Read the book: «Великая Отечественная. Военное детство в советской пропаганде и памяти поколения (на материалах Донбасса)»

© Носков В. Ю., 2024

© АИРО-XXI, 2024

© «Пробел-2000», 2024

* * *

Введение

Великая Отечественная война явилась одним из величайших событий, определивших ход мировой истории и судьбы всех ее участников – от мала до велика. Тотальная война втянула в себя сражающиеся армии и гражданское население, опрокинув привычное деление на фронт и тыл, перечеркнув прежние представления об обычаях и этосе войны. Речь шла о жизни и смерти миллионов людей, о будущем цивилизации. История войны – неисчерпаемая тема, ее изучение – долг историков перед теми, кто выстоял и победил, ковал победу, растил хлеб и сохранял культуру. Великий русский писатель Андрей Платонов, сам будучи фронтовым корреспондентом, высказал в своей, лишь недавно опубликованной, записной книжке следующую мысль: «В нашей войне знаменательно то, что даже человек слабый и ничтожный, даже ребенок, еще не осмысливший мир, обречен на подвиг, на честь и величие»¹.

Для детей, как и для фронтовиков, и тружеников тыла, опыт войны стал ключевым в жизни. Он определил очень многое в мировоззрении советских людей, для которых память о войне и великой Победе приобрела поистине священное значение. Вместе с тем, для детского восприятия это был и болезненный, травматический опыт страдания, потерь и лишений. В наши дни представители именно этого поколения являются носителями живой памяти о Великой Отечественной войне, их свидетельства вызывают неослабевающий интерес и оказывают значительное влияние на молодежь.

Полнота осмысления военного детства предполагает детальный анализ его отражения в сознании современников, воссоздание бытовавшего в 1941–1945 гг. (синхронного) образа на основных уровнях советского общественного сознания – обыденном и официально-идеологическом.

Детство – период, в рамках которого происходит становление мировоззрения и личности ребенка, от этого процесса неотделимы образы реальности в сознании детей, переживших войну. Ребенок всегда воспринимается как цель жизненных усилий, воплощение счастья, будущего, поэтому в пропагандистском арсенале понятия материнства и детства выступают важными показателями эффективности социальной политики, воплощением социальных идеалов.

Важным для данной работы является определение понятия «военное детство». Оно неразрывно связано с феноменом военного поколения – общности современников, сформировавшихся в определенных исторических условиях, под влиянием значимых исторических событий, независимо от их хронологического возраста, объединенных общим восприятием пережитого исторического прошлого². Термин «дети войны» возникает уже на завершающем этапе Второй мировой войны, закрепляется в историографии в конце 1980-х гг., а в 1990–2000-е гг., получает широкое распространение на постсоветском пространстве и в политических практиках. Это объясняется, прежде всего, демографическими факторами, изменившими структуру фронтового поколения, в котором доминировать стали люди, встретившие войну в несовершеннолетнем возрасте и не имевшие особого законодательно закрепленного социального статуса. Свою роль сыграло и то, что в условиях развития демократических институтов «дети войны» стали важной целевой электоральной группой, что усилило политические дискуссии об их правовом статусе. Так например, в рамках Закона Украины «О социальной защите детей войны» от 18 ноября 2004 г. данный статус получали лица – граждане Украины, которым на момент завершения Второй мировой войны 2 сентября 1945 г. не исполнилось 18 лет³. На федеральном уровне в Российской Федерации на сегодняшний день отсутствует как социальный статус, так и определение категории «дети войны», однако в ряде регионов граждане, родившиеся в период с 22.06.1928 г. по 02.09.1945 г., законодательно определяются как «дети войны».

Понятие «образ» – одно из ключевых в культуре и является универсальной метафорой социального анализа. В теории познания под образом понимают субъективную картину мира или его фрагментов, содержащую сам субъект, других людей, пространственное окружение и временную последовательность событий⁴. В социальной психологии в зависимости от содержания различают чувственные и знаковые образы. В структуре же образа выделяется эмоциональный и интеллектуальный (рефлексивный, когнитивный) компоненты⁵. Образ рассматривается как результат взаимодействия субъекта, объекта и обстоятельств восприятия. В качестве субъекта и объекта могут выступать не только индивиды, но и государства, народы, социальные группы: «Для общества в целом, в отличие от конкретного индивида, создание образов разворачивается в сфере общественной коммуникации»⁶. Е. С. Сенявская выделяет глобальный (стойкий, закрепленный у нескольких поколений комплекс представлений, сформированный под воздействием пропаганды) и бытовой (мобильные, изменчивые впечатления) виды образов⁷. Ключевое значение имеют выводы о синкретическом характере процессов социализации, индивидуализации и становления картины мира в детском возрасте; определяющей роли эмоциональной реакции в осознании элементов реальности; включении элементов взрослого сознания, в частности рефлексии, на подростковом этапе⁸. Важнейшей характеристикой образов сознания является их динамизм, соответственно, по времени формирования выделяется три типа образов: прогностический, синхронный и ретроспективный⁹.

Особую важность имеет рассмотрение локально сфокусированных образов военного детства. В этом отношении характерен опыт Донбасса, в истории которого сконцентрированы ожесточенные бои, массовая эвакуация, особо жесткий в силу прифронтового положения оккупационный режим, восстановление усилиями всего Советского Союза. В силу трагических обстоятельств развернувшейся в наши дни войны тема приобретает практическое значение в контексте как идеологической актуализации образов и символов, связанных с Великой Отечественной войной, так и преодоления детьми социальных и психологических последствий военного конфликта.

* * *

Изучение образа военного детства в советском общественном сознании 1941–1945 гг. осуществляется в рамках человекоцентричной парадигмы исследований истории Великой Отечественной войны. Для выяснения степени изученности темы, использования результатов исследований предшественников, определения путей дальнейшего накопления исторических знаний необходимо специальное рассмотрение ее историографии. В свою очередь, исследование образов определенных значимых явлений в общественном сознании возможно только при опоре на широкую источниковую базу. В силу междисциплинарности проблемы, сложного соотношения форм общественного и индивидуального сознания, существования множества трактовок феномена детства особенно актуальным является определение и обоснование оптимальных методологических стратегий, связанных с выработкой подхода исторической науки к исследованию образов обыденного и идеологического уровней общественного сознания.

Историография Второй мировой войны, рассматривающая феномен войны в различных измерениях, представлена огромным количеством работ, авторами которых на разных этапах выступали, прежде всего, советские историки, ученые России, Украины, Донбасса, а также зарубежные специалисты. Человекоцентричные исследования военного детства на советском и современном этапах исследований имеют значительную специфику по сравнению с общей историографией Великой Отечественной войны.

Первый этап человекоцентричного осмысления военного детства в СССР – с середины 1940-х до середины 1960-х гг. – можно определить как литературно-публицистический. В Советском Союзе введение проблемы военного детства в публичное пространство, обращение к внутреннему миру ребенка в условиях войны впервые произошло благодаря художественной литературе. Это следует считать по-своему закономерным ввиду особенностей литературы как вида искусства, создающего целостные образы людей, событий, эпохи в целом. Как справедливо отмечает Д. Байрау, в силу специфики советского общества с его идеологической регламентацией и цензурой субъективное и индивидуальное восприятие войны и фронтовиками, и, в еще большей степени, другими социальными группами могло найти выражение именно в художественной литературе¹⁰.

По времени появления глубоко психологических произведений о ребенке на войне приоритет принадлежит рассказам А. П. Платонова. В опубликованном в 1943 г. рассказе «Маленький солдат» внутренний мир ребенка, оставшегося сиротой и превращенного войной в солдата, дается через восприятие взрослых¹¹. Рассказ «Никита» (1945 г.) написан от лица пятилетнего мальчика, который после ухода матери на работу в поле остается в доме один среди вещей, наделяемых им антропоморфными чертами¹². У современников вызвал критику именно акцент на антропоморфизме детского восприятия мира¹³, однако экспериментальные исследования детских психологов в наши дни свидетельствуют, что архетипы коллективного бессознательного представлены у детей (в детских рисунках, сказках, фольклоре и пр.) открыто, ярко и развернуто¹⁴.

Произведением, которое оказалось в центре и общественного, и государственного внимания, стала повесть В. П. Катаева «Сын полка»¹⁵. Название повести как обозначение целой категории детей и подростков, несущих службу в составе воинских подразделений, быстро вытеснило официальный термин – воспитанники (воинских подразделений). В. П. Катаев охватил целый спектр проблем военного детства: сиротство и обездоленность, боль взрослых от невозможности защитить детей от страданий, сам факт участия детей в боевых действиях, новые формы государственной заботы. На наш взгляд, в дальнейшем непосредственное включение книги в пропагандистское и дидактическое пространство привели к ее упрощенной трактовке в историографии.

Большую роль в привлечении внимания и увековечивании военного подвига молодежи (в том числе детей) сыграл роман А. А. Фадеева «Молодая гвардия»¹⁶. Созданный на документальной основе героической и трагической истории подпольной молодежной организации г. Краснодона, этот роман запечатлел психологически достоверные образы героев-комсомольцев, которым автор в большинстве сохранил подлинные имена. И мемуаристы, и литературоведы, и биографы А. А. Фадеева едины во мнении, что основным побудительным мотивом для художника было именно стремление передать искренность и самоотверженность советских юношей и девушек, особенно ярко воплотившихся в первой редакции романа¹⁷.

Значительное углубление детских образов связано с опубликованной в конце 1958 г. повестью В. О. Богомолова «Иван», воплотившего в своем первом произведении богатый фронтовой опыт¹⁸. Писатель создает образ ребенка, превращенного войной в профессионального разведчика, мстящего врагу: «С одной стороны, это трагическая судьба двенадцатилетнего мальчика на войне, с другой – профессионально точное описание «зеленой тропы», переброски через линию фронта разведчика, в данном случае героя повести»¹⁹. Автор подчеркивает отличие Ивана от воспитанников полка, его «лютую, недетскую ненависть» к врагу²⁰. Для достижения максимально реалистического эффекта Богомолов впервые применил в повести прием включения в повествование точной стилизации официальных документов²¹.

Циклом рассказов «Трудное детство», опубликованном в 1959 г. в журнале «Юность», пришел в литературу А. В. Приставкин²². Небольшие, не имеющие сюжета рассказы воспроизводят автобиографические сцены из жизни эвакуированных в тыловом детском доме. Литературоведы часто определяют жанр этого произведения как стихи в прозе или объясняют его необычную, похожую на вспышки, структуру неопытностью писателя. Как нам представляется, в силу своего таланта Приставкин сумел воспроизвести в художественном произведении именно особенности детской памяти.

