я встаю.

Доктор приложил неимоверные усилия, чтобы подняться. Сначала он приподнялся, опершись на руки, потом на колени и, наконец, встал на ноги. Но они его не слушались, и он упал в лужу.

— Встать, бороться, жить. Жить. Жить, — доносился голос из-за двери.

Доктор, дрожа, проделал те же движения ещё раз. Но он уже не вставал на ноги, а полз на коленях к входной лестнице. И чем ближе он подползал, тем сильнее увеличивалось расстояние между ним и дверью.

— Я не могу. Мне тяжело, — переводя дыхание, жаловался мужчина.

— Пришло время для перерождения, — один голос рассыпался на множество других. — Остался последний рывок. Мы в тебя верим. Продолжай ползти. Ты созревал достаточно в своём коконе. Время явить себя. Настала пора унять боль.

Доктор далеко выставлял перед собой руки и, хватаясь за выступающие камни, притягивал к ним себя, пока его рука не коснулась ступеньки.

— Мы всегда знали, что ты боец, дружище. Давай, заваливайся к нам. У нас есть всё, что тебе нужно.

Рука нащупала перила и подтянула за собой изможденное тело. А вокруг стены начали понемногу сходиться к Доктору, стараясь раздавить его, как обычного трудягу, попавшего по невнимательности под пресс. Они ползли к нему со всех сторон, когда он не смотрел на них, стесняясь его взгляда. Дышать становилось всё труднее. Мужчина, опершись на перила и встав на ноги, поднимался ступенька за ступенькой к своей цели.

— Командная работа делает игру. Ещё пару шажков, — всё громче доносился голос из-за двери. — Ты сможешь. Мы верим в тебя.

Чем ближе он подходил к двери, тем отчетливее становились слышны фанфары и ликование толпы. И стены, и ливень, окутывавшие его, выказывали ему свою поддержку. Шаг. Шаг. Последний шаг — и толпа взрывается аплодисментами. Это победа! Благодарное лицо Доктора озаряется смесью радостных эмоций. Триумф! Он хватается за дверную ручку, словно за долгожданный кубок, и вваливается в просторное помещение, плашмя падая на пол.

— Ну, здорово, дружище!

Доктор поднял голову и увидел, как над ним навис высокий человек в дешевой пластмассовой маске осла. На его лице была растянута широкая улыбка, а между большими белыми зубами была зажата наполовину истлевшая сигара. Его широкие плечи и неестественно вытянутая фигура закрывали свет лампы, висевшей на потолке, бросая большую тень на больного. Доктору начало казаться, что перед ним стоит не человек, а антропоморфное животное.

— Давай я тебе помогу, дружище.

Осел схватил Доктора под мышки и приподнял его над полом, как годовалого ребенка, которого отец решил взять на руки. Безумная сила была скрыта в человеке, прятавшемся под маской, словно это и вправду было животное. Ноги Доктора еле касались поверхности, и только носки обуви скребли пол, оставляя черную полосу.

— Негоже тут лежать на грязном полу и портить такой шикарный пиджак. Неужели это ты для нас решил так приодеться? Шикарный вкус. Хоть сейчас в гроб клади.

Осел засмеялся. Его смех казался очень громким и чересчур наигранным. Доволокши немощное тело до стола, Осел аккуратно усадил его на стул и пододвинул поближе, после чего сам уселся напротив. Доктор всё так же чувствовал себя плохо, и лучше ему не становилось. Он запрокинул тяжелую голову назад и катал её по своим плечам, осматриваясь вокруг. Стол находился посередине небольшой комнаты без окон, больше похожей на подвал. Голые, пустые стены веяли своим холодом. Над ним на оголенном проводе свисала лампочка, которая временами мигала, и казалось, что ещё немного — и она упадет. Свет от неё был почти тусклым, но импульсами в пару мгновений она издавала яркое свечение.

Доктор сделал ещё один оборот головой. За столом, помимо него и Осла, сидели ещё три человека в масках: Кот, Пес и Петух. Перед ними на столе были разложены игральные карты, и у части игроков они были в руках. За Котом в стене была неприметная дверь, почти слившаяся со стеной, а рядом с ней, в углу, на таком же стуле, на котором сидели они, стоял старый граммофон, видавший лучшие дни. Из него доносились различные песни и мелодии, но слов разобрать было нельзя: точно солист набрал в рот воды и пытался так петь, после чего выплевывал воду и начинал завывать, переводя дыхание.