В рамках литературно-публицистического этапа изучения военного детства выделяется биографическое направление. У его истоков – талантливая и многоплановая повесть Л. А. Кассиля и М. Л. Поляновского «Улица младшего сына» (1949 г.) о жизни и борьбе в оккупированной Керчи юного подпольщика Володи Дубинина²³. Начиная с 1950-х гг. в СССР появилось множество беллетризованных биографий (публицистические очерки, документальные повести, научно-популярные издания) советских детей и подростков – активных участников борьбы с фашизмом. Подобная тенденция объясняется, с одной стороны, стремлением отдать дань их памяти, накоплением новых данных о подвигах несовершеннолетних, с другой – переосмыслением войны в послесталинскую эпоху, смысловом акценте на ее общенародном характере. Знаменательным стало присвоение посмертно звания Героя Советского Союза Вале Котику и Зине Портновой в 1958 г., Марату Казею в 1965 г.²⁴ В государственном идеологическом контексте формируется и закрепляется в общественном сознании идеологема «пионеры-герои». Интерпретация активного участия детей в вооруженной борьбе против фашизма существенно отличалась от комплекса представлений 1941–1945 гг. Так, к числу пионеров-героев был отнесен Леня Голиков²⁵, который в военное время прославился как герой-комсомолец²⁶.

Примером возвращения заслуженного внимания к несовершеннолетним участникам подпольной борьбы в Донбассе в годы Великой Отечественной войны является документальная повесть М. Гранберга «Это было в селе Покровском». Произведение посвящено деятельности подпольной пионерской организации «Каровский союз пионеров» в с. Покровском Донецкой области (Каров – герой повести создателя организации Васи Носакова). Помимо освещения деятельности организации, автор проследил дальнейшую судьбу участников подполья²⁷.

Художественный уровень и документальная достоверность биографических работ очень разнились, значительная их часть носила сугубо пропагандистско-дидактический характер. Литературовед С. Г. Леонтьева для изданий подобного характера вводит термин «литература пионерской организации». Она отмечает бытование шаблона, схожесть описания жизни детей-героев с агиографией и ее провиденциализмом²⁸. В целом ряде случаев ради получения заданного результата авторы шли на серьезные фактические искажения. В этом смысле характерный пример – биографический очерк о Василии Курке (1925–1945), в котором его возраст был уменьшен до 13 лет, искажены время и место начала службы, приписаны подвиги разведчика [5.210]. Подобные искажения широко используются в современной антисоветской риторике для выдвижения взаимоисключающих утверждений. С одной стороны, говорится об аморальном тотальном вовлечении детей в вооруженную борьбу, а с другой – о якобы тотальной фальсификации истории и отсутствии подлинного героизма несовершеннолетних²⁹.

Второй исследовательский этап – научно-литературный, охватывающий середину 1960-х – 1980-е годы. На данном этапе различные проблемы военного детства раскрывались в произведениях целого ряда жанров, для которых характерно сопряжение художественного и научного творчества.

Жанр научного поиска как научно-литературного И. Л. Андроников определил через его особенность – захватывающее читателя движение вместе с автором в его научных поисках. К этому жанру Андроников отнес книгу А. А. Смирнова «Брестская крепость», в которой «прослеживаются судьбы сотен людей, восстанавливается коллективный подвиг, которому, казалось, навсегда суждено остаться безымянным»³⁰. Среди восстановленных была и судьба воспитанника музыкантского взвода Петра Клыпы³¹.

В жанре научного поиска также написана книга А. Л. Барто «Найти человека»³². В художественной форме представлен сложный исследовательский путь: возникновение идеи поиска родных, разлученных войной, без точных данных, по воспоминаниям детства; масштабная переписка; ежемесячная радиопередача (1965–1973 гг.); подтверждение правильности методики – более 900 воссоединенных семей. Агния Барто нашла решение проблемы, которая волновала Всеволода Вишневского, когда 14 сентября 1943 г. он, находясь в блокадном Ленинграде, писал в дневнике: «У детой при усыновлении меняют фамилию, и когда-нибудь уцелевшим родным, близким будет почти невозможно их разыскать»³³. «Чтобы писать для ребенка, надо прежде всего хорошо его знать», – так свой художественный принцип А. Барто сформулировала в выступлении на I Съезде советских писателей³⁴. Опираясь на опыт работы с детьми и глубокое знание их психологии, писательница доказала релевантность использования ранних (по крайней мере, с 3-х лет) воспоминаний, структурировала их, вычленила базовые образы. Новаторство, междисциплинарность, высокие гуманистические цели делают книгу А. Л. Барто важной вехой в истории изучения военного детства.

В сборнике «Медаль за бой, медаль за труд» авторы очерков по газетным публикациям, воспоминаниям восстанавливают имена и судьбы сыновей полков, детей – героев труда, запечатленных на фотографиях военного времени. Составитель и редактор сборника В. Караваев сам в годы войны был сыном полка³⁵. Очерки, письма, воспоминания, документы собрал В. Демьяненко в книге «Сини полюв». Судьба ее героев (место рождения, боевая или трудовая биография) связана с Донбассом³⁶. Я. Давидзон, бывавший в качестве корреспондента в крупных партизанских соединениях, используя материалы собственных статей, восстанавливает жизнь и быт юных партизан³⁷. Книга В. Литвинова «Поезд из ночи» посвящена детям-узникам фашистских концентрационных лагерей (Майданек, Освенцим, Саласпилс). В работе сочетаются документальные данные и свидетельства очевидцев о зверствах над несовершеннолетними узниками³⁸.

Проблема участия несовершеннолетних в сопротивлении оккупантам в Донбассе также освещалась в рамках журналистских расследований. Так, А. Голубцов и И. Донченко в своей статье «В 15 мальчишеских лет» рассказывают о предвоенной жизни и боевом пути Анатолия Комара, погибшего в 1944 году³⁹.

На стыке научного и художественного находится жанр книг, написанных советскими плакатистами: «Как создается плакат» В. С. Иванова⁴⁰ и «Товарищ плакат» В. Б. Корецкого⁴¹. Это глубокие исследования по теории плакатного искусства, широко опирающиеся на богатейший опыт работы выдающихся мастеров.

Подвижническим трудом писателей было положено начало обращения к устной истории. Именно так мы можем оценить появление жанра, который Алесь Адамович называл сверхлитературой – в смысле отказа от вымысла, достижения непосредственного контакта с реальностью. Преодолевая достаточно серьезные административные барьеры, Д. А. Гранин, А. М. Адамович создали «Блокадную книгу»⁴², А. М. Адамович, Я. Брыль, В. А. Колесник – сборник «Я из огненной деревни»⁴³. Алесь Адамович, Янка Брыль, Владимир Колесник писали о создании книги и ее цели: «Десятки километров магнитофонных записей – рассказы более трехсот непосредственных свидетелей хатынских трагедий и составили содержание этой книги. <…> Свою задачу мы видели в том, чтобы сберечь, удержать, как “плазму”, невыносимую температуру человеческой боли, недоумения, гнева, которые не только в словах, но и в голосе, в глазах, на лице.»⁴⁴. Одной из центральных в проблематике устной истории военного детства стала книга «Последние свидетели. Соло для детского голоса» С. А. Алексиевич⁴⁵. С обращением авторов к устной истории, к «живым голосам» на первый план вышла проблема травматического жизненного опыта детей военного поколения. И по задачам, и по характеру источников эти книги отличаются от жанра научного поиска, поэтому нам представляется некорректным противопоставление книг С. А. Алексиевич и А. Л. Барто.

Третий, современный – историко-антропологический – этап начался в 1990-е годы и связан с обращением отечественных ученых к идеям и инструментарию западной исторической науки, прежде всего это касается историко-антропологического подхода, разрабатывавшегося представителями западной историографии, в первую очередь разных поколений школы «Анналов» и Франкфуртской школы⁴⁶. Историко-антропологические исследования военного детства разворачиваются по нескольким основным направлениям.

Становление историко-антропологического подхода к изучению военного детства в СССР генетически связано с исследованиями социальной истории советских несовершеннолетних в годы войны, в круг изучаемых проблем включаются исследования детской повседневности⁴⁷. Одна из первых попыток комплексного исследования проблемы связана с трудами украинского ученого Г. М. Голыша, которые с точки зрения нашей работы ценны еще и в силу подробного освещения истории социального и материального положения детей и подростков в Донбассе в 19411945 гг⁴⁸ А. А. Зимина и Е. А. Клубникова рассматривают аспекты, связанные с правами и обязанностями детей во время Великой Отечественной войны, в частности проанализирована регуляция общественной помощи пострадавшим в результате боевых действий несовершеннолетним⁴⁹.

Значительные результаты в изучении детской повседневности 1941–1945 гг. связаны с трудами Е. Ф. Кринко, И. Г. Тажидиновой, Т. П. Хлыниной, А. Ю. Рожкова, И. В. Ребровой, Е. Н. Стрекаловой, Н. Э. Вашкау, В. А. Агеевой, М. А. Рыбловой, Н. О. Фурсиной и др. Спектр интересов исследователей охватывает такие сферы жизни советских несовершеннолетних в годы Великой Отечественной войны, как жизненные стратегии⁵⁰, пищевые практики⁵¹, семейная жизнь⁵², восприятие домашнего пространства⁵³, представления о враге, принудительный труд в Германии⁵⁴ и т. д.

Коллективные работы Е. Ф. Кринко, И. Г. Тажидиновой, Т. П. Хлыниной «Повседневный мир советского человека 1920–1940-х гг.: жизнь в условиях социальных трансформаций»⁵⁵ и «Частная жизнь советского человека в условиях военного времени: пространство, границы и механизмы реализации (1941–1945 гг.)»⁵⁶ представляют особый интерес с точки зрения реконструкции семейного пространства советского человека. Авторы приходят к выводу, что семья в годы Великой Отечественной войны стала ключевым институциональным механизмом преодоления трудностей военного времени. Исследователи также отмечают, что, несмотря на государственную политику регулирования семейных отношений, люди имели значительную степень свободы в области конструирования собственного пространства.

В монографии волгоградского историка Т. А. Павловой впервые представлена развернутая картина условий жизни, настроений и поведения населения на разных этапах Сталинградского сражения: накануне битвы, в условиях военного и осадного положения, в период немецко-фашистской оккупации, во время окружения города советскими войсками. Уделено также внимание повседневным проблемам беременных женщин, женщин с малолетними детьми, детей-сирот⁵⁷.

В работе Л. Л. Газиевой «Проблемы и противоречия использования опыта Первой мировой войны по спасению детей в период Великой Отечественной войны» рассматриваются изменения в жизненных стратегиях несовершеннолетних в условиях вооруженного конфликта: от доминирующего стремления нанести вред противнику ребенок переходит к стремлению помочь «своим»⁵⁸. Эти выводы перекликаются с наблюдениями А. В. Фатеева за ходом дискуссии в среде советских педагогов о принципах воспитательной работы с детьми в военное время – противостояния концепций «взращивания ненависти к врагу» и «формирования у школьников гуманистических ценностей»⁵⁹.

Весомый вклад в реконструкцию детской повседневности принадлежит волгоградскому историку М. А. Рыбловой, соавтору монографии «Детство и война: культура повседневности, механизмы адаптации и практики выживания детей в условиях Великой Отечественной войны (на материалах Сталинградской битвы)», редактору сборников «Дети и война: Сталинградская битва и жизнь в военном Сталинграде в воспоминаниях жителей города». На основании более чем 260 интервью «детей войны» исследовательницей был изучен широкий спектр проблем быта несовершеннолетних в г. Сталинграде в 1941–1945 гг., включая пищевые практики детей и подростков, а также традиционные схемы выживания в условиях голода⁶⁰.

Принципиальным шагом в изучении советского детства в период Великой Отечественной войны явилось обращение к устной истории. Такой подход позволил значительно расширить объем знаний в области быта, событий, не нашедших отражения в документальных, визуальных и художественных источниках, выявить особенности влияния войны на судьбы детей и подростков различных социальных и этнических групп и т. д.

Весомый вклад в изучение жизни деревенских детей в условиях Великой Отечественной войны принадлежит Л. Н. Юсуповой, которая обратилась к воспоминаниям очевидцев боевых действий в Карелии и Ленинградской области. Автор выделяет определенные различия в восприятии событий оккупации Советской Карелии детьми, принадлежавшими к представителям «коренных» (карелы, финны, вепсы) и «некоренных» (русские) национальностей⁶¹. Реконструкция повседневной жизни детей в период блокады Ленинграда посвящена работа Т. А. Кудрявцевой «Маленьких у войны не бывает». Книга основана на воспоминаниях и материалах семейных архивов очевидцев⁶².

Значительное место в современной российской и украинской историографии отведено проблеме несовершеннолетних остарбайтеров. В рамках проекта «Женщины Равенсбрюка» под руководством Н. П. Тимофеевой и Р. Саанверда Сантиса в 20042005 гг. были проведены нарративно-биографические интервью с бывшими несовершеннолетними узниками женского концентрационного лагеря⁶³. В ходе их изучения С. В. Аристов выяснил, что вербализация стрессовых явлений повседневной жизни являлась ключевым фактором их преодоления подростками в условиях заточения в Равенсбрюке⁶⁴.

Г. Г. Гринченко на основе нарративных интервью проанализировала две стратегии, определяющие рассказ интервьюируемых свидетелей: включение «немецкого» прошлого в семейную историю и коллективный опыт принудительных работ⁶⁵⁶⁶. К особенностям детских воспоминаний о пребывании на принудительных работах она относит включение в образы прошлого зрительной, звуковой, пространственной составляющих, присутствие, но не доминирование принуждения к труду. Наиболее тяжелые переживания детей были связаны с физическими лишениями (голод, отсутствие отдыха, тяжелые условия проживания).

В. П. Павлов в своей работе «Дети лихолесья», в основном опираясь на воспитания более 420 очевидцев, рассматривает судьбы воспитанников детских учреждений БССР, как эвакуированных в Среднюю Азию, так и переживших оккупацию Белоруссии.

Т. П. Хлынина в исследовании «Локусы приватного: дом и семья в устных воспоминаниях очевидцев Великой Отечественной войны» указывает на то, что дом играл центральную роль в повседневной жизни советских граждан. Часто коммунальный характер домашнего быта и многопоколенческие семьи были причиной поиска приватного пространства, которым для взрослых могла выступать частная переписка, а для детей – «уличный бег» – стремление избежать родительского надзора, который в военное время и так ослабел⁶⁷.

Механизмы и принципы формирования памяти о событиях 1941–1945 гг. у детей военного поколения освещают авторы сборника научных статей под редакцией А. Ю. Рожкова «Вторая мировая война в детских «рамках памяти»⁶⁸. Наибольший интерес представляет работа Е. Н. Стрекаловой, в которой автор указывает, что образы в индивидуальной памяти поколения «детей войны» представлены значительно шире, нежели коллективные представления о событиях военного времени, которые во многом сконструированы из смысловых конструкций последующих эпох, то есть не являются синхронными⁶⁹.

Расширение инструментария исследования исторической памяти детей военного поколения связано с обращением к проблеме военного детства представителей различных наук. Социологи A. А. Алексеенок и Т. В. Игнатова для изучения образа войны в сознании людей, чье детство пришлось на 1941–1945 гг. применили метод фокус-группы. Преимуществами данного метода являются взаимодействие участников, групповая дискуссия, выявление спектра мнений, получение углубленной информации⁷⁰.

В современной историографии военного детства в СССР постепенно расширяется обращение к синхронным источникам личного происхождения: детским дневникам, письмам, рисункам. B. А. Агеева и А. А. Волвенко вводят в научный оборот детский дневник М. Е. Галах-Мураевой (1943–1945 гг.), на основе его анализа делают вывод, что ключевую роль в формировании представлений об оккупации и оккупантах играл личный жизненный опыт несовершеннолетних, в организации досуга советских детей в отличие от довоенного времени, значительно снижена роль семьи и, соответственно, возросла роль школьных коллективов⁷¹.

Историко-антропологические подходы к изучению проблематики детства применяют авторы в рамках исследования Великой Отечественной войны и послевоенного восстановления Донбасса: социально-экономического развития региона (А. А. Саржан)⁷², фашистской оккупационной политики (И. С. Тарнавский)⁷³, материального обеспечения матерей и детей (Т. М. Удалова)⁷⁴, детских домов (М. А. Соловей)⁷⁵. И. М. Гридина ввела в научный оборот сочинения учащихся 5–7-го классов женских школ г. Константиновки на тему: «Что я пережила во время оккупации немцами города Константиновки». Данный исторический источник очень важен для исследования восприятия детьми военных событий, но автор ограничивается рассмотрением лишь отдельных элементов повседневности советских детей и подростков⁷⁶. Проблемы военного детства в Луганске изучают Т. Ю. Анпилогова, И. А. Зверуха, Г. И. Королева⁷⁷.

Проблема места детства в советском смысловом пространстве, а также его отражения в пропаганде и общественном сознании в 1920–1930-х гг. привлекала значительный интерес историков, культурологов, социологов, литературоведов. Исследователями рассматривается широкий диапазон проблем – от формирования общего концепта советского детства (И. Н. Арзамасцева⁷⁸, Т. М. Смирнова⁷⁹) – до целого спектра частных прикладных вопросов, связанных с героями детской литературы (И. В. Кукулин)⁸⁰, школьными программами (А. И. Щербинин)⁸¹, местом образов Ленина и Сталина в идее советского детства (К. А. Богданов)⁸², темой детства в советской драматургии (В. В. Гудкова)⁸³, играми (В. А. Сомов)⁸⁴, др. Проведенные исследования свидетельствуют о нарастании патернализма советской политической системы, исключительной роли и идеологической нагрузке образа счастливого советского детства в предвоенной советской идеологии.

Изучение образов детей и детства в советском смысловом пространстве 1941–1945 гг. не вызывало такого значительного исследовательского интереса, как соответствующая проблематика применительно к 1930-м гг. На период Великой Отечественной войны часто переносятся характеристики предвоенных образов при том, что принципиальные изменения, вызванные войной в советской идеологии, достаточно хорошо изучены⁸⁵. В контексте общего интереса историков к образам общественного сознания изучаются идеологемы и конструкты, в состав которых входили детские образы: советской женщины, государства⁸⁶, Отечественной войны⁸⁷, Родины-матери, особенно подробно – образ врага. Е. С. Сенявская⁸⁸, М. Л. Волковский⁸⁹, Л. И. Батюк⁹⁰ акцентируют внимание на том, что одним из главных маркеров образа немецко-фашистских захватчиков в советской пропаганде было определение «детоубийцы», при этом характеристика жертв агрессии, в первую очередь детей, включается авторами в смысловую структуру образа врага.

В ряде работ осуществляется анализ детских образов в отдельных средствах пропаганды, литературе и искусстве (также выполнявших пропагандистские функции). А. В. Фатеев⁹¹, С. Г. Леонтьева⁹², К. А. Богданов⁹³ при изучении детской литературы анализировали ее соотношение с официальной идеологией, включение в воспитательный процесс. Л. А. Пинегина, проанализировав факторы обращения советских художников к теме детства, разработала классификацию образов ребенка в советской живописи периода Великой Отечественной войны⁹⁴. Наиболее характерные живописные детские образы выделила Т. В. Ильина⁹⁵. А. Е. Снопков рассмотрел типичные детские образы, используемые в советском агитационном плакате⁹⁶.

Обращение к истории советского детства 1930–1940-х гг. в западной историографии разворачивается в контексте интереса к оформлению советской идеологической системы в 1930-х гг., социальному статусу несовершеннолетних, государственной социальной политике, советской идеологической интерпретации феномена детства⁹⁷.

Таким образом, изучение советского военного (1941–1945 гг.) детства в СССР прошло литературно-публицистический и научно-литературный этапы. В современных условиях исследование проблемы представлено в работах российских, украинских, западноевропейских и американских историков широким спектром направлений, однако проблема синхронного образа военного детства в общественном сознании, прежде всего, на его идеологическом уровне и на материалах Донбасса остается неизученной.

* * *

В основу изучения образа военного детства в советском общественном сознании 1941–1945 гг., положены группы источников, классифицированных по происхождению и содержанию.

Первая группа источников – это документы органов партийногосударственной власти, которые касались социального статуса и материального обеспечения разных категорий детей, формирования пропагандистского образа детства, отражали общественную активность, направленную на заботу о подрастающем поколении.