— Кто вы? — спросил Доктор, оглядывая собравшихся.

Они все разом повернулись к мужчине.

— Дружище, только не говори, что тебе отшибло память. Мы же с тобой знакомы вот с таких лет, — весело заговорил Осел, показывая ладонью высоту от стола до своей груди. — Небось, ты пьян?

— Нет.

— А вот это нужно срочно исправить! — подал голос человек в маске кота, дыша перегаром в сторону Доктора и потирая ладони.

Изрядно выпивший, уже не сидя, а растекшись по стулу, Кот пытался что-то нащупать у себя под ногами. Доктор склонил набок голову и увидел огромную груду скопившихся бутылок, которые стояли и валялись у стула Кота. Проверяя одну за другой и отбрасывая их в сторону, отчего те разбивались о стены и пол, Кот пытался найти хотя бы одну, хотя бы на четверть полную.

— А здесь что у нас?

Кот поднял бутылку, но, разочаровавшись в её скудном «внутреннем мире», бросил её на пол, и она, не разбившись, неспешно покатилась к граммофону. Вздохнув, Кот посмотрел на Доктора и сказал:

— Алкоголь сказал «прощай!», и у нас остался только чай. По кружечке?

Доктор неохотно кивнул, и Кот, сползая со стула, направился шатающейся походкой в другую комнату. В то же время за столом происходило следующее. Петух сидел и пристально смотрел в карты у себя в руках. Пес с недовольным выражением смотрел на Петуха и нервно стучал пальцами по столу, ожидая от него дальнейших действий. Осел чиркнул спичкой и поднес её к сигаре, раскуривая её вновь, после чего с прежней улыбкой продолжил смотреть на Доктора.

«Что за зоопарк, — устало подумал Доктор, — нет, целый цирк».

Между собравшимися нависло молчание, и оно бы продолжалось вечность, если бы в комнату не вошел Кот с подносом. Шатающейся походкой, но при этом не проливая содержимого, он подошел к Доктору, и в момент, когда собирался поставить кружку на стол, Пес стукнул кулаком по столу и закричал:

— Да сколько можно смотреть на эти проклятые карты, каплун?! Это тебе не докторская диссертация. Ты либо бьешься, либо берешь!

Кот от неожиданности дернулся, и часть содержимого выплеснулась на стол и на Доктора.

— Эй, поосторожней! Из-за твоей выходки я вылил всё на нашего друга и выставил себя в неподобающем свете, а здесь всё-таки собрались уважаемые люди.

Кот поставил кружку перед Доктором и провел ладонью по его пиджаку и штанам, смахивая капли на пол. Но костюму было всё равно — одним пятном больше или меньше. За всё время прогулки он успел побывать в таких местах, что пара капель никак не портили композицию, составленную из налипшей грязи города. Вслед за котом высказался и Петух:

— Не соглашусь, сударь, — обратился он к Псу. — Мне предстоит, не побоюсь сказать, судьбоносный выбор, от которого зависит эта партия. Если бы каждый из нас бросал карты, только исходя из инстинктов, не опираясь на логику, подаренную нам миллионами лет эволюции, то чем мы были бы лучше бактерии? Хотя, наверное, она бы и то лучше сыграла, чем ты, друг.

Пес взялся за голову и взвыл. Осел вынул сигару изо рта, выпустил клуб дыма и громко засмеялся. Кот вернулся на своё место.

— Всё же хорошо собраться такой крепкой и дружной компанией, — произнес Осел.

После долгого изучения карт Петух отбил лежащие на столе карты и начал накидывать новые Псу, пока у него в руке не осталась последняя. Пес, ошарашенный этим ходом и не желая уступать партию, сгреб все карты в одну кучу, перемешав их между собой.

— Всё, ничья, — проговорил он.

— Как это — ничья? Это неправильно, — Петух встал из-за стола. — Я хочу, чтобы все в этой комнате услышали, что это в высшей мере несправедливо и не соответствует соревновательному духу, который передавался нам испокон веков и который нам завещали беречь. Поэтому это просто возмутительно!

— А у нас в городе много чего несправедливого. Кому будешь жаловаться? Кому поплачешься о своей нелегкой судьбе? Скажи спасибо, что не остался в дураках.