Вторая группа объединяет материалы средств массовой информации: Совинформбюро, ряда газет и журналов. Пресса, с одной стороны, выступала важнейшим средством пропаганды, формировавшим образы общественного сознания, а с другой, в ней публиковался и ряд материалов, в частности, писем, фотографий, отражавших такой образ. Особое значение сообщений Совинформбюро определяется тем, что в период Великой Отечественной войны этому органу принадлежало монопольное право на получение и распространение внутри страны и за рубежом информации о военных действиях. Тексты сводок были опубликованы в 1944–1945 гг.⁹⁸

Третья группа представлена произведениями фольклора. Тексты песен, загадок, анекдотов, «песен неволи», записанных со слов детей и подростков в ходе экспедиций 1944–1949 гг., а также произведения детского творчества (стихи, сочинения) хранятся в Архивных научных фондах рукописей и фонозаписей Института искусствоведения, фольклористики и этнологии им. М. Ф. Рыльского (фф. 14–3, 14–5). Особый интерес представляет сохранившиеся в коллекции Т. М. Джерелюк воспоминания ученицы 6-го класса средней женской школы № 80 г. Сталино Эллы Богохвал (14 лет) про День Победы, написанные ею в октябре 1947 г.⁹⁹

В четвертую группу вошли ведущие для изучения образа военного детства в общественном сознании источники личного происхождения: письма, дневники и мемуары. Особое значение писем и дневников определяется тем, что они фиксировали непосредственные (синхронные) впечатления и оценки участников (свидетелей) войны. Письма военного времени позволяют реконструировать характер и атмосферу отношений между членами семей, разлученных войной. В работе использованы опубликованные, размещенные на интернет-сайтах, сохранившиеся в семейных архивах письма жителей Сталинской области. Дневники – памятники достаточно редкие, ведь возможность вести их в военных условиях имели немногие, а написанные детьми – просто уникальны. В семейном архиве Горбовых-Червяченко сохранился такой источник – детский военный дневник Э. П. Подольской (Червяченко), опубликованный автором данной диссертации¹⁰⁰.

Пятая группа – это произведения разных жанров художественной литературы. С одной стороны, все публиковавшиеся произведения в условиях военного времени несли пропагандистскую нагрузку, а с другой, в них отражались реалии времени, мысли, чувства авторов, общие настроения, ведь, как вспоминал позднее В. Азаров: «Никогда писатели не были так близки к народу, как в этом смешении голода, холода, огня, смертей, в долгую годину бедствий. При Совинформбюро в первые же месяцы войны была создана литературная группа, в которую вошли известные писатели и публицисты: Б. Н. Полевой, Н. А. Тихонов, А. Н. Толстой, М. А. Шолохов, И. Г. Эренбург и др. Кроме этого, многие литераторы, в том числе детские писатели, стали военными корреспондентами и сотрудниками редакций фронтовых газет.

Шестая группа объединяет визуальные источники: агитационные плакаты и листовки, открытки, марки, фотоматериалы, художественные и документальные фильмы.

Седьмую группу составили материалы устной истории. Использовались как авторские, так и опубликованные материалы.

Автором в городах Донецк, Киев, Львов, селе Иванополье (Константиновский р-н Донецкой обл.) было опрошено 52 респондента, которым на 22 июня 1941 г. исполнилось от 3 до 16 лет (из них 27 на момент начала войны проживали в Сталинской области, 21 – в шести областях УССР, 4 – в других республиках СССР). Из проведенных интервью 14 носили нарративный, 38 – полуструктурированный характер¹⁰¹.

Программа интервью включала три тематических блока, посвященных семье, военной судьбе и повседневной жизни в период Великой Отечественной войны. Опрос проводился в 20072015 гг., что позволило выявить также и влияние текущей политической ситуации на содержание воспоминаний. Для интервью, записанных в период 2007–2012 гг., характерна демонстрация рассказчиком персональных идеологических убеждений, коррелирующихся с политическими дискуссиями и информационными трендами политической борьбы на Украине. Так в респонденты, большинстве случаев, комплиментарно подчеркивали преимущества социально-экономическом устройства СССР сравнивая его с украинским. В ряде случаев опрошенные возмущались исторической политикой президента В. А. Ющенко. Лейтмотивом материалов, собранных автором в 2015 г., является сравнение тягот двух войн, а также стратегий выживания в условиях военного времени. Вместе с тем данные интервью отражают и социально-политические процессы, проходившие в Донецкой Народной Республике в начале вооруженного конфликта: усиление региональной и общероссийской самоидентификации, перенос на ВФУ характеристик образа военнослужащих фашистской Германии и т. д. Материалы интервью не подвергались литературной обработке. Интервью с детьми войны были дополнены вторичными интервью с детьми тех, кто пережил войну в детском возрасте.

В целом указанные группы исторических источников образуют комплекс, позволяющий исследовать проблему с достаточной степенью полноты и достоверности.

Часть первая. Образы детей и детства в советской пропаганде периода Великой Отечественной войны

Глава первая. Предвоенный образ счастливого советского детства

Великая Отечественная война явилась не только геополитическим, военно-техническим, экономическим, внешнеполитическим, но и ментальным, мировоззренческим, идеологическим противостоянием. Участник боевых действий, герой битвы за Москву Б. Момышулы, одним из первых в отечественной историографии обратившийся к изучению психологического среза событий 1941–1945 гг., отмечал: «Война оказала нам услугу зеркала, помогла познанию самих себя и других»¹⁰².

Неотъемлемой частью Второй мировой войны стали пропагандистские технологии, направленные на мобилизацию вооруженных сил и населения, влияние на вражескую армию и жителей занятых территорий. С началом военных действий содержание советской пропаганды, сохранившей партийно-государственную монополизацию и высокую степень институционализации, претерпело существенные изменения. Теоретические установки уступили место эмоционально насыщенным, художественно ярким образам. В этом контексте детские темы, сюжеты и мотивы превратились в одни из ведущих во всех формах и средствах советской пропаганды.

Образы детей и детства в советской пропаганде периода Великой Отечественной войны, их характер, конструкция генетически связаны с символическим отражением социальной политики СССР в предвоенные годы, идеи создания «Нового человека».

В 1920–1930-е гг. в советском смысловом пространстве образ детства занимал исключительно важное место в силу целого ряда обстоятельств. Такой образ напрямую коррелировал с пафосом устремленности в будущее, общественными трансформациями, в первую очередь – реализацией цели построения справедливого социалистического общества. Все это дает основание ряду современных историков рассматривать «успешное и счастливое будущее для каждого ребенка» в качестве одного из пунктов своего рода социального договора в СССР¹⁰³. В публичной риторике 1930-х гг. популярным был метафорический перенос рождения и взросления человека на историю молодого государства¹⁰⁴. Как провозглашал датский писатель Мартин Андерсен Нексе, приветствуя Советский Союз: «…мы в сказочной стране, в прекрасной стране пролетариата. Это значит – мы в царстве ребенка!»¹⁰⁵. Образ счастливого советского детства в официальной идеологии и пропагандистских практиках выполнял роль фасада, своеобразной витрины достижений социалистического строя.

Достаточно полное представление о формировании официальной советской трактовки феномена детства дает система соответствующих статей Большой Советской Энциклопедии. В вышедшем в 1931 г. томе 21 в статье «Детство» особо подчеркивалась его социальная природа, невозможность найти биологические критерии границ детского возраста: «Продолжительность детства, если под последним понимать период от рождения до того момента, когда человек становится общественно и производственно самодеятельным, была всегда социально обусловлена»¹⁰⁶. Советское детство противопоставлялось детству в эксплуататорском обществе по двум основным направлениям. С одной стороны, критиковалось искусственное продление несамостоятельности детей привилегированных классов, изоляция их от общественной жизни и реальных проблем, а с другой – несоблюдение прав пролетарских и крестьянских детей, эксплуатация их труда. Важнейшее отличие советского детства заключалось в активной заботе государства о ребенке – и в смысле воспитания, и в смысле социального обеспечения.

Если в 1920-е гг. в пропагандистской работе в СССР главный акцент делался на прямом участии детей в классовой борьбе, то в 1930-е гг. речь ведется о постепенной социализации: «Тщательно изучая и учитывая характерные черты детства на разных его стадиях, советское государство организует необходимую среду и необходимые воздействия для подготовки зрелого участника в строительстве социализма и коммунизма, проникнутого коммунистической нравственностью, владеющего диалектико-материалистическим взглядом на мир, чуждого какой-либо мистики, суеверия или религии, верного члена пролетарского движения»¹⁰⁷. Воспитание провозглашалось одной из главных задач системы образования. М. И. Калинин, выступая перед учителями на совещании в редакции «Учительской газеты» в декабре 1937 г., отмечал, что главной целью советского образования является: «воспитывать из наших ребят действительно хороших, действительно социалистических граждан – честных, храбрых, с развитым товарищеским чувством, дисциплинированных»¹⁰⁸. А. С. Макаренко, на практике добившийся выдающихся результатов в трудовом коллективном воспитании (и перевоспитании), отмечал, что труд «без политического и общественного воспитания не приносит воспитательной пользы, оказывается нейтральным процессом»¹⁰⁹. Важным шагом, приобщением к взрослой жизни для школьника было вступление в октябрята, затем во Всесоюзную пионерскую организацию и в ряды ВЛКСМ. Эта общественно-политическая вертикаль позиционировалась как форма соединения заботы старших, их воспитательной работы и активности самих детей.

Исследователи обращают внимание на широкое использование в выступлениях руководителей, художественных произведениях, в прессе определения «юный» применительно к многочисленным групповым именам: юные следопыты, юные мичуринцы, в языковый обиход вошла слоговая аббревиатура «юннат» (юные натуралисты) и т. п. По мнению С. А. Ушакина, такая лексика отражает репрезентацию детства как периода интеграции ребенка в контекст «взрослой» повседневности, утверждая смысловую модель «дети – это взрослые маленького роста». Например, в песне Д. А. Прицкера и В. С. Гурьяна «Пионерская железнодорожная»:

 
Машинисты – пионеры,
Кочегары – пионеры,
И кондуктор – пионер,
И начальник – пионер,
И любой из пассажиров – пионер.
 

Особую роль в формировании образа ребенка в общественном сознании сыграла детская литература. В 1934 г. на Первом съезде советских писателей с содокладом о детской литературе выступил С. Я. Маршак: «В нашей стране к детям относятся хорошо. Дети для нас не предмет утомительных забот и невинных семейных радостей. Это – люди, которым предстоит много сделать и которых надо хорошо подготовить»¹¹⁰. Как заключает в докторской диссертации И. Н. Арзамасцева, в 1920–1930-е гг. «литература для детей и детское творчество перестали, наконец, быть только уделом воспитания и образования личности; они начали действовать как новые факторы в развитии культуры». По ее мнению, особая роль в истории концепции детства принадлежит А. П. Гайдару: «…для него ребенок – символ времени и страны. Но этот ребенок… реален в социально-психологическом отношении»¹¹¹.

Воплощением идеального детства, эталоном для подражания выступал во многом идеализированный образ Ленина-ребенка. К. А. Богданов отмечает, что идеологическое встраивание образа Ленина в политико-теологический контекст сталинской эпохи выражается в подчиненности образа его педагогическому использованию¹¹². В равнении на Ленина-ребенка советские школьники в определенном смысле уравнивались с ним. Можно согласиться с исследователем, что подобное превращение истории в увлекательный рассказ о живых людях и их поступках, можно считать некоторым отходом от догматики своего времени¹¹³.

Воспитание и образование были включены в программу ВКП(б) как важнейшая составляющая коммунистического переустройства общества. В Большой Советской энциклопедии было помещено более 30 статей, связанных с детской проблематикой (детский сад, ясли, детское искусство, детский театр, детский городок, детский праздник и т. д.), в их содержании подчеркнута особая забота о создании всех необходимых условий для развития ребенка в СССР¹¹⁴. Успешная образовательная политика (введение в 1930 г. всеобщего обязательного начального, а в городах и рабочих поселках – 7-летнего образования), развитие системы охраны материнства и детства, создание сети дошкольных учреждений, строительство поликлиник, санаториев интерпретировались в соответствии с концепцией «счастливого детства». М. И. Калинин в статье «Мои пожелания пионерам и школьникам», опубликованной в «Пионерской правде» 5 декабря 1937 г. (то есть в первую годовщину принятия «сталинской» Конституции СССР), обращаясь к юным гражданам СССР, подчеркивал: «Вы живете в Советской стране, в которой Великая Конституция обеспечивает детям нашей Родины счастливую и радостную жизнь. Конституция дала советским детям право на образование»¹¹⁵.

В газетных материалах 1930-х гг., посвященных социальной проблематике, четко выстраивалась иерархия вдохновителей и организаторов заботы о детях: И. В. Сталин, Коммунистическая партия, советское государство. Образ советского детства получил свое визуальное и формульное воплощение 30 января 1936 г., когда в газете «Правда» была опубликована фотография Сталина с 7-летней девочкой Гелей Маркизовой на руках и подписью: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!». Снимок был сделан на встрече делегации Бурят-Монгольской АССР, в которую входил отец Гели А. Маркизов, с руководством страны. И визуальный образ, и лозунг сразу же широко вошли в пропаганду: газеты, транспаранты, плакаты, марки, открытки, скульптура, коробки конфет и т. д. Когда А. Маркизов был репрессирован и расстрелян, девочку на изображении «переименовали» в Мамлакат Нахангову (хотя она была значительно старше Гели), прославившуюся в 1935 г. рекордными сборами хлопка и награжденную Орденом Ленина. Легкость такой подмены является еще одним подтверждением единства образа ребенка в советской пропаганде¹¹⁶.

Образ И. В. Сталина с девочкой на руках стал знаковым, прочно закрепился в общественном сознании, остается одним из наиболее узнаваемых символов эпохи. При этом в символическом пространстве полностью отсутствует детство самого Сталина. Известно, что в 1938 г. вождь лично пресек намерение издательства «Детская литература» опубликовать о нем книгу в стилистике рассказов о детстве В. И. Ленина. В 1940 г. был наложен запрет на уже сверстанную книгу К. Гамсахурдиа «Детство вождя», до этого все же опубликованную на грузинском языке. Если равнение на Ленина-ребенка делало его образцом для подражания, то Сталин (как «отец народа») персонифицировал всемерную отеческую заботу государства о детстве¹¹⁷.

Начиная с середины 1930-х гг. на формирование образа детства в советской пропаганде значительное влияние стало оказывать конструирование образа будущей войны. В общественном сознании постепенно размывалась идея мировой революции и, в свою очередь, систематично укреплялись традиционные мировозренческие установки.

Образ благополучия, спокойствия, счастья детей, достигнутых благодаря социализму, усиливался противопоставлением как дореволюционному прошлому царской России, так и империалистическому окружению. С утверждением фашизма в Италии и приходом Гитлера к власти в Германии в советской пропаганде фашизм предстает как сила, несущая угрозу детям. Например, Р. И. Фраерман так критиковал гитлеровские «Нюрнбергские расовые законы» 1935 г.: «Вспоминаешь процентную норму для евреев в школах, вспоминаешь погромы и, что куда хуже погромов, то ужасное чувство безысходности, тоски, которое никогда не покидало людей, не покидало даже меня, маленького мальчика»¹¹⁸. Исходя из принципа единства образа врага, использовалась подобная риторика и в пропагандистском сопровождении политических репрессий внутри страны. Характерно в этом смысле стихотворение В. М. Гусева «Голос страны», опубликованное накануне вынесения приговора Карлу Радеку в январе 1937 г. Подсудимый клеймится за желание «спалить на фашистском огне» счастливое детство школьников Киевщины, которые в тетрадях «пишут стихи о своей стране», и «каждая пядь советской земли – властно требует» расстрела врагов¹¹⁹.

В годы гражданской войны в Испании (1936–1939 гг.) в советской периодике появились описания авиаударов по республиканским городам, как например, в статье «Жизнь осажденного Мадрида» в газете «Артемiвський робинии» от 8 января 1938 г.: «Ежедневно здесь погибают десятки людей, среди них много женщин и детей, разорванных, искаженных, искалеченных бомбами и снарядами немецких и итальянских интервентов»¹²⁰. В статье «Фашисты перед судом народа» от 17 марта 1938 г. Ю. К. Олеша описывал фашистов как «насильников, убийц детей, терзателей пленных»¹²¹. Защитником и спасителем испанских детей выступает СССР. Так, в стихотворении С. Я. Маршака «Пароход из Испании» дети – «драгоценный груз», а Советский Союз – место, где каждый юный испанец найдет Родину, дружбу, семью, где «Школьник на парте и Сталин в Кремле / Думают, верно, о нем»¹²².

Мощное пропагандистское сопровождение получила оборонно-массовая работа, проводимая Осоавиахимом. В 1934 г. для отличившихся в меткой стрельбе наряду со значком «Ворошиловский стрелок» был учрежден значок «Юный ворошиловский стрелок». Центральный Совет Осоавиахима в 1937 г. разработал пособие для вожатых пионерских отрядов «Военные игры юных пионеров», переведенное затем на языки народов СССР, в том числе на украинский. Сборник был рассчитан на школьников разного возраста и предполагал овладение целым арсеналом тактических навыков и приемов поведения при обстреле, маскировки, ориентирования на местности, маршевых порядков и т. д. Соответствующие образы появились и в детской литературе – герои повести Н. П. Трублаини «Шхуна “Колумб”», стихотворения С. В. Михалкова «Шпион»¹²³, баллады А. Л. Барто «На заставе»¹²⁴ и многих других выявляют и, часто рискуя жизнью, обезвреживают диверсантов.

Одними из символов эпохи стали герои произведений Аркадия Гайдара. В повесть «Военная тайна» вошла сказка о Мальчише-Кибальчише – юном борце, погибшем в войне с «буржуинами», защищая народное счастье:

 
Плывут пароходы – привет Мальчишу!
Пролетают летчики – привет Мальчишу!
Пробегут паровозы – привет Мальчишу!
А пройдут пионеры – салют Мальчишу!
 

Идея и название тимуровского движения связаны с повестью «Тимур и его команда», написанной и экранизированной в 1940 г.¹²⁵ Детские объединения, широко освещаемые средствами массовой информации, в своей деятельности были направлены на помощь старшим, семьям военнослужащих и государству. Пропагандистская интерпретация «тимуровца» в своей основе подчеркивала его альтруизм, инициативность и патриотизм. В целом к концу 1930-х гг. в СССР сформировался пантеон детей-героев, которым было посвящено значительное количество текстов и кинофильмов, выполненных в агиографической традиции¹²⁶.

Предвоенная мобилизация прямо коснулась несовершеннолетних в связи с Указом Президиума Верховного Совета СССР «О государственных трудовых резервах СССР» от 2 октября 1940 г. Документ положил начало созданию сети ремесленных и железнодорожных училищ с двухгодичным сроком обучения и школ ФЗО (фабрично-заводского обучения) с шести- и десятимесячным сроком обучения. Совету Народных Комиссаров предоставлялось право ежегодно призывать от 800 тыс. до 1 млн. человек городской и колхозной молодежи мужского пола в возрасте 14–15 лет для обучения в ремесленных и железнодорожных училищах и в возрасте 16–17 лет для обучения в школах ФЗО¹²⁷. Формированию трудовых резервов сопутствовала направленная информационная кампания, в которой принимало участие руководство СССР. М. И. Калинин, вспоминая свою рабочую молодость, в переписке с учащимися и мастерами школы ФЗО № 36 города Горловки в марте 1941 г. давал такие наставления: «Получил ваш подарок, за что сердечно благодарю вас. Но при осмотре установил, что далеко не все образцы работ ваших первых месяцев работы могут быть признаны удовлетворительными… Так, например, нарезка винта в ручных тисочках сделана слабовато. Фасонные молотки отработаны очень грубо. Ясно одно, что ученикам надо учиться и учиться, а мастерам – построже смотреть за их работой и помогать им»¹²⁸. Вместе с тем мобилизационные идеи не изменили общего мирного характера концепции советского детства, соответствовавшего образу надвигающейся войны «малой кровью на чужой территории»¹²⁹.

Рис. 1.1. Пропагандистский образ советского детства 1930-х гг.