— А ощущается наоборот.

Петух недовольно уселся обратно, сложив руки на груди. Пес собрал карты в колоду и начал их тасовать. Доктор тем временем поднял кружку и собирался было уже отпить чай, но, поднеся её ко рту, заметил темную жидкость, плескавшуюся на дне, с отчетливым запахом ржавчины.

— С нашего пищевого комбината, — смотря на Доктора, похвастался Кот. — И как им удается вырастить такой сорт чая? Просто ума не приложу. Не просто собрать и приготовить такой освежающий напиток, а сделать это с любовью — это настоящее искусство. Тот, кто это придумал, — я должен признать, фантазер ещё тот. Его вкус напоминает о старых добрых солнечных днях. Как же весело было тогда, а теперь только и остается в дождливый вечер пить этот чай и вспоминать о том, что мы все потеряли. Эх, сейчас бы ещё баночку консервов навернуть. Вот это была бы идиллия.

Кот отпил напиток и, имитировав мурчание, откинулся на спинку стула. Доктор решил не пить так называемый «чай» и, поставив его на стол, отодвинул подальше от себя. Он не хотел предаваться воспоминаниям. Ему хватало снов. Пес заговорил:

— Представьте себе, у нас зреет скрытое недовольство нашим любимым городом. Всё как в первый раз. Город о тебе заботится: дает будку, кормежку, не топит твоих щенят, дает твоей суке возможность заниматься выводком и вылизывать им задницы. А всем всё равно мало. Все хотят будку в два этажа. Чтобы был не корм, а чтобы сразу приносили стейк на миске. Конечно, чтобы ошейник был золотой и чтобы никто никогда не говорил о кастрации. Ну и что это такое? Куда мы идем? Все стремятся к идеализму. Пытаются создать рай для собак. А его нет. Нельзя быть всегда ласковым и исходить слюнями. Вскоре это надоедает, и цвет мочи меняется. Живет кобель, и тут «бах!» — ему приходит мысль, что его шерсть и запах должны отличаться от других. Он больше не может бегать в стае и вынюхивать чужие задницы. Он хочет быть бешеным. Он хочет рвать. И когда он кусает остальных, его слюна проникает в их кровь, заражая идеей, пока вся стая не становится подобна ему. Когда-то бешенство считали отклонением, теперь отклонением стало вставание на задние лапы и виляние хвостом. Проблема не в собаках, а в концепции их обоняния. И на смену старой скоро придет новая. И, возможно, ни будок, ни собак больше не будет. И города тоже больше не будет.

— Ну ты выдал заунывную тираду. Нагавкался? — утомившись от монолога, спросил Кот.

— Ты, пьянь, со мной поосторожнее: вмиг на место поставлю, — грозно выставил палец Пес.

— Мне до твоих собачьих философских размышлений всё равно. День отпахал на фабрике, прибегаешь домой, а тебя там ждет забродившее молочко. Сидишь, попиваешь, отдыхаешь. Не жизнь, а сказка.

— Любое недовольство рано или поздно вырождается в бунт, будь то внутренний или внешний. Никто не хочет жить по черно-белым листам календаря, — подхватил разговор Петух. — Любое выяснение того, кто прав, а кто нет, перерастает в игру, например, в шахматы.

— Победит тот, кто потеряет меньше всего фигур на поле. Всегда нужно брать количеством. Вот, например, шашки — другое дело, — рассуждал Пес.

— Неважно, сколько и какие фигуры потеряют игроки, неважно время партии. Главное — поставить мат, и партия может продолжаться даже вне стола, — продолжил Петух.

— Недозаумно. Что же будет, когда поставят мат? — спросил Пес.

— Какой же ты всё-таки идиот, это же элементарно. Они пожмут друг другу руки, обсудят партию, какие ходы были сделаны и какие могли бы сделать, попрощаются и разойдутся. Все игры заканчиваются разговорами. На этом всё. Возможно, кто-то возьмет в толк, что игра была бессмысленна, и на следующую партию попросту не придет, а возможно, кто-то вынесет из этого ценный урок, — ответил Петух.

— Действительно, шахматы — игра королей. Это тебе не в карты играть, Пес. Понимаешь ли, тут ум нужен, — весело подметил Кот.