Таким образом, в 1930-е годы пропагандистский образ счастливого советского детства обрел целостную и замкнутую по отношению к другим образам внутреннюю структуру. Объектом заботы выступали советские дети всех возрастов, национальностей, социальных групп. С одной стороны, раскрывались особые усилия, направленные на идейное, моральное, трудовое, военнопатриотическое воспитание детей, их подготовку и приобщение к миссии строительства коммунизма, с другой – максимальный акцент делался на заботе И. В. Сталина, Коммунистической партии и советского государства о создании условий для безопасного и полноценного развития несовершеннолетних (см. рис 1.1).

Глава вторая. Поиски новых пропагандистских образов детей и детства (июнь-декабрь 1941 г.)

Нападение Германии на СССР 22 июня 1941 г. повлекло за собой фундаментальные изменения в идеологической системе, война стала единственным определяющим фактором жизни государства, а победа – абсолютной ценностью. Руководство всей идеолого-пропагандисткой работой в СССР осуществлялось Управлением агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), возглавляемое в годы войны Г. Ф. Александровым. В соответствии с Постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 24 июня 1941 г. было создано Советское информационное бюро. Возглавил его секретарь ЦК ВКП(б) А. С. Щербаков. Совинформбюро наделялось чрезвычайными полномочиями, являлось не просто информационным агентством, а осуществляло прямое руководство всей работой по освещению международных событий, внутренней жизни страны, составлению и публикации сведений по материалам Главного командования¹³⁰. Его сообщения транслировались 18 раз в день на 70 языках народов СССР¹³¹.

К началу войны руководство идеологической работой в советских вооруженных силах осуществляло Главное управление политической пропаганды РККА (ГУПП РККА). На основании постановления Политбюро ЦК ВКП (б) Президиум Верховного Совета СССР 16 июля 1941 г. принял указ «О реорганизации органов политической пропаганды и введении института военных комиссаров в Рабоче-крестьянской Красной Армии», орган политической пропаганды был реорганизован в Главное политическое управление РККА (ГлавПУ РККА). На него было возложено руководство всеми политическими органами, партийными и комсомольскими организациями, органами информации, обеспечение партийного влияния на все стороны деятельности войск, укрепление дисциплины, обобщение и распространение опыта и т. д.¹³². Централизация руководства системой советской политической пропаганды завершилась 12 июня 1942 г., когда секретарь ЦК ВКП(б), начальник Совинформбюро А. С. Щербаков возглавил ГлавПУ РККА¹³³.

С самого начала боевых действий в речах руководства страны и газетных публикациях происходит осмысление конфликта, в основу которого положен принцип тотальности, подразумевавший вовлечение в борьбу всего народа, всех ресурсов страны. Идея Великой Отечественной войны на протяжении 19411945 гг. доминировала в советском смысловом пространстве, получили распространение метафоры, актуализирующие традиционные пласты общественного сознания, связанные с семьей и детством, подчеркивающие родственность всех граждан СССР между собой, их неразрывную связь с героическим прошлым. Первое после начала Великой Отечественной войны обращение И. В. Сталина к советскому народу по радио 3 июля 1941 г. начиналось словами: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Центральным стал женский образ «Родины-матери», который был генетически связан с державной идеологемой «России-матушки»¹³⁴. А. В. Рябов отмечает, что этот образ нес более широкий смысл, чем раньше. «Родина-мать» относилась не только к великороссам, но и ко всем другим народам.

В пропагандистских материалах, текстах присяг и художественных произведениях символическая всеобщность единства граждан выражалась в обозначении советских граждан как сыновей и дочерей Советской Родины, трудового народа. Например, в типичной для своего времени присяге, которую принимали бойцы и командиры спецгрупп УНКВД, военнослужащий обозначает себя как «гражданин великого Советского Союза, верный сын героического русского народа»¹³⁵. «Клятва» Анны Ахматовой, написанная в июле 1941 г., неоднократно перепечатывалась фронтовыми газетами:

 
Мы детям клянемся, клянемся могилам,
Что нас покориться никто не заставит!
 

В ее же стихотворении «Мужество» звучала еще одна клятва – спасти «великое русское слово»:

 
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим и от плена спасем
Навеки.
 

Алексей Толстой в знаковой для первых дней войны статье «Что мы защищаем», подчеркивая связь поколений, рисует картину традиционной русской избы, в которой дети, сгрудившись вокруг глубокого старика, слушают его рассказы о былом¹³⁶. Еще один пример – плакат 1941 г. Кукрыниксов со стихами С. Я. Маршака:

 
Бьемся мы здорово.
Колем отчаянно -
Внуки Суворова,
Дети Чапаева.
 

Представление об исключительном месте, которое занимали детские образы в советской пропаганде периода Великой Отечественной войны, дают сообщения Совинформбюро. Автором подсчитано, что за период 1941–1944 гг. упоминания о советских несовершеннолетних гражданах присутствуют в 384 сводках, что составляет 16,2 % от их общего количества¹³⁷.

Посвященные детям сообщения Совинформбюро за июль-декабрь 1941 г. (за этот период таких было 90) отразили инерционное стремление сохранить цельность пропагандистского образа советского детства. В июле были представлены четыре тематических блока: забота о семьях военнослужащих (2 сообщения), труд школьников и учащихся ФЗО (6 сообщений); участие в защите Родины (5 сообщений); преступления фашистов против детей (4 сообщения) (см. табл. 1.1). В дальнейшем пропорции в освещении отдельных тем менялись, однако охват всего тематического спектра сохранялся вплоть до декабря 1941 г.

Преемственность со структурными элементами предвоенного образа детства характерна и для наиболее ярких произведений военной публицистики начального периода войны.

А. П. Гайдар, будучи корреспондентом «Комсомольской правды» на Юго-Западном фронте, в течение августа 1941 г. выпустил серию обращений к детям и подросткам. Первое из них, адресованное тимуровцам Киева и всей Украины, было опубликовано 9 августа в газете «Советская Украина», последнее – «Обращение к советским ребятам» – вышло в «Пионерской правде» 30 августа и в тот же день прочитано автором на радио.

Наставления писателя детям в первые дни обороны Киева созвучны духу его произведений 1930-х гг.: «Мчитесь стрелой, ползите змеей, летите птицей, предупреждая старших о появлении врагов – диверсантов, неприятельских разведчиков и парашютистов»¹³⁸.

Таблица 1.1. Распределение количества сообщений Совинформбюро, в которых упоминаются несовершеннолетние, по основным темам, 1941 г. (ед.)¹³⁹

В преддверии 1 сентября Аркадий Гайдар призывает своих слушателей сосредоточиться на учебе и помощи старшим: «Позор и тому “герою” котоый мечтает, вскочив на коня, ринуться в гущу боя, изрубить шашкой десяток-другой танков, а сам боком-боком, трусливо норовит отлынить, свалить на плечи товарищей всю черную и непарадную работу. <…> В славе у нас всюду те честные, скромные ребята-труженики, пионеры-тимуровцы, которые по примеру своих отцов и старших братьев будут упорно учиться, работать, терпеливо постигать сложное военное дело, помогать семьям бойцов и заботиться о наших героях-раненых»¹⁴⁰. Положения, которые до войны гармонично сочетались, теперь звучат взаимоисключающе: «Страна о вас всегда заботилась, она вас воспитывала, учила, ласкала и частенько даже баловала. Пришло время и вам не словами, а делом показать, как вы ее цените, бережете и любите. Так же, как всегда, ни днем, ни часом позже 1 сентября вы начинаете свою школьную учебу. В добрый путь!» (из обращения А. Гайдара по радио к пионерам и школьникам Советского Союза 21 августа 1941 г.).

Включение традиционных детских образов и сюжетов в военные реалии мы встречаем в одном из знаковых публицистических произведений лета 1941 г. – «Письмах к товарищу» Бориса Горбатова: описание праздничной атмосферы 1 сентября, идущие в школу нарядные дети, над которыми летят боевые самолеты; детская железная дорога в оставляемом армией Днепропетровске; призыв: «Товарищ! Если ты любишь Родину и своего сына, и будущее его дорого тебе, – бей, без пощады бей, без жалости бей врага!»¹⁴¹.

К. И. Чуковский в статье «Дети и война», подготовленной для американской прессы, предпринимает системную попытку разработки детских образов военного времени. Писатель, работавший в 1941 г. в системе Совинформбюро, охватывает три основных темы:

1) труд детей в военных условиях – рассказ о работе детей в колхозах (например, в станице Самарской казачата выращивали скакунов), на сборе металлолома, перечислении денег в фонд обороны;

2) героические поступки, совершаемые детьми на оккупированной и прифронтовой территории – школьница Вера Тарасова первой пришла на помощь раненым из расстрелянного санитарного поезда; Колька Гусятников украл у фашистов винтовки и привел партизан, «их много, этих советских ребят, ежедневно рискующих жизнью»;

3) продолжение, несмотря на тяжести войны, заботы государства о школе и школьниках – начало в срок учебного года, издание 40 млн. новых учебников, долг ребят продолжать учиться: «…прилежание на школьных занятиях есть лучшее оружие против гитлеровщины»¹⁴².

К. И. Чуковский уходит от закрытости образа, но противоречивая эклектика сохраняется: соседствуют описания тяжелого производительного труда, риска для детской жизни и государственной заботы о детях.

Идея заботы о детях в виде надежной защиты советских детей от врага воплощена в плакате «Беспощадно уничтожать убийц наших детей!» харьковского художника В. Г. Аверина (1941 г.). Занесенный над крепко спящим в кроватке малышом страшный топор останавливает мощная рука красноармейца и отгораживает ребенка от пространства войны.

Вынужденное отступление советских войск входило в очевидное противоречие с сюжетами о заботе о детях и семьях военнослужащих, что вызвало массовое недоверие граждан не только к пропаганде, а часто и к самому государству. Спецсообщения о политических настроениях в УССР, подготовленные сотрудниками НКВД летом и осенью 1941 г., пестрят критическими высказываниями: «Все время кричали, шумели о мощи Красной Армии и авиации, а какая же это сила и мощь? Армия отступает, авиация пропускает врага на Москву. Это все результат бывшего очковтирательства и бахвальства. Я начинаю терять веру в большевиков» (профессор Ворошиловградского сельхозинститута В. Г. Скороход); «Социалистическая система обречена на смерть и погибнет, ибо исторически не оправдала себя» (преподаватель института из Сталино, без имени)¹⁴³.