Пес, уставший выслушивать оскорбления в свою сторону, запрыгнул на стол и бросился на Петуха и Кота, раздавая каждому по тумаку. Троица упала на пол, продолжая устраивать побоище. Доктор смотрел на это с безразличием, почти полностью теряя связь с реальностью. На его глазах люди превращались в тени с животными чертами. Они увеличивались в размерах, тела начинали разбухать, накопившаяся слюна из их ртов стекала на пол, все обнажали свои клыки и когти. Между нанесением друг другу увечий они радовались и хохотали, пока их тела не срослись в один сплошной клубок, катающийся по полу. Доктора начало мутить. Осел в голос засмеялся и, стряхнув пепел на пол, спросил:

— Как твои шрамы, дружище?

— Шрамы?

— Ты же не просто так носишь бинты на своём лице? Тебе ведь есть что скрывать.

Доктор дотронулся до лица, и жгучая боль пронзила его. Из-под бинтов полилась кровь.

— Если их снять, то кого мы там увидим? Чья кожа будет надета на твои мышцы? Я думаю, твой образ тебя бы удивил, как и того, для кого он предназначен, — продолжил Осел.

«Как же хочется их снять и наконец-то увидеть себя», — подумал Доктор и закрыл лицо ладонями, сквозь которые струилась кровь.

— Можно, но не нужно, — произнес Осел, читая мысли и пристально глядя на Доктора. — Ты ведь понимаешь, что твоя жизнь — это фикция.

— Что? — спросил Доктор, продолжая закрывать лицо руками.

— Не существует идеального баланса между белым и черным. Всегда идет перекос в какую-нибудь сторону. Из-за этой неопределенности возникает столько вопросов, ответы на которые ты не хочешь знать и попросту боишься. Почему ты очнулся в мире, который тебе чужд, и без капли памяти о себе, но при этом ты столько о нём знаешь? Почему ты носил на своем лице маску, если не испытываешь ни капли привязанности к Пожирателям? Почему ты ходил на так называемую «работу», но при этом ни разу не видел своих «коллег», а только слышал звуки и голоса? Почему тебя преследуют навязчивые сны, перерастающие в кошмары, и разговоры из неработающих громкоговорителей, к которым ты не имеешь никакого отношения? Почему за тобой гонится непонятная тварь? Почему ты говоришь со своим отражением, и тебе это кажется нормальным? А твоя болезнь — что с тобой происходит? Почему у тебя такое чувство, словно ты умираешь? Что здесь вообще происходит? И самые главные вопросы: почему тебя зовут Доктор Утконос и, в общем, кто ты такой? У тебя накопилось столько вопросов, и на всё это есть один простой ответ. Как я сказал ранее, не существует идеального баланса между белым и черным. Всегда идет перекос в какую-нибудь сторону. И твой правильный ответ — черный.

Доктор убрал руки от лица и ужаснулся увиденному. Все сидели на своих привычных местах, но это были уже не люди, а настоящие животные. Маски, по которым можно было дать им прозвища, стали их лицами. Их тела были покрыты шерстью и перьями. Кот, Пес, Петух и Осел стали в прямом значении этих слов ими. Осел продолжал курить сигару, держа её в щели между копытцами, и улыбаться своими длинными желтыми зубами. Кот сидел и вылизывал себя. Пес, высунув язык, хищно озирался, навострив уши. Слюни его длинными каплями стекали с языка и падали на пол. Петух быстро вертел головой, желая кого-нибудь из них клюнуть. Доктор хотел было вскочить со стула, но не мог. Он был словно прибит к нему от страха и усталости.

— Да кто вы такие? — спросил мужчина.

— Мы твои друзья, — ответил Осел.

— Нет, нет, — завертел головой Доктор. — Вы монстры, чудовища. Такого просто не может быть. Нет, это всё нереально. Ещё один дурной сон. Я просто проснусь, снова окажусь в своей кровати и пойду на работу. И всё будет как обычно.

Доктор ударил себя по лицу, но животные перед ним не исчезли. Тогда он принялся наносить себе удары снова и снова. Эта реальность была ему неподвластна.