Размышления о происходящем приводили разных людей к одинаковым вопросам. В августе 1941 г. в спецсообщениях НКВД было зафиксировано следующее высказывание заслуженного артиста, профессора Розенштейна из Харькова: «Не понимаю, что делается. Ведь народ наш гениален. Он действительно может быть непобедим, но мы не тем занимались, чем нужно. Мы строили дворцы, устраивали фестивали, олимпиады, раздавали Сталинские премии направо и налево, а технику проморгали. Немец бьет нас техникой»¹⁴⁴. В. В. Вишневский 9 октября 1941 г. в дневнике высказывает тревогу практически теми же словами: «…И снова о нашей организации и технике. Каково действительное расстояние, пройденное нами за двадцать четыре года? В чем наша сила и в чем наша слабость? Лишнее, может быть, тратили на санатории, дома отдыха, ансамбли и прочие увеселения? Больше техники!»¹⁴⁵.

Выдающиеся советские писатели, которые являлись военными корреспондентами, сотрудниками политуправлений, одними из первых осознали необходимость изменения характера пропаганды. А. Т. Твардовский в письме жене 11 июля 1941 г. писал: «…это тяжело, когда чувствуешь, что тут бы слова нужны такие, с которыми на смерть людям идти.»¹⁴⁶. В. В. Вишневский 7 сентября 1941 г. в своем дневнике подчеркивал необходимость «максимально усилить политпропагандистскую работу», поскольку «не поняли, что обстановка требует оборонной работы. <…> У нас была агитация, построенная на успехах и достижениях. А на неудачах и заминках?»¹⁴⁷.

Поиски новых решений начались как со стороны руководящих органов, которые остро нуждались в эффективной пропагандистской поддержке своих действий, так и со стороны редакторских, творческих коллективов, самих авторов. Мобильности, гибкости, самостоятельности, неординарных решений в непрерывно меняющейся обстановке требовало не только ведение военных действий, но и работа с образами и смыслами. В течение осени 1941 г. на основе элементов прежнего образа советского детства складываются тематические блоки (см. рис. 1.2). На протяжении осени 1942 г. на основе элементов прежнего цельного закрытого образа советского детства обособилось четыре тематических блока: государственная забота, трудовой вклад в защиту Родины, военные подвиги, преступления фашистов.

Рис. 1.2. Тематические блоки детских военных пропагандистских образов начала Великой Отечественной войны, июнь–декабрь 1941 г.

В условиях тяжелейшего начала войны наиболее проблемным выглядел акцент на заботе государства о детях. В сводках Совинформбюро присутствие темы становится минимальным: после июля 1941 г., лишь в октябре появилось одно сообщение, и тема была свернута. Внимание сместилось с социальной политики в целом на политику по отношению к семьям военнослужащих. В директиве от 23 июня 1941 г. ГУПП Красной Армии нацеливало начальников управлений политпропаганды фронтов, округов, армий главный упор в политическом обслуживании мобилизованных в пунктах формирования делать на разъяснении постановлений СНК СССР о пенсиях и пособиях семьям военнослужащих¹⁴⁸. 26–28 июня 1941 г. были приняты основные нормативные документы, составившие правовую основу для социальной защиты семей военнослужащих: Указ Президиума ВС СССР «О порядке назначения и выплаты пособий семьям военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава в военное время»¹⁴⁹, приказ Народного комиссара обороны, вводивший его в действие¹⁵⁰, постановление СНК СССР «Об обеспечении добровольцев, вступивших в части войск действующей Красной Армии»¹⁵¹.

Освещение трудового вклада в защиту Родины несовершеннолетних, практически с первых дней войны адаптировалась легче других тем, поскольку перемены начались в ходе информационного сопровождения формирования трудовых резервов в преддверии нападения Германии. Сюжеты, связанные с трудовым воспитанием, подготовкой к будущему созидательному труду, помощи взрослым, сменились освещением вклада школьников и учащихся ФЗО в общую победу непосредственно на производстве и в сельском хозяйстве. Базовым документом, регулирующим использование детского труда в военной экономике, стал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1941 г. «О режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время». Он допускал возможность привлечения к труду на производстве и в сельском хозяйстве «лиц, не достигших 16 лет»¹⁵². 2 июля 1941 г. СНК СССР принял постановление, позволявшее СНК союзных и автономных республик, областным и краевым исполкомам «привлекать в военное время в организованном порядке учащихся 710-х классов неполных средних и средних сельских и городских школ к участию в сельскохозяйственных работах колхозов, совхозов и подсобных хозяйств предприятий». Продолжительность рабочего дня школьников ограничивалась 6–8 часами¹⁵³.

В сообщении Совинформбюро от 17 июля 1941 г. говорилось о «небывалых темпах» уборки урожая, в котором принимали активное участие школьники¹⁵⁴. В сводке от 25 августа 1941 г. сообщалось о том, что ученики ремесленного училища заменяют рабочих на Московском заводе имени Горбунова¹⁵⁵. Информация сводок дополнялась газетными публикациями, аналогичными по идейному содержанию. В статье «Работа школы на военный лад», опубликованной в «Социалистическом Донбассе» 14 августа 1941 г., отмечалась значимость помощи школьников государству в сборе металлолома, уборке урожая, подготовке подарков бойцам и др.¹⁵⁶ 1 октября 1941 г. вышло последнее сообщение Совинформбюро о помощи сотен тысяч учащихся ремесленных училищ и школ ФЗО промышленности в выполнении заказов фронта¹⁵⁷, в дальнейшем трудовой вклад советских граждан, в том числе несовершеннолетних, в борьбу с врагом освещался в прессе.

Стилистика и содержание сообщений Совинформбюро июля-августа 1941 г. об участии детей и подростков в сопротивлении фашизму, были полностью выдержаны в пропагандистской стилистике 1930-х гг., практически повторяли сюжеты из детских и юношеских книг о поимке шпионов и диверсантов: «Сеня, сын начальника Житомирской электростанции, участвовал в цепи пионеров, прочесывавшей лесистую местность. В лесу он встретил неизвестного, который стал расспрашивать мальчика о расположении нефтебазы и паровозного депо. Пообещав незнакомцу показать дорогу к депо, Сеня привел диверсанта к постовому милиционеру» (2 июля 1941 г.)¹⁵⁸.

8 сентября 1941 г., Совинформбюро обнародует совсем иное по силе воздействия сообщение о вооруженном сопротивлении фашистам на оккупированной территории. Описывалась история потерявшего семью 14-летнего Саши Тышкевича: «…германские офицеры подвергли жестоким пыткам, а потом перебили семью счетовода колхоза тов. Тышкевича. Фашисты закололи Тышкевича, его мать, сестру, жену и двух малолетних дочерей». Подросток отомстил оккупантам за гибель семьи: «Когда показалась большая штабная машина, в которой сидело несколько офицеров, Саша подбежал и бросил в машину гранату. Взрывом были уничтожены машина и все германские офицеры. Озверевшие фашисты в клочья растерзали тело героя, убитого осколком гранаты»¹⁵⁹. Вскоре после выхода сообщения П. Г. Антокольский положил его сюжет в основу «Баллады о мальчике, оставшемся неизвестным»¹⁶⁰. Автор описывает подвиг, но не называет имени и не описывает гибель героя, создавая обобщенный образ:

 
Не знаю, был ли мальчик взорван.
Молчит о нем кровавый снег.
Ребят на белом свете прорва —
Не перечтешь, не вспомнишь всех…
 
 
Но сказка о ребенке смелом
Шла по тылам и по фронтам,
Написанная наспех, мелом,
Вдруг возникала тут и там.
 

Баллада получила широкое признание. Н. С. Тихонов в докладе «Советская литература в дни Отечественной войны» на пленуме правления Союза писателей СССР в 1944 г. отмечал, что стихи П. Г. Антокольского «шли листовками к партизанам», доходили до каждого¹⁶¹. С. С. Прокофьев под впечатлением от баллады написал кантату для драматического тенора, драматического сопрано, хора и оркестра: «Мне хотелось, чтобы музыка отражала драматические настроения текста и чтобы кантата получилась стремительной и драматичной. Когда я писал ее, я видел перед собой образы сломанного детства, жестокого врага, непреклонного мужества и близкой светлой победы.»¹⁶².

Прием типизации применил А. Т. Твардовский в одном из лучших стихотворений 1941 г. «Рассказ танкиста», впервые опубликованном в газете «Красная Армия» 1 октября 1941 г., позже перепечатанном в «Правде». Случай, когда мальчишка во время боя помог танкистам выявить позиции немецкой артиллерии, рассказал писателю знакомый ему еще по финской войне капитан В. С. Архипов¹⁶³. Однако поэтический сюжет не привязан ни к конкретной части, ни к конкретной местности:

 
Был трудный бой. Все нынче, как спросонку,
И только не могу себе простить:
Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
Но как зовут, забыл его спросить.
 

Концентрация внимания на героическом поступке, а не личности характерна для подачи информации о подвигах детей в различных средствах пропаганды.

Если в освещении детского труда, участия в защите Родины, заботы о детях происходило кардинальное, но все же переосмысление ранее сложившихся образов, то в случае темы детских военных страданий и утрат фактически речь шла об образе новом.

Для очень многих людей – разных профессий, уровня образования и национальностей – символом катастрофы начального этапа Великой Отечественной войны стали трагические детские образы, зафиксированные в их дневниках, письмах, воспоминаниях. С. С. Школьников, служивший в 1941 г. на границе в артиллерийском полку, летом 22 июня увидел одну из первых жертв войны – «убитую женщину с грудным ребенком… Я прикусил губу, чтобы не закричать»¹⁶⁴. В первые месяцы войны на Западном фронте Алексей Сурков, потрясенный увиденным, пишет:

 
На перекрестках разбитых дорог
Распяты взрывами малые дети.
 

Для А. И. Покрышкина, уже видевшего к концу лета 1941 г. немало жертв, потрясением стал вид мальчишки, тяжело раненного во время авианалета в живот в соседнем с медсанбатом доме. Мальчика в одних стареньких штанишках держали на руках красноармейцы, а в его глазах «не было ни слез, ни мольбы, ни ужаса»¹⁶⁵.

Ю. М. Лотман, начинавший войну артиллеристом, вспоминает, как ему было стыдно, когда «мы отходили и шли через то ли большую станицу, то ли маленький городок – как всегда по обе стороны дороги стояли толпы, женщины и дети. И мальчик, взглянув на мою винтовку, крикнул: «Винтовка ржавая-то». В эту ночь я не спал – чистил и смазывал винтовку. В дальнейшем – льщу себя надеждой – ржавой винтовки у меня не было»¹⁶⁶.

А. А. Фадеев сделал в дневнике короткую запись: «Раненный танкист подобрал в Великих Луках завернутую в тряпье девочку. В тряпье записка «Галя» и больше ничего» ¹⁶⁷. Для драматурга Александра Штейна навсегда памятным стал день массовой эвакуации детей из Ленинграда накануне блокады. Детишек свозили на вокзал на машинах, даже на трамваях, а сопровождающие все время пересчитывали своих подопечных. Вот этот счет и звучал страшнее всего. К начальному периоду блокады относится запись в дневнике В. В. Вишневского: «Утром видел: родители понесли хоронить убитых детей. В это время – воздушная тревога; родители бросились в щель, а гробики одиноко стоят на пустынном бульваре…» (5 октября 1941 г.)¹⁶⁸.

Выдающийся художник Д. Шмаринов в 1941 г. под впечатлением от известий об оккупации его родного Киева создал плакат «Отомсти!» На плакате он изобразил не возвышенный обобщенный образ Родины-матери, а реальную женщину-мать, стоящую возле своего пылающего дома с мертвой дочкой на руках и взывающую к мести. Художник вспоминал позже: «Отвлеченносимволические построения, декоративная патетика казались мне тогда – в грозные, трагические и героические дни – чуждыми, фальшивыми…»¹⁶⁹. Шмаринов положил начало очень важному для всего плакатного искусства усилению психологизма образов.

Осознание того, что в условиях тотальной войны высшей заботой о ребенке становится спасение его жизни, произошло далеко не сразу. В лозунгах, разработанных руководящими советскими политическими органами в первые месяцы войны, дети самостоятельно не упоминались. В директиве же ГУНН Красной Армии к военным советам и начальникам управлений политической пропаганды фронтов о работе с памяткой красноармейцу от 12 июля 1941 г. предлагалось использовать общий призыв: «За наших матерей, жен, детей! За нашу честь, свободу и любимую Родину! За великого Сталина, вперед, на полный разгром фашистских захватчиков!»¹⁷⁰.

От Советского информбюро первая информация о детских жертвах прозвучала в сообщениях об авиационных ударах по населенным пунктам. При подготовке их текстов использовался опыт освещения в прессе бомбардировок городов Испании в 1936–1939 гг.: «Гитлеровские летчики расстреливают с самолетов мирных жителей и гоняются даже за детьми. Один из фашистских стервятников напал на днях на грузовой автомобиль, отвозивший в тыл женщин и детей. Пулеметной очередью бандит убил жену техника Зеленко и тяжело ранил 3-летнего мальчика» (сводка Совинформбюро от 6 июля 1941 г.)¹⁷¹. По мере того, как военные корреспонденты сами становились свидетелями авиаударов, эмоциональность их материалов усиливалась. Секретарь редакции газеты Северо-Западного фронта «За Родину» С. С. Савельев, начинавший журналистскую деятельность в Донбассе, вспоминал, как в конце июня 1941 г. попал под бомбардировку железнодорожной станции под Старой Руссой. Когда члены редакции фронтовой газеты вышли из укрытия, то увидели на рельсах двух погибших девочек и рыдающую над ними мать. Поэт Степан Щипачев написал стихотворение, сразу ушедшее в набор:

 
…нет страшней того, как гибнут дети.
На песке, на рельсах – кровь детей.
 

Характер и масштабы преступлений оккупантов против детей и детства выяснялись постепенно. При описании солдат противника вначале использовались прежние стереотипы. В сводке от 29 августа 1941 г. говорилось, что «в селе Козинец немецкий кавалерист за пропавшую уздечку поджег избу колхозника Паламарчука и зарубил насмерть его ребенка»¹⁷². Сочетание «кавалерист» и «зарубил» апеллирует к образам гражданской войны 1918–1920 гг. В сообщении Совинформбюро от 25 ноября 1941 г. утверждалось: «Женщины собрались к месту убийства и устроили демонстрацию “Долой фашистских разбойников!”»¹⁷³.

Подобная информация вызывала недоверие, о чем свидетельствуют спецсообщения НКВД о политических настроениях населения УССР: «…не такой уже Гитлер людоед, как его рисуют. Гитлеризм и коммунизм – это одно и то же» (служащий из г. Полтавы Путря)¹⁷⁴; «Немцы поведут к украинскому народу политику более мягкую, чем к русским, и поэтому можно оставаться здесь навсегда» (рабочий Харьковского завода Д. А. Деркач)¹⁷⁵. К тому же на Украине многие в своих оценках исходили из опыта немецкой оккупации 1918 г. Харьковский педагог Дашко высказывался: «Сообщение о зверствах немцев – это ложь. Были же у нас немцы и превосходно жили при них люди. Были лишь отдельные случаи, а у нас их нет?»; «Насаждать свою власть на Украине немцы не будут; они будут только работать об руку с представителями народа, не вмешиваясь во внутреннюю жизнь» (завхоз больницы с. Летки Киевской области Калашников, арестован)¹⁷⁶.

В. В. Вишневский 1 июля 1941 г. в дневнике отметил: «Газеты наши боевые, но есть излишний пафос», позже он записал: «Слушали Москву: об урожае, колхозах, донорах, об Англии, боевых действиях в Сирии и пр. Все обычно… Надо брать весь процесс мировой войны, видеть частное и общее»¹⁷⁷. Осознание необходимости формировать информационные материалы на достоверных фактах отражает запись от 19 сентября 1941 г.: «Есть люди, которые сейчас теряются: живут слухами, пьют, распускают нервы. Надо бороться за души людей! Шире, активнее агитацию и объективную информацию» ¹⁷⁸.

Степень актуальности достоверных данных наглядно иллюстрирует записка секретаря ЦК КП(б) Белоруссии П. К. Пономаренко И. В. Сталину от 19 июля 1941 г., в которой подробно описывается случай насилия в оккупированном селе Ляды, в том числе в отношении девочек в возрасте 13–14 лет, которых «увели в лес, зверски изнасиловали и затем расстреляли»¹⁷⁹. Главный редактор «Красной звезды» в 1941–1943 гг. Д. И. Ортенберг вспоминает: «В одном из сел под Харьковом встретили они старшего политрука Сергея Езерского, только что вырвавшегося из немецкого плена. Захватили его гитлеровцы раненым и отправили <…> в так называемую “Уманскую яму”. Согнали туда не только военнопленных, а и множество мирных жителей – стариков, женщин, детей. Голод, пытки, истязания, травля собаками, расстрелы по малейшему поводу и без повода – все было здесь»¹⁸⁰. Полученную информацию спешно передали в Москву по армейской спецсвязи.

Ситуация принципиально изменилась после контрнаступления советских войск под Москвой в декабре 1941 г., когда впервые была освобождена значительная территория, население которой в полной мере пострадало от оккупационного режима. За декабрь количество сообщений Совинформбюро о преступлениях фашистов против детей выросло до 20 (см. табл. 1.1 на с. 50). И. Г. Эренбург вспоминал: «Впервые я увидел ненависть к врагу, когда наши части при контрнаступлении под Москвой заняли сожженные немцами деревни. У головешек грелись женщины, дети. Красноармейцы ругались или злобно молчали. Один со мной разговорился, сказал, что ничего не может понять – он считал, что города бомбят потому, что там начальство, казармы, газеты. Но зачем немцы жгут избы? Ведь там бабы, дети. А на дворе стужа…»¹⁸¹.

Более глубокое понимание характера войны выразилось в замене лозунга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на «Смерть немецким оккупантам!», которая произошла в соответствии с Директивой ГлавПУ РККА военным советам, управлениям политической пропаганды фронтов, армий и округов от 10 декабря 1941 г.¹⁸²

Первым официальным документом, в котором на высшем государственном уровне СССР были обнародованы факты военных преступлений фашистской Германии и дана их идеологическая оценка, стала нота народного комиссара иностранных дел В. М. Молотова от 6 января 1942 г. «О повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченных ими советских территориях».

Предварительно была проведена масштабная работа по сбору и систематизации свидетельств очевидцев, разведывательных донесений, трофейной документации, сообщений Совинформбюро и газетных публикаций. На протяжении декабря 1941 г. собранные данные обобщались, редактировался текст документа¹⁸³. Сохранился ряд проектов ноты с пометками В. М. Молотова, которые дают представление о том, как кристаллизовались ответы на вопросы: кто, против кого и какие совершает преступления в ходе войны на территории Советского Союза и кем будут покараны¹⁸⁴.

Первые проекты ноты не имели названия, впервые заголовок с текущими правками был вписан В. М. Молотовым: «О грабежах, разорении и зверствах фашистско [дописано – авт.] – немецких захватчиков [зачеркнуто – авт.] войск [вписано – авт.] на захваченных ими советских территориях». Если сравнивать этот черновик и окончательный вариант, то наиболее существенные изменения произошли в обозначении уровня ответственности за все преступления: немецкие захватчики – фашистско-немецкие войска – германские власти¹⁸⁵. В заключительной части ноты это обвинение звучало уже со всей определенностью: «Гитлеровское правительство Германии, вероломно напавшее на Советский Союз, не считается в войне ни с какими нормами международного права, ни с какими требованиями человеческой морали»¹⁸⁶.

Первоначально объектом военных преступлений выступали «советские граждане», в последующих редакциях ноты политические характеристики уступили место гуманитарным и национальным, определение «советские граждане» было заменено словосочетанием «мирными гражданами»¹⁸⁷. Процесс редактирования текста демонстрирует уменьшение упоминаний о преступлениях фашистов против советских военнослужащих и, соответственно, смещение акцента в сторону мирного населения. В окончательный текст вошло включенное В. М. Молотовым определение тех, с кем ведет войну германское правительство: «Оно ведет войну прежде всего с мирным и безоружным населением, с женщинами, детьми, стариками, выявляя тем самым свою подлую, разбойничью сущность»¹⁸⁸.

В ходе работы над текстом из ноты от 6 января 1942 г. были постепенно исключены все угрозы о возмездии германским властям со стороны советских государственных структур, даже убран абзац с цитатами И. В. Сталина¹⁸⁹. Единственным мстителем выступает народ: «Советские люди никогда не забудут тех зверств, насилий, разрушений и оскорблений, которые причинили и причиняют мирному населению нашей страны озверелые банды немецких захватчиков, – не забудут и не простят им»¹⁹⁰.