— К сожалению или к счастью, это всё наяву, — произнес Осел. — Город всегда будет стоять на своём прежнем месте, сколько бы раз его ни превращали в руины. Пойми, весь наш мир — одна большая игра. И как бы она нам ни казалась абсурдной и неприятной, игра должна быть доведена до конца. Сейчас мы находимся в переломном моменте. Судьба предрешена. Скоро начнется финальная партия, и всем нам нужно поспособствовать тому, чтобы муравей, укрытый в куколку мотылька, снова проснулся муравьем.

— Прошу, хватит этого бреда, — захотев плакать, жалобно произнес Доктор. — Я ничего не понимаю.

— Потому что эти слова предназначены не для тебя, а для мотыльков, собирающихся стать муравьями, и для муравьев, забывших, что они когда-то были мотыльками.

Доктор посмотрел расширенными глазами на Осла, вспомнив его давние слова:

— Лекарство. Лекарство! Вы говорили об излечении. Я точно помню, что вы говорили об этом.

— Верно.

— Так дайте мне его. Мы же друзья. Помогите мне излечиться. Я не хочу болеть. Я не хочу страдать. Я хочу быть нормальным, как все остальные. Пожалуйста, помогите мне.

— Что в нашем мире есть норма? — подхватил Кот. — Если мы все — части одного большого пазла, и каждому из нас отведено своё место в картине под названием «Жизнь»?

— Хорошо, мы дадим тебе лекарство, но для начала сыграем партейку в дурака. Ты и я. Пес, раздай, пожалуйста, карты, а то у меня… — Осел показал на свои копыта.

Пес взял карты и, ещё раз перетасовав колоду, начал раскидывать их Доктору и Ослу. Мужчина смотрел на скользящие к нему карты с отвращением. Внутри него начал бурлить суп из гнева и ярости.

— Хватит! — резко сказал Доктор, смахивая карты на пол. — Прекратите! Хватит совать мне карты. Я не хочу играть в ваши идиотские игры. Мы с вами никакие не друзья, и я вам никакой не дружище. Я устал слушать вашу ересь, драные животные. Отдайте моё лекарство сейчас же!

Конец монолога ознаменовал тяжелый удар кулака по столу. Доктор, тяжело дыша, смотрел на животных, а потом зашелся кашлем. Из его рта стекала кровь. Кот спустился на пол и, подцепив языком карты, взял их в рот, после чего подошел к Доктору и выставил вперед морду.

— Прошу, не нужно нас оскорблять. Мы ведь твои друзья, просто ты забыл нас, — сказал Пес, опустив уши. — Все о нас рано или поздно забывают. Любые игрушки со временем оказываются на свалке.

Доктор посмотрел на поникших животных, после чего принял карты изо рта Кота.

— Простите меня, — тихо сказал больной, переводя дыхание.

— Сыграем вдвоем. Ты и я. Наша последняя игра, — продолжил Осел. — И ты получишь своё лекарство. Я даю тебе своё слово.

Доктор кивнул, и Осел дал добро на то, чтобы Доктор ходил первым. Все, не участвующие в игре, поудобнее устроились на стульях и принялись внимательно наблюдать за процессом. Доктор кидал карты, Осел их отбивал. Осел кидал их, Доктор отбивал. Кто-то подкидывал, кто-то принимал. Игра начала сильно затягивать героя, так что время для него стало идти так медленно, словно карты и не собирались заканчиваться. Он впадал в гипнотический транс, и болезнь от него отступала. Он просто перестал её замечать. Для него стало важно не столько победить, сколько сделать так, чтобы игра не заканчивалась, пока голос Осла не вытянул его обратно:

— Подытожим наш разговор. Всё, что сейчас происходит и происходило до этого, ведет к своим финалам. Наш мир — этот город, как сказал Кот, большой пазл, и пока что мы видим отдельные сюжеты повествования, разбитые на множество частей, которые со временем должны выстроиться в цельную картину. И ты… — Осел перевел взгляд с карт в руках на Доктора. — Дружище, одна из главных частей. Но увы, всему живому приходит время увядать. Что-то я заговорился. Кто там бился? — сказал Осел, глядя на карты. — Точно, я. Бери карты.

Доктор потянулся за картами, после чего Осел забрал последние. В голове героя возникло странное чувство, как будто начался обратный отсчет. Осел выложил на стол первую карту — девятку треф, на что Доктор ответил козырем — шестеркой червей.

— Пожиратели, Альты и Дети Солнца. Когда-то был один народ, — начал Осел. — Добрые люди с благими намерениями, выращенные и вскормленные на одном поле, вместе строившие город, теперь готовы перерезать друг другу глотки за идеи ещё не родившихся вожаков. Люди — это город, или город — это люди? Бита.

Доктор положил валета треф.

— Детские мечты устланы дланью их светлой души. Как одна случайная капля яда, попавшая в неё, превращает их жизнь в ни во что не стоящую пыль, навсегда закрывая небо от ярких звезд. Мой милый верный друг, — сказал Осел, ответив валетом червы.

Доктор подкинул валета бубен.

— Ты никогда не задумывался, почему в нашем городе так не любят животных? Да так, что их всех истребили.

Доктор хотел напомнить им, на кого они были в данный момент похожи, но решил промолчать. Осел продолжал:

— Что может такого сделать собака, или маленькая кошка, или ещё какая-нибудь белка, спокойно грызущая орехи, чтобы в одночасье одно из величайших царств было истреблено? А может, их просто заменили на других животных? Наверное, ответы кроются в тяжелом дожде, смывающем темно-алую кровь с рук и приносящем нестерпимый жар. Борись или умри. Это справедливость или просто-напросто досадная случайность?

Осел ответил десяткой червы и посмотрел на Доктора. Последний покачал головой. Осел посмотрел на карты и, улыбнувшись, положил на стол трефового короля. Доктор ответил дамой червей.

— О, дама, дама сердца. Ужасно тяжелая судьба в угнетении. Что, с одной стороны, жизнь не ахти, что с другой — ахти не жизнь. Потерять семью и себя, чтобы один человек смог упиваться, каждый раз смотря на неё. А ведь когда всё начиналось, ей, наверно, мерещились дивные грезы, усиливающиеся ароматом детских надежд.

Осел положил бубнового короля. Доктор ответил червовым тузом.

— Б.И.М. Интересно, что обозначает эта аббревиатура? Большой и могучий? Бессилие и мрак? А может, всё очень даже просто. Таинственная машина. Темная лошадка. Мертвые муравьи, изжаривающиеся под лучами яркого солнца. Незаслуженно угнетенный наставник, в ответ на причиненную боль. Самая темная часть нашего города. Раны, которые так и не смогли зажить. Только в нашем городе могло такое произойти.

Осел взял в руки последнюю карту:

— Открой сначала свою.

Доктор положил на стол короля пик.

— Бедный мальчик услышал гимн и от этого почувствовал себя королем, но только слышал его он не один. Братья не по крови, но по разуму. Причина и следствие. Подъем и упадок. Свет и тьма.

Осел положил червового короля.

— Ты дурак, — сказал Осел.

У Доктора с бешеной силой забилось сердце. Отсчет в его голове закончился. Он не мог поверить в свой проигрыш, ведь у него на руках были такие сильные карты.

— Нет, нет, нет, нет… — быстро проговаривал мужчина, копаясь в отбое, пытаясь понять, в какой момент всё пошло не так. Осознание проигрыша медленно пришло к нему, и горькая слеза упала на стол. — Неужели я и вправду проиграл? А лекарство? Значит, его не будет?

Осел потушил сигару о стол. На его лице возникла толика грусти, и он ответил, стараясь произносить слова мягко:

— Дружище, наше время вышло. Мы всегда были и будем твоими друзьями. Ты остался в дураках, но это отнюдь не значит, что ты проиграл. Ты получишь обещанное лекарство.

На лице Доктора расплылась широкая улыбка. Из его глаз полились благодарные слезы.

«Наконец-то всё закончится. Всё закончится», — думал Доктор, с нетерпением ожидая приза.

Осел опустил руку под стол, после чего положил тяжелый предмет в центр стола. Герой посмотрел на него, и его настигли опустошение, разочарование и страх. Отныне страх был доведен до предела. Посреди стола, дулом в его сторону, лежал револьвер. Доктор поднял растерянный взгляд на Осла, который молча наблюдал за реакцией героя, а после перевел его на остальных животных, пытаясь выискать у них ответы.

— Это шутка, ведь правда? — истерично заговорил Доктор дрожащим голосом. — Это всё — большая идиотская шутка.

Осел покачал головой.

— Единственное лекарство от болезни лежит перед тобой.

Доктор разрыдался. Он смотрел на лежащий перед ним наган и рыдал. Слезы ручьями текли из его глаз